Проснувшись, я обнаружила, что порядок в мире не изменился, и мои окна, выходившие на восток, привычно залиты солнечным светом. Андрей ждал меня в беседке, и мы уже за завтраком, не сговариваясь, выбрали тот дружелюбный и безличный стиль отношений, который ни к чему не обязывал. После завтрака решили отправиться на Кавену, и по дороге он все же сказал мне:

— Марина, я не мог остаться, я уехал в отпуск с этим условием.

— Это все уже не имеет значения, сказка все равно кончилась.

— Сказка кончилась, когда ты усомнилась в моей искренности.

— Я не спорю, моя реакция могла показаться излишне бурной. Сегодня и мне кажется, что эмоций было многовато.

— Мне уехать? — спросил он, и мы остановились.

— Ты все время торопишь события, я не успеваю за этим темпом.

— Я не знаю, что делать, а это не так уж часто случается. Я не могу ни обнять тебя, ни уйти от тебя. Из меня словно батарейки вынули.

— Андрей, что бы сейчас мы не сделали, все будет не настоящим. Наверное, нужно ничего не делать.

Тогда, в конце концов, что-нибудь да прояснится.

— Пожалуй, логично, — сказал он, подумав.

На Кавене нас встретили веселыми возгласами, и мы снова включились в водоворот милых летних радостей. Время шло, и днем мы были вместе, но в мире все-таки что-то разладилось, и, оставаясь наедине, мы пассивно созерцали хаос магнитных полей, упорядочивавшийся к вечеру вокруг двух отрицательных полюсов. Поэтому мы и расходились без оглядки, но каждое утро он ждал меня во дворе, и все начиналось снова, как в крохотной модели большого мира, где весеннее возрождение уже чревато осенними похоронами, а солнце, едва взойдя на небо, отчетливо видит свою последнюю черту там, на горизонте, где зеленое граничит по резкой линии с голубым.

Но поддерживать космическое постоянство событий под силу только богам, а сказки простых смертных торопятся к развязке уже через пару другую страниц, приноравливая взрывы сверхновых звезд и распад вселенных к мотыльковому масштабу своих бренных тел. Прошло немногим более недели, и однажды утром меня никто не встретил, и следы колес на влажной после ночного дождика земле понятно и просто демонстрировали законы полярного взаимодействия.

Да, дела… Поистине, кто рано встает, тому бог дает! Ведь могла бы лечь сегодня утром в черной вуали на рельсы! Быть может, судьба и сохранила меня тогда на проезжей части шоссе у станции только ради этого несостоявшегося performance, но я просто проспала свой выход на сцену, и теперь можно только гадать, триумфом или провалом должно было бы закончиться мое представление перед лицом своего единственного зрителя.

Существование в Пакавене и, вообще в этом мире мгновенно утратило смысл, и снова нужно было искать опору в самой себе. По части этого душевного онанизма я уже была большим спецом, и Скарлетт О Хара, неубиенный козырь ползучего прагматизма, казалась мне сейчас родной сестрой. Абстрактность идеалов моей песочницы, однако, никак не позволяла мне стать верной последовательницей мистеров Джемса, Дьюи и Пирса, о чем я искренне сожалела со дня первого экзамена по марксистской философии. Тем не менее, нужно было что-то делать и верить в удачу.

— Завтра я найду способ вернуть его, — подумала я словами зеленоглазого символа американского Юга, — ведь завтра будет уже другой день.

Для начала следовало бы проверить факты и раздобыть информацию. Я метнулась наверх, дверь в комнату Андрея была незапертой, и я увидела с огромным облегчением, что все вещи лежат на месте. Вот тут-то меня и развезло! Я вернулась к себе и рыдала в подушку, пока в дверь не постучали.

— Бак с утра заправил, а теперь неплохо бы и самому заправиться, — сказал Андрей, внимательно рассматривая мое некрасивое личико, — ты уже завтракала?

— Нет, я недавно проснулась.

— Тогда приготовь что-нибудь и пойдем на озеро. День сегодня жаркий.

Разочарование тут же начало съедать душу, как атмосферные осадки безгаражную машинку под окнами хрущевской квартиры сотрудника конструкторского бюро. Мой искренний порыв был уничтожен с холодным равнодушием, и глаза не хотели сохнуть, но руки быстро приготовили омлет с ранними помидорами, порезали молодую зелень и поджарили гренки из белого хлеба, после чего мы с Бароном, не сговариваясь, заявили, что у нас срочные дела, и на Кавене мы появимся позже. Глаза Андрея Константиновича приобрели вопросительное выражение, с которым он и отправился на Кавену в обществе Баронессы и Таракана. Все остальные были уже на озере.

Барон удалился в свой флигель и, судя по его важному виду, дело было нешуточным, а я приступила к своей новой роли. В первом акте предстояло стащить минут на пять для быстрого ознакомления тетину записную книжку — это могло пригодиться в случае внезапного отъезда моего героя. После этого следовало достать свою записную книжку и позвонить своей приятельнице Любе Фрадкиной, чей супруг на днях должен был прибыть в Пакавене на заслуженный отдых. Пьеса была совсем новенькой, и детективный характер первого акта приобретал во втором явные черты балаганного фарса, хотя играть следовало на полутонах, лишь слегка обозначая роль — a la Makovetski. Характер последнего акта был известен сейчас только высшим силам, и я помолилась, чтобы мне не подсунули греческой трагедии.

Отыграв первый акт, я вышла с корзиночкой на крыльцо. Пупсик ела в беседке творожок с клубникой, меланхолично разглядывая розовенькие цветочки на ближайшей клумбе. Под большой сосной у шоссе два вполне приличных мальчика квасили друг другу носы, выясняя, кому же сопровождать Пупсика на пляж. Я искренне позавидовала душевному спокойствию Пупсика и отправилась на лесное озеро. На Кавене играли в карты и слушали рассказ Ларисы Андреевны о гастролях ее театра в Швеции.

Из столицы артисты попали в маленький театральный городок, где местные жители, большие любители оперы, не позволив им устроиться в гостинице, разобрали всех по домам. Они боготворили своих постояльцев и каждый день дарили им что-то весьма существенное, по крайней мере, с российской точки зрения. Лариса Андреевна слушала описания подарков и крайне огорчалась тем, что ее хозяева ничем не баловали свою постоялицу, кроме ежедневных цветов.

Напоследок ее приятельница, Света Зайцева, не утерпела и осведомилась об этом казусе у своих хозяев. Оказалось, Ларины хозяева считали, что оперная дива, должно быть, очень богата и боялись обидеть ее подношениями. Подруга, заржав майской лошадью, сообщила капиталистам, что у нас все равны и незаменимых нет, но поправить положение дел уже было невозможно, и автобус уносил диву, мечтавшую о новых зимних сапогах, от деликатных ценителей ее искусства в сторону Ленинграда.

Ее приятель, весьма известный эстрадный певец, ночевал однажды во время европейских гастролей именно в таком комфортабельном экскурсионном автобусе. Оставшись один, он излишне нагрузился шведским пивом, оказавшимся в баре, и решил освоить все автобусные удобства. Сантехническая мечта сияла белизной кафеля и золотом краников, и опустошенный герой, потеряв бдительность, долго разглядывал устройство биде и наклеечки на бутылочках, после чего попытался выйти. Но не тут-то было! Проклятая дверь не поддавалась, и он просидел в отчаянии более трех часов, пока ему не пришла в голову идея провести испытание занятного фигурного мыла. Когда он включил воду, дверь сама собой открылась, и бедолага умчался защищать честь советской эстрады с чистыми руками.

Такие истории с гоголевским коктейлем из смеха и слез были в большом почете, и без них не обходились любые посиделки. Кое-кто из моих коллег любил прихвастнуть, что, читая в американском университете лекции студентам, питался дешевыми собачьими консервами, но через несколько лет подобные истории вышли из моды, поскольку смеха уже не вызывали, а слез хватало и без них. На смену байкам о веселой бедности пришли анекдоты о новых русских — выловил русский яппи золотую рыбку и спрашивает:

«Ну, чего тебе, золотая рыбка, надобно?»

Галя с Юрой немного рассказали о своей жизни на северном химкомбинате, где жители не могли выращивать овощей, потому что земля была ядовитой, а с подвозом витаминов было неважно. Галя, историк по образованию, заведовала школьной библиотекой, а Юра работал на скорой помощи. Она ежедневно видела больных детей в школе, а он ежедневно ездил по вызовам и ставил всяческие диагнозы кроме тех, которые нужно было бы ставить. Деньги, конечно, платили, но они решили года через два уехать навсегда в Штаты.

Свое решение они объяснили сугубо материальными соображениями — надоело жить в нищете, но добавляли при этом загадочную фразу: «И вообще все надоело…», которую слушатели расшифровали в меру своей испорченности.

Следует отметить, что, несмотря на оккупацию Пакавене оперным театром, большинство в среде дачников имело массовые, но плохо оплачиваемые профессии педагогов и врачей (как тут не вспомнить рязановский фильм «С легким паром»!). Детям была, в основном, уготована та же участь, но Наталья Виргай намеревалась пустить своего сына по адвокатской линии. Она была предельно дальновидна, заявляя, что в каждом семейном клане должны быть свой врач и свой юрист, а врач среди ее родственников, как представлялось, уже имелся.

Ее дальновидность простиралась до невыносимых пределов, поскольку с собой в отпуск она возила будущую супругу своего двенадцатилетнего отпрыска, единственную дочь одного питерского ювелира, скромная деятельность которого предполагала неплохое приданое. Мне так и не удалось узнать, состоялся ли впоследствии этот династический брак.

Мы не обзаводились тогда шестью сотками, потому что собирались ездить в Пакавене до глубокой старости — здесь было хорошо и старым, и малым. Но тут впервые подумалось, что жизнь может разметать нас в разные стороны, и результатом нашей светлой печали явилось коллективное двустишие, имевшее явно фольклорные корни:

По реке плывет топор прямо из Кавены, Всем, кто после нас придет, наше: «Лабадена!»

Андрей Константинович сегодня находился в числе слушателей, хотя все последние дни он надолго уходил после первого купания в лес за озеро, а, возвращаясь, предоставлял мне возможность полюбоваться его добычей, и я, уже набрав вокруг Кавены ягод, брала протянутую мне корзину с грибами, не касаясь его руки, как самого запретного места в мире, куда не летают самолеты, не ходят поезда, но вольно гнездятся розовые чайки, и в заповедных густых травах белеют косточки первопроходцев.

Наконец, появился и Барон с новехоньким «Поляроидом» в руках, явив в назидание нудистам свои бирюзовые шерстяные плавки. «Поляроид» был недавно подарен Генрихом в честь защиты сыном диплома, и процесс фотографирования этой занятной игрушкой, теоретически изученный Бароном во флигеле, он, естественно, решил начать с самого себя. Наталья Виргай уже совсем была готова отбыть на большое озеро, где они с Гядиком регулярно катались на водных лыжах, когда Барон присел у деревянного дракона с Тараканом на руках, изображая перед объективом примерного отца и неплохого семьянина.

Снять джинсы времени уже не хватало, поэтому Наталья рванула с себя блузку и успела подгадить идиллический кадр на дорогой фотобумаге своим обнаженным торсом. Будь она блондинкой, ей бы сошло это с рук, но сейчас рассвирепевший Барон зашвырнул пакостницу в воду подальше от мостков, и она плюхнулась в воду, не успев ничего никому завещать. Он давно мечтал сделать с ней что-нибудь ужасное — с тех пор, как целую неделю подряд наблюдал непосредственно из дверей своего флигеля, как в жаркую погоду подходят дрожжи в Вельмином нужнике, и веселая бурая пена ползет к его порогу. Барону лучше было не попадаться под горячую руку!

Плавки Барону в райцентре купила я. В прошлом году его обмундирование имело уже настолько дряхлый и линялый вид, что Барон стеснялся фигурировать в нем по туристическому пляжу на ежегодном празднике Нептуна, устраиваемому турбазовцами в начале июля. В этом многолюдье на пляже могла оказаться Гретхен, и мысль, что она не узнает его в старых плавках, приводила нас с Баронессой в ужас — мы теряли дармовое развлечение, и, вдобавок, вид грустного Барона был невыносим, тягостен и крайне неестественен.

В тот злополучный день вода была удивительно теплой, и мы ныряли с мостков, пока под Бароном не сломалась лесенка. Он успел заскочить на мостки, но его одеяние существенно утратило целостность нитей, и нудисты завыли от восторга. Пока Барон бежал в кусты, Нижняя Пакавене завела весьма важный для страны спор — относится ли данное происшествие к разряду скромной советской эротики или к уголовной статье о порнографии, как тлетворном влиянии Запада. Все сошлись на том, что времена нынче мерзопакостные, и, покажи это соседям на видео, можно запросто угодить на нары. Верхняя Пакавене сочла ситуацию менее драматичной, сведя ее исключительно к разряду сатиры и юмора. Барону, однако, было не до смеха. Вечером он пытался влезть в украденные штанишки своего сына, но на его крупном теле эта декорация имела удручающе античный вид. Нужный товар был по сезону дефицитным, и в райцентре продавались только очень дорогие шерстяные изделия, а лишних денежек у Барона прошлым летом не водилось.

Не будучи отягощенной семьей, я решилась на эту трату, не спеша, однако, тут же отдать подарок. Была устроена конференция представителей Верхней Пакавене по следующему поводу — прилично ли в данной ситуации делать столь интимный подарок. При отрицательном решении можно было продать изделие подъехавшему в этот день к Жемине постояльцу по прозвищу Челентано, забывшему дома свой купальный костюм.

Дискуссия была горячей, потому что воспитывали нас в строгости, и внезапно распространившуюся моду дарить пестренькое постельное белье «madeinIndia» в наборе с рублевым импортным мылом наши бабушки считали крайне предосудительной. Исходя из очевидных выгод, Баронесса была готова пренебречь условностями, но оппозиция была невероятно сильна. Вася, апеллируя к роману своего тезки «Все впереди», утверждал, что моральное разложение начинается именно с таких вот мелочей.

В конце концов, летний народ озерного штата принял решение против легкомыслия и неприличий в пользу Челентано, хотя тот приезжал в Пакавене уже с третьей женой — это, с позиций морали старшего поколения, было вполне приемлемым, поскольку все жены до одной были законными. К моменту оглашения решения Барон куда-то исчез, а в ответ на наши призывы появился в дверях флигеля, приукрашенный предметом обсуждения, который тайком стащил с судейской лавки. Купить плавки в уцененном виде Челентано отказался.

А сейчас Барон, отфотографировавшись всласть, заснял на память и нас с Андреем, и на моментальной фотографии мы выглядели счастливой иллюстрацией божественного андрогина, предмета постоянных мечтаний русских философов с их амурными трудностями. Характер изображения меня сильно озадачил, но обвинять «Поляроид» в лакировочных установках мосфильмовской киностудии было нелепо.

Более корректным было сравнение его со скромной фотокамерой Марии Склодовской-Кюри, случайно отобразившей сущность важную, но не зримую простым глазом. Однако особо обольщаться на этот счет не стоило, потому что при здравом размышлении этот божественный андрогин без особой натуги трансформировался в уродливое восьмилапое насекомое, склеенное наспех из озабоченного отпускника и глубоко несчастной блудницы.

По дороге с Кавены мне удалось обнаружить несколько гигантских грибов-зонтиков с еще не почерневшими изнанками шляпок. Я решила поджарить эти грибы к обеду отдельным блюдом, чтобы не затушевывать их удивительно нежного вкуса. Стоя у стола, я невольно наблюдала за странными действиями Стасиса. Тот привязал проволоку к вилам, вилы воткнул в землю, