Проходили дни, и Соланж, сама того не сознавая, начала заново обживать свою квартиру. Она постепенно переселилась в кухню. В гостиную заходить стало попросту неприятно: ей делалось не по себе в этой комнате, обставленной роскошно и со вкусом. Даже гамак, в котором раньше она так любила покачиваться, слушая музыку, теперь казался ей нелепым. Да и вообще она теперь если и заглядывала сюда, то только для того, чтобы полить цветы в горшках у занимавшего всю стену окна во двор, и при этом передвигалась на цыпочках, словно по чужой квартире. Кроме того, надо было хоть изредка прослушивать сообщения на автоответчике, который Соланж не решалась выключить совсем из-за Дельфины, на три месяца уехавшей к отцу в Мадрид.

Возвращаясь с прогулки, Соланж первым делом ставила сумочку на холодильник, убирала туфли в пластиковый пакет и засовывала его в нижнее отделение овощного ящика, а потом часами сидела в халате и шлепанцах за кухонным столом, где постепенно скопились бумаги, блокноты, тетради, книги и целая коллекция карандашей в пивной кружке.

Ей очень нравилось читать в облаке пара, поднимавшегося над овощным супчиком, или в тепле томившегося на плите бараньего рагу с картошкой, нравилось, что страницы книги пропитываются влагой и запахом еды.

Услышав телефонный звонок, она открывала дверь в гостиную и — если только звонила не Дельфина — с трудом заставляла себя записать в маленьком блокнотике имя надоеды, мешавшего ей наслаждаться жизнью, но к сообщению даже и не пыталась прислушаться.

Иногда она влезала на табурет у окна и, отодвинув кретоновую занавеску, с высоты своего третьего этажа наблюдала за тем, что происходит на улице.

Ее пленяла размеренность жизни окрестных жителей, с которой она мало-помалу осваивалась. В этой жизни было время начала и окончания уроков в школе, когда дети наполняли воздух пронзительными птичьими криками; время, когда с резким, агрессивным скрежетом поднимались и опускались металлические заслонки на магазинных витринах и у входа в гаражи, и время вечерних автомобильных гудков, этих призывов, напоминающих жалобные стоны доведенных до крайности людей.

Глядя на суету внизу, Соланж преисполнялась состраданием, к которому примешивалось насмешливое удивление. Нередко, прижавшись лбом к стеклу, она просто упивалась своим счастьем. До чего хорошо сидеть там, где она сейчас сидит, пока кухонные часы тикают, бесхитростно отсчитывая секунды…

Однажды Соланж, присев на подоконник, вот так же смотрела на выходящих из школы детей, умиляясь при виде перемазанных шоколадом и вареньем прожорливых ротиков, и вдруг заметила, что на другой стороне улицы, в окне напротив ее собственного, какой-то человек явно любуется той же сценой. Всмотревшись пристальнее в лицо, поразившее ее серьезным выражением, она узнала старика из сквера. Это открытие почему-то ее взволновало, почему — она и сама не могла объяснить. Правда, впервые за много недель случилось так, что она разделила нечто с другим человеком, и не просто нечто, а любимый, особенный момент, час детского полдника, никому не интересный, кроме самих детей, передышку, когда время замедляется, увязнув в сахарном сиропе, пустое мгновение, которое никак не влияет на ход жизни.

Степенный старый господин тоже ее увидел. И узнал? Наверное, да, потому что он медленно поднял руку, так, словно хотел продлить этот миг, придать ему торжественность, а потом отошел от окна и исчез.

В тот вечер, укладываясь в постель, Соланж чувствовала себя по-настоящему счастливой. Отныне она не одна наслаждается собственной бесполезностью. Кто-то на другой стороне улицы, из такого же, как у нее, окна, с тем же спокойствием созерцает зрелище жизни: еще один свидетель, еще один статист вроде нее самой.

В ее памяти всплыл тот сквер, который преподал ей первый урок пустоты, бессодержательности и в то же время скромности, доставлявшей поистине чувственное наслаждение. Этот сквер мог существовать как приняв ее внутрь себя, так и совсем без нее, потому что сидит ли она на скамейке, нет ли ее, а платье девочки-крокуса остается все таким же белым, газон таким же зеленым, а гравий таким же розовато-серым.

Соланж подумала, что Дама-с-рыжим-котом, Степенный старый господин, а теперь вот и она сама принадлежат к одному и тому же роду людей. Всех троих можно заменить. «Меня можно заменить…» Слово показалось ей забавным: оно полностью опровергало доводы Колетт в тот день, когда Соланж позвонила на работу и сообщила, что больше не придет. Исчерпав все аргументы, Колетт, доведенная до отчаяния упрямством подруги, почти закричала:

— Но, Соланж, в конце концов, тебе просто необходимо вернуться! Ты прекрасно знаешь, что в агентстве тебя некому заменить!

Собираясь отойти ко сну в комнате, благоухающей чаем из вербены с акациевым медом, который она собиралась, слушая радио, выпить в постели, Соланж с невольным умилением думала о Колетт, своей лучшей подруге: она осталась там, на том берегу, а Соланж так легко перешла на другой, что и заслуги-то в этом никакой нет. Надо бы ей написать…

Здесь, на ее берегу, — вкрадчивая ночь. Здесь соскальзываешь в сон, и тело мягко покачивается на его волнах.