Разговорчивый покойник. Мистерия в духе Эдгара А. По

Шехтер Гарольд

Часть четвертая

ПОД МАСКОЙ

 

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Мак-Кензи и слыхом не слыхивал о Питере Ватти. Он знал только, что уникальный гроб-охладитель был изобретен местным умельцем из Конкорда, которого Герберт Баллингер встретил во время своего недавнего посещения городка. Баллингер сообщил Мак-Кензи, что чертеж этого замечательного устройства можно приобрести за определенную сумму, которую анатом и поспешил выделить с величайшей радостью. После чего Баллингер вернулся в Конкорд, заключил сделку и по возвращении в Бостон передал чертеж Мак-Кензи всего за несколько часов до смерти.

Когда анатом закончил рассказ, Линч заявил, что, учитывая новую информацию, помощника Баллингера, Бенджамина Боудена, теперь следует рассматривать как возможного убийцу. Он всячески заверил нас, что бостонская полиция не пожалеет сил, чтобы выследить беглеца, чье неожиданное исчезновение казалось крайне подозрительным. Через несколько минут, поблагодарив Мак-Кензи за помощь, мы с Линчем вышли из дома и сели в ожидавшую карету.

Сидя сзади с пустой шкатулкой доктора Фаррагута на коленях, я почувствовал, что мои физические и умственные силы на пределе. Мне едва удавалось отфиксировать хоть сколько-нибудь связную мысль, и я испытывал непреодолимое желание забыться сладким сном. Но где мог я освежиться этим временным забытьём? Само собой, вернуться в дом миссис Рэндалл было невозможно. Даже если изуродованные трупы уже увезли в морг – а я надеялся, что это так, – вряд ли приходилось рассчитывать хоть на минуту покоя в месте, где любая мелочь вызывала чудовищные ассоциации.

Учитывая плачевно стесненные финансовые обстоятельства, гостиница также отпадала.

Напрашивался единственный выход. Через двадцать минут, назвав кучеру адрес, я попрощался с Линчем и вышел из экипажа перед домом дядюшки сестер Элкотт, мистера Сэмюеля Мэя. Старый джентльмен, которого мне, конечно же, пришлось разбудить, был немало удивлен, увидев меня в столь неподходящий час. Однако, выслушав мой крайне сжатый рассказ о страшных событиях сегодняшнего дня, он был так добр, что провел меня в гостевую комнату, где я, скинув с себя верхнюю одежду, бросился на кровать и моментально погрузился в забытье.

На следующее утро – после долгого, хотя не бестревожного сна, – я почувствовал, что мысли достаточно прояснились, чтобы обдумать дальнейшие шаги. Миссию мою вряд ли можно было считать успешной. Хотя мне и удалось найти украденную шкатулку доктора Фаррагута, местонахождение ее драгоценного содержимого оставалось тайной. Если, как настаивал Мак-Кензи, ботанический метод Фаррагута не что иное, как знахарство, продолжать поиски не имело смысла. Но доверять словам Мак-Кензи в этом отношении не следовало. Подобно любому члену медицинского заведения, он был заклятым врагом томсонианского подхода к лечению. Так или иначе, поскольку все традиционные методы доказали свою несостоятельность, мне не оставалось ничего иного, как положиться на природную медицину доктора Фаррагута.

Но как действовать теперь? Ответ напрашивался сам собой. Цепочка улик вела от украденной шкатулки доктора Фаррагута к Ладлоу Марстону, от него – к Герберту Баллингеру, а затем – к Питеру Ватти. Пусть бостонская полиция охотится за Бенджамином Боуденом; стрелка моего компаса указывала в ином направлении.

Надо было немедля возвращаться в Конкорд.

Среди бесчисленных пророческих заявлений, которые можно отыскать в писаниях Ральфа Уолдо Эмерсона – самого знаменитого гражданина Конкорда, – есть такое наблюдение: «Природа всегда облекается в цвета духа». Хотя этому утверждению и не откажешь в определенном гностическом красноречии, оно фактически, как и все афоризмы мистера Эмерсона, настолько резко расходится с обычным здравым смыслом, что мало чем отличается от остальной псевдомистической чепухи.

Демагогическая бессмысленность этого заявления вновь бросилась мне в глаза, когда я прибыл в Конкорд. Стоял исключительно прекрасный и безмятежный день. Однако в душе моей, отнюдь не соответствуя умиротворяющей прелести пейзажа, царил полный хаос. Если бы природа действительно облеклась в цвета моего духа, то небо не блистало бы осенней синевой, а мрачно хмурилось бы и по нему неслись смятенные грозовые тучи.

Этому эмоциональному беспокойству не следует удивляться. Ужасные события последних дней глубоко омрачили мою душу. Угрюмое настроение лишь усугублялось провалом всех попыток найти препараты доктора Фаррагута.

В то же время дух мой не полностью пребывал в беспросветном мраке. Да и как могло быть иначе? Ведь всего через несколько минут я увижу дорогую Сестричку. Хотя мысль поделиться с ней новостями, которые наверняка потрясут и разочаруют ее, пугала меня, перспектива нашего неизбежного воссоединения преисполняла меня радостью.

Приближаясь к очаровательному жилищу Элкоттов, я услышал сквозь приоткрытые окна девичий голос, который, хотя и звучал ниже обычного, явно принадлежал Луи.

– И снова крах! – декламировала она нарочито хрипло и с неумело злодейскими интонациями. – Что за бес ополчился против меня! Еще немного – и я получил бы руку богатой невесты. Но она будет моей – я сломлю ее гордыню, заставлю склонить надменную голову и умолять о прощении!

Предположив, что появился в самый разгар репетиции мелодрамы «Проклятие ведьмы», я не решился сразу обнаружить свое присутствие, не желая прерывать действо. Постепенно Луи добралась до конца своего монолога, и только тогда я тихонько постучал.

Дверь почти моментально распахнулась. На пороге стояла сама Луи. Я сразу понял, что мое предположение было правильным, так как на девочке был кричаще-яркий наряд, состоявший из шляпы с пером, фиолетового плаща, свободно ниспадавшей рубашки и мешковатых панталон, заправленных в высокие желтые сапоги. Узкую талию опоясывал широкий кожаный ремень, к которому была прицеплена деревянная шпага, смастеренная из жердины, доставшейся Луи в качестве трофея после посещения Питера Ватти.

При виде меня ее искрящиеся серые глаза вспыхнули от удовольствия. Затем, придав лицу издевательски торжественное выражение, она развернулась на каблуках и повела меня в гостиную.

Заглянув в сводчатый дверной проем, я увидел, что все три сестры Луи, вместе с моей возлюбленной женой, уютно расположились в комнате, деловито занятые различными аспектами постановки пьесы. Старшая, Анна, сидела в качалке, пришивая длинный шлейф к белому льняному платью, которое явно должна была носить принцесса. Крошка Мэй, зажав в кулаке карандаши, сидела, скрестив ноги, на полу перед большим листом бумаги и рисовала отдаленный холм, на котором высился средневековый замок. Лиззи (примостив рядышком одну из своих разодранных кукол) свернулась калачиком на диване, мастеря из пучка конского волоса то, чему суждено было стать париком с проседью. Возле нее сидела Сестричка, накинув на плечи шерстяную шаль и держа в изысканно-тонкой руке ножницы. Она вырезала из куска картона нечто напоминавшее гитару. Довершал очаровательную сценку домашний кот, лежавший перед пылающим камином, зажав передними лапами свой любимый резиновый мячик. Из всех домочадцев не было видно только миссис Элкотт.

Помедлив на пороге, Луи сорвала с себя шляпу и, церемонно поклонившись, произнесла все тем же низким голосом, каким говорила всего несколько минут назад:

– Радостные вести! Прибыл великий посол, который страстно желает свидания с миледи. Прошу вас приветствовать его, ибо ему пришлось проделать долгий путь, чтобы оказаться сегодня с нами!

Затем, отступив в сторону, она низко повела шляпой, приглашая меня войти.

Когда я вошел в гостиную, навстречу мне раздался разноголосый хор восклицаний, самое громкое и взволнованное из которых издала моя дорогая жена. Быстро отложив ножницы и картонку, она попыталась подняться. Желая избавить ее от излишних усилий, я поспешно поставил багаж, который помимо моего чемодана состоял из шкатулки доктора Фаррагута и саквояжа с вещами для Ф. Т. Барнума, бросился к дивану и, нагнувшись, осыпал поцелуями ее алебастрово-белый лоб. Взглянув на меня и вся зардевшись от моей невольной страстной вспышки, Сестричка воскликнула:

– Ах, Эдди, какой замечательный сюрприз!

В то же мгновение за мной раздался теплый материнский голос:

– Что за переполох, мои дорогие? Ах, мистер По! Как я рада вас видеть!

Обернувшись, я увидел вышедшую из кухни миссис Элкотт. На ней был густо усыпанный мукой фартук. Это – а также ее разгоряченное, простоватое, но не лишенное приятности лицо – недвусмысленно указывало на то, что она что-то печет.

– Человеческий язык не в силах выразить радостные чувства, оттого что я здесь, – искренне ответил я.

Луи, которая снова надела шляпу кабальеро (перо оказалось выдернутым из старой метелки для сметания пыли), внезапно удивленно вскрикнула. Посмотрев на нее, я увидел, что взгляд ее прикован к деревянному ящику.

– Так это… значит, это… мистер По, – запинаясь пробормотала она. – Украденная шкатулка доктора Фаррагута?

Я подтвердил, что так оно и есть. После чего все взгляды обратились к редкостной вещи.

– Какое чудо! – воскликнула Анна. – Она, должно быть, стоит кучу денег.

– Никогда не видела ничего красивее, – изумилась Лизи, – включая рояль старого мистера Лоуренса.

– Красивая вещь, ничего не скажешь, – произнесла миссис Элкотт, – хотя, на мой взгляд, чересчур броская.

– Верно мамуля говорит. Мне тоже кажется, что она слишком показательная, – хмыкнула маленькая Мэй, которая явно хотела сказать «показная».

– Я знала, что ты найдешь ее, Эдди, – шепнула Сестричка, пылко пожимая мою руку. – Ни минуты не сомневалась.

Читатель поймет тревожное чувство, которое я испытал при этих словах. Я не просто провалил свою миссию, но, поступив так, подорвал веру Сестрички в свои способности. Мысль эта причинила мне такую боль, что я с трудом собрался, прежде чем сказать правду. И все же я понимал, что это надо сделать сразу.

Каждая минута отсрочки делала положение все более мучительным. Опустившись на диван рядом с женой, я взял ее ладонь в свои и сказал:

– Боюсь, дражайшая моя Сестричка, что, к сожалению, я обманул твое доверие.

– Что ты хочешь этим сказать, Эдди? – спросила она, пристально глядя мне в глаза.

Горькое, жалкое чувство неудачи было столь острым, что я едва выдержал ее взгляд.

– Да, я нашел шкатулку доктора Фаррагута, – ответил я. – Однако, где находятся драгоценные составляющие, которые в ней хранились, мне до сих пор неизвестно.

Это откровенное признание вызвало возгласы изумления у сестер Элкотт. Сестричка же просто молча смотрела на меня, причем на лице ее попеременно выражались смущение, разочарование, тревога. Впрочем, очень скоро они сменились выражением заботы – не о себе, но обо мне.

– Не расстраивайся так, Эдди, дорогой, – сказала она, ободряюще похлопывая меня по руке. – Скажи, что случилось.

– Когда я нашел ее, – сказал я, – шкатулка доктора Фаррагута была пуста. Что сталось с ее содержимым – уничтожил его вор или сохранил, – сказать не могу, хотя есть основания думать, что произошло последнее.

– Значит, есть надежда? – вмешалась Луи.

– Для надежды всегда есть повод, дорогая, – сказала миссис Элкотт, – до тех пор пока мы уповаем на силу и доброту Отца нашего Небесного. Сердцем чувствую, что Он не даст случиться плохому с Вирджинией.

Всячески стараясь разделить веру доброй женщины, я не мог не сознавать, что за последние дни случилось много чрезвычайно плохого. И хотя мне претило и дальше нагнетать мрачное настроение в доме, скрывать правду от Сестрички и женской части семейства Элкоттов не имело смысла – так или иначе, они скоро бы узнали ее, ведь новости из Бостона распространяются быстро.

– Боюсь, у меня есть и другие, гораздо более обескураживающие известия, – соответственно произнес я. – За время моего пребывания в городе произошел ряд зверских убийств. К сожалению, должен сказать, что жертвы были известны нам всем.

Легко представить, какой эффект произвели эти слова на моих слушательниц. Сестричка тяжело перевела дух и еще крепче впилась в мою руку. Лиззи всхлипнула и тесно прижала к груди свою раненую куклу. Крошка Мэй вскочила и подбежала к матери, которая, словно защищая ее, положила руку на худенькие плечи девочки. Анна отложила шитье и посмотрела на меня с выражением недоброго предчувствия на лице.

Одна Луи не скрывала признаков нетерпеливого ожидания. С широко распахнутыми, блестящими глазами, чуть приоткрыв губы, она уставилась на меня, словно в ожидании готического рассказа ужасов, способного бросить в дрожь.

– Жертвами стали, – продолжал я, – доктор Ладлоу Марстон, мистер Герберт Баллингер, а также, – непосредственно обратился я к Сестричке, – наша хозяйка, миссис Рэндалл, и ее служанка Салли.

Это заявление вызвало у всех женщин недоверчивые, потрясенные вскрики и испуганные восклицания.

– Черт побери! – сказала Луи. – Вот уж точно жуть – самое потрясное, что я слышала!

– Просто не верится, что доктор Марстон умер, – сказала Мэй. – Я так смеялась на его представлениях, а теперь никогда их больше не увижу!

– Бедная миссис Рэндалл, – сказала Сестричка, в глазах ее стояли слезы. – Кому захотелось причинить зло этой милой женщине?

– Мистер Баллингер убит! – сказала Анна, чье лицо побелело, как платье у нее на коленях. – Даже сказать страшно.

– Уж не тот ли это мистер Баллингер, который сделал такой замечательный дагеротип? – спросила миссис Элкотт, указывая на портрет четырех сестер Элкотт, который теперь занимал видное место на каминной полке.

– Тот самый, мама, – сказала Луи. – А какой отличный был парень. Такой добрый и вежливый, всегда такой культурный. У меня сердце разрывается, как представлю, что его убили.

– Но кто же совершил все это, Эдди? – спросила Сестричка. – Полиция кого-нибудь арестовала?

– Пока нет, – ответил я, – хотя существует мнение, что убийца – человек по имени Боуден, работавший ассистентом мистера Баллингера.

– Вы имеете в виду того, хромого? – спросила Анна.

– Да, его, – сказал я.

– Я его помню! – крикнула Мэй. – Подумать только – я еще пожалела его за то, что он такой извечный!

– Увечный, Мэй, – сказала Луи. – И не такой уж он был калека. Просто чуть прихрамывал.

– Он казался настоящим джентльменом, – дрожащим голосом проговорила Лиззи. – Тихий такой, как я. Я решила, что они с мистером Баллингером братья.

– Они и вправду были похожи, – сказала Анна.

– Но зачем, Эдди? – спросила Сестричка. – Зачем ему было совершать такие ужасные преступления?

– Его мотивы неизвестны, – сказал я. – Все, что можно утверждать в данный момент, это что существует некая связь между мистером Баллингером и другими жертвами, двое из которых – доктор Марстон и миссис Рэндалл – пользовались его профессиональными услугами.

Не желая расстраивать сестер Элкотт более необходимого, я ни словом не обмолвился об их подруге, Эльзи Болтон, чья смерть, как я подозревал, тоже связана с Баллингером. Однако все усилия, прилагаемые мною, чтобы не потревожить их, оказались безрезультатны, поскольку не успел я это сказать, как Анна воскликнула:

– Но мы тоже! Тоже пользовались его услугами.

– Упаси Боже! – воскликнула Мэй. – Что, если он придет за нами?

– Крайне маловероятно, – заявил я. – В конце концов, у мистера Баллингера было очень много клиентов, подавляющему большинству которых ничто не угрожает. Более того, все свои преступления Боуден до сих пор совершал в городе.

– Все равно, – сказала Лиззи. – Я так хочу, чтобы папуля был с нами и защитил нас.

Спокойно, девицы, – сказала Луи, вытаскивая из-за пояса деревянную шпагу и поднимая ее высоко в воздух. – Ни один волос не упадет с вашей головы, пока эта верная рука и блистающий клинок ограждают вас от напастей!

– Правда, Луи, – упрекнула ее Анна. – Не время сейчас шутить.

– Я вовсе не собиралась шутить, – сказала Луи, вкладывая в ножны свое шутовское оружие. – Только противно видеть, как вы, девочки, трясетесь от страха, когда бояться совершенно нечего.

– Луи права, – сказал я. – Бостонская полиция предпринимает все усилия, чтобы выследить подозреваемого. Они уверены, что скоро задержат его, если уже этого не сделали.

А между тем, – продолжал я, снова поворачиваясь к Сестричке, – я думаю, что здесь, в Конкорде, есть некто, кому известно больше о пропавшем содержимом шкатулки доктора Фаррагута, чем он до сих пор утверждал.

– Кто это, Эдди? – спросила Сестричка.

– Питер Ватти, – ответил я, снова вызвав удивленные возгласы Элкоттов.

– Я точно знала, что он малость привирает, когда мы были у него, – сказала Луи. – Разве я вам не говорила, мистер По?

– Действительно, твои замечания в этом смысле полностью совпадали с моими собственными, – сказал я.

– Но почему ты решил, что ему что-то известно о содержимом шкатулки, Эдди? – спросила Сестричка.

Возвращаясь в Конкорд сегодня утром, я решил, что, пересказывая свои похождения Сестричке и Элкоттам, воздержусь от любых упоминаний об ограблении могил, вскрытии трупов и прочих мрачных предметах. Соответственно этому я ответил жене так:

– Дорогая моя Сестричка, право, нет никакой нужды вдаваться в особые подробности, так как некоторые аспекты этого дела носят чрезвычайно удручающий характер. Достаточно сказать, что пропавшая шкатулка была обнаружена в доме доктора Марстона. Основываясь на этой улике, мы выяснили, что дантист получил ее от Герберта Баллингера как часть заключенной между ними сделки. Но как она досталась мистеру Баллингеру? Явно от какого-то человека в Конкорде. У меня есть ряд причин полагать, что это был Питер Ватта, которого Баллингер недавно посещал в связи с делами. Кто именно украл шкатулку – Ватта или его соучастник, сказать не могу. Так или иначе я решил поговорить с ним напрямую.

Хотя это замечание было обращено к Сестричке, ответила на него миссис Элкотт:

– Не хочу подвергать сомнению вашу осведомленность, мистер По, но всем известно, что мистер Ватти живет исключительно замкнуто. Он еще больший отшельник, чем Генри Торо, который часто покидает свою хижину на берегу Уолдена, чтобы заглянуть в город. Вы и вправду считаете, что у него мог быть соучастник?

– Мне кажется, это вполне возможно, – ответил я, выразительно кивая.

– Но кто? – спросила миссис Элкотт.

Прежде чем ответить, я заколебался, понимая, что ответ станет новым источником тревоги и беспокойства. Наконец, не видя, как уклониться от ответа на этот прямой вопрос, я сказал:

– Вы не припоминаете рыжебородого бродягу, который появился у дверей вашей кухни на прошлой неделе?

– Вы про того страшного человека, который так меня напугал? – спросила Мэй.

– Именно, – ответил я. – Вскоре после того случая я видел, как этот малоприятный субъект бродит вокруг вашего дома. Мистер Торо также видел, как он шел по лесу в сторону усадьбы мистера Ватти. Хотя мистер Ватти и отрицал, что знает этого человека, делал он это крайне неубедительно. В результате я пришел к твердому мнению, что он и мистер Ватти если и не соучастники, то по крайней мере знакомые.

– Я тоже видела его! – вмешалась Анна, заставив остальных удивленно повернуться к ней.

– Что ты сказала, милая? – спросила миссис Элкотт.

– В тот день, ну когда я ходила к Кларе Моффат, я увидела этого мужчину на окраине леса, – сказала Анна. – Он ничего мне не сказал, только так странно-странно посмотрел. Я не стала тебе рассказывать, мамуля, потому что не хотела тебя беспокоить, к тому же ничего плохого не случилось. Но этот его взгляд! Господи, до конца дней не забуду!

Это откровение встревожило двух младших сестер Элкотт. Мэй испуганно вскрикнула и прильнула к матери. Одновременно Лиззи, все еще прижимая к груди истерзанную куклу, придвинулась к Сестричке, словно ища защиты.

– Что ж, милые мои, – сказала немного погодя миссис Элкотт. – Сегодня мы услышали много печального, что правда, то правда. Но ведь не зря же сказано, что хотя в жизни множество радостей, но иногда приходит и пора великих скорбей, и мы должны научиться встречать их лицом к лицу с силой, отвагой и верой в Отца нашего Небесного, чья любовь и забота о нас никогда не ослабнут. А теперь, дети мои, давайте-ка отметим благополучное возвращение мистера По небольшим угощением, ибо, если мой нос не обманывает меня, пирог уже испекся.

– Троекратное ура мамуле! – крикнула Луи, вновь извлекая свою шпагу и потрясая ею. – Небольшое угощение – это здорово! Следуйте за мной, миледи, прошу к столу. Будем пировать и позабудем все наши тревоги и печали за вкуснейшим яблочным пирогом!

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

На следующее утро погода переменилась. Небо, такое прозрачное и светозарное накануне, посуровело и стало пепельно-серым. Листва, блиставшая осенними красками, казалась пожухшей. Пронзительный ветер срывал листья с полуобнаженных ветвей и кружил в воздухе, как стаю встревоженных летучих мышей. При одном только виде промозглого и ненастного дня ледяная дрожь пробегала по всему телу. Отвернувшись от окна, я быстро умылся и накинул одежду, пока Сестричка сладко дремала в постели в другом конце комнаты.

Выйдя из комнаты, я тихо прикрыл за собой дверь и на цыпочках спустился по лестнице. Поскольку было еще очень рано, я решил, что остальные домочадцы спят, как и Сестричка. И поэтому крайне удивился, когда услышал, что на кухне кипит бурная деятельность. Проследовав в этом направлении, я увидел стоявшую возле стола миссис Элкотт, которая готовила что-то вроде болтушки.

– Доброе утро, мистер По, – ласково, по-матерински произнесла осанистая хозяйка дома. – Рано вы.

– А вы и того раньше, миссис Элкотт, – сердечно откликнулся я.

– Ну, я в постели залеживаться не привыкла, – заметила моя собеседница. – Как я все твержу «Коси коса, пока роса». Сегодня-то, конечно, денек не особо погожий. Садитесь да поешьте-ка блинчиков. Надо вам хорошенько подкрепиться, раз уж вы отваживаетесь выбраться из дома в такое ненастье.

Поблагодарив миссис Элкотт за приглашение, я сел за небольшой столик возле очага, пока хозяйка продолжала готовить. Через десять минут она поставила передо мной тарелку, на которой горкой лежали весьма аппетитные на вид блинчики, кувшин сливок и дымящуюся кружку кофе.

Когда я заткнул салфетку за воротник и принялся за угощение, она присела напротив меня и спросила:

– Так, значит, вы собираетесь поговорить с мистером Ватти?

Уже набив рот поджаристыми блинчиками, я утвердительно кивнул.

– Очень надеюсь, что вы продвинетесь в ваших поисках, – сказала миссис Элкотт, и лицо ее стало озабоченным. – Доктор Фаррагут – само обаяние, молодчина, как сказала бы Луи. Он приходил к нам каждый день, как и обещал, и приносил Вирджинии лекарства, сделанные из трав, от которых ей стало намного лучше. И все же он по секрету шепнул мне, что без недостающих ингредиентов не может рассчитывать на окончательное выздоровление.

Эти замечания лишь подкрепили то, что я и так знал. Когда я приехал накануне, меня весьма обрадовало, что Сестричка настолько поправилась, что смогла встать с кровати и радостно помогала девочкам в подготовке любительского спектакля. Однако, даже несмотря на это, я не мог не заметить несомненных признаков тлеющего недуга, ясно проступавших в лихорадочном румянце щек, слишком ярко блестевших глазах и восковой прозрачности высокого лба.

– Что ж, – со вздохом продолжала миссис Элкотт, – мы все должны нести свой крест и возможно достойнее противостоять бедам, которые Господь считает нужным насылать на нас. Я каждый день молилась и буду молиться за выздоровление Вирджинии. Знаете, я успела полюбить ее как родную. Даже иногда думаю о ней как еще об одном своем ребенке.

– Со своей стороны, – ответил я, глубоко тронутый задушевными словами доброй женщины, – жена говорит мне, что чувствует себя почти сестрой вашим прелестным дочерям.

– И мы тоже чувствуем, – вмешался знакомый голос за моей спиной.

Обернувшись, я увидел стоявшую в дверях Луи, по обыкновению одетую в простое синее платье и ситцевый фартук. Ее густые каштановые волосы были заколоты и спрятаны под сеточку.

– Доброе утро, милая, – сказала миссис Элкотт, вставая. – Что, сестры уже проснулись?

– Анна и Лиззи только что встали и умываются, – сказала Луи, широкими шагами подходя к столу и садясь рядом со мной. – А Мэй все еще дрыхнет, соня.

Пожелав ей доброго утра, я спросил резвое дитя, что заставило ее встать так рано в отличие от сестер.

– Не люблю валяться в постели, – ответила Луи, потирая руки при виде тарелки с блинчиками, которую мать поставила перед ней. – Я не кошечка, чтобы все дремать да дремать.

– Насколько я успел заметить, – сказал я, – ваш кот – необычайно активный представитель вида Felis domestica. Всего несколько минут назад я видел, как он буквально ринулся в свой лаз.

– Ну, Барнаби тоже любит поспать, – сказала Луи. – Но не весь же день. Ему нравится гулять и когда с ним происходят разные приключения. Совсем как я. Поэтому я и думаю пойти с вами к мистеру Ватти.

Это заявление настолько удивило меня, что я чуть не поперхнулся кофе, который только что отхлебнул из чашки. Одним махом проглотив напиток, я посмотрел на Луи и сказал:

– Хотя мне всегда приятно твое общество, Луи, в данном случае, по-моему, от него не будет пользы.

– Но разве я не помогла вам в прошлый раз? – запротестовала девочка. – Я же видела, когда мистер Ватти врет. Осмелюсь сказать, что снова могу вам пригодиться.

– Не сомневаюсь, что твои впечатления о мистере Ватти оказались исключительно ценными, – дружелюбно сказал я. – Однако теперь, когда я уже познакомился с этим в высшей степени эксцентричным джентльменом, я определенно чувствую, что нам лучше пообщаться один на один. Мои вопросы потребуют от меня величайшей деликатности и сосредоточенности. Твое присутствие при нашем разговоре будет по меньшей мере отвлекать и его, и меня.

– Не беспокойтесь, я не полезу, куда меня не просят, – сказала девочка.

– Кроме того, милая, – вмешалась миссис Элкотт, – сегодня утром вы все мне будете нужны. Ты же знаешь, я хочу закончить стеганое одеяло для бедной миссис Хаммель, прежде чем наступит зима. А для этого нам всем придется заняться шитьем.

– Отлично, мамуля, – сказала Луи. – Раз надо, так надо. Ворчать не стану.

За подобное проявление кротости и послушания мать вознаградила дочку, поцеловав ее в лоб.

– И потом, – продолжала девочка, – у меня еще куча работы перед сегодняшней премьерой. Надо поставить в сарае декорации и устроить места для зрителей. Я пригласила всех соседских детей, так что соберется целая толпа. Вы тоже придете, правда, мистер По?

– Наверное, – ответил я. – Пожалуйста, оставь места в ложе.

– В таком случае вам придется принести ложу с собой, – с улыбкой ответила Луи, – потому что у нас особой роскоши не будет – всего несколько скамеек из старых досок.

– Превосходно, сойдет, – сказал я. Затем, посмотрев на часы, добавил: – А теперь мне пора.

– Да, вспомнила, мистер По, – сказала Луи, пристально глядя, как я кладу часы в карман. – Дядюшка Мэй обрадовался, что ключ нашелся?

Уж представляю, милая, – сказала миссис Элкотт, явно знавшая о письме, которое я получил от ее дочки, пока был в Бостоне. – Кому, как не мне, знать своего брата, – то-то он, должно быть, убивался, когда обнаружил, что ключ пропал.

За последние дни произошло так много печальных событий, что я успел позабыть о маленьком золотом ключе. Теперь, все еще намереваясь скрывать от семейства Элкотт свои подозрения, связанные с убийством Эльзи Болтон, я ответил так:

– Получив твое письмо, я немедленно направился к вашему дядюшке. Однако оказалось, что ключ не его. Вот он, – продолжал я, извлекая ключ из кармана жилетки и протягивая девочке. – А поскольку владелец неизвестен, он принадлежит – по праву владения – тому, кто его нашел, в данном случае твоей младшей сестре Мэй.

– Вот чудеса, – сказала Луи, беря протянутый ей ключик и озадаченно на него глядя. – Откуда же он взялся?

– Не могу сказать наверняка, – чистосердечно заявил я.

Через несколько минут, попрощавшись с миссис Элкотт и ее дочерью, я вышел в переднюю, снял с вешалки толстый плащ и касторовую шляпу и отправился в путь.

На дворе тучи повисли в кебе гнетуще низко и ветер дул так яростно, что мне пришлось крепко держать шляпу за поля. Идя по лесной тропе, которая вела к усадьбе Ватти, я обдумывал таинственную историю с неопознанным ключом.

Как читатель, наверное, помнит, мое изначальное предположение сводилось к тому, что ключ принадлежит Герберту Баллингеру. И действительно, то, что ключ был найден на месте убийства Эльзи Болтон, привело меня к выводу, что дагеротипист не просто мошенник, а убийца-маньяк.

Теперь все складывалось так, что безумцем оказался не Баллингер, а его ассистент, Бенджамин Боуден. Однако я продолжал верить, что загадочный предмет принадлежал Баллингеру, у которого явно не было ключа, когда мы впервые встретились. Тогда каким образом ключ от часов дагеротиписта оказался на месте преступления? Вероятным казался лишь один ответ. Каким-то образом Боудену удалось снять ключ с цепочки своего работодателя и оставить его на месте убийства, чтобы подозрения пали на него.

Хотя меня не полностью удовлетворяло такое объяснение, в данный момент я не мог придумать ничего иного. Мою неудачу следовало приписать разным причинам. Ужасные события последних дней настолько ослабили меня физически и Эмоционально, что мои незаурядные умственные способности несколько притупились. Кроме того, мои мысли по большей части были сосредоточены не на задержании преступника – эту задачу предстояло теперь решать бостонской полиции, – а на поисках исчезнувших медикаментов доктора Фаррагута и на предстоящей беседе с человеком, который, как я полагал, приведет меня к ним – с помешанным на смерти чудаком Питером Ватти.

В мрачном свете безотрадно-серого утра жилище Ватти казалось, если это вообще возможно, еще большей развалиной, чем во время моего прежнего визита. Отогнав демона страха, завладевшего моим сердцем при первом взгляде на полусгнившее строение, я поднялся по расшатанным ступеням и прошел по громко скрипевшим доскам крыльца, которые едва не проваливались у меня под ногами. На крыльцо выходило несколько окон, но все попытки что-либо разглядеть через них оказались тщетны: стекла покрылись таким толстым слоем грязи, что стали почти непрозрачны.

Подходя к двери, я увидел, что она слегка приоткрыта. Приблизившись к щелке, я позвал, но ответа не последовало. Тогда я несколько раз постучал в дверь костяшками пальцев. От ударов дверь откачнулась внутрь на кожаных петлях, позволив мне частично разглядеть совсем темную переднюю.

– Добрый день, мистер Ватти! – крикнул я.

Никто не откликнулся.

Решив, что отшельник может быть в мастерской, я сошел с крыльца, пересек замусоренный двор и громко постучал в дверь сарайчика, но снова безрезультатно.

Стало ясно, что Ватти дома нет. Стоя перед сараем и думая, как следует поступить дальше, я услышал вдалеке выстрел из охотничьего ружья. Зная, что Ватти, который редко осмеливался наведаться в город за провизией, вынужден существовать за счет кроликов, белок, птиц и другой мелкой дичи, я предположил, что он отправился в одну из ежедневных охотничьих вылазок. Как надолго он ушел, я сказать не мог, но, судя по залпу, стрелок находился на значительном расстоянии.

Оттуда, где я стоял, мне был ясно виден фасад дома. Когда я рассматривал дверь, все еще стоявшую полуоткрытой, мной овладел внезапный, очевидно безрассудный, но тем не менее непреодолимый соблазн.

Я был убежден, что Ватти знал больше, чем давал понять, об исчезнувших лекарственных снадобьях доктора Фаррагута. Однако я не мог рассчитывать, что он откроет мне тайну их местонахождения. А тут у меня появлялся шанс поискать их самому. Возможно, я обнаружу пропажу в доме Ватта, а возможно, нет. Так или иначе, при моем отчаянном настрое представившийся случай казался слишком драгоценным, чтобы его упускать.

Поспешно вернувшись к дому, я поднялся на скрипучее крыльцо, ожидая, что оно вот-вот провалится, не выдержав моего веса, и проскользнул в дверь, закрыв ее за собой.

Несколько мгновений я стоял неподвижно, ожидая, пока глаза не привыкнут к царившему внутри мраку. Затхлый, крайне неприятный запах – пожалуй, лишь чуть менее отталкивающий, чем тошнотворная вонь анатомического колледжа доктора Мак-Кензи, – коснулся моих ноздрей, заставив меня сморщиться от отвращения. Наконец зрение приспособилось к сумраку, и я медленно двинулся вперед по узкому коридору.

Осторожная походка требовалась еще и потому, что дом был чрезвычайно захламлен. Повсюду валялись груды мусора и отбросов: гниющие мешки из-под продуктов, источенные червем козлы, ржавые инструменты, погнутые металлические трубы, кипы истлевающих газет, битая посуда, полуразвалившаяся мебель и бесчисленное множество других, траченных временем предметов, назначение которых установить было невозможно. Разумеется, я знавал людей, дома у которых все было с иголочки. Ватта, напротив, напоминал человека, который не просто оставлял, но бережно хранил свое старье. Его дом мало чем отличался от обнесенной стенами мусорной кучи.

Осторожно пробираясь через завалы хлама, я свернул и в изумлении остановился. В конце коридора тускло-оранжевый свет свечи лился из открытого дверного проема. Или Ватти все же был дома? С учащенно бьющимся сердцем я нетвердым голосом позвал его по имени. Ответа не последовало. Подавив овладевшее мной жутковатое предчувствие, я двинулся дальше по усыпанному мусором коридору, пока не дошел до двери и не заглянул в нее.

Представшее моему взору невольно вызвало приглушенный возглас удивления. Оттуда, где я стоял, мне была видна лишь малая часть комнаты. Однако можно было судить, что это спальня. В ней стояли шкаф красного дерева, покрытый узором умывальник, мягкое кресло в стиле шератон возле столика с мраморной столешницей. Стены, оклеенные обоями с цветочным рисунком, были увешаны гравюрами в рамках на библейские сюжеты.

Но особенно поразительной делала спальню ее безупречная чистота. Трудно вообразить себе больший контраст, чем контраст между ее чрезвычайной опрятностью и диким беспорядком, с которым я до сих пор сталкивался. Словно Ватти сосредоточил всю заботу о доме на этой, единственной комнате, позволив мерзости запустения воцариться в остальной части своего жилища.

И только в одном отношении спальня напоминала остальную часть дома – это был отталкивающий запах гниения, который чувствовался еще с порога.

Протянув руку, я легонько постучал по открытой двери. Когда никто не ответил, я перешагнул порог и огляделся.

Взгляд мой моментально остановился на кровати – она была из красного дерева, с пологом, на четырех столбиках. С краю на ней лежало что-то продолговатое.

Я не сразу понял, что это. Или, вернее, даже узнав лежащий на кровати предмет, я отказывался верить своим глазам. Голова пошла кругом. Перед глазами все поплыло.

Отшатнувшись, я, чтобы не упасть, ухватился за крышку стоявшего рядом комода. И тут же почувствовал нечто странное, словно в руке у меня оказался хвост ломовой лошади. Взглянув вниз, я увидел, что рука моя сжимает копну необычайно грубых волос неестественного, огненно-рыжего цвета. К выкрашенным в оранжевый цвет конским волосам крепились два проволочных крючка, с помощью которых их можно было цеплять за уши и носить как накладную бороду.

Из груди моей вырвался прерывистый стон. Развернувшись на каблуках, я ринулся прочь из комнаты. Не обращая внимания на препятствия, я стремглав мчался по коридору, сбивая жалкие груды мусора, попадавшиеся мне по дороге, больно ударяясь коленями о деревянные и металлические обломки. Добежав до входной двери, я распахнул ее.

На пороге, сжимая в руках ружье, стоял Питер Ватти с лицом, искаженным безумной яростью.

Пронзительный вопль ужаса сорвался с моих губ. Ватти поднял приклад ружья, целясь мне в голову. Защищаясь, я вскинул руки, но было поздно.

Вспышка ослепительно белого света, сопровождавшаяся невыносимой, обжигающей болью – последнее, что я помню. Затем слепящий свет померк, боли не стало, все объяла тьма, тишина, и я погрузился в полное забытье.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Как долго я оставался без сознания, не могу сказать. Помню лишь период крайней бесчувственности, за которым последовал до жути яркий, душераздирающий кошмар, – отвратительная женская личина в могильных одеждах восстала из подземного склепа, в котором ее похоронили заживо. Скользнув в комнату, где я спал, она разорвала свой гниющий саван на длинные, запачканные кровью полосы и привязала ими мои запястья к столбикам кровати. Затем, вытянувшись рядом со мной на перине, она потянулась холодными, липкими губами к моему уху.

Хотя я бешено метался из стороны в сторону, стараясь избежать прикосновения несказанно омерзительного существа, тело мое оставалось неподвижным, руки накрепко привязаны к кровати. Почувствовав ее взволнованное дыхание, я как можно дальше отвернул голову. Резкий рывок болезненной пульсацией отозвался в висках.

– Один поцелуй, – напевно шепнула она. – Молю – всего один.

Вопль тоски вырвался из моей груди. Кожа покрылась испариной. И тут же, прежде чем я успел унять крик предсмертной муки, я очнулся.

Моим первым чувством было глубокое облегчение оттого, что страшный призрак оказался всего лишь ужасным сном. Но уже через минуту, поняв, где я и что со мной, я вполне осознал – и дрожь пробежала по всему моему телу, – что мое истинное положение ничуть не менее страшно, чем только что привидевшийся кошмар.

Я снова оказался в незапятнанно чистой, залитой светом свечи спальне. Я сидел в шератоновском кресле, к которому был крепко-накрепко привязан до крайности обтрепавшимся кожаным ремнем, напоминавшим вконец выношенную подпругу. Она несколько раз опоясывала мои руки и верхнюю часть туловища, приковав меня к спинке кресла.

Прямо передо мной стояла кровать красного дерева. Питер Ватти находился возле нее, склонившись над предметом, лежавшим с левого края.

Это был труп – труп женщины, судя по истлевшему платью и длинным прядям жестких курчавых волос, разметанных вокруг черепа. Лицо настолько отвратительно высохло и сморщилось, что напоминало египетскую мумию. Лишенный покрова плоти рот отвратительно скалился, обнажив ряд страшных желтых зубов. Два деревянных шарика, раскрашенных под глазные яблоки, были вставлены в пустые глазницы. Ноги покойницы были в изящных туфельках, а на руках красовались кремовые лайковые перчатки, расшитые изысканным цветочным узором.

Истлевший труп – я понял это с первого взгляда – был разложившимся телом обожаемой жены Ватти – Присциллы Робинсон. Она была облачена в платье, в котором ее погребли.

Перчатки, однако, явно появились куда позднее. И действительно, я не мог не признать в них пропавшую пару, принадлежавшую Анне Элкотт.

В правой ладони Ватта бережно держал синий стеклянный пузырек, из которого по капелькам стряхивал блестящую мазь на руку. Затем он втирал состав в омерзительное лицо трупа, нежно касаясь потрескавшейся, свисающей лоскутьями кожи, и высоким заунывным голосом напевал одну и ту же строфу из старинной баллады «Беспокойная могила»:

Любимая, не спи, не спи! Склонился и стою я - Холодных, словно глина, губ Я жажду поцелуя! 

Когда я, скованный ледяным ужасом, наблюдал эту безумную сцену, слуха моего коснулся низкий, выдающий смертельный испуг, скулящий звук. И только после того, как Ватти резко прервал свое священнодействие и обернулся ко мне, я понял, что эти скулящие звуки издаю я сам.

Видя, что я очнулся, Ватти поставил синий восьмиугольный пузырек на прикроватный столик и подошел ко мне. Дотянувшись рукой до пояса, он извлек из прикрепленных к ремню старых кожаных ножен охотничий нож с широким лезвием. Затем он помахал оружием перед моими глазами, его отталкивающее лицо исказилось неописуемой ненавистью, и он прорычал:

– Ах ты, гнусная ищейка. Надо выпустить тебе кишки прямо сейчас.

Даже будучи в крайне смятенном состоянии, я узнал резкий, до странности знакомый запах, исходивший от руки, державшей оружие. Однако мысли мои пребывали в таком разброде, что я не смог тут же опознать его.

Угроза безумца вызвала у меня столь бурную реакцию, что я не смог ничего ответить. Я полностью утратил дар речи, от страха во рту не осталось ни капли слюны. Прошло немало времени, прежде чем я, собравшись с остатком сил, не сказал хриплым, полупридушенным голосом:

– Конечно же, вы не совершите подобной жестокости на глазах у вашей жены. Поскольку мне кажется, что женщина на вашей кровати не кто иная, как ваша возлюбленная Присцилла, которую вы спасли от ужасов могилы и принесли домой, чтобы она была рядом с вами.

Ватти растерянно заморгал глазами. Быстро оглянувшись через плечо, он снова устремил на меня обезумевший взгляд.

– Она ничего не видит. Она еще не ожила. Пока.

Я понял, что моя единственная надежда остаться в живых заключалась в том, чтобы как можно дольше поддерживать разговор с маньяком, при этом лихорадочно думая о том, как бы освободиться. Стараясь поддерживать интонацию дружелюбной заинтересованности, я обратился к нему так:

– Полагаю, однако, что из вашего заявления следует, что она может воскреснуть в любой момент.

– Возможно, – ответил Ватти, впрочем несколько неуверенно.

– С вашей стороны было очень умно сделать ей такие чудесные глаза, готовясь к ее неизбежному воскрешению, – сказал я. – И просто выразить не могу, как мне нравятся ее перчатки, которые, если не ошибаюсь, удивительно похожи на те, которые носит мисс Анна Элкотт.

Пристально на меня поглядев, Ватта сказал:

– А ты вострый, слышь, сукин сын. Точно, у элкоттовской девчонки спер. Видел на ней тогда, в воскресенье. Ох, и люблю же я смотреть на эту Анну. Красивая. Точь-в-точь Присцилла. Если бы не мистер Элкотт… кричал, что заарестует меня, ежели я буду возле них шляться. Так что пришлось мне придумать себе наряд, чтобы можно было на нее поглазеть. А раз ночью – спали все – я и стянул перчатки для Присциллы.

– Очень-очень умно, – сказал я. – Особенно учитывая, что двери и окна прочно запираются на ночь.

– Ну, чтоб обчистить кого-нибудь, много ума не надо, – ответил Ватти с характерной самодовольной ухмылкой, почесывая нос мозолистым указательным пальцем.

Я уже говорил о том, насколько необычными, если не гротескными, выглядели руки Ватти – настолько длинные, что определенно напоминали обезьяньи. Когда теперь я снова посмотрел на них, меня осенило.

– Ну конечно же, – сказал я. – Есть много способов пробраться в дом – скажем, кошачий лаз в кухонной двери. Для человека с такими впечатляюще длинными членами не составит труда просунуть руку и открыть задвижку.

– Догадался, – даже с каким-то удовлетворением признал Ватти. – Светлая у тебя голова на плечах, По. Жаль только, что недолго ее тебе носить.

С этими словами он приставил нож к моему горлу, надавив острием на выступающий щитовидный хрящ, в просторечии именуемый адамовым яблоком.

Прикосновение лезвия заставило меня похолодеть, неудержимая дрожь пробежала по каждому нерву.

Изо всех сил стараясь подавить ее (из страха, что малейшее движение головы – и лезвие вопьется в мое тело), я умоляюще посмотрел на Ватти снизу вверх и сказал:

– Ваше негодование полностью оправданно, мистер Ватти. Нет никаких сомнений, что, посягнув на священную неприкосновенность вашего дома, я совершил прискорбный проступок. И все же прошу вас взвесить последствия кровавой мести, которую вы замышляете. Хотя моя насильственная смерть и может доставить вам мимолетное удовлетворение, за нею почти наверняка воспоследует арест, а может быть, и казнь. Ваша жена, Присцилла, останется беззащитной и, учитывая ее нынешнее, злосчастное положение, неизбежно вернется в могилу.

Похоже, мои слова возымели желаемое действие. Выражение яростной решимости улетучилось с лица Ватти, сменившись растерянностью. Опустив нож, он оглянулся на кровать и, потянув себя за обвисшую нижнюю губу, пробормотал:

– Может, вы и правы. Не след, чтобы с Присциллой что худое случилось. Пока лекарство не подействует.

– Правильно ли я полагаю, – спросил я, – что, говоря о лекарстве, вы имеете в виду вещество, которое втирали ей в кожу?

– Верно, – ответил Ватти. – Он обещал, что от него она оживет.

– А под ним, – рискнул я, – вы подразумеваете мистера Герберта Баллингера?

Ватти, прищурившись, посмотрел на меня.

– Но каким макаром вам и это известно?

– Я в некотором роде знаком с этим джентльменом, – ответил я, – заходил в его мастерскую в Бостоне. И вы с ним тоже там познакомились?

Ватти отрицательно покачал головой.

– Не-а. В Осборне, в кабаке, месяца три, может четыре, назад. Разговор у нас вышел. Тут-то я и узнал, что он с мертвяков картинки делает. А как заикнулся про выдумку свою, ему вроде интересно стало. Сказал, можно на этом кучу денег огрести. А я ему – деньги, мол, меня не интересуют, верните-ка мне мою Присциллу. Ну, договорились мы. Я ему чертежи, он мне – лекарство.

Было до боли ясно, что Ватти пал жертвой жестокого обмана, сам того не сознавая. Несмотря на многие вопиющие черты его облика – от его отталкивающей внешности до отвратительной навязчивой идеи, – сердце мое сжалось от жалости к этому человеку, ибо его поступки, пусть и безумные, были продиктованы чувством, к которому я испытывал глубокую симпатию: безграничной любовью к обожаемой молодой жене.

– Никак не сообразить, – продолжал Ватти. – Он клялся, что на все уйдет не больше недели. Но, – и тут в голосе его проскользнула нотка отчаяния, – я вот уже почти две недели бьюсь, ничего не выходит!

– Мистер Ватти, – мягко сказал я, – позвольте мне задать вам один вопрос. Мистер Баллингер давал вам какие-нибудь лекарства, кроме мази?

– Только это чертово притирание, – ответил Ватти, поворачиваясь и указывая на синий пузырек.

Несколько последних минут он, чьим пленником я невольно оказался, закрывал от меня кровать. Теперь, когда он изменил позу, я снова увидел отвратительный, выкопанный из земли труп.

Тошнота подступила к горлу, и я быстро закрыл глаза. Приступ страха был вызван не просто омерзительным видом мумифицированного тела: я остро осознал, что без лекарств доктора Фаррагута, которые могут приостановить, если не обратить вспять прогрессирующую болезнь, моя собственная дорогая жена довольно скоро превратится точно в такое же чудовище.

Прошло несколько минут, прежде чем я снова мог говорить относительно нормальным голосом.

– Подобно вам, мистер Ватти, у меня есть жена, которая мне дороже жизни, – заявил я. – Подобно вашей Присцилле, мою Вирджинию поразил страшный недуг. Только отчаянная и явно ошибочная надежда найти недостающие медицинские компоненты заставила меня самовольно вторгнуться в ваш дом – поступок, о котором никто не стал бы сожалеть горше меня. Как муж мужа умоляю вас освободить меня от пут, чтобы я мог продолжить поиски лекарств, которые вернут здоровье моей жене.

Несколько мгновений Ватти ничего не отвечал, хотя по судорожно меняющемуся выражению лица было ясно, что в глубине души его борются два в корне различных побуждения: карающее насилие, с одной стороны, и прощение – с другой. Внезапно он протянул руку с ножом и, испустив безумный вопль, ринулся на меня.

В любую секунду ожидая рокового удара, я закрыл глаза. Однако вместо этого Ватти просунул нож под ремень, привязывавший меня к креслу. Еще мгновение – и я был свободен.

Рванувшись с места, забыв про шляпу, которая, сбитая, валялась на полу, я бросился к двери. Ватти подошел к постели, присел на перину и снова заключил в объятия скелет своей давно умершей жены.

Спотыкаясь о груды мусора, я добрался до входной двери, распахнул ее и – бежал.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Ужасы, которые я пережил в доме Ватти – в сочетании со слабостью, причиненной ранением в голову, – почти вконец обессилили меня. Выбравшись из сумрачной чащи, где находились его владения, я нашел рухнувший клен и присел на пенек.

Мысли мои пребывали в крайне неотчетливом и сумбурном состоянии. Уперев локти в колени, я закрыл лицо руками и несколько минут просидел неподвижно, ожидая, пока ко мне вернется способность связно мыслить. Прошло немало времени, прежде чем я, несколько взбодренный свежим, если не сказать стылым, воздухом, поднял голову и начал подводить итоги сложившегося положения.

Если бы, выйдя из дома Ватти, я увидел, что наступила ночь, то вряд ли бы удивился, поскольку полностью утратил всякое представление о времени. На самом деле небо, хотя все еще и затянутое тучами, казалось чуть светлее, чем было, когда я вышел из дома утром. Посмотрев на часы, я увидел, что все еще достаточно рано – всего несколько минут до полудня.

Внезапно моих ноздрей коснулся принесенный порывом ветра запах бальзамической пихты – и я все понял. Даже в насмерть перепуганном состоянии, наблюдая за тем, как Ватти втирает чудодейственную мазь в отвратительное лицо своей мертвой жены, запах этого снадобья показался мне знакомым. Теперь я понял почему.

Меня самого уже лечили подобным притиранием. Несколько недель назад Ф. Т. Барнум смазал им мою руку, пораненную после contretemps в салуне «У Гофмана».

Короче, это было не что иное, как пузырек с растительным «целебным бальзамом» доктора Фаррагута. В обмен на единственный пузырек с этим благотворным, хотя отнюдь не чудодейственным средством у Питера Ватти хитростью выторговал чертежи его потенциально прибыльного изобретения во всем шедший ему на уступки Герберт Баллингер, явно пообещавший помешавшемуся от горя отшельнику, что мазь может воскрешать мертвых!

Но как, каким образом Баллингер раздобыл лекарство доктора Фаррагута?

Голова моя раскалывалась от боли, я весь дрожал на резком, пронизывающем ветру. Будь час более поздним, я мог бы немедля вернуться в усадьбу Элкоттов, чтобы Сестричку не встревожило мое затянувшееся отсутствие. Однако, поскольку день еще только начинался, я знал, что она не станет чересчур беспокоиться.

Я встал, немного пошатываясь, поплотнее запахнул плащ и направился к дому доктора Фаррагута.

Если бы все шло нормально, путь от усадьбы Ватти до жилища доктора Фаррагута показался бы легкой прогулкой: их разделяло не более мили. Однако при моей теперешней слабости я преодолел это расстояние с величайшим трудом, – когда я уже подходил к дому доктора, просто переставлять ноги стоило мне нечеловеческих усилий.

Еще немного, молча уговаривал я себя, и ты отдохнешь в уютной гостиной доктора Фаррагута. Вполне возможно, он сможет подлечить рану на голове одним из своих эликсиров. Ну а если нет, уж наверняка предложит чашку бодрящего чая. И тогда ты со свежими силами запросто вернешься к Элкоттам.

Эти придающие уверенность и мужество мысли помогли мне преодолеть остаток пути. Поэтому читатель легко представит себе мое разочарование, когда, выйдя на подстриженную лужайку, окружавшую жилище врача, и проковыляв к веранде, я увидел, что его повозки в сарае нет. Громкий стук во входную дверь, ответа на который не последовало, лишь подтвердил, что доктора Фаррагута нет дома.

Перспектива тащиться к усадьбе Элкоттов – даже коротким путем, который показала мне Луи, – наводила уныние. Я отчаянно нуждался хоть в коротком отдыхе. Пробормотав про себя молитву, я протянул руку к дверному молотку. К моему величайшему облегчению, дверь оказалась не заперта. Толкнув ее, я ступил в полутемную переднюю, оттуда проследовал в гостиную, зажег настольную лампу и со стоном повалился на диван.

Кое-какие признаки несомненно указывали на то, что доктор Фаррагут совсем недавно наслаждался уютом своей милой гостиной. Несколько поленьев неярко светились в камине, наполняя помещение упоительным теплом. На столике рядом с креслом стоял высокий стакан с остатками густого зеленовато-коричневого напитка. Тонкая книжечка в переплете из зеленого сафьяна лежала на кресле.

Все это указывало на то, что непосредственно перед отъездом доктор Фаррагут читал, прихлебывая одну из своих смесей. Взглянув на книжку, я увидел, что это тот самый труд, который так привлек мое внимание, пока я дожидался результатов первого осмотра Сестрички, а именно, принадлежащий перу мистера Ричарда Палмера завораживающий обзор причудливых древних верований – «Медицинские заблуждения старины».

Не будь я таким физически и умственно усталым, я мог бы скоротать время, просматривая книгу Палмера в ожидании возвращения доктора Фаррагута. Но у меня хватило сил лишь на то, чтобы откинуть голову на спинку дивана и уставиться на огонь, впав в некое подобие летаргии.

Должно быть, мной сразу же овладела дремота, потому что в следующее мгновение я почувствовал, как кто-то осторожно трясет меня за плечи. Открыв глаза, я смущенно огляделся. И, только сосредоточив зрение на добром, глубоко озабоченном лице доктора, я понял, где нахожусь.

– Доктор Фаррагут, – сказал я, облегченно всхлипнув.

– По, дорогой мой друг, с вами все в порядке? Господи Боже, ну и шишка! Сюда, – сказал он, беря меня за руку и помогая встать, – пойдемте со мной. У меня для вас кое-что есть.

Чуть пошатываясь, я встал с дивана и с изумлением увидел бесценную шкатулку доктора, стоявшую на полу у входа в гостиную.

– Ваша шкатулка! – воскликнул я. – Но как?..

– Я только что от Элкоттов, – ответил доктор. – Помните, я ведь каждый день навещаю вашу жену? Они сказали мне, что вы вчера вернулись и привезли шкатулку. Просто выразить не могу, как я рад, что она наконец вернулась.

– Вам гораздо меньше понравится отсутствие содержимого, – сказал я, – хотя мне и удалось вернуть саму шкатулку.

– Да-да, Вирджиния все мне рассказала, – произнес доктор Фаррагут. – Не волнуйтесь сейчас об этом, друг мой. Просто пойдемте со мною. Я быстренько вас подштопаю.

Проведя меня по коридору, он зашел в темную комнату, зажег лампу, поманил меня внутрь и указал на кресло с изогнутой спинкой, стоявшее рядом с красивым столом орехового дерева. Сев, я оглядел комнату, между тем как старый врач прошел по устланному ковром полу к застекленному шкафчику в другом ее конце.

Судя по различным приспособлениям, я понял, что эта уютная, комфортабельная комната служила доктору Фаррагуту одновременно кабинетом и смотровой. Помимо письменного стола, стульев, полок с книгами и шкафчика, здесь находились узкий длинный стол, покрытый циновкой, с подушкой в изголовье, другой столик, поменьше, на котором лежал блистающий инструментарий; один из углов был отгорожен ширмой, за которой пациент мог снять верхнее платье.

На стенах висели старинные гравюры, изображавшие разнообразные травы и прочие медицинские растения, а также писанный маслом портрет некоего джентльмена, который с ученым видом сжимал в одной руке кадуцей, а в другой – побег лобелии. По этим аллегорическим эмблемам я понял, что это не кто иной, как сам доктор Сэмюель Томсон – основатель ботанической школы в медицинской науке.

– А, вот мы где, – сказал доктор Фаррагут, рывшийся в бесчисленном множестве пузырьков, флакончиков и прочих небольших сосудов, заполонивших шкафчик. Затем он подошел и встал рядом со мной, держа в руке цилиндрическую глиняную баночку.

Вытащив пробку, он запустил внутрь пальцы и достал щедрую порцию густого желтоватого вещества, которое принялся втирать в рану. Она была столь чувствительной, что я не мог сдержать стона при прикосновении.

– Простите, – сказал доктор Фаррагут. – Я не хотел, так сказать, почесать вас против шерсти. Впечатляющая шишка. Я сказал, с гусиное яйцо? Скорее уж со страусиное. Надеюсь, извилин в вашем блестящем мозгу не поубавилось, ха-ха! Ну а теперь повязочку.

Выдвинув ящик стола, он достал моток льняной ткани, от которого умело оторвал длинную, узкую полоску. Затем не слишком туго обвязал голову и сделал узел на затылке.

– Вот так! – сказал он, усаживаясь за стол. – А теперь расскажите-ка мне, По, что с вами такое случилось? Миссис Элкотт сказала, что вы снова пошли к Питеру Ватта.

Именно, – ответил я. Боль уже стала стихать под приятным воздействием не совсем приятно пахнущего, мягчительного средства. – Этот обширный отек – прямой результат моих похождений. Мистер Ватти оставил эту метку прикладом своего охотничьего ружья.

– Вы хотите сказать, что он напал на вас с ружьем?! – воскликнул доктор Фаррагут. – Тогда вам сейчас же надо повидаться с шерифом Дрисколлом!

– Боюсь, это будет не совсем правильная линия поведения, – сказал я.

– Но этот человек – настоящая угроза обществу, – вскричал доктор Фаррагут. – Вечно бродит по лесу с этим своим ружьем и палит по всему живому, что встречается на пути. Зайти на землю соседа для него – вообще пустяк. Пару раз мне приходилось предупреждать его, что это моя собственность.

– Боюсь, – сказал я, – что в данном случае именно я, а не мистер Ватти вторгся в пределы чужой собственности.

– Что вы имеете в виду?

– Я пробрался к нему в дом во время его отсутствия в поисках украденных ингредиентов.

Какое-то мгновение добрый старик просто молча взирал на меня.

– Должен ли я понимать так, что вор – Ватти? – спросил он после продолжительного молчания.

– По крайней мере я думал так, когда столь неблагоразумно проник в его дом, – ответил я, воздержавшись от упоминания о сделанном там омерзительном открытии. – Однако теперь я убежден, что, хотя мистер Ватти безусловно не в своем уме, преступник не он.

– Но тогда кто?

– Знакомы ли вы с джентльменом по фамилии Баллингер? Герберт Баллингер?

Даже прежде чем он ответил, я увидел, что имя это ему знакомо, – так удивленно взлетели вверх его брови.

– Баллингер, – сказал доктор. – Вот уж о ком давненько не вспоминал. Да, я знал человека под таким именем. Хотя вряд ли стал бы называть его джентльменом. Но к чему вы приплели этого Герберта Баллингера? Уж не думаете ли вы, что он имеет хоть какое-то отношение к краже шкатулки?

– Думаю. Но, прежде чем объяснить почему, я должен попросить вас поделиться всем, что вам известно об этом человеке.

Фаррагут надул щеки, словно переводя дух. Затем, откинувшись на спинку стула, сложил руки на животе, закинул ногу на ногу и обратился ко мне:

– Я познакомился с ним в Балтиморе лет этак двадцать-двадцать пять назад. Я посещал тамошний анатомический колледж. Изучал традиционную медицину, знаете ли, до того как обнаружить чудеса томсонианского метода. В последний год моего пребывания там Баллингер тоже записался в колледж. Он был еще совсем мальчишкой, но очень сметливым и сообразительным. И очень веселым… Шутил так же ловко, как орудовал скальпелем. За словом в карман не лез. Мне потребовалось время, – добавил доктор, – чтобы его раскусить.

– И кем же он оказался на деле? – поинтересовался я, пораженный исключительно мрачным тоном, каким произнес эти слова обычно добродушный врач.

На мой вопрос он ответил вопросом.

– Знаком ли вам термин «нравственная имбецильность»? – спросил Фаррагут.

– Разумеется, – ответил я. – Это понятие, сформулированное знаменитым немецким психологом Метценгерштейном для описания умственного состояния, которое влияет исключительно на сферу нравственности. Человек, страдающий подобным расстройством, обычно не имеет себе равных по интеллекту. Напротив, он демонстрирует чрезвычайную рассудительность. Однако нравственное чувство у него полностью отсутствует. Он совершенно не способен ни к сочувствию, ни к раскаянию. Для такого человека другие люди – просто предметы, которые он использует ради собственной выгоды или удовольствия.

– Законченный портрет Герберта Баллингера, – сказал Фаррагут. – Внесу еще лишь один штрих. Он эксплуатировал не только живых. За мертвыми он тоже охотился.

Я отнюдь не был поражен этим заявлением, однако испытал дрожь оттого, что мои мысли подтверждаются.

– Не стану притворяться – ваше замечание меня не удивило, – сказал я, – поскольку в точности соответствует некоторым выводам, к которым пришел я сам. Однако прежде чем поделиться ими, я должен попросить вас рассказать мне все, что вы знаете, о незаконной деятельности Баллингера.

– Хорошо, – сказал доктор Фаррагут, опустив ноги на пол и выпрямляясь на стуле. – Интерес Герберта к медицине не имел ничего общего с помощью людям. Как вы сказали, такие личности заботятся лишь о самих себе. Герберту, как и ему подобным, были важны исключительно его собственные нужды. Для удовлетворения их он и использовал трупы.

– Какие именно нужды вы имеете в виду? – поинтересовался я.

– Некоторые носили чисто денежный характер, – сказал доктор Фаррагут. – И пройдоха же был наш Герберт. Вот вам один пример. Он состряпал дьявольски умную схему страхования жизни. Уговорил другого студента взять страховой полис, в котором Герберт фигурировал как бенефициарий. Потом каждый день стал просматривать некрологи в газетах. Всякий раз, как умирал какой-нибудь бедолага, Герберт отправлялся ночью на кладбище и вскрывал могилу. Вырыл, должно быть, с полдюжины тел, пока не наткнулся на парня, отдаленно похожего на его соучастника. Затем эта парочка разыграла его смерть в результате несчастного случая, подменив реально существовавшего человека трупом. Когда страховая компания раскошелилась, они поделили неправедные доходы… хотя, зная Герберта, уверен, что он отхватил львиную долю.

– Полагаю, остальные эксгумированные тела были возвращены на место упокоения, – сказал я.

– Ничего подобного, – ответил доктор Фаррагут. – Зачем отличным трупам пропадать зря? Герберт отволакивал их в лабораторию, освежевывал, а затем с помощью приятеля таксидермиста изготавливал из скелетов анатомические образцы. Насколько я понял, он заработал несколько сот долларов, продавая их местным врачам.

– Из вашего рассказа явствует, – произнес я, – что Баллингер нажил значительную сумму противозаконной практикой.

Уверен, – ответил Фаррагут. – Но интерес Герберта был не только в этом. Боюсь, вам не доставит особого удовольствия слушать о других его наклонностях.

– Что вы имеете в виду?! – воскликнул я.

На лице доктора Фаррагута появилось выражение крайней неприязни. Какое-то мгновение он просто смотрел на меня, словно ему было противно продолжать рассказ на столь малоаппетитную тему.

– Вам должно быть известно, мистер По, – не сразу ответил он, – что существует определенный сорт мужчин – если, конечно, эти существа достойны так называться, – которые предпочитают мертвых живым. Ничто не волнует их сильнее, чем труп красивой молодой женщины. Любуясь ее обнаженными формами – мраморным телом, точеными ногами, белоснежной, оплетенной тонкой сеточкой голубоватых сосудов грудью, – они приходят в неописуемое исступление. Что и говорить, анатомический колледж дает этим выродкам практически неограниченные возможности тешить свои низменные наклонности.

– Не сомневаюсь, что вы говорите истинную правду, – заметил я, с дрожью вспомнив об отвратительных шуточках, которыми обменивались в прозекторской доктора Мак-Кензи двое его студентов над выкопанным из могилы телом Эльзи Болтон.

– Но бывает и хуже, – сказал Фаррагут. – Некоторые из этих чудовищ не довольствуются простым разглядыванием трупа. Ими овладевают омерзительные желания, которые они могут удовлетворить, лишь выплеснув свои вожделения на бездыханное тело жертвы. Я не стану долее говорить об этом – слишком ужасно. Скажу только, что Герберт Баллингер был одним из них.

– Н-но откуда вам это известно? – запинаясь, пробормотал я, чувствуя, что голова у меня кружится при одной лишь мысли о такой жуткой, такой неописуемой развращенности. Верности ради скажу, что я читал о случаях, когда живые люди продолжали сожительствовать с мертвецами. Говорят, что царь Ирод спал рядом с телом своей обожаемой жены Марианны на протяжении еще нескольких лет после ее кончины, а Иоанна Безумная, королева Кастилии, как гласит молва, поступала точно так же с телом своего усопшего мужа, Филиппа Красивого. Да и сам я недавно был свидетелем того, как Питер Ватти любовно обнимает отвратительные, иссохшие останки своей давно умершей жены.

Однако, какими бы страшными ни были эти примеры, когда доведенные до отчаяния люди отказывались бросить тела любимых в разверстый зев могилы, они, по крайней мере, оставались в рамках понимания. Но принять тот факт, что существуют мужчины, вступающие в соитие с женскими трупами, воображение отказывалось.

– Я сам был тому свидетелем, – сказал Фаррагут. – Как-то ночью, уже поздно – или скорее еще рано, ведь было всего два часа утра, – я возвращался домой. До этого мы кутили с приятелями. Стыдно сказать, но я был под хмельком. Проходя мимо колледжа, я увидел в одном из окон яркий свет. Это показалось мне очень странным. И я решил разобраться, в чем дело. К тому времени меня повысили до ассистента, и у меня был ключ. Войдя в здание, я увидел, что свет идет из прозекторской. Как ни ломал я голову, но не мог представить, что творится там в такой час. Тогда я на цыпочках подкрался к двери и заглянул внутрь. Не стану описывать увиденное мною в подробностях. Скажу лишь, что Герберт развлекался с трупом хорошенькой шестнадцатилетней девушки, который привезли в тот день.

Хотя в кабинете доктора Фаррагута было довольно прохладно, я почувствовал, как горячий пот стекает из-под повязки, которой он обмотал мне голову. Достав носовой платок, я вытер капельку пота, которая затекла мне в глаз, и спросил:

– И что вы сделали?

– Разумеется, тут же сообщил обо всем врачу, который курировал колледж, – сказал доктор Фаррагут. – На следующий же день Герберта выставили. Он винил во всем исключительно меня. Уверен, поклялся отомстить, – доктор Фаррагут пожал плечами. – Больше я о нем ничего не слышал. Насколько мне известно, он как сквозь землю провалился. Не лезь в бутылку – сам туда попадешь.

Хотя эта шутка была едва ли не самой натужной из всего, что я слышал от доктора Фаррагута, я решил сделать ему приятное и изобразил самое убедительное подобие улыбки, на какое был способен.

– Ну, а теперь ваш черед, По, – сказал доктор, явно очень довольный моей реакцией. – Что привело вас к мысли, что за всем этим стоит Герберт Баллингер?

Положив платок в карман, я обратился к доктору так:

– Герберт Баллингер вовсе никуда не исчезал, напротив, до последнего времени он проживал неподалеку, в Бостоне, где содержал процветающее ателье, изготовлявшее дагеротипы. Помимо портретов в мастерской, он занимался доходным делом, снимая на память недавно умерших у них на дому.

– Да, это похоже на Герберта, все верно, – сказал Фаррагут.

– Эта часть его деятельности позволяла Баллингеру, – продолжал я, – отбирать трупы, наиболее подходящие для анатомических исследований. Затем он передавал эти сведения доктору Алистеру Мак-Кензи, который с помощью своих студентов выкапывал отобранные тела из могил вскоре после похорон.

– Так, значит, я был прав насчет этой шельмы Мак-Кензи! – воскликнул доктор Фаррагут.

– Вы были правы насчет незаконных способов, какими он добывал тела для вскрытия, – ответил я. – Однако не думаю, что он был замешан в краже ваших секретов. Уверен, что Баллингер сам спланировал и осуществил это преступление.

Доктор Фаррагут с сомнением покачал головой.

– Вы вполне в этом уверены?

– На то есть основания, – сказал я. – То, что у Баллингера, как вы сами заявили, есть мотив причинить вам неприятности, лишь усиливает мое убеждение.

– Да, несомненно, он был мстительным мошенником, – сказал Фаррагут. – Но продолжайте же, По.

– В обмен на услуги Баллингера, – сказал я, – доктор Мак-Кензи давал ему зубы вскрытых трупов. Баллингер снабжал ими дантиста, некоего Ладлоу Марстона, который извлекал из этого прибыль, делая из них протезы для своих состоятельных пациентов.

– Знаете поговорку: «Заботьтесь о своих зубах – они о вас не позаботятся», – сказал Фаррагут. – Ладлоу Марстон, да? Ей-богу, знакомое имя.

Помимо частной практики доктор Марстон был одной из главных достопримечательностей Бостонского музея мистера Кимболла, где прославился крайне занимательными выступлениями, во время которых демонстрировал воздействие закиси азота.

– Ну конечно, – сказал доктор Фаррагут. – Сам-то я, правда, не бывал на его представлениях, но наслышан. Он ведь еще и поэт, кажется?

– Можно сказать и так, – ответил я, не высказывая мнения о претенциозных виршах Марстона из уважения к покойному.

– Так или иначе, ваша украденная шкатулка обнаружилась именно в кабинете Марстона. Учитывая его деловые отношения с Баллингером, вполне вероятно, что он получил этот бесценный предмет от вашего заклятого врага. Эта версия подкрепляется открытием, которое я совершил совсем недавно, будучи пленником Питера Ватти.

– Что за открытие? – спросил Фаррагут.

– Баллингер недавно был в Конкорде, – ответил я. – Более того, по всей видимости, он побывал и в этом самом доме.

Это утверждение так поразило доктора Фаррагута, что он дернулся, словно ударенный током гальванической батареи.

– Пузырек вашего «целебного бальзама» дал Ватти не кто иной, как Герберт Баллингер, который убедил затворника, что бальзам обладает сверхъестественными свойствами, – объяснил я. – Такое поведение, разумеется, полностью соответствует вашему описанию Баллингера как человека, поднаторевшего в том, чтобы внушать к себе доверие. Поскольку он явно не получил лекарство непосредственно от вас, напрашивается только одно объяснение: он украл его из вашего кабинета, когда похищал шкатулку.

– Да благослови меня Господь, – сказал Фаррагут, качая головой. – Конечно, все указывает на Герберта. Полагаю, я еще легко отделался.

– Вы правы, – сказал я. – За последние дни несколько человек, так или иначе связанных с этим делом, погибли ужасной смертью. Поначалу я сделал вывод, что большинство этих убийств совершил сам Баллингер. Однако теперь выясняется, что это дело рук его преступного сообщника, некоего Боудена.

– Никогда о таком не слышал, – сказал Фаррагут, – хотя, должно быть, он дурной человек, коли работает с Гербертом.

– Боюсь, они уже больше не соучастники, – сказал я.

– Вы имеете в виду, что они разругались? – спросил Фаррагут.

– Я имею в виду, – мрачно ответил я, – что одной из жертв оказался сам Герберт Баллингер.

Казалось, услышав это известие, доктор Фаррагут лишился дара речи. Мгновение он просто переводил дух, глядя на меня с разинутым от изумления ртом.

– Герберт Баллингер… убит? – спросил он наконец. Затем, глубоко вдохнув и медленно выдохнув, добавил: – Полагаю, это к лучшему. Одним безумцем на свете меньше.

Боюсь, – сказал я прерывающимся голосом, – что не могу разделить ваше облегчение. Напротив, со смертью Баллингера шансы обнаружить редкие ингредиенты, необходимые для лечения Вирджинии, ничтожно малы. – Тут меня настолько захлестнуло чувство безнадежности, что я закрыл лицо руками и непроизвольно всхлипнул.

В ответ на этот взрыв отчаяния доктор Фаррагут сделал нечто совершенно неожиданное. Пододвинувшись ко мне на несколько дюймов, он положил руку мне на колено и самым что ни на есть радостным голосом воскликнул:

– Можете больше не волноваться, По! Именно это я хотел сказать вам с самого начала.

Отведя руку, я ошарашенно воззрился на него.

– Украденные ингредиенты мне больше не нужны, – продолжал доктор. – Мне в руки попал небольшой запасец.

– Что?! – вскричал я, едва смея поверить тому, что слышу.

– Не сомневайтесь! – воскликнул доктор, звучно шлепая меня по колену. – Это вещество сейчас у меня в лаборатории. Теперь у меня есть все, что нужно, чтобы приготовить таблетки для Вирджинии.

– Н-но где? – спросил я, настолько потрясенный, что мне едва удалось вымолвить связное предложение. – Как?

– Случайно наткнулся на маленькую упаковку, – ответил доктор Фаррагут. – Сам же припрятал на полке несколько недель тому и совершенно позабыл. Боюсь, в моем возрасте вас ожидает то же самое. Мозги уже не молодо-зелено, ха-ха.

– Но это же замечательно! – вскричал я. Эмоции настолько переполняли меня, что я с трудом удержался, чтобы не вскочить и не обнять добряка доктора. – Как скоро вы сможете приготовить лекарство?

– Ну, это пустяки. Через пару часов. Я завезу его сегодня к вечеру. Меня тоже пригласили на премьеру пьесы молодой мисс Элкотт.

– Что ж, тогда я сейчас же отправлюсь, чтобы не мешать вашей работе, – сказал я, быстро вставая с кресла.

– Отвезти вас к Элкоттам? – спросил доктор Фаррагут, поднимаясь.

– Нет-нет, – сказал я. – Немедля беритесь за дело. Я прекрасно доберусь и сам. Ваша целебная мазь, полностью снявшая боль, вкупе с чудесным, совершенно непредвиденным поворотом дел окончательно вернули мне силы.

Подойдя к двери, я помедлил на пороге, чтобы обменяться рукопожатием с доктором Фаррагутом.

– Скоро увидимся снова, – тепло заверил я его.

– Верно, – ответил он. – Я многого жду от сегодняшней постановки. По-моему, мисс Элкотт – прирожденный драматург.

– Она явно чрезвычайно одаренная молодая женщина, мечтающая добиться славы и богатства своими сочинениями, – ответил я. – У меня не хватило духу сообщить ей, что по крайней мере в финансовом смысле большинство профессиональных авторов в Америке прозябает. Американцы несравненно больше посвящают себя коммерции, чем искусству.

– Писателями рождаются, но за это не платят, верно, По? – сказал Фаррагут с искоркой в глазах.

В этот момент сердце мое было настолько исполнено благодарности к старому врачу, что, несмотря на докучный характер его бесконечных шуток (не говоря уже о зерне горькой истины, содержавшейся в последней), я от души расхохотался.

Затем, все еще пофыркивая, я повернулся и, не чуя земли под ногами, направился к дому Элкоттов.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Воодушевленный удивительными новостями, которые рассказал мне доктор Фаррагут, я быстро пересек расстояние, разделявшее его дом и усадьбу Элкоттов. Подходя к концу тропы, я увидел в просветы между истончившимися ветвями двускатную крышу и массивную каменную трубу Хиллсайда. Часы показывали половину пятого.

За то время, что прошло после того, как я вышел из дома утром, со мной случилось множество поразительнейших, я бы даже сказал потрясающих, событий. Остаток дня я рассчитывал провести в столь близкой мне по духу атмосфере жилища Элкоттов, наслаждаясь любительским театром Луи и ее сестер, а также обществом уютно примостившейся рядом жены.

Разумеется, у меня не было ни малейшего представления о том, что дома меня ожидает еще один сюрприз.

Выйдя из леса, я увидел привязанную к коновязи перед домом красивую лошадь. У Элкоттов явно был гость-мужчина. Моей первой реакцией было легкое разочарование. Мне не терпелось вернуться домой и поведать о своих приключениях (разумеется, опуская детали, могущие ранить нежные женские души), пока Сестричка вместе с остальными завороженно слушала бы мой рассказ. Теперь, в присутствии гостя, мне уже не приходилось ожидать, что я сосредоточу на себе внимание всех.

То, что обитательницы дома радостно погружены в беседу с незнакомым посетителем, подтвердилось, как только я перешагнул порог, поскольку тут же услышал их удивленные восклицания в ответ на какое-то сделанное им замечание. Подходя к гостиной, откуда доносились дружные, веселые возгласы, я услышал, как гость заговорил снова, и в изумлении замер на месте: этот богатый оттенками, низкий голос был мне слишком хорошо знаком.

– Великолепное создание, просто великолепное. Мне предлагали за нее – нет, я даже не стану говорить, все равно не поверите. Не далее как вчера Моисей Кимболл сказал мне: «Да ладно, Финеас, назови цену, у меня просто должна быть эта шестиногая антилопа». Силы небесные, да я скорее жену продам. Во всем христанском мире нет другой такой диковинки!

Как читатель уже, несомненно, догадался по этому замечанию, голос принадлежал моему старому другу Ф. Т. Барнуму, чье присутствие в доме Элкоттов было настолько необъяснимо, что я онемел от удивления. Подойдя поближе, я остановился на пороге и молча уставился на очаровательную, хотя и способную сбить с толку кого угодно сценку.

Миссис Элкотт сидела в своем излюбленном кресле, окруженная дочерьми. Луи и Лиззи пристроились на ручках кресла, Анна прислонилась к его спинке, а Мэй расположилась на коленях у матери. Пристальные взоры всех четырех девочек, равно как и их любимой мамули, были прикованы к галерейщику, сидевшему на диване рядом с моей драгоценной Сестричкой.

Все шестеро женщин были настолько зачарованы знаменитым посетителем, что не обратили на мое присутствие никакого внимания. И тут вдруг, словно почувствовав, что я рядом, Сестричка оглянулась и воскликнула:

– О, Эдди, наконец-то ты вернулся!

Все взоры немедленно обратились на меня.

– По, вот здорово! – крикнул Барнум, вскакивая с места. – Рад тебя видеть, дружище! Клянусь Иовом, вы только посмотрите на его повязку! Черт меня побери, но с ней ты – настоящий пират! Тебе бы еще саблю, повязку на глазу, попугая на плечо – и можешь смело идти на абордаж!

– С тобой все в порядке, Эдди? – спросила Сестричка, которая подошла ко мне и теперь крайне участливо поглядывала на мою повязку.

– Присаживайтесь, мистер По, – сказала миссис Элкотт, которая тоже встала и поспешила ко мне; дочки обступили ее, как выводок цыплят.

– Ничего страшного, – сказал я, входя в гостиную и позволяя Сестричке отвести себя за руку к дивану, на который я опустился, а жена присела рядом. – Пустяковая царапина.

– Все равно вид у вас неважный, мистер По, – сказала Луи. – С ранами на голове надо быть осторожнее. Помнишь, мамуля, как я полезла на большой дуб и упала с самой верхней ветки – потом у меня перед глазами целую неделю все двоилось.

Да, мы все ужасно переживали тогда за тебя, милая, – сказала миссис Элкотт, – но горячо молились о твоем выздоровлении, и Господь внял нашим молитвам.

– Расскажи нам, что случилось, Эдди, – сказала Сестричка, ласково поглаживая мою руку.

Решив оградить женскую аудиторию от ужасов, свидетелем которых я стал в омерзительном жилище Питера Ватти, я сочинил невинную ложь, чтобы объяснить полученную мной рану:

– Поскольку я слишком торопился, идя утром через лес, – сказал я, – то запнулся о корень дерева, упал и ударился лбом прямо о небольшой камень. Не слишком сильно, однако болезненно. Доктор Фаррагут, к которому я направился после разговора с мистером Ватти, натер мне рану своей замечательной целительной мазью, и я уже почти в полном порядке.

– Значит, тебе уже известны добрые новости об ингредиентах доктора Фаррагута? – спросила Сестричка, сжимая мою руку.

– Да, – с улыбкой ответил я. – Вот мы сейчас говорим, а он готовит специальное лекарство, которое собирается привезти через несколько часов, когда приедет на спектакль Луи. Но скажите, – обратился я к Барнуму, который сидел рядом на диване, – каким ветром вас сюда занесло, Финеас? Скажу прямо – ваше присутствие сильно удивило меня.

Ничего загадочного, мой дорогой, ровным счетом ничего загадочного, – ответил он. – Не ищи повсюду чудес. Меня привела сюда трагедия – убийство бедной Эммы Рэндалл, невестки Фордайса Хичкока. Ужасное преступление, просто жуть берет – самая отвратительная резня в анналах человеческой развращенности! Страшный удар для старика Фордайса. Сколько лет уже с ним работаю, но еще никогда не видел его таким сломленным. Сначала смерть его брата, теперь это. Он – ближайший родственник, понятно, что ему пришлось заняться организацией похорон. Он уже собирался поехать в Бостон один, но я и слышать об этом не захотел. Разумеется, это означало, что придется на несколько дней закрыть музей, иначе кому бы его доверить в отсутствие нас обоих, сам понимаешь.

– Закрыть музей? – спросил я. – Но это же такие убытки для вас, Финеас.

– Убытки? – воскликнул директор. – Ну, это еще мягко сказано. Правильнее было бы назвать это пагубными последствиями. Господи Боже, ты просто не представляешь, насколько дела у меня пошли в гору, с тех пор как я открыл свой последний аттракцион, где главным экспонатом была самая настоящая шестиногая антилопа Спрингбока с равнин экваториальной Африки! Я как раз рассказывал про нее милым барышням, когда ты появился. И все же – ни минуты колебания. «Фордайс, – сказал я, – ни за что не отпущу тебя в Бостон одного, даже если придется пожертвовать целым состоянием! Когда приходится выбирать между дружбой и деньгами – к черту деньги!» Извините за грубые выражения, леди, но я привык говорить начистоту. Не могу сдержать свои чувства. Такой уж я человек.

Хотя я по собственному опыту знал, что галерейщик действительно иногда способен на чрезвычайно великодушные поступки, я не мог не заподозрить, что причины, заставившие его отправиться в Бостон, не были исключительно альтруистическими. Однако в данный момент я слишком устал, чтобы вдаваться в детали.

– Но Финеас, – сказал я, – зачем вы приехали сюда, в Конкорд?

– Как зачем? Чтобы посмотреть, как ты тут поживаешь со своей дорогой супругой, – ответил он, словно удивившись, что я мог задать вопрос, ответ на который столь очевиден. – Узнал, что вы остановились дома у мистера Элкотта. Ваш муж – блестящий мыслитель, – сказал Барнум, обращаясь к миссис Элкотт. – Один из величайших умов нашего века. Вот уже много лет я восхищаюсь его творениями. И хотя, конечно, мне никогда не удавалось постичь их, но это гениально, спору нет.

– Вы очень добры, мистер Барнум, – ответила миссис Элкотт. – Мы все так гордимся им.

– Кстати, По, – продолжал галерейщик, – я просто не мог утерпеть, чтобы не взглянуть, как дела у Вирджинии, вверенной попечению доктора Фаррагута, поэтому решил выбрать денек и съездить самому. Представь, как мне было приятно войти в дом и собственными глазами увидеть этого великого человека! Какая честь! Ты же знаешь, что я о нем думаю, По. Чудотворец, и без всяких преувеличений! Величайший целитель после Гиппократа! А какое у него чувство юмора!

– Это точно, – вмешалась крошка Мэй, глядя на меня блестящими от удовольствия глазами. – Он рассказал пресмешную шутку про то, как Шекспир решил немного подзаработать, продавая швейцарский сыр, но никто у него не покупал, и тогда он спросил почему, а люди и говорят: «У вас такой сыр, сэр, что комар носу не подточит».

Этот перл остроумия заставил рассказчицу так расхохотаться, что она чуть не задохнулась.

– Ну, у него бывали шутки и получше, – сказала Анна, неодобрительно глядя на сестру.

– Кстати, о сыре, – заботливым тоном произнесла Сестричка, – ты что-нибудь ел после завтрака, Эдди?

Я признался, что нет.

– О Господи, – сказала миссис Элкотт. – Да вы, должно быть, голодны как волк. Принести вам что-нибудь, мистер По? Мистер Барнум подарил нам целую корзинку всяческих сладостей.

– Вы бы только взглянули на эти лакомства, – сказала Луи. – Объедение! Там и пирожные, и засахаренные фрукты, и трюфеля – деликатесы, да и только!

– Не берите в голову, – сказал Барнум, снисходительно махая рукой. – Не хотел нагрянуть незваным гостем без маленького подарка хозяйкам дома. Это правило я усвоил от маркиза де Бельгарда. Уж в чем-чем, а в этикете этот человек разбирается. Француз, сами понимаете, француз до кончиков ногтей. Никогда не приходит ко мне в гости без ящика лучшего бургундского. Я всегда говорю жене: «Если хочешь увидеть изысканные манеры, посмотри на французского маркиза». Есть в этих людях что-то такое…

– В данный момент, – сказал я, прерывая разглагольствования Барнума, – я не столько голоден, сколько устал. Пожалуй, мне стоит отправиться к себе в комнату и немного вздремнуть, чтобы быть в форме к началу сегодняшнего вечернего представления.

Отличная идея, – сказал Барнум. – Перед началом представления мы тебя разбудим. Просто представить себе не можешь, с каким нетерпением я его дожидаюсь. Так и вспоминается собственное детство. Какие только штуки я тогда не разыгрывал – сеансы магии, комические пьески и всякое в этом роде. За вход – пять центов. Однажды удалось поймать древесную лягушку-альбиноса, и я показывал ее в банке. Сделал почти пять долларов – неплохая сумма для десятилетнего парнишки в те дни. А сколько берете вы, девочки?

– Мы? Ничего, – сказала Луи. – У нас вход свободный.

Барнум чуть не подпрыгнул на диване, затем пристально посмотрел на девочку, словно чтобы понять – смеется она или нет.

– Свободный? – наконец переспросил он. – Ну и чудеса!

– Вовсе ничего странного, мистер Барнум, – мягко упрекнула его миссис Элкотт. – Деньги – нужная, необходимая вещь, даже, может быть, благородная, если уметь ими пользоваться, но я никогда не хотела, чтобы мои девочки думали, что это единственная награда, к которой следует стремиться. Я скорее готова видеть их женами бедняков, если они будут счастливы и любимы, нежели королевами на тронах, не ведающими, что такое мир и согласие.

Как человека, чья жизнь была одновременно полна материальных лишений и супружеского блаженства, меня не могли не тронуть простые и прочувствованные слова миссис Элкотт. Запечатлев на белом, как алебастр, лбу Сестрички пламенный поцелуй, я встал и извинился перед собравшимися. Затем прошел наверх, в спальню, которую занимали мы с Сестричкой.

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Закрыв дверь, я подошел к умывальнику, снял повязку и внимательно оглядел свое отражение в зеркале, висевшем над раковиной. Над правым глазом вздулась большая, безобразная шишка. Я осторожно ощупал ее кончиками пальцев. Хотя и мягкая на ощупь, опухлость все же не была нестерпимо болезненной – несомненно, благодаря эффекту мази доктора Фаррагута.

Оставив повязку на умывальнике, я пошел к постели. Проходя через комнату, я ненароком наступил на нечто круглое, из-за чего чуть не потерял равновесие, и грохнулся бы на пол, если бы инстинктивно не ухватился за столик. Убедившись, что стою на ногах, я посмотрел вниз и увидел ярко-красный резиновый мячик – любимую игрушку элкоттовского кота Барнаби. Явно следуя настойчивой просьбе Анны убрать мяч снизу, Лиззи принесла его сюда, в свою комнату.

Боясь, что Сестричка может случайно поскользнуться и пораниться, как только что чуть не произошло со мной, я поднял мяч и положил на столик; прокатившись несколько дюймов, он остановился, упершись в детскую расческу.

Сняв пиджак, я аккуратно сложил его и положил на спинку стула. Затем, примостившись на краю кровати, снял ботинки. Закончив эти приготовления, я откинулся на кровать, испустив глубокий вздох удовольствия, когда голова моя коснулась подушки.

Прямо перед кроватью расположилась полка, где разместилась коллекция покалеченных тряпичных кукол Лиззи. Я машинально принялся разглядывать эти вызывавшие сочувствие предметы детских забав, как вдруг, незаметно для самого себя, погрузился в глубокую дремоту.

Сны мне снились на редкость беспокойные. Я увидел свою дорогую жену в гостиной доктора Фаррагута, выражение ее осунувшегося лица было скорбным.

– Ах, доктор Фаррагут, – сказала она доброму доктору, стоявшему перед ней, зажав в руке свое бесценное лекарство, – я так боюсь смерти.

– Примите-ка это, сердешная моя, – ответил тот и достал из пузырька большую темно-красную таблетку. Взяв таблетку, Вирджиния с трудом проглотила ее.

Воздействие препарата оказалось чудесным. Почти сразу же Сестричка стала выглядеть намного лучше. Розовый румянец заиграл на подернутых болезненной бледностью щеках, бесцветные губы тоже порозовели, как у нормального, здорового человека, тусклый взор оживился и заблистал. Это удивительное преображение заставило мое сердце подпрыгнуть от радости.

Однако чувство это оказалось более чем кратковременным, ибо, пока я продолжал смотреть на несравненно прекрасное лицо жены, черты его продолжали меняться, приобретая грубую сладострастность, совершенно не присущую ее ангельски чистой натуре. Ее губы, теперь красные, как рубин, извивались в похотливой улыбке, обнажая ослепительно белые, острые зубы, синие, как сапфир, глаза засветились дьявольским блеском.

Потянувшись ко мне, она шепнула приторно-сладким голосом:

– Приди ко мне, муж мой. Мои руки соскучились по тебе. Пойдем отдохнем вместе.

Непривычное чувство – смесь отвращения и желания – шевельнулось в моей груди. И тут я заметил, что столь соблазнительно влекущая меня женщина вовсе не Сестричка, а, скорее, во плоти и крови восставшая из мертвых служанка Мэев – Эльзи Болтон.

Но нет! Ее черты резко претерпели новую метаморфозу, тая, как воск, пока не обратились в изуродованное, с содранной кожей лицо продавщицы Лидии Бикфорд, чей дагеротип я обнаружил в потрепанном саквояже ее любовника – страдающего манией убийства студента-анатома Горация Раиса.

– Иди, муженек, иди, – повторила она, вставая, и, шаркая, направилась ко мне, вытянув вперед пухлые обнаженные руки.

Издав придушенный крик и стараясь избежать ее объятий, я попятился, столкнувшись с кем-то стоявшим позади меня.

– Идиот! – раздался голос, который я поначалу принял было за голос доктора Фаррагута. Однако как же я был изумлен, когда, обернувшись, увидел перед собой не старого врача, а Герберта Баллингера!

– Вы! Что вы дали моей жене, что так омерзительно преобразило ее?

– Пустяковое средство от сердца, – ухмыляясь, ответил он. – И очень доволен результатами. Глядите!

Обернувшись, я удивленно вскрикнул при виде представшего мне зрелища. Женщина, которая теперь, плотоядно извиваясь, подходила ко мне, была уже не Лидия Бикфорд, а маленькая Луи Элкотт! На ней не было ничего, кроме легкой белой сорочки.

И вдруг она опустила руки, скрестила их и ухватилась за полотняный подол своей рубашки. Затем, к моему неописуемому ужасу, стала медленно поднимать ее, выставляя напоказ лодыжки, тонкие, хрупкие ноги.

Я стоял не в силах пошевельнуться; мне не хотелось видеть это, однако я был не в состоянии закрыть глаза или отвернуться, и ее бледное, молодое тело постепенно открывалось мне.

Беспомощный скулящий звук вырвался у меня. Пот тек ручьями. Меня неудержимо трясло.

И в этот момент я благополучно проснулся.

Несколько секунд я лежал в состоянии крайнего смятения, не понимая, где нахожусь. Мало-помалу я узнал окружающее. Судя по тому, что в комнате стало намного темнее с тех пор, как я вошел, проспал я не меньше часа. День близился к вечеру. Вскочив с кровати, я накинул на себя одежду, бывшую на мне до сна, вышел на площадку и спустился вниз.

По контрасту с радостным щебетом, раздававшимся в доме ранее, сейчас в нем царила полная тишина. Войдя в теплую, ярко освещенную гостиную, я удивился, увидев одного лишь Барнума, который стоял у каминной полки, изучающе глядя на дагеротип сестер Элкотт, привезенный ими из Бостона для матери.

– А, вот и ты, По! – воскликнул он в ответ на мое приветствие. – Наконец-то вернулся из царства сна. Неплохо же ты вздремнул. Я уже собирался подыматься и будить тебя!

– Где все? – поинтересовался я.

– Там, в сарае. Спектакль вот-вот начнется. Еще кого-то поджидают.

– Вирджиния тоже там? – несколько встревоженно спросил я, представив, как Сестричка трясется в сыром, холодном сарае, ожидая, пока начнется пьеса.

– Конечно, где же ей еще быть? – сказал Барнум. Затем, заметив мою обеспокоенность, добавил: – Да ты не волнуйся. Ее накутали, как Поразительного Углика, моего настоящего аляскинского эскимоса. Миссис Элкотт об этом позаботилась. Слава Всевышнему, но твоя Вирджиния радуется как дитя. Такой задорной я ее еще никогда не видел.

– Уверен, ее воодушевляет то, что доктор Фаррагут нашел необходимые составляющие для ее лекарства.

– А как же иначе?! – сказал Барнум, беря меня под руку и проходя в переднюю. – Мне уже все подробно рассказали. Слава Богу, он нашел банку с этими – как его там, ну да ладно – всякими редкими травами. Так что теперь не успеешь и глазом моргнуть, как приготовит он свои замечательные пилюли и жена твоя мигом поправится.

– Горячо надеюсь, что вы правы, – сказал я.

– Какие могут быть вопросы! – ответил галерейщик, надевая пальто и касторовую шляпу, пока я накидывал толстый плац. – Это же чудо-человек. Сам видел! – Открыв дверь, он вышел на крыльцо, я последовал за ним.

Хотя вечерний воздух был очень холодным, низкие тучи, весь день нависавшие над землей, полностью рассеялись. Бесчисленные звезды усеяли небо, а яркая луна в третьей четверти заливала округу призрачным сиянием.

Спустившись с крыльца, мы с Барнумом обошли дом. Как только мы свернули за угол, перед нами показалось громоздкое строение, это и был сарай. Из приоткрытой двери струился теплый желтый свет, радостный детский гомон доносился из похожей на пещеру постройки.

– Что-то не видно двуколки доктора Фаррагута, – сказал я, когда мы шли по двору.

– Все возится со своими чудо-лекарствами, – ответил Барнум. – Хочет, чтобы все было чин-чином. Эти ученые гении – все одинаковые. Взять хотя бы профессора Эшола Селлерса, мое Интеллектуальное Чудо. Полгода почти усовершенствовал свой перпетуум-мобиле, установленный в Зале Технических Див. Но оно того и стоило. Одна из величайших диковинок моего музея – публика рвется, как на собачьи бои!

– Возможно, вы и правы, – сказал я. Пар от дыхания завитками таял в воздухе. – Однако надеюсь, что добрый доктор приедет до начала представления.

– Да я и сам думал, что он приедет пораньше, – сказал Барнум. – Ничего – обсудим все потом.

– Обсудим? – переспросил я.

– Пришла мне тут в голову одна мыслишка, – ответил галерейщик. – Маленькое деловое предложение.

– Ага! – воскликнул я, резко останавливаясь перед полуприоткрытой дверью сарая. – Так я и думал.

– Что думал? – спросил Барнум.

– Хотя я ничуть не сомневался в искренности вашего желания посмотреть, как мы поживаем тут, в Конкорде, я подозревал, что у вашего визита есть и, так сказать, подспудная цель.

– Ну, По, – сказал Барнум, – ты меня без ножа зарезал! – В льющемся из двери свете я увидел, что он потрясен. – Поверь, я думал только о тебе и твоей драгоценной супруге, когда решил отправиться сюда!

Заводить дела с доктором Фаррагутом мне и в голову не приходило! Только когда я его увидел, у меня и мелькнуло!

Несмотря на то что мне было крайне любопытно, какое именно дело собирался галерейщик обсудить со старым врачом, я не успел попросить растолковать мне все в подробностях, поскольку в этот момент я услышал, как жена кричит мне что-то из сарая. Опередив Барнума, я вошел внутрь, но остановился на пороге, обозревая сцену.

Вся задняя часть сарая пряталась в полутьме, зато передняя была ярко высвечена полудюжиной фонарей, некоторые из которых стояли на перевернутых деревянных бадьях, остальные же свисали с крючьев, ввинченных в массивные стропила. Укутанная в клетчатое шерстяное пальто, в шляпке из коричневой итальянской соломки, Сестричка примостилась на импровизированной скамье, смастеренной из грубо обтесанной доски, лежавшей на нескольких толстых поленцах. Рядом с ней сидела миссис Элкотт с дочкой Лиззи, чья неисправимая стеснительность мешала ей исполнять хоть какую-либо role в происходящем, кроме роли зрителя.

Остальная публика состояла из дюжины с небольшим мальчиков и девочек: одни сидели прямо на полу, другие – на охапках сена. Все без умолку, возбужденно болтали, наблюдая за последними приготовлениями на маленьком помосте в передней части сарая.

Одетые в живописные костюмы Луи, Мэй и Анна наводили последний глянец на нечто, изображавшее пещеру, сооруженную из сломанных ветром веток, куч тряпья, выброшенных за ненадобностью козел для сушки одежды, растений в горшках – словом, всякой всячины. В этих трудах им помогал коренастый лохматый молодой человек, в котором я сразу признал старого друга семьи Генри Торо. Стоя на перевернутом бочонке, зажав в зубах несколько толстых гвоздей, он приколачивал большое полотно, на котором маленькая Мэй изобразила милую лесную сценку, к одной из нижних балок.

Подойдя к скамье вместе с Барнумом, я тепло поприветствовал Сестричку и ее спутниц. Жена пылко пожала мою руку и произнесла несколько слов, неразличимых из-за все нараставшего шума, поднятого детской аудиторией.

Наклонившись к Сестричке, я попросил ее повторить то, что она сказала.

– Сказала, что ты выглядишь хорошо отдохнувшим после сна, – с улыбкой ответила жена.

Я признал, что отдых действительно придал мне сил.

– А ты, дорогая моя, как ты себя чувствуешь? Ты тепло оделась? Что-то пальцы у тебя холодные.

– Хорошо, Эдди, – ответила она. – Очень волнуюсь, как пройдет пьеса. Я долго ждала этого дня.

В этот момент Барнум тронул меня за плечо и, указав массивным подбородком в сторону сцены, спросил:

– А что это за парень с гвоздями во рту?

Я объяснил, что это Генри Торо, друг семьи Элкоттов, который, так же как и сам мистер Элкотт, входил в состав так называемого «трансцендентального» кружка мистера Эмерсона.

– Неужто? – сказал Барнум. – Проберусь-ка я к нему да представлюсь. Всегда любил знакомиться с аборигенами.

Пока Барнум прокладывал себе путь к сцене, я оглянулся на дверь и сказал:

– Интересно, почему так задерживается доктор Фаррагут?

– Думаю, он скоро подъедет, – сказала миссис Элкотт. – Мне бы страшно не хотелось начинать без него, но не можем же мы ждать вечно. Боюсь, малышня уже переволновалась.

И правда, публика потихоньку разбушевалась, визг и крики с каждой минутой становились все громче.

– Пожалуй, я пойду к дверям и подожду его прибытия, – сказал я.

– От этого он скорее не приедет, дорогой Эдди, – с мягким упреком сказала Сестричка.

– Совершенно верно, – с улыбкой ответил я. – Однако я так переживаю, что не могу усидеть на месте.

Не без труда прокладывая себе извилистый путь сквозь пронзительно визжавшую детвору, расположившуюся на полу, я добрался до входа в амбар и встал на пороге, вперившись в темноту. Но ничего, кроме заднего фасада дома Элкоттов в обрамлении темного леса, видно не было. Полагая, что доктор Фаррагут приедет в своей повозке, я внимательно вслушивался во все звуки, но так ничего и не услышал.

Немного погодя ко мне присоединился Барнум.

– Чудной парень, – сказал галерейщик, когда я спросил его мнение о мистере Торо. – Ты же знаешь, По – я человек прямой. Что у меня на уме, то и говорю. А этот Торо все с какой-то подковыркой.

– Да, я слишком хорошо знаком с риторическими темнотами мистера Эмерсона и его последователей, – ответил я, – они и слова в простоте не скажут без своей философской mumbo-jumbo, которая белыми нитками шита и призвана дурачить людей, как и не снилось необузданному пантеисту Фихте.

– М-да… понимаю, – сказал Барнум. – Так о чем бишь я? Этот Торо явно провел несколько месяцев в Нью-Йорке, году в сорок третьем. Жил на Стейтен-Айленд. Я так понял, он не особенно-то высокого мнения о нашем городе. Зашел он как-то и в мой музей посмотреть на настоящего африканского гепарда. Ты же видел эту зверюгу, По – великолепно, потрясающе! Самый быстрый из всех четвероногих! Куплен за баснословные деньги! Единственный живой представитель своего вида во всем Западном полушарии! Так вот спросил я его, что он думает об этом звере, а он и отвечает: «Стоит ли тратить время, чтобы охотиться на кошек в Занзибаре? Разве мы сами для себя не белое пятно?» Ну что ты с таким поделаешь?

Я уже собирался было погрузиться в объяснения типично афористического замечания Торо, относящегося к вере трансценденталистов в существование некоего врожденного божественного начала, которое можно познать, исключительно обратившись внутрь себя. Но, прежде чем я успел заговорить, ко мне подбежала Луи Элкотт. На ней был все тот же кричаще-безвкусный костюм, что и накануне: шляпа с пером, фиолетовый плащ, свободная рубашка и мешковатые панталоны, заправленные в высокие желтые сапоги, – на лице было написано сдержанное раздражение.

– Что случилось, Луи? – поинтересовался я.

– Забыла шпагу, – сказала она, посмотрев на пояс, и действительно я заметил, что ее бутафорское оружие, сделанное из старой жердины, куда-то подевалось.

– Господи, ну и растеряха, – продолжала девочка. – Верно мамуля говорит: «По рассеянности и голову свою где-нибудь оставишь».

– Буду рад принести тебе твой верный клинок, Луи, – сказал я.

– Очень мило с вашей стороны, мистер По, но сама я быстрее управлюсь. Вернусь скоренько. – И с этими словами она вышла из сарая и стремглав бросилась через залитый лунным светом двор к дому.

– Нет, вы только посмотрите, как она бежит! – воскликнул Барнум. – Не хуже моего африканского гепарда. Девчонка – прирожденный спринтер! Держу пари, она обгонит любого мальчишку в мире!

– Насколько я знаю Луи, – ответил я, – для нее это был бы самый приятный комплимент.

В этот момент маленькие зрители дружно взорвались смехом за нашими спинами. Оглянувшись, я увидел, что веселье вызвано оплошностью мистера Торо, который свалился с бочонка, приземлившись на пятую точку. Не могу сказать – то ли он просто пошатнулся, то ли неожиданно впал в свое странное сонное забытье. Так или иначе, Анна в наряде сказочной принцессы бросилась к нему на помощь и быстро помогла встать на ноги.

– Что-то аборигены никак не уймутся, – сказал Барнум. – Лучше уж было устроить этот спектакль где-нибудь на дороге, а то беды не миновать, помяни мои слова, По. Поверишь ли, нет ничего хуже, чем детская публика. Если их передержать, они превратятся в толпу улюлюкающих дикарей. Однажды у меня собрался полный театр этих маленьких головорезов, которые чуть не разнесли его в куски, потому что чудо-фокусник синьор Джованни задержался на двадцать минут, – мы общими усилиями приводили в чувство этого идиота, пьяного в стельку. Послушай, дружище, либо док Фаррагут сейчас приедет, либо нас ждет бунт.

– Вы так и не объяснили, Финеас, – сказал я, – какого рода деловое предложение собираетесь обсудить с доктором Фаррагутом.

– Величайшая идея в мире! – воскликнул галерейщик. – Поражаюсь, как это не пришло мне в голову раньше! Масса положительных сторон – хотя бы то, что наша сделка практически не потребует никаких усилий со стороны доктора Фаррагута лично! Правда, ему придется оставить свою практику, продать дом и переехать в Нью-Йорк. Но это что по сравнению с тем, что он получит взамен!

– А что он получит взамен? – поинтересовался я.

Оглушительную славу и, разумеется, деньги! – сказал Барнум. – Я сделаю из него звезду! Ты только представь, По! Великий Эразм Фаррагут три раза в день читает лекции в Американском музее Барнума о чудесах растительной медицины! Продажа «целительного бальзама» сразу после представления! Величайший бум со времен, когда человечество раздобыло огонь! Пузырьки – пятьдесят центов, бутылки – доллар! При одной мысли о том, какую неоценимую услугу мы окажем людям, сердце мое преисполняется гордостью! Я уже не говорю о деньгах! Это же целый океан наличности! Великий потоп!

– Вы действительно думаете, – поинтересовался я, – что люди будут толпами стекаться на лекции по медицине?

– А почему нет? Взять, к примеру, этого дантиста, Марстона. Сколько публики он собирал для Моисея! Бедный Моисей! Заскочил на минутку поздороваться, сразу как я приехал. Убийство Марстона его подкосило – он был просто потрясен. А кто бы на его месте не был? Моисей капризничал и злился, стоило только заговорить на эту тему, но и то сказать – после смерти Марстона Бостонский музей стал терпеть убытки в несколько сот долларов каждую неделю!

– Насколько я понял, – ответил я, – его популярность за последнюю неделю только возросла.

– Кстати, По, – сказал Барнум, – Моисей говорил, что ты заглядывал в музей, чтобы порыться в вещичках этого юного демона, Горацио Раиса. Нашел что-нибудь интересное?

– Признаться, да, – ответил я и стал рассказывать о дагеротипах Раиса и его обреченной любовницы, Лидии Бикфорд, которые нашел в потрепанном саквояже студента.

– Именно находка этих портретов, – продолжал я, – и привела меня к выводу, что человек, который их делал, некто Герберт Баллингер, был главным образом замешан в недавней серии страшных убийств, которые, среди прочих, унесли жизнь несчастной миссис Рэндалл.

– Отличная работа, черт возьми – непревзойденно! – вскричал Барнум. – Теперь я перед тобой в неоплатном долгу! И это не только мое мнение, любой тебе это скажет! Клянусь всем святым, констебль Линч считает, что ты гений, превозносит до небес! Послушал бы ты его – он бы тебя в краску вогнал!

– Констебль Линч? – воскликнул я с нескрываемым изумлением. – Но откуда вам известно о его чувствах ко мне?

– Да так, поболтали немного, когда я заезжал в полицейское управление, – сказал Барнум. – Для него ты теперь свет в окошке! Величайший сыщик всех времен и народов! По сравнению с тобой Видок – школяр, недотепа! Господи, да если бы не ты, полиция до сих пор топталась бы на месте, да еще в потемках! Они бы и за тыщу лет не догадались, что Баллингер причастен ко всем этим ужасам!

– Значит, вы уже знаете о Баллингере? – спросил я, не переставая дивиться осведомленности галерейщика о событиях, в которые я был вовлечен последние несколько недель.

– Господи, конечно, – ответил Барнум, – Линч все мне о нем рассказал. Судя по всему, это был сущий дьявол. Так что получил по заслугам. «Поднявший меч» и всякое такое. Немногие по праву заслуживают такого жуткого конца. Видел его тело в морге. Мерзость! На человека-то не похож.

Пока галерейщик продолжал говорить, я постепенно начал понимать, что к чему. То, что столь самоочевидная мысль не пришла мне в голову раньше, можно было приписать только губительному воздействию беспрецедентных событий этого дня на мой интеллект.

Несомненно, удар, нанесенный мне прикладом Питера Ватти, также способствовал несвойственной мне медлительности умственного процесса.

– Прав ли я буду, если предположу, – сказал я галерейщику, – что, помимо весьма похвального желания успокоить своего скорбящего друга «Пастора» Хичкока, вы прибыли в Бостон, намереваясь приобрести предметы, так или иначе связанные с недавней чередой мрачных преступлений?

– Что ж, это как посмотреть, – ответил Барнум. – Конечно, это не было главной причиной. Быть рядом с Фордайсом в час испытаний – вот главное для меня. Но, пока я находился здесь, ну сам понимаешь, По – ведь я всегда был из тех, кто хочет разом уложить двух зайцев. Одно из объяснений моего ошеломительного успеха!

– Могу ли я также предположить, что при посещении городского морга вы рассчитывали приобрести какую-нибудь макабрическую вещицу, связанную с Гербертом Баллингером? Возможно, даже какую-нибудь часть его тела в качестве экспоната для своего музея?

– Ну, ничего такого страшного. Нет ничего дурного в том, чтобы выставлять напоказ сохранившиеся останки гнусного преступника в назидательных целях! Конечно, главное – все делать со вкусом! Ты же сам видел, как премило выглядит ящик, который я соорудил для ампутированной левой руки Антона Пробста, отнятой сразу после того, как его повесили за то, что он вырезал семью Дирингов. Красивая работа – первостатейный был мастер! Влетело мне в копеечку. Но я не жалею. По воскресеньям к ней вообще не пробьешься, такая толпа!

– И насколько же вы преуспели в приобретении этих, столь желанных предметов? – несколько сухо поинтересовался я.

– И на старуху бывает проруха! – ответил Барнум, вздохнув так громко, что на мгновение заглушил детский визг. – Девлину эта мысль показалась просто кощунственной!

– Девлину? – переспросил я.

– Ну да, Девлину, заведующему моргом, – сказал Барнум. – Ты б только видел, какой у него стал вид – словно я предлагаю что-то неприличное! Жаль. А как мне приглянулась его левая нога – я хочу сказать, Баллингера, конечно, а не Девлина.

– Его левая нога? – спросил я. – А почему вас так заинтересовала именно эта конечность?

– А ты не видел? – спросил галерейщик.

Я ответил отрицательно. Если читатель помнит, во время посещения морга все мое внимание было сосредоточено на содержимом легких Баллингера. Я ни разу не осмотрел нижней части его тела, прикрытой простыней.

– Девлин мне сам и показал, – произнес Барнум. – Превосходный образец, единственный в своем роде. Никогда не видел ничего подобного, а это уже кое-что значит. Страшное уродство. Пальцы как сплавились, будто восковые. Явно какой-то врожденный дефект. Он должен был жутко хромать.

– Хромать? – спросил я. – Но мистер Баллингер двигался совершенно непринужденно. Это его помощник, Бенджамин Боуден, действительно хро…

– Боже праведный, ты в порядке, По? – сказал Барнум. – Гляжу, а ты белый как мел.

Действительно, я почувствовал, как кровь отлила от моего лица, а сердце перестало биться. Ужас схватил меня за глотку, и я не мог вымолвить ни слова.

– Да в чем дело? – спросил Барнум, нахмурясь и пристально на меня глядя.

Оглянувшись вокруг безумным взором, я увидел, что Сестричка погружена в задушевную беседу с миссис Элкотт. По крайней мере несколько секунд мое отсутствие останется незамеченным.

Без лишних слов я ринулся из сарая и стремглав побежал в темноте по направлению к дому. Я уже обогнул его, когда Барнум, одной рукой придерживая поля своей шляпы, догнал меня и остановил, схватив за рукав.

– Какого черта все это значит, По? – настоятельно вопросил он. Несмотря на короткую дистанцию, которую мы преодолели, дородный галерейщик успел сильно запыхаться.

– Герберт Баллингер жив! – крикнул я.

– Жив? – воскликнул Барнум. – Опомнись, что ты такое говоришь? Мы же оба с тобой видели его тело в морге?

– Это был не Баллингер, – заявил я. – Это его помощник, Бенджамин Боуден. Баллингер убил его, а потом подстроил все так, будто сам погиб при случайном взрыве. Они были очень похожи друг на друга. Разительно похожи. Различия в наружности помог скрыть огонь. Сам не пойму, как только я не догадался?

На лице Барнума, озаренном лунным светом, появилось ошеломленное выражение. Впервые за то время, что я его знал, он не мог найти подходящих слов.

– Я должен на время взять вашу лошадь, – сказал я тоном, не терпящим отлагательств.

– Мою лошадь? – выдавил Барнум. – Но зачем?

– Доктору Фаррагуту грозит смертельная опасность, – ответил я. – Я должен немедленно предупредить его. Молюсь, чтобы не слишком поздно. Сейчас же возвращайтесь в сарай. Не говорите ничего, что может встревожить женщин и детей. Если Сестричка поинтересуется, где я, скажите, что у меня неожиданный приступ диспепсии и я вернусь, как только смогу.

Кивая, Барнум попятился и поспешил возвратиться к сараю, я же бросился к коновязи, где стояла его лошадь.

Теплый желтый свет из открытой двери выхватывал из темноты часть лужайки, где стояло животное. Дверь явно оставила открытой Луи, которая вот-вот появится со своей шпагой, на поиски которой отправилась.

Когда я стал отвязывать лошадь, взгляд мой упал на нечто странное, лежавшее за дверью.

Это была деревянная шпага Луи, и, казалось, сломанная.

Неописуемое беспокойство овладело мною. Бросив поводья, я взбежал на крыльцо, перемахнул через порог и опустился на колени, чтобы получше разглядеть бутафорское оружие.

Первое впечатление не обмануло меня. Шпага действительно была сломана. Лезвие треснуло посередине, на месте надлома торчали острые щепки, будто кто-то нанес деревянным клинком яростный удар.

Скованный судорогой тревоги, я выпрямился и заглянул в гостиную. От зрелища, представшего моим глазам, кровь застыла в жилах.

Все в комнате было перевернуто вверх дном. Валялись опрокинутые кресла, столик на высоких ножках лежал на полу, книги, корзинки с шитьем и остальное было в беспорядке раскидано.

Сложив руки рупором, я в отчаянии выкрикнул имя девочки. Никто не откликнулся.

Возможно, подумал я, она на чердаке и не слышит меня.

Я прошел по коридору к лестнице. И тут же не смог сдержать ошеломленного, отчаянного крика.

На ступенях валялась шляпа Луи с пером.

Я ринулся вверх, перепрыгивая через две ступеньки. Не успел я достичь площадки второго этажа, как – к своему неописуемому ужасу – увидел, что дверь спальни, где жили мы с Сестричкой, болтается, наполовину сорванная с петель, будто ее заперли изнутри, а затем вышибли силой.

Я бросился в комнату. Как и в гостиной, здесь повсюду виднелись следы ожесточенной борьбы. Умывальник был сбит, постельное белье сорвано с перин, занавески валялись на полу.

Однако не эти признаки насилия заставили мой разум помутиться, а сердце и душу – сжаться от непереносимой тоски. Все это было вызвано чем-то столь незначительным и, на первый взгляд, безобидным, что поначалу я даже не заметил этого.

Кто-то усадил на подоконник одну из разодранных кукол Лиззи Элкотт. На коленях у нее лежал красный резиновый мячик – игрушка любимца девочки, кота.

Ледяной ужас пронял меня до мозга костей. Сомнений в том, что здесь произошло, не оставалось.

Баллингер был в доме. И похитил Луи!

 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

То, что Луи угрожала сейчас самая жуткая опасность, какую только можно вообразить, было очевидно. Череда пугающих образов промелькнула у меня перед глазами с ошеломительной скоростью: мертвенно-бледное тело Эльзи Болтон, изуродованные останки миссис Рэндалл и Салли, обмякший труп Ладлоу Марстона в зубоврачебном кресле и стена за ним, забрызганная мозгами. Мысли о предыдущих жертвах Баллингера были столь пугающими, что на мгновение я застыл, не в силах что-либо предпринять.

Прошло немало времени, прежде чем ко мне вернулась способность рассуждать здраво. Чтобы спасти жизнь Луи, нельзя было терять ни минуты. Надо было спешить. Немедленно звать на помощь.

Прежде чем я смог привести это решение в действие, я, вздрогнув, услышал неожиданный звук – как будто кто-то украдкой расхаживал по первому этажу. С бешено бьющимся сердцем я подкрался к дверям спальни, высунул голову в коридор и до предела напряг слух.

В это мгновение незваный гость крикнул:

– Эй! Есть кто-нибудь?

Велико же было мое удивление, когда я узнал голос доктора Фаррагута!

Бросившись вниз по лестнице, я увидел старого врача, стоявшего у входа в гостиную: в руке он сжимал маленькую черную кожаную сумку, лицо выражало крайнюю растерянность при виде царящего в комнате дикого беспорядка.

Когда он повернулся ко мне и заметил написанное на моем лице горестное выражение, краска спала с его румяных щек и он тяжело выдохнул:

– Господи Боже, что случилось?

Схватив его за плечи, я ответил дрожащим голосом:

– Герберт Баллингер похитил Луи Элкотт!

– Что?! – вскрикнул доктор.

– Пока мы ждали в сарае, – сказал я, – Луи одна вернулась в дом за деталью своего костюма, тут-то на нее и напал Герберт Баллингер. Беспорядок, который вы видите, – результат отважных попыток справиться с безумцем. Увы, звуков этой борьбы нельзя было расслышать в сарае из-за неописуемого шума, поднятого малолетней публикой.

– Но Баллингер мертв! – вскричал Фаррагут. – Вы сами мне это сказали!

– Я ошибался, – ответил я. – Труп, опознанный как тело Баллингера, на самом деле был трупом его ассистента. Баллингер явно инсценировал собственную смерть как часть дьявольского замысла, о котором мы можем только догадываться. Единственное, что можно утверждать наверняка, это что он все еще жив и разгуливает по Конкорду. Сначала я испугался, что его следующей жертвой можете стать вы. Теперь совершенно ясно, что его развращенные помыслы были устремлены на Луи Элкотт.

– Но зачем было ему приходить за ребенком? – спросил Фаррагут в ужасе от этих жутких откровений. – Как он вообще узнал о ее существовании?

Он делал портрет ее и ее сестер, когда они недавно приезжали в Бостон, – сказал я, кивая в сторону дагеротипа, который как ни в чем не бывало стоял на каминной полке. – Все говорят, что его особенно заворожили остроумие и бурный темперамент Луи.

Тут на меня неожиданно нахлынуло непреодолимое чувство собственной вины.

– Только вчера, – со стоном продолжал я, – Лиззи и Мэй заговорили о том, что им может грозить опасность, а я беспечно заверил их, что эти страхи безосновательны. Возможно, если бы я только воспринял их тревоги всерьез…

– Держите себя в руках, дружище, – сказал Фаррагут. – Вам не в чем себя винить. Мы должны действовать, и по возможности быстро, если хотим спасти девочку от этого исчадия ада. Кто знает, какие ужасы он еще задумал?

– Вы точь-в-точь повторяете мои мысли, – сказал я, с дрожью вспоминая отвратительные образы, промелькнувшие перед моим внутренним взором до приезда Фаррагута.

– Первым делом надо известить шерифа Дрисколла, – сказал Фаррагут. – Он живет в городе. Пойдемте – тут мой экипаж.

Схватив мою руку, Фаррагут потащил меня к своей повозке. Когда он забрался на сиденье, я проворно уселся рядом с ним. Вытащив хлыст из приспособленного сбоку медного кольца, доктор щелкнул им над крупом своей лошади, которая мигом пустилась рысью в сторону Лексингтон-роуд.

Когда мы мчались по разбитой дороге, доктор Фаррагут, чей голос прерывался от подпрыгиваний коляски, сказал:

– Ответьте мне на один вопрос, По. Отчего вы были так уверены, что Герберт мертв?

– Его труп опознал доктор Марстон – по мосту, который сам же и устанавливал, – громко ответил я, стараясь перекричать дребезжание коляски. – Я могу лишь предположить, что они работали сообща. Возможно, они пытались надуть страховую компанию в духе истории, которую вы сами рассказывали мне накануне.

– Умно, очень умно, – сказал доктор Фаррагут.

– Да, – ответил я, – теперь несомненно, что Баллингер не просто, а дьявольски хитер.

– Нет-нет, – сказал Фаррагут, – я имел в виду вас, дорогой По. Это ваш ум действительно поразителен.

Было что-то в высшей степени необычное в тоне, каким это было произнесено, – довольная и веселая нотка, абсолютно неуместная, учитывая серьезность сложившегося положения. Обернувшись, я мельком взглянул в лицо старого доктора. Однако даже при ярком лунном свете мне не удалось прочесть написанное на нем выражение.

В этот момент Фаррагут натянул поводья, заставив коляску так резко остановиться, что меня чуть не сбросило с сиденья.

– Проклятье! – вскричал Фаррагут.

– Что, что случилось? – воскликнул я, с трудом удержав равновесие.

– А вы не чувствуете? – сказал Фаррагут. – Лошадь прихрамывает. Должно быть, камень попал под копыто.

– Я ничего не почувствовал, – ответил я.

– Скорее, По, – сказал Фаррагут, пропустив мое замечание мимо ушей. – Нельзя терять время. Спрыгните и посмотрите, если вас не затруднит.

Спрыгнув с коляски, я подбежал к лошади и, присев на корточки, внимательно осмотрел копыта. Они были в порядке. Лошадь стояла спокойно, ровно, по всей видимости не испытывая никакого неудобства.

В это мгновение я заметил, что доктор Фаррагут спустился с козел и стоит прямо передо мной.

– По-моему, все нормально, – сказал я. Повернув голову, чтобы взглянуть на доктора, я удивился, что он как-то странно сжимает в правом кулаке хлыст, держа его задом наперед, так что деревянная рукоятка торчала в его руке, напоминая полицейскую дубинку.

– Простите, По, – сказал он. – Знаю, у вас был сегодня трудный день. Но, как я всегда говорил об идиотской поэзии этого кретина Марстона, чем дальше, тем хуже.

– Что?! – воскликнул я, начиная подниматься.

Но мне так и не удалось этого сделать, потому что в тот самый миг Фаррагут высоко занес хлыст и яростно обрушил его на мою голову.

Попав прямо на рану, полученную утром, удар вызвал ослепительную вспышку боли и заставил меня упасть на четвереньки.

Мучительно страдая, чувствуя, что меня вот-вот вырвет, я все же не потерял сознания. Впрочем, оставаться в этом состоянии мне пришлось недолго. В следующий же миг нападавший нанес новый удар, на сей раз коварно пришедшийся мне по затылку.

Издав стон, я взмахнул руками и повалился на дорогу. Все застлала тьма, в которую чувства канули с безумной стремительностью, как душа – в Аид.

Тишина и мертвенный покой ночи стали моей вселенной.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Сознание возвращалось ко мне по частям. Сначала я ощутил движение и звук – смятенное биение собственного сердца, отдававшееся в ушах. После чего все тело стало покалывать. Затем появилось сознание того, что я существую, без единой мысли – состояние, длившееся довольно долго. Затем – одновременно с дрожью ужаса – меня пронзила мысль, искреннее желание понять, где я и что со мной. Затем душа встрепенулась, словно просыпаясь, и на меня нахлынули воспоминания о всех событиях, случившихся со мной, вплоть до злодейского, трусливого и совершенно необъяснимого нападения доктора Фаррагута.

До сих пор я не открывал глаз. Судя по всему, я сидел, выпрямившись, в чрезвычайно неудобном кресле с высокой спинкой. Втянув носом воздух, я почувствовал промозглый запах гниения, заставивший меня предположить, что я нахожусь в каком-то сыром подвале или чулане. Где-то невдалеке я различил оживленно переговаривавшиеся мужские голоса, хотя слова звучали слишком неотчетливо и различить их я не сумел.

В первый раз после того, как сознание вернулось ко мне, я попытался пошевелить руками, но тщетно. Запястья были туго привязаны к подлокотникам кресла. Скоро я обнаружил, что лодыжки точно так же прикручены к его ножкам.

Разлепив веки, я оглянулся. К этому моменту я уже в общих чертах представлял себе свое положение. Представшее моим глазам зрелище в основном подтвердило мои выводы.

Я действительно находился в похожем на пещеру подвале, освещенном несколькими факелами, вставленными в железные кольца, прикрепленные к стене. Кроме стола, кое-как сколоченного из грубо обтесанных досок, никакой другой мебели не было. Пара больших янтарно-желтых бутылок со стеклянными пробками стояла на столе возле плоской оловянной миски и разных по форме и размеру свертков, обмотанных грязной белой парусиной и для надежности обвязанных грубой бечевкой. Разделочный нож и мясницкий тесак торчали посреди стола, воткнутые в его шероховатую поверхность.

Стены были грубо оштукатурены. В самом дальнем конце подвала был выступ, относившийся то ли к дымоходной трубе, то ли к камину. Из него была вынута едва ли не половина кирпичей, в результате чего образовалась выемка фута четыре в ширину и примерно три фута в высоту и глубину. Вынутые из кладки кирпичи были сложены возле подножия выступа, тут же стояла бадья с известковым раствором и лежала горка песка. На земляном полу валялся мастерок.

Долетавший до моих ушей приглушенный разговор вели двое мужчин, стоявших в нескольких ярдах от меня. В одном я сразу узнал доктора Фаррагута. Второй стоял ко мне спиной. Однако ошибиться в том, кто это, было невозможно, особенно учитывая деревянную треногу с дагеротипом.

В подвале находился еще один человек. Она сидела рядом, привязанная к креслу точно так же, как и я, куском крепкой веревки.

Девочка явно внимательно наблюдала, ожидая, когда же я начну подавать признаки жизни. Увидев, что я очнулся, она крикнула дрожащим голоском:

– О мистер По, слава Богу, что с вами все в порядке! Я смертельно боялась, что вы уже не очнетесь! Бедная ваша голова! Очень больно?

И в самом деле, хотя двойной ушиб на лбу болезненно пульсировал, никаких более серьезных последствий избиения, учиненного доктором Фаррагутом, я не чувствовал. Зрение мое не помутилось, а мозг работал с привычной остротой и проницательностью.

Прежде чем я успел ответить на вопросы Луи и в свою очередь спросить, благополучно ли обстоят ее дела, Фаррагут и его сообщник, встревоженные голосом девочки, прервали заговорщицкие перешептывания и, повернувшись к нам, подошли ближе и встали перед нашими креслами.

Впервые я увидел Герберта Баллингера с того дня, когда примерно неделю назад мы с Сестричкой заходили в его мастерскую договориться насчет дагеротипов. Черты его лица, разумеется, не изменились, хотя вместо дружелюбной улыбки, которой он приветствовал нас в первом случае, губы его кривились в холодной, презрительной усмешке.

Что касается Фаррагута, то в нем не осталось и следа обычного благодушия. В зловещем свете факелов лицо его выглядело положительно дьявольски, а глаза сверкали неестественным блеском.

– Так-так, детка, – сказал Фаррагут, обращаясь к Луи и в то же время не сводя свирепого взгляда с меня. – Твой дружок, мистер По, в полном порядке. Неважно ему, это правда, но особого вреда мы ему не причинили. Не думаешь ли ты, что я стал бы рисковать таким прекрасным мозгом? Нет-нет – поврежденные органы мне не нужны.

Что старый доктор хотел сказать фразой о «поврежденных органах» – не знаю, хотя ее зловещий подтекст нельзя было не почувствовать.

– До чего же я вас ненавижу за то, что так обращаетесь с нами, противные! – воскликнула Луи. – Да будь я мальчишкой, порвала бы все эти ваши веревки да выпорола бы хорошенько. Еще посмотрим!

– Ха-ха, – сдавленно хихикнул Фаррагут, поворачиваясь к своему молодому сообщнику. – Порох, а не девчонка! Я же тебе говорил, Герберт, горячая штучка!

– Как бы не обожглась, – проворчал Баллингер.

Сверкнув глазами в сторону дагеротиписта, чья правая рука, как я только что заметил, была небрежно перевязана лоскутом белой тряпки, Луи воскликнула:

– Жаль, что моя шпага – всего лишь деревяшка, а не настоящая сталь, я бы тебе полруки оттяпала, а не оцарапала бы!

Весь вспыхнув, Баллингер придвинулся к креслу Луи, подняв левую руку к груди, словно готовясь злодейски ударить наотмашь беспомощного ребенка.

– Нет! – воскликнул я, неистово вырываясь из кресла.

– Стой! – крикнул Фаррагут, вклиниваясь между девочкой и разъяренным дагеротипистом. – Спокойней, Герберт, – умиротворяющим тоном продолжал он. – Ты ведь не собираешься испортить девочке мордашку? Рано еще. Потерпи.

Какое-то мгновение Баллингер ничего не отвечал, устремив на девочку испепеляющий взгляд. Ноздри его раздувались, желваки от ярости ходили на щеках, он тяжело дышал. Прошло немало времени, прежде чем сердитый румянец сбежал с его лица и дыхание стало ровнее.

– Вижу, ты прав, – пробормотал он. – Только пусть больше не разевает свою чертову пасть, так-то лучше будет.

– Сейчас все улажу, – сказал Фаррагут. Порывшись в кармане брюк, он достал носовой платок, скатал его и, наклонившись над Луи, силой открыл ей рот и сунул комок внутрь.

Видеть, что с ребенком обращаются так жестоко, было невыносимо. Однако, учитывая мое беспомощное положение, я ничего не мог сделать, чтобы помочь Луи, – разве что шепнуть несколько слов, выражая свое сочувствие и призывая крепиться.

В этот момент стало ясно, что мы с Луи в серьезнейшей опасности. Бегство казалось невозможным. Оставалось надеяться лишь на то, что нам каким-то образом удастся приостановить дьявольский замысел Фаррагута и его кровожадного соучастника, пока не появится возможность бежать. Я сказал Барнуму, что отправляюсь к старому врачу, чтобы предупредить его о Баллингере. Если исчезновение Луи заметят ее друзья и домочадцы, то, возможно, поисковая партия уже в пути.

Поэтому я, насколько это было в моих силах, повернулся к Фаррагуту и обратился к нему со следующими словами:

– Хотя, разумеется, мне было лестно, что вы оценили мой мыслительный орган столь высоко, боюсь, что я переоценил свои умственные способности. Учитывая нынешние обстоятельства, можно сказать, что мне не удалось разгадать тайну, в которую я оказался замешан.

– Ну что вы, По, – наигранно удивленным тоном произнес доктор, – вы себя недооцениваете. Если вспомнить историю от начала до конца, вы блестяще себя зарекомендовали, и я никогда не сомневался, что так оно и будет. Вам многое удалось раскопать о моем старом друге. Вам даже удалось обнаружить шкатулку, которую он у меня украл.

Повернувшись к дагеротиписту, который пристально смотрел на меня, Фаррагут добавил:

– Мистер По во многом оказался прав, разве нет, Герберт?

– Мертвецки прав, – сказал Баллингер, зловеще улыбаясь.

– Тем не менее, – сказал я старому врачу, – для меня до сих пор остаются загадкой многие стороны этого дела. И не в последнюю очередь, конечно, какую роль сыграли во всем этом вы?

– Роль? Да никакую, – сказал Фаррагут. – Мне просто хотелось вернуть мои особые ингредиенты. Теперь, после того как Герберт вернул их мне, все в порядке.

– Понятно, – сказал я. – Стало быть, история о том, что вы нашли небольшой, случайно припрятанный запас этих чудодейственных веществ, была…

– Маленькой ложью во спасение, – ответил Фаррагут. – Никаких запасов нет. Единственные стоят вон там, на столе. Хотите взглянуть?

– Весьма, – произнес я.

Пока доктор Фаррагут направлялся к столу, дагеротипист подошел к своему аппарату и, подняв деревянную подставку так, что камера легла ему на правое плечо, перенес его через помещение, установив рядом с пылающими факелами.

– Мужайся, Луи, – шепнул я девочке, наклоняясь к ней настолько, насколько позволяли мне путы. – Помощь уже в пути. Я уверен.

С кляпом в виде носового платка доктора Фаррагута во рту мужественный ребенок мог только энергично закивать мне в ответ. Несмотря на наше отчаянное положение, взгляд ее выражал не страх, а скорее яростную решимость. Однако я не мог не заметить, что привязанные к подлокотникам кресла руки Луи дрожат от волнения.

В этот момент я снова сосредоточил внимание на докторе Фаррагуте, который вернулся и теперь стоял прямо перед моим креслом. В руках он держал самый маленький из лежавших на столе тряпичных свертков. Развязав бечевку, он стал разворачивать его. Как только он приступил к своему занятию, ноздрей моих коснулся исключительно неприятный, хотя и до странности знакомый запах, в котором я быстро признал зловоние, исходившее из шкатулки, когда ее впервые открыли после обнаружения в кабинете доктора Марстона.

– Вот, – удовлетворенно произнес добрый доктор, показывая мне содержимое свертка.

Выставленный на мое обозрение предмет выглядел настолько гротескно, что в первый момент я только ошеломленно перевел дух. Это было нечто сморщенное, съежившееся, красно-бурое, чуть побольше кулака взрослого мужчины. Однако долго противиться ужасной правде я не мог.

– Это сердце! – выдохнул я. – Человеческое сердце!

Одновременно я услышал, как рядом со мной взвизгнула от ужаса Луи Элкотт.

– Правильно, – довольным голосом произнес доктор Фаррагут. – А в других свертках – легкие и кожа.

Я помертвел от безумного ужаса, сопровождавшегося сильнейшим приступом дурноты.

– Это, – задыхаясь, произнес я, – пропавшие части тела зарезанной Лидии Бикфорд!

– Разумеется, – сказал доктор Фаррагут так, словно мое замечание было самым что ни на есть очевидным. – Герберт продал мне их, после того как убил девицу.

Значит, подумал я, любовник убитой девушки – обреченный и проклятый студент-медик Гораций Райе – был невиновен, как он все время и утверждал. И этот невинный человек повесился, а его развратный знакомый, Герберт Баллингер, сделал его портрет и вставил в рамку!

– Н-но вы наверняка не х-хотите сказать, – запинаясь, пробормотал я, – что используете этот отвратительный предмет при составлении своих лекарств!

– Ну-ну, успокойтесь, – сказал Фаррагут, – вы ведь видели книгу Палмера и должны помнить, что он пишет об использовании человеческих органов в лечебных целях.

Как только он это сказал, что-то промелькнуло у меня в голове: то был образ доктора Фаррагута, предлагавшего моей недужной жене странную кроваво-красную таблетку со словами: «Примите-ка это, сердешная моя». Привидевшаяся картина явилась мне во сне несколькими часами ранее, когда я ненадолго вздремнул в спальне элкоттовских девочек, вернувшись от доктора Фаррагута.

Очевидно, я интуитивно угадал правду во сне – возможно, после того как увидел раскрытую книгу Палмера на кресле доктора Фаррагута. Не следует удивляться тому, что истина приоткрылась мне во сне, поскольку вряд ли приходится сомневаться, что в глубине нашей души существует способность, мудростью своей превосходящая наш бодрствующий интеллект и дарующая нам бесценные прозрения, пока наш рассудок дремлет.

Глядя на старого врача широко раскрытыми глазами, выражавшими ужас и недоверие, я прошептал:

– То есть вы хотите сказать, что применяли на практике древние, варварские средства трупной медицины?

– О Господи, нет, – ухмыляясь, произнес доктор Фаррагут. – По крайней мере не по старинке. В конце концов, мы живем в девятнадцатом столетии, а не в Средние века! Никаких снадобий из менструальных женских выделений, чтобы облегчить боли при месячных, или тому подобной чепухи. Нет-нет. Мой метод основан на самых современных принципах новейшей природной медицины. В конце концов, почему наши тела состоят из чисто органических веществ? Небольшое количество человеческих тканей в сочетании с соответствующими ботаническими ингредиентами могут дать чудесные результаты. Знаете ли вы, что сам я страдал от такой жестокой сердечной недостаточности, что с трудом вставал с постели? И посмотрите на меня теперь! И это все благодаря моему чудодейственному «сердечному эликсиру»!

– Но, прописывая подобные средства, – сказал я, – вы превращаете ваших пациентов в невольных каннибалов!

Фаррагут пожал плечами:

– Люди с незапамятной старины с наслаждением предавались людоедству, мистер По. И себе же во благо. Как вы хорошо знаете, на земле еще много мест, где поедание человеческой плоти практикуется как священный обряд.

Несколько секунд я ничего не мог ответить. Однако долее не приходилось сомневаться, что за фасадом просвещенного благодушия кроется неизлечимый, неуемный безумец. Однако я понимал, что если надеюсь вовлечь его в беседу, таким образом откладывая смертный приговор, вынесенный нам с Луи, то должен действовать, как если бы он был совершенно разумным, трезво мыслящим человеком.

Поэтому, изобразив искреннюю заинтересованность, сказал:

– Вправе ли я тогда предполагать, что таинственный ингредиент, необходимый для приготовления лекарства моей жене, это часть вырезанных легких Лидии Бикфорд?

– Совершенно верно, – весело сказал Фаррагут. – Хотя печально говорить об этом, но боюсь, что вашей дорогой Вирджинии уже ничто не поможет. Жаль – она такая милая, милая девушка. Но сомневаюсь, что она долго протянет. Еще один приступ – и бери могильщик заступ, ха-ха!

– Вечно ты со своими чертовыми каламбурами, – фыркнул Баллингер, который, закончив устанавливать свой аппарат возле факелов, присоединился к нам.

Сосредоточив внимание на мне, оба на какое-то время повернулись спиной к Луи. Фаррагут почти заслонил ее от меня, но мне все же было видно, что девочка сидит, плотно зажмурившись, явно чтобы не видеть отвратительного органа, горделиво выставленного на наше обозрение безнадежно помешанным врачом. Я заметил, что обе руки ее все еще заметно дрожат – явный признак сильного возбуждения.

Хотя жестокосердое замечание Фаррагута касательно здоровья Сестрички преисполнило меня тоской и гневом, я не мог позволить себе потерять контроль над эмоциями. Изо всех сил стараясь, чтобы голос мой звучал по возможности ровно, я обратился к стоявшей передо мной парочке со следующими словами:

– Не согласитесь ли вы, джентльмены, удовлетворить мое любопытство по одному вопросу?

– Какому же? – спросил Фаррагут, вновь заворачивая в тряпицу отвратительный, ссохшийся орган.

– Если мистер Баллингер снабжал вас частями тела Лидии Бикфорд, – спросил я, – то почему же тогда он украл их у вас?

– Маленькое недоразумение, – сказал Фаррагут и, протянув свободную руку, дружески похлопал Баллингера по плечу. – У нас с Гербертом уже давно сложились деловые отношения – еще с тех пор, как мы познакомились в Балтиморе. Но даже между лучшими друзьями иногда случаются ссоры. Герберт чувствовал, и не без оснований, что материал, полученный им от девицы Бикфорд, необычайно высокого качества. И запросил цену побольше. У нас возник небольшой спор, который – слово за слово… Как вы понимаете, обращаться в полицию я не мог. Но кому нужна полиция, когда сама судьба приводит в дом великого Эдгара Аллана По? Я знал, что вы обнаружите принадлежавшую мне вещь. От меня требовалось лишь указать вам верное направление.

– Однако в конечном счете я так и не вернул вам украденные вещества, – сказал я.

– Не сомневаюсь, что вам бы это удалось, будь у вас чуть побольше времени, – сказал Фаррагут. – Но я уже успел придумать, как убедить Герберта отдать их по доброй воле. Видите ли, во время ежедневных визитов к Элкоттам я обнаружил у них кое-что, способное глубоко заинтересовать его. Хорошо зная своего старого приятеля Герберта, я понял, какое удовольствие ему это доставит. Тогда я и послал ему письмо, предлагая это заполучить.

У меня не было нужды спрашивать, что такое «это», на которое намекал старый безумец. С того момента, как я узнал, что Луи похищена Баллингером, я понял, какие ужасы ей уготованы. Слова Фаррагута всего лишь подтвердили опасения, в которых я не признавался даже самому себе – а именно, что девочку принудят удовлетворять дьявольскую похоть дагеротиписта.

– Не думайте, – сказал Фаррагут, – что Герберта волнуют только деньги. Удовольствие для него дороже прибыли.

Я вперил взгляд в Баллингера.

– Как и удовольствие, полученное от убийства Эльзи Болтон, – сказал я с нескрываемой горечью. – И несчастной миссис Рэндалл, которая привлекла ваше растленное внимание, когда вы явились сделать памятный снимок ее покойного мужа.

– Верно, – ухмыльнулся Баллингер. – Только дело не в убийстве. А в том, что следует потом.

Быстро взглянув на Луи, я попытался, впрочем безуспешно, прочесть, что написано у нее на лице. Мне оставалось лишь надеяться, что чудовищно развратные намеки Баллингера не побеспокоят ее девственный слух.

– Жаль, жаль, что так и не пришлось попользоваться этой девкой, – продолжал Баллингер. – Пришлось дать деру, когда появился этот чертов рассыльный.

Бедный Джесси Мак-Магон, подумал я. Не дававшее мне покоя чувство, что самое серьезное его преступление в том, что он стянул серебряную ложку, в конце концов подтвердилось.

– Вы узнали об Эльзи от Ладлоу Марстона, не так ли? – спросил я.

Баллингер утвердительно кивнул.

– Мы ужинали тем вечером, после того как она вызвалась на его представление. Он только о ней и трепался.

Но разумеется, – сказал я, – убийство доктора Марстона, равно как и вашего помощника, Бенджамина Боудена, не могло быть вызвано теми же извращенными желаниями, которые заставили вас прикончить женщин. В случае с дантистом ясно, что между вами существовали взаимовыгодные отношения. Вы были надежным поставщиком драгоценных человеческих зубов, которые доктор Мак-Кензи вырывал у эксгумированных трупов. В обмен Марстон, очевидно, снабжал вас определенным количеством закиси азота – вещества, которое, учитывая его обезболивающее воздействие на особо восприимчивых женщин, было исключительно полезно человеку с вашими извращенными наклонностями. То, что Марстон сознательно неправильно опознал обгоревший труп, наводит на мысль, что он был в сговоре с вами. В качестве гипотезы полагаю, что именно вы убедили его помогать вам в том, что на первый взгляд казалось беспроигрышной махинацией по надувательству страховой компании. Вы предоставляли изуродованный труп, возможно полученный из прозекторской доктора Мак-Кензи. А затем Марстон опознавал тело, заявляя, что это вы, причем основывался на поддельной зубоврачебной улике. Вам доставался солидный страховой полис, а доходы вы делили с Марстоном.

В действительности, – продолжал я, – вы никогда и не думали использовать эксгумированный труп. Вместо этого вы убили своего помощника, Боудена, возможно, потому, что он слишком много знал о ваших гнусных делишках. По той же причине вы убили и Марстона. Когда все поверили, что вы сами погибли, вам с легкостью удалось исчезнуть из Бостона, где ваши раз от разу все более вопиющие преступления навлекли бы на вас подозрения полиции, чтобы начать новую жизнь где угодно.

– Ха! – вскричал Фаррагут. – Разве я не говорил тебе, что это чудо! Какой мозг! Так и не терпится его заполучить.

– Ч-что вы собираетесь делать?! – воскликнул я, хотя, учитывая то, что я теперь знал о помешанном докторе, значение его слов было яснее ясного.

– Мне просто не терпелось изготовить новое средство для лечения заболеваний мозга, – сказал Фаррагут. – К сожалению, мне недоставало единственного важного ингредиента. Зато теперь он у меня есть.

Этот ответ вызвал у меня приступ такого сильного головокружения, что только величайшим усилием воли я удержался от того, чтобы не упасть в обморок.

– Пора кончать, Эразм, – сказал Баллингер. – Только время зря теряем. Давай-ка руку.

Я изо всех сил старался подавить ужас, который грозил лишить меня мужества, в то время как Фаррагут и Баллингер встали позади кресла и, опрокинув его, поволокли к стене, где стоял освещенный факелами дагеротип.

– Что вы делаете? – вскричал я.

– Хочу сделать ваш портрет, мистер По, – сказал Баллингер. – Вы ведь сами этого хотели, не так ли? Вам уже приходилось видеть мои работы. Ваш будет гордостью моей коллекции.

Теперь мне окончательно открылась страшная судьба, ожидавшая меня в руках двух маньяков. Баллингер убьет меня и сделает дагеротип моего трупа. Затем Фаррагут вынет мой мозг, чтобы использовать при составлении своих отвратительных средств.

Что касалось Луи, то после моей смерти ей было суждено остаться наедине с двумя исчадиями ада. Об ожидавших ее ужасах страшно было подумать.

– Вы оба сошли с ума! – крикнул я. – Если вы исполните ваши гнусные намерения, вам не удастся уйти безнаказанными. Когда мои останки обнаружат, подозрение немедленно падет на вас, доктор Фаррагут, а последующее полицейское расследование неизбежно приведет не только к вашему аресту, но и к аресту мистера Баллингера.

– Что-то я сильно сомневаюсь, что ваше тело найдут, – сказал Фаррагут. – Мы избавимся от него так, что никто и не узнает. Я собирался рассказать вам как, но, зная, как вы обожаете головоломки, я, пожалуй, предложу вам загадку. Куда ходит на водопой Генри Торо? Посмотрим, удастся ли вам разгадать ее в оставшиеся минуты.

– Будь так добр, Эразм, – сказал Баллингер. – Видишь те две бутылки с химикалиями? Отлей из каждой примерно чашку и смешай вон в той миске, чтобы я мог положить снимок в раствор, как только закончу.

– Слушаюсь и повинуюсь, – ответил Фаррагут, подошел к столу, откупорил бутылки и налил указанное количество в оловянную миску.

– А ну-ка, мистер По, – злобно усмехаясь, проговорил Баллингер, с вытянутыми руками делая шаг в направлении моего кресла.

Я отчаянно заметался, запрокидывая голову как можно дальше. Но разумеется, все попытки освободиться от опутывавших меня веревок оказались тщетны. Когда руки Баллингера сомкнулись на шее, я услышал низкий, приглушенный вопль, исходивший оттуда, где стояло кресло девочки.

Почти одновременно моих ушей достиг еще один звук: кто-то тяжело ступал по полу прямо у меня над головой. Кто-то ходил по дому! Уже было совсем погасшая искра надежды вспыхнула ярким пламенем. Моя выжидательная тактика принесла успех. Помощь вот-вот подоспеет!

Ослабив хватку, Баллингер быстро повернулся к Фаррагуту, который нахмурился и сказал:

– Занимайся своим делом, Герберт. Я позабочусь о нашем госте.

Поставив бутылки с химикатами, безумец ринулся наверх, захлопнув за собой подвальную дверь.

Единственный шанс выжить заключался теперь в том, чтобы оповестить незнакомца о нашем затруднительном положении. С этой целью я открыл рот, собираясь издать самый громкий вопль, на какой был способен. Однако не успел я издать и звука, как Баллингер мощной хваткой впился в мой кадык.

Я судорожно попытался вздохнуть – дрожь, похожая на малярийный озноб, сотрясала все тело, выпученные глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, рвота подступала к горлу, перед глазами поплыл туман.

В этот миг, в молниеносной последовательности, произошло сразу несколько событий. Испустив изумленное рычание, Баллингер ослабил мертвую хватку и обернулся. Я услышал хлюпанье, а затем громкий всплеск. Баллингер, стоявший теперь ко мне спиной, зарычал от боли и схватился за лицо. Шатаясь, он сделал несколько шагов, и – к моему величайшему удивлению – я увидел перед собой Луи Элкотт!

Освободившись от пут и кляпа, она стояла, держа в руках миску, предназначенную для раствора дагеротиписта. Это была крайне едкая жидкость, которую она явно только что плеснула прямо в глаза Баллингеру.

Баллингер, тыльной стороной ладони терший глаза, пронзительно завопил:

– Чертова сучка! Я с тебя кожу заживо сдеру!

– Чудовище! Чудовище! – крикнула Луи.

Я видел, что, хотя Баллингер на какое-то время и выведен из строя, через несколько секунд он придет в себя в достаточной степени, чтобы осуществить свою угрозу. Тошнотворное чувство собственного бессилия переполняло меня: руки и ноги у меня были по-прежнему привязаны к креслу, и я был не в состоянии помочь девочке.

Я обвел подвал обезумевшим взором. И сразу же заметил нечто, что заставило мое сердце учащенно забиться.

– Луи! – крикнул я. – Камера!

На лету поймав смысл моих слов, бесстрашная девочка одним прыжком очутилась у аппарата и, сняв тяжелый деревянный ящик с треноги, подтащила его к тому месту, где Баллингер, стоя на коленях, быстро моргал и мотал головой из стороны в сторону. Зрение явно возвращалось к нему. Он уже оперся руками о пол, собираясь подняться, когда Луи, захрипев от натуги, подняла тяжелую камеру так высоко, насколько позволяли ей ее силы, и со всего размаха обрушила ее на макушку Баллингера. Тот, не издав ни звука, рухнул лицом вниз.

Подбежав ко мне, девочка попыталась развязать узлы веревок, которыми я был опутан, но безуспешно.

– Там! – крикнул я, кивая в сторону стола. – Нож!

Перепрыгнув через неподвижное тело дагеротиписта, Луи метнулась через весь подвал к столу и схватилась за рукоятку ножа. Острие так глубоко вошло в дерево, что ей пришлось ухватиться обеими руками и только через несколько секунд отчаянных усилий удалось выдернуть нож.

Едва это орудие оказалось у нее в руках, как нас заставил ошеломленно вздрогнуть звук ружейного выстрела, прогрохотавший над нашими головами.

– Скорее, Луи! – окликнул я девочку.

Она моментально подбежала к креслу и разрезала веревки, которыми были привязаны мои руки. Взяв у нее нож, я нагнулся, перерезал веревки, державшие ноги, и вскочил.

Баллингер не подавал признаков жизни. Выбрав самый длинный кусок веревки, я встал на колени и туго связал запястья его обмякших рук у него за спиной. Затем обмотал и связал лодыжки.

– Пожалуйста, побыстрее, мистер По, – подгоняла меня Луи. – Я не успокоюсь, пока мы не уберемся подальше от этого жуткого места.

Сунув нож за пояс, я схватил Луи за руку и направился к выходу.

Тут мы услышали, как подвальная дверь распахнулась настежь. На лестнице послышались тяжелые шаги. Еще миг – и мы увидели человека с безумно блуждавшими глазами, сжимавшего ружье, из дула которого тянулась тонкая струйка дыма.

Это был Питер Ватти.

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

– Вы! – тяжело выдохнул он, переводя широко раскрытые глаза, покрытые сеточкой красных лопнувших сосудов, с Луи на меня. – Уж и не думал увидеть вас в живых.

И тут же взгляд его упал на распростертую за нами фигуру.

– А ну-ка в сторонку! – прорычал Ватти, поднимая ружье и делая шаг в направлении Баллингера.

– Подождите! – крикнул я, становясь между Ватти и упавшим дагеротипистом. – Что вы собираетесь делать?

– А вы что думали?! – резко ответил Ватти, лицо его исказилось дьявольской ненавистью. – Наврал мне с три короба. Притворялся, что эта его дерьмовая мазь оживит мою Присциллу.

Я услышал, как стоявшая у меня за спиной Луи перевела дух, потрясенная грубостью этого человека.

– Но как вы узнали, что Баллингер здесь? – спросил я, надеясь, что кровожадный гнев Ватти рассеется, если мне удастся вызвать его на разговор.

– Увидел, как он сюда скачет, – ответил Ватти. – Шел я через землю доктора Фаррагута, а до того весь день рыбачил на пруду Сэнди. Увидел, значит, и, задрав хвост, помчался домой за ружьем.

– А где теперь доктор Фаррагут?

– Старый осел. Клялся, что Баллингера здесь нет, когда я видел его собственными глазами. Говорил ведь ему, что продырявлю, если не уберется с моей дороги. А теперь, – добавил он, направляя ружье мне в грудь, – и вам то же скажу.

Я понял, что урезонить безумца невозможно. Считая предосудительным его явное намерение отомстить дагеротиписту, я вовсе не хотел подвергать себя и свою маленькую спутницу риску из-за такого человека, как Герберт Баллингер.

Без лишних слов я схватил Луи за руку и потащил к лестнице. Затем мы направились к входным дверям. Проходя через смотровую, я услышал низкий, прерывистый стон. Остановившись, я увидел доктора Фаррагута, навзничь лежавшего на полу; по рубашке на груди расплылось большое темно-красное пятно.

– Подожди меня снаружи, Луи, – сказал я девочке, которая, быстро утвердительно кивнув, выбежала в дверь.

Войдя в смотровую, я опустился на колени рядом с Фаррагутом. Едва взглянув на рану на его груди, я понял, что она смертельна.

Внезапно по телу Фаррагута пробежала легкая дрожь. Он открыл глаза и тупо огляделся. Губы его зашевелились, словно он пытался что-то сказать. Наклонившись, я услышал, как он еле слышно шепнул:

– Я… я умираю?

Всего несколько минут назад, когда я, связанный и беспомощный, сидел в подвале, Фаррагут, злобно издеваясь, скаламбурил насчет «приступа» и «заступа», намекая на скорую смерть моей дорогой жены. Теперь меня охватило страшное желание угостить умирающего доктора его собственным ядовитым лекарством. Язвительные каламбуры готовы были сорваться с моих губ. Боюсь, доктор Фаррагут, что, подобно другим жильцам конкордовского кладбища, положение ваше обезнадеживающее. Похоже, что вы тоже уже не жилец. При виде вас сердце мое обливается кровью, хотя и не так, как ваше.

На самом деле ничего этого я не сказал. Только посмотрел на умирающего: румянец сбежал с лица доктора, глаза закатились, челюсть отвисла, и Фаррагут издал последний хрип.

Вскочив на ноги, я стремительно бросился на крыльцо, где меня поджидала моя маленькая спутница.

– Доктор Фаррагут умер? – спросила она.

Утвердительно кивнув, я быстро окинул взглядом коляску старого врача, надеясь, что мне удастся с ней управиться, – хотелось вернуться домой как можно скорее. К моему великому разочарованию, коляска оказалась не заложена и незаметно стояла под маленьким навесом.

– Что ж, Луи, – сказал я девочке, – похоже, придется нам прогуляться пешком.

Жаль, что я не лошадь, – ответила она. – А то посадила бы вас на себя верхом и поскакала, и не успели бы мы оглянуться, как были бы уже дома. Но поскольку я всего лишь девочка, то придется пройтись. Слава Богу, луна светит ярко. Так что не заблудимся.

– Не заблудимся, если пойдем по дороге, – сказал я. – Даже в такую светлую ночь, как сегодня, короткая тропинка через лес – ненадежный путь.

Спустившись с крыльца, мы прошли через двор и направились к Лексингтон-роуд, Не успели мы как следует отойти, как ночную тишину нарушил приглушенный выстрел, донесшийся откуда-то из недр дома доктора Фаррагута.

Столкнувшись лицом к лицу с перспективой ужасной смерти, человек переживает подлинный эмоциональный взрыв. И главное среди этих чувств – непреодолимая радость.

Восстав из отвратительного подземелья Фаррагута, я почувствовал себя рожденным вновь – словно, впав в каталептический припадок и погребенный заживо, чудесным образом был поднят из могилы. Каждый вдох холодного ночного воздуха казался мне более упоительным, чем глоток лучшего амонтильядо.

Луи явно переживала то же самое. Широко шагая рядом со мной, она болтала еще больше, чем обычно, как будто внезапное освобождение смыло некую внутреннюю плотину и наружу хлынул бурный поток слов. Она изумлялась коварству доктора Фаррагута, делилась ужасом, который испытала, услышав его омерзительные откровения, разоблачала дагеротиписта как бессердечного злодея и ясно дала понять, что, хотя и порицает склонность Питера Ватти к линчеванию, ни под каким видом не способна вызвать в себе ни капли сочувствия к обеим жертвам, особенно Баллингеру.

– Думаю, что это самый страшный человек, который когда-либо жил на земле, и он не заслуживает никакого милосердия! – воскликнула она, имея в виду дагеротиписта. – И все же не понимаю, отчего мистер Ватти так ненавидит его. Мистер Ватти говорил что-то насчет того, чтобы «вернуть ее к жизни» и что мистер Баллингер солгал ему. Что все это значит, мистер По?

Хотя мне совсем не хотелось лгать своей маленькой спутнице, я не собирался описывать ужасы, с которыми столкнулся в доме Ватти, негоже было рассказывать обо всех этих мерзостях невинной девочке. Поэтому я ответил так:

– Как тебе известно, мистер Ватти так никогда и не оправился после безвременной смерти своей любимой жены Присциллы. Он до сих пор питает безумную надежду, что однажды она вернется к нему. Мистер Баллингер, играя на отчаянии бедняги, продал ему за крупную сумму мазь, которая якобы должна была воскресить его суженую.

– Ну и ну! – воскликнула девочка.

– Но скажи, Луи, – спросил я, желая как можно скорее сменить тему. – Как тебе удалось освободиться от своих пут? Сам я был так крепко привязан к креслу, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

За это спасибо вам, мистер По, – ответила девочка. – Помните представление в музее мистера Кимболла? Вы с Вирджинией сидели прямо за нами и, когда профессор Пауэлл показывал свой фокус с гробом, рассказали ей, как ему удалось выбраться, напрягая руки и ноги, когда его связывали, а затем, расслабившись, выпутаться из веревок. Признаюсь, я страшно разозлилась на вас тогда, из-за того что вы разрушили волшебство, что только доказывает, что никогда не знаешь, где найдешь, а где потеряешь, как всегда говорит мамуля.

– Да, это верно, – откликнулся я, – и в этом один из парадоксов человеческого существования: порой несчастливые, даже трагические события по прошествии длительного времени могут неожиданно принести благие плоды.

Обычно быстрая прогулка по Лексингтон-роуд от жилища доктора Фаррагута до усадьбы Элкоттов занимала всего несколько минут. Однако ноги мои так затекли и болели, что я еле переставлял их. Прошло уже минут двадцать, а мы все еще не добрались до места.

К тому времени Луи наконец приумолкла. И в этот момент, когда мы подходили к спуску, до нашего слуха донесся стук лошадиных копыт. Через мгновение показались трое всадников, скакавших рысцой.

Едва завидев эту троицу, мы остановились посреди дороги и громко крикнули:

– Эй!

– Ей-богу, это они! – крикнул первый из всадников, по низкому, зычному голосу которого я сразу признал в нем своего старого приятеля Барнума.

Пришпорив скакунов, троица галопом домчалась до нас и быстро спешилась. Как я уже говорил, одним из мужчин оказался галерейщик. Вторым – Генри Торо. Последним – незнакомец с необъятным пузом, пышнейшими бакенбардами и заткнутым за пояс огромным пистолетом. При виде этого оружия я сделал безошибочный вывод, что передо мной шериф Дрисколл.

– Мистер Торо! – крикнула Луи и, одним прыжком оказавшись возле него, обняла друга семьи, что чрезвычайно щепетильный трансценденталист воспринял крайне нервозно. Он несколько попятился, высвобождая руки, словно не зная, куда их девать. Наконец ему это удалось, и он радостно хлопнул Луи по спине. А затем обратился к ней уже совсем тепло, без тени смущения.

– Я так рад, что они не причинили тебе вреда, Луиза, – сказал он. – Вид выпи, парящей над конкордовским лугом в сумерки, не доставил бы мне большего удовольствия.

– Господи помилуй, до чего же приятно, нет, мне чертовски приятно тебя видеть, дружище! – вскочил Барнум, хватая мою руку двумя и пламенно ее пожимая. – Я просто места себе не находил из-за тебя и девочки, да и все тоже! Во всем городке такой переполох! Повсюду поисковые партии. – Затем он в двух словах объяснил, что произошло, после того как ты с ним расстались.

Когда Луи не вернулась из дома, мать отправилась искать ее. Дикий беспорядок в комнатах не оставлял сомнений, что случилось что-то скверное. Когда же Барнум заявил, что Герберт Баллингер несомненно жив и разгуливает по окрестностям, последовало всеобщее смятение. Торо немедля отправился в город, чтобы предупредить шерифа Дрисколла. Однако последнего не оказалось ни дома, ни в тюрьме. В конце концов его обнаружили у соседа, Стэкпоула, такого же холостяка, как и он сам, с которым он часто делил вечернюю трапезу, за которой следовали сигара, стакан сидра и приятельская партия в шашки. Хотя Дрисколл немедленно подключился к действиям, прошло еще около получаса, прежде чем удалось набрать достаточное число людей в поисковые группы.

– Уверен, что сейчас каждый мужчина в городе, если он только не инвалид, прочесывает местность. Женское население тоже. А мы трое как раз направлялись к доку Фаррагуту, – сказал Барнум в завершение своей истории.

– Вы найдете там следы чудовищной резни, – мрачно ответил я.

– Что вы сказали? – воскликнул шериф Дрисколл. – Резни?

Трое мужчин, время от времени издавая изумленные и потрясенные возгласы, завороженно слушали мой рассказ обо всем приключившемся с Луи и мною. Я открыл им страшную правду о докторе Фаррагуте, объяснил его чудовищные медицинские убеждения, вкратце рассказал о долгом преступном сообщничестве с помешавшимся на смерти безумцем Гербертом Баллингером и описал отвратительную судьбу, ожидавшую нас с Луи. Затем я поведал о неожиданном появлении Питера Ватти и актах насилия, учиненных им в порыве мстительной ярости, направленной на дагеротиписта, который – сказал я – обманул его самым непростительным образом. Разумеется, я ничего не сказал о трупе, с которым Ватти продолжал делить супружеское ложе, – чтобы пощадить не только чувства Луи Элкотт, но и Генри Торо, безнадежно влюбленного, как то известно читателю, в Присциллу Робинсон.

Именно Торо первым нарушил затянувшееся, ошеломленное молчание, последовавшее за моим монологом.

– Мудрость великих поэтов всегда неподдельна и озаряет все вокруг, подобно встающему на заре солнцу, – заметил он. – Я никогда не знал более любезного и приятного человека, чем Эразм Фаррагут. Но, как сказал Шекспир: «Так можно расточать улыбки без конца и быть в душе злодеем».

– Да, – сказала Луи, – улыбки и дурацкие шутки тоже.

– Так вот, значит, что случилось с пропавшей кожей и внутренностями этой барышни Бикфорд, – сказал Барнум каким-то особенно задумчивым голосом, словно размышляя вслух.

– Простите, вы сказали, что Питер Ватти убил обоих? – вмешался шериф Дрисколл.

– Доктору Фаррагуту выстрел пришелся в грудь, – подтвердил я. – Мы видели его бездыханное тело, когда убегали из дома. Что касается Баллингера, то мы предпочли не становиться свидетелями его смерти. И все же почти не приходится сомневаться, что его тоже прикончили в припадке ярости, сколь бы косвенной ни была улика, на которой основан этот вывод.

– Некоторые косвенные улики производят крайне сильное впечатление – так, словно вы обнаружили форель в кувшине с молоком, – сказал Торо.

– Никогда бы не поверил, что Питер Ватти убийца, у него бы мозгов на это не хватило, – сказал шериф Дрисколл, надувая щеки, а затем шумной струей выпуская воздух сквозь плотно поджатые губы. – Ладно, пойду посмотрю, может, он где-нибудь у дока Фаррагута затаился. А вам, джентльмены, советовал бы поехать домой с девочкой. Возможно, возникнут кое-какие проблемы, и мне не хотелось бы, чтобы еще кого-нибудь ранили.

Чепуха, дружище, – сказал Барнум. – Даже и думать не смейте – выбросьте это из головы! Неужто вы думаете, что Ф. Т. Барнум подожмет хвост, как только почует опасность? Да я в свое время таких головорезов тысячами видел и даже глазом не моргнул!

– Я тоже поеду с вами обратно в дом мистера Фаррагута, – сказал я. – Мотивы кровавого неистовства мистера Ватти знакомы мне, что может оказаться полезным при задержании.

– Пошли, Луиза, – сказал Торо. – Я отведу тебя домой. – Затем, повернувшись ко мне, добавил: – Можете взять мою лошадь, По. Мы пойдем пешком. Отсюда до Хиллсайда – два шага, если знаешь дорогу через лес.

– Мистер Торо видит в темноте, как сова, – сказала Луиза.

Попрощавшись с нами, девочка повернулась и бросилась догонять Торо, который размашистыми шагами уже приближался к деревьям. Еще мгновение – и оба скрылись в лесу.

Дрисколл, Барнум и я уселись на скакунов и легким галопом двинулись к жилищу доктора Фаррагута, прибыв туда менее чем через десять минут. Привязав лошадей у коновязи, мы поднялись на крыльцо и остановились перед открытой дверью.

– Вы оба ждите здесь, – сказал шериф Дрисколл. Затем, вытащив пистолет, он скользнул в дом.

Затаив дыхание, мы с Барнумом остались на крыльце, навострив уши, чутко прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. До нас доносились осторожные шаги блюстителя порядка, крадущегося по дому. Вдруг он резко остановился, словно наткнувшись на что-то и изучая.

– Он нашел тело доктора Фаррагута, – шепнул я своему спутнику.

И снова послышались шаги Дрисколла. Чуть позже он дошел до подвальной лестницы, потому что мы услышали его голос:

– Питер Ватти? Вы там? Это шериф Дрисколл.

Ответом на его слова была полная тишина.

– Если ты там, внизу, Питер, то лучше выходи! – позвал шериф.

И вновь – тишина.

– Ладно, тогда я сам спущусь! – крикнул Дрисколл.

Я напряг слух как мог и различил, как шериф почти неслышно спускается вниз. Последовало несколько мгновений напряженнейшего ожидания, – я чувствовал, как сердце молотом стучит у меня в груди.

Моя тревога стала почти невыносимой, когда до слуха моего донеслись тяжелые быстрые шаги. В следующее мгновение из дома показался Дрисколл.

– Нет его там, – сказал он, засовывая оружие за пояс.

– Это не столь уж и удивительно, – заметил я, – поскольку, когда он свершил свою кровавую миссию, убив Герберта Баллингера, у него не было никаких причин долее оставаться во владениях доктора.

– Но Баллингера там тоже нет, – сказал Дрисколл.

– Что?! – воскликнул я.

– Я видел дока Фаррагута, – сказал шериф, – он мертв, все правильно, как вы и говорили. Но этого типа, Баллингера, нет и следа.

– Но это невозможно, – сказал я. – Когда мы с Луи выбрались из подвала, он лежал без сознания с туго связанными за спиной руками. Спустя несколько мгновений мы услышали ружейный выстрел – прямое указание на то, что Ватти исполнил свой кровавый замысел.

– Ни минутки не сомневаюсь, что Ватти подстрелил того человека, – сказал Дрисколл. – Я нашел то место, где он лежал на грязном полу, и там была целая лужа крови. Но тела-то нет.

– Да, странно, – сказал Барнум. – Вот уж чудеса. Мертвецы просто так не встают и не начинают расхаживать. Как правило. Конечно, такое временами случается в твоих рассказах, По, но… о Господи! Посмотрите туда!

Вытянув руку, галерейщик указывал на какую-то точку у меня за спиной. Обернувшись, я увидел вдалеке над вершинами деревьев яркий оранжевый сполох.

– Пожар! – воскликнул я. – Но где?..

– У Питера Ватти! – откликнулся Дрисколл.

Через мгновение мы снова сидели в седле. Быстрым аллюром мы проскакали почти милю, прежде чем свернуть на заросшую тропинку, ведущую к ферме Ватти.

Оказавшись перед усадьбой, мы увидели, что и основное здание, и маленькая мастерская объяты пламенем. Вокруг уже собралась изрядная толпа людей. Несколько мужчин держали деревянные ведра, явно пытаясь остановить огонь водой из колодца Ватти. Но их усилия были тщетны. Когда мы подъехали поближе, оставалось только следить, как полыхают постройки.

Мастерская сгорела дотла в течение часа. Чуть погодя с ревом обрушилась объятая пламенем крыша фермы. Скоро за нею последовали и стены. Когда в небе забрезжил первый свет зари, только массивная каменная труба стояла посреди дымящегося пожарища.

Именно шериф Дрисколл, обследуя пепелище, наткнулся на отвратительные останки: два трупа, обугленные настолько, что лишь отдаленно напоминали человеческие, лежали рядом, обнявшись, в тлеющей золе в том месте, где когда-то явно была спальня Питера Ватти.

Естественное предположение, которое разделяли все, кроме меня, сводилось к тому, что второе тело было телом Герберта Баллингера. Один лишь я знал страшную правду: Ватти предпочел принести себя в жертву рядом с трупом своей любимой.

Но что, что же тогда случилось с исчезнувшим дагеротипистом?

 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

– И все же одного я никак не могу понять, По. Как ты узнал, что Луи схватил Герберт Баллингер?

Вопрос исходил от Ф. Т. Барнума, сидевшего справа от меня за обеденным столом Элкоттов. Был понедельник, ранний вечер; со времени событий, описанных в завершении предыдущей главы, прошло чуть более двенадцати часов.

Большую часть этого времени я провел в глубоком, ничем не нарушаемом сне. Обнаружив два обугленных скелета на пепелище, некогда бывшем фермой Питера Ватти, мы с Барнумом вернулись прямо в Хиллсайд, где меня радостно приветствовала Сестричка. Чрезвычайно теплая встреча ожидала меня и в лице миссис Элкотт, которая прочувствованным голосом не уставала благодарить за то, что я спас ее дочь из цепких рук двух безумцев. Неукоснительная честность заставила меня указать, что скорее это Луи освободила меня от пут. Однако этот протест был воспринят как признак моей исключительной скромности и лишь усилил блеск моего предполагаемого героического поведения.

К этому моменту я настолько обессилел, что едва мог связать пару слов. Кое-как взобравшись наверх, я рухнул на постель и беспробудно проспал остаток дня. Когда я проснулся, уже успело стемнеть. Спустившись, я нашел всю семью за столом, сплошь уставленным разными вкусностями, часть которых, как мне сказали, купил Барнум, специально ездивший за ними в город. Остальные принесли соседи, которые то и дело являлись на протяжении всего дня, чтобы выразить свое удовольствие счастливым исходом дела.

Чувствуя себя голодным как волк, я мгновенно уткнулся в тарелку. Заглатывая пищу, я отвечал на вопросы о приключениях прошлой ночи, опуская те подробности дела, которые могли оскорбить женский слух. Луи по возможности вносила лепту в мой рассказ, хотя и она избегала всех деталей, которые могли произвести угнетающее впечатление на ее близких, особенно на чрезвычайно чувствительную Лиззи.

Вот и теперь, прежде чем ответить на вопрос Барнума, я посмотрел через стол на Луи, только что запихнувшую в рот полную ложку пудинга.

– Не постараешься ли ты объяснить это, Луи? – спросил я.

– Это был ребус, – пробормотала она, чем привлекла весьма неодобрительный взгляд старшей сестры, Анны, которая, казалось, собирается сделать выговор младшей сестренке за разговоры с набитым ртом.

– Ребус? – сказал Барнум. – Господи, это еще что такое? Напоминает редкое, экзотическое существо из моего всемирно известного зверинца.

– Это разновидность рисованной загадки, – ответил я, после чего дал сжатое определение термина.

– Ваше собственное имя можно было бы изобразить, прибавив слог «ум» к рисунку сарая – «барн», – вмешалась Луи, наконец проглотившая последний кусок пудинга.

– Ха – остроумно, очень остроумно, – сказал Барнум. – Но, Луи, не хочешь же ты сказать, что специально оставила рисунок-загадку для По!

– Господи, нет, – сказала девочка, – хотя у меня появилась умная мысль, но обо всем по порядку. Я вернулась домой за своей деревянной шпагой и уже собиралась возвратиться в сарай, как вдруг входная дверь распахнулась и на пороге я увидела мистера Баллингера, взгляд у него был очень странный. Боже, как он меня напугал! Прежде чем я успела закричать, он бросился ко мне с протянутыми руками – ни дать ни взять Серый Волк из сказки про Красную Шапочку. Тогда я ударила его шпагой, да так сильно, что лезвие сломалось и оцарапало ему руку. Он завизжал, а я выронила шпагу и вся в слезах побежала наверх, чтобы запереться в спальне. Только я успела повернуть замок, как он начал биться в дверь, как взбешенный бык. Я поняла, что ему ничего не стоит вышибить ее. Я заметалась, ища, чем бы написать записку, но ни карандаша, ни бумаги не было. И тут на глаза мне попалась игрушка Барнаби, которая непонятно почему лежала на столике. Тогда я положила ее на колени одной из разодранных кукол Лиззи и поставила так, чтобы мистер По обязательно заметил их.

Заметив эти предметы, – продолжал я, – и их необычное, явно преднамеренное расположение, я немедленно заключил, что Луи специально оставила этот ключ. Мне потребовались доли секунды, чтобы сделать вывод, что сочетание обозначающих эти предметы слов складывается в фамилию «Баллингер».

– Потрясающе, просто потрясающе! – воскликнул Барнум. – Да ты же просто вундеркинд, Луи! И слыхом не слыхивал, что можно так быстро соображать! Перед тобой большое будущее, детка! Кто знает – возможно, однажды ты появишься среди диковинок музея Ф. Т. Барнума! Луи Элкотт – Мысль-Молния!

– Я прославлюсь еще при жизни, вот увидите, – сказала Луи, – хотя скорее тем, что буду писать изумительные книги, которые принесут мне кучу денег и всех поразят.

– Ничуточки не сомневаюсь, что у тебя это получится, Луи, – сказала Лиззи, благоговейно глядя на старшую сестру. .

– Ты можешь написать книгу про нас! – воскликнула маленькая Мэй. – Уверена, людям понравится читать про нашу семью, как мы здорово живем и какие мы все умные и талантливые, особенно я! Это будет оглоушенный успех!

– Думаю, ты хотела сказать «оглушительный», милочка, – улыбаясь, мягко поправила дочь миссис Элкотт.

– Ну уж нет! – вскричала Луи. – Я не собираюсь писать сентиментальную дребедень про то, как барышни ездят на вечеринки, влюбляются и всякое такое. Я буду писать такие книжки, какие мне больше всего нравятся: про убийц, людоедов и ожившие трупы. Такие, как рассказы мистера По!

– Что ж, Эдди, – несколько язвительно произнесла Сестричка, – по-моему, ты оказываешь замечательное влияние на ребенка.

Повернувшись, я бросил взгляд на свою дорогую жену, которая весело и добродушно посматривала на меня. Внимательно вглядываясь в ее неземной красоты лицо, хотя заметно осунувшееся и бледное, я чувствовал, что сердце мое уязвлено любовью и скорбью, которые вот-вот вырвутся наружу.

Первые чувства, испытанные ею, когда она увидела меня сегодня утром, были смешанные ощущения величайшего счастья и облегчения. Затем, после того как я открыл ей правду о чудовищной, шарлатанской практике доктора Фаррагута, она, помимо неизбежного потрясения, была благодарна за то, что я спас ее от людоедских снадобий доктора.

Однако конечный итог наших поисков не мог не произвести на нее гнетущего впечатления. Надежда, которая привела нас в Конкорд, оказалась очередным неверным, блуждающим огоньком. И, хотя Сестричка отважно старалась скрыть разочарование, я по глазам ее видел, что она смирилась с неизбежным. Сознание того, что уже практически ничего нельзя сделать, чтобы приостановить ее болезнь, было почти невыносимо.

– Итак, милочки, – сказала миссис Элкотт, обращаясь к своим дочерям. – После ужина я приготовила для вас еще кое-какое угощение.

– Письмо от папы?! – воскликнула Мэй.

– Так оно и есть, – сказала миссис Элкотт под радостные возгласы своего выводка. – Чудесное, длинное письмо. Он в порядке и думает, что вернется домой послезавтра.

– Ура папе! – вскричала Луи, подбрасывая свою салфетку.

– Вы уверены, что не сможете задержаться с Вирджинией у нас еще хотя бы на пару деньков, мистер По? – спросила миссис Элкотт, устремляя на меня ласковый взгляд. – Не сомневаюсь, что мистер Элкотт будет очень рад встрече с вами.

– Спасибо за предложение, миссис Элкотт, но мы и без того пользуемся вашим гостеприимством долее, чем рассчитывали, – учтиво ответил я. – Кроме того, хотя мы и не вправе были ожидать более любящей и материнской заботы, чем та, которой вы окружили нас, мы всем сердцем стремимся поскорее встретиться с нашей дражайшей Путаницей, с которой редко когда расставались так надолго. Сожалею, что нам придется уехать, не дождавшись прибытия вашего мужа, поскольку встреча с ним доставила бы мне истинное удовольствие.

Последнее утверждение, разумеется, было просто любезностью. По правде говоря, я не мог представить себе ничего более отчаянно скучного, чем перспектива общения с такой нестерпимо помпезной личностью, как Бронсон Элкотт.

– Уфф, – сказал Барнум, откидываясь на стуле и обеими руками похлопывая себя по необъятному животу, – замечательное, просто великолепное пиршество. Не припомню, когда в жизни доводилось так полакомиться. Куда там обеду в Бекингемском дворце! Принц Альберт воображает себя гурманом, но бедняга так же мало знает о том, что значит со вкусом поесть, как я – об управлении Британской империей! Вечно у него была одна присказка: «Ты должен попробовать этот рубец в соусе, Финеас». Конечно, я не мог ему отказать. Хотя, честно сказать, кусок в глотку не лез! Но в бренди и сигарах он знает толк, тут уж ничего не скажешь. А раз уж зашел разговор на эту тему, я, пожалуй, выйду на минутку и перекурю. Составишь мне компанию, По?

Поскольку моя тонкая конституция была необычайно подвержена пагубному воздействию табачного дыма, я редко позволял себе удовольствие выкурить сигару. Однако по выражению лица Барнума я понял, что он хочет поговорить со мной наедине. Поэтому я извинился, встал из-за стола и последовал за ним.

Вечер был теплый, не по сезону, и, как и накануне, луна заливала все вокруг ярким светом. Сев в одно из старых кресел, стоявших на крыльце, я смотрел, как галерейщик вытаскивает огромную «гавану» из внутреннего кармана сюртука, откусывает кончик, прикуривает от фосфорной спички, а затем опускается в кресло рядом со мной.

– Такие вот дела, – заявил он со вздохом, – все обернулось не совсем так, как мы полагали. Еще слава Богу, что правда о Фаррагуте обнаружилась до того, как я стал торговать его ядом в музее. И знаешь, я всегда чувствовал в этом человеке какой-то подвох – с того самого момента, как впервые его увидел! Ладно – что сделано, то сделано. Нельзя жить прошлым. Завтра все изменится. И не отчаивайся из-за Вирджинии. Мы подыщем ей хорошего доктора. «Будет день – будет пища», – как любит говаривать Ф. Т. Барнум. Взгляни на меня! Разве я собираюсь падать духом только потому, что пережил жестокое разочарование? Ха!

– Разочарование? – переспросил я. – Что вы имеете в виду?

– Ну, эти части Бикфорд – сердце, кожу и так далее, – сказал Барнум. – Сначала все думали, что они пропали навсегда, и вдруг – бац! – они оказываются в подвале Фаррагута! Ты же знаешь, как мне всегда хотелось заполучить их. Но Дрисколл отказался наотрез.

– Вы хотите сказать, – удивленно спросил я, – что предлагали шерифу Дрисколлу приобрести их?

– Ну да, конечно. Почему бы нет? Ужасно видеть, как такие сокровища пропадают зря – у меня самого сердце надрывается, как подумаю об этом! Я предлагал ему – да что там, тебе такая цена и не снилась! Но он и слышать ничего не хотел. Его, видите ли, осенила возвышенная мысль – отправить эти части в Бостон и захоронить вместе с телом девушки. Раскричался, не подступись к нему да и только. И то же самое, когда я предложил купить скелет Баллингера… или то, что от него осталось после пожара.

Какое-то время я просто молчал, пристально уставившись на галерейщика, чья не ведающая пределов, бесстыдная дерзость не переставала поражать меня.

– Если это вас хоть немного утешит, – не сразу ответил я, – то знайте, что скелет, найденный рядом с Питером Ватти, не принадлежит, как то принято думать, Герберту Баллингеру.

Мои слова так потрясли Барнума, который только что глубоко затянулся сигарой, что он разинул рот, выпустив в ночной воздух огромный клуб дыма.

– Что?! – воскликнул он. – Тогда чей же?

Наклонившись к Барнуму и понизив голос (поскольку, хотя Сестричка и Элкотты находились достаточно далеко, я ни в коей степени не хотел рисковать, чтобы меня подслушали), я стал рассказывать страшную правду о Питере Ватти и его отвратительном супружеском сожительстве. Естественно, эти откровения привели галерейщика в состояние полного шока, так как, подобно всем остальным, присутствовавшим при пожаре, он считал, что второй остов, найденный в сгоревшей дотла усадьбе Ватти, принадлежит дагеротиписту.

– Невероятно, совершенно невероятно! – воскликнул Барнум. – Подумать только – спать с трупом! Нет, это самое жуткое, что я когда-нибудь слышал – почище твоих рассказов, а это о многом говорит! Но, по крайней мере, одной тайной меньше. А то я никак не мог понять, зачем было Ватти так далеко тащить тело Баллингера и класть рядом, прежде чем покончить с собой.

– Да, – сказал я, – хотя это в то же время лишь сгущает покров тайны над другим вопросом, а именно: где находятся теперь останки Баллингера?

– Но почему ты ничего не сказал обо всем об этом Дрисколлу? – спросил Барнум.

– Я знал, что если поделюсь своими сведениями с шерифом Дрисколлом, то – и это в порядке вещей – скоро об этом будут знать все, – ответил я. – Особенно же я боялся, что правда может нанести глубокую душевную рану одному человеку. Я имею в виду Генри Торо. Много лет тому мистер Торо был страстным поклонником невесты Ватти, Присциллы Робинсон. И он явно продолжает питать к ней сильное чувство. И действительно, безутешная скорбь, связанная с ее смертью, почти наверняка была одной из причин, побудившей его оставить общество и уединиться в своей хижине на берегу Уолдена.

Я не закончил повествование, потому что в этот момент истина так явно предстала передо мной, что я буквально подпрыгнул в кресле и вскочил на ноги.

– Ради Бога, По! – вскричал Барнум. – Что, черт подери, случилось?

– Я должен на время взять вашу лошадь, – воскликнул я, сбегая с крыльца и поспешно направляясь к коновязи.

– Мою лошадь? – откликнулся Барнум, тоже вскакивая и суетливо бросаясь вслед за мной. – Но зачем? Куда, черт возьми, ты отправляешься так поздно?

– Все объясню, когда вернусь, – сказал я, садясь в седло. – А пока, пожалуйста, уведомьте Сестричку и всех остальных, что меня вызвали по делу чрезвычайной важности. Я скоро. – И с этими словами я пришпорил лошадь и ускакал.

Через четверть часа я подъехал к дому доктора Фаррагута. Нигде не виднелось ни единого огонька. Привязав лошадь, я поднялся на крыльцо, распахнул незапертую дверь и вошел.

Хотя было темно, я слишком часто бывал в этом доме, чтобы сориентироваться в темноте. Добравшись до гостиной, я нашарил и зажег масляную лампу. В ее тусклом свете я увидел, что со времени моего последнего визита ничего не изменилось. Все так же лежала на кресле открытая книга Палмера «Медицинские заблуждения старины», из которой свихнувшийся врач черпал рецепты для своих отвратительных снадобий – смеси трав и человеческих останков.

С лампой в руках я прошел по центральному коридору. Заглянул в смотровую. Тело Фаррагута, естественно, убрали, хотя даже в полутьме я мог различить на дощатом полу темное пятно – там, где лежал истекающий кровью доктор.

Еще несколько шагов – и я дошел до подвальной лестницы.

Осторожно спустился по расшатавшимся ступеням. Дойдя до последней, я на мгновение застыл и огляделся. Мало что изменилось с тех пор, как Луи и меня держали пленниками в этом мрачном месте. В неярком свете масляной лампы я увидел кресла, к которым мы были привязаны, похожий на ящик дагеротип, валявшийся на полу, грубый деревянный стол с янтарно-желтыми бутылями и мясницким тесаком. Тело Баллингера отсутствовало – этого и следовало ожидать. Хотя теперь мне казалось, что я знаю, где его искать.

Я поднял лампу и посмотрел в другой конец подвала. Однако лучи ее были слишком слабыми, чтобы озарить дальние углы. С отчаянно бьющимся сердцем я двинулся вперед.

И почти сразу замер, негромко вскрикнув. Как помнит читатель, прежде из выступа в стене было вынуто несколько рядов кирпичей. Теперь же дыра была полностью заложена!

Я был прав! Я разгадал последнюю головоломку доктора Фаррагута.

Когда я предупредил Фаррагута, что после обнаружения моего трупа подозрение немедленно падет на него, он ответил загадкой: «Куда ходит на водопой Генри Торо?» Тогда ответ показался мне до нелепости простым. Как я предположил, доктор намеревался привязать к моему телу несколько камней и утопить его в глубоких водах Уодденского пруда.

И только когда я сидел на крыльце с Барнумом, смысл загадки стал мне ясен. Уже в который раз неисправимый доктор ублажал свою страсть к вымученным каламбурам. Я внезапно понял, что правильный ответ не «Уолден», а «уолдин», то есть «замурованный». Выступ в кладке трубы должен был стать местом захоронения моих останков! Этим и объяснялись горка кирпичей, песка, бадья с раствором и мастерок, которые я заметил у выступа.

Разгадав головоломку Фаррагута, я одновременно раскрыл тайну исчезновения тела Баллингера. Существовало только одно объяснение заложенной дыры в стене. Застрелив дагеротиписта, Питер Ватти оттащил его тело в другой конец подвала, запихнул в проем, который затем быстро заложил. Судьба, уготованная мне доктором Фаррагутом, постигла его гнусного сообщника!

Почему Ватти решился на это, было, конечно, загадкой из загадок. Поскольку он собирался вернуться домой и покончить с жизнью, вряд ли его так уж волновало, обнаружат тела жертв или нет. Труп Фаррагута он скрыть даже и не пытался.

Конечно, подумал я, проникнуть в темный лабиринт мотивов, движущих безумцем, невозможно. Учитывая смертельную ненависть, которую он питал к Баллингеру, вероятно, Ватти почувствовал, что может нанести дагеротиписту последний удар, надругавшись над его трупом.

Как только эти мысли мелькнули у меня в уме, я был потрясен предположением столь жутким, что волосы встали дыбом у меня на голове.

Охваченный неудержимой дрожью, я подошел к стене, занес ногу и изо всех сил ударил носком ботинка по свежей кладке.

В ответ на это почти сразу же раздался хриплый, мучительный стон.

Моя грудь тяжело вздымалась, колени дрожали, душой овладел ужас, продиктованный не малодушием, а страшной правдой. Очевидно, выстрел, который мы с Луи слышали, когда бежали из дома, не был роковым. Намеренно ли, неумышленно ли Ватта всего лишь ранил своего врага, прежде чем замуровать его в стену.

Значит, Герберт Баллингер был погребен заживо!

Я инстинктивно огляделся в поисках орудия, с помощью которого мог бы освободить его: кирки, топора или молотка – чего-нибудь, чем можно было проломить стену. Однако, пока я оглядывался по сторонам, иное, противоположное чувство стало исподволь завладевать мною.

Первое побуждение – спасти дагеротиписта от смертной муки – коренилось в присущей всем и каждому человечности. Но разве существо, подобное Герберту Баллингеру, который в своих чудовищных крайностях превзошел даже Гелиогабала, застуживало право называться человеком? Простое перечисление его жертв – Лидия Бикфорд и Эльзи Болтон, миссис Рэндалл и Салли, Ладлоу Марстон и Гораций Райе (чью смерть он подстроил с такой дьявольской изощренностью), а также бог знает скольких еще – наводило на мысль, что он был скорее демоном, а не человеком.

Более того, его зверства не ограничивались убийствами. Он кощунственно и изощренно насиловал мертвецов. Он пытался задушить меня, после чего явно намеревался удовлетворить свои неописуемые, извращенные фантазии за счет маленькой Луи Элкотт. Но пожалуй, самым непростительным было то, что он, в сговоре с доктором Фаррагутом, собирался изготовить омерзительное лекарство, которое – если бы их гнусные планы осуществились – превратило бы мою жену, ангела во плоти, в людоедку!

Пока все эти мысли крутились у меня в голове, жестокое, не ведающее пощады чувство крепло в моей груди. От малейшего сочувствия к дагеротиписту не осталось и следа. Вместо симпатии возникло кровожадное желание увидеть, как он корчится в адских муках. Хотя в подобной мстительности стыдно признаваться, но она в большей или меньшей степени существует в душе каждого человека. Притворяться в обратном – ханжество.

В этот момент из-за стены донесся слабый, приглушенный звук. Нагнувшись, я приложил ухо к кирпичной кладке.

– Ради Бога! – произнес дрожащий голос.

– Да, – ответил я. – Ради Бога.

Выпрямившись, я быстро вышел из подвала и вернулся в дом Элкоттов. Ни разу – ни тогда, ни в будущем – я никому и словом не обмолвился о своем открытии. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, кости чудовища лежат, непотревоженные, в своем омерзительном склепе.

In pace reguiescat!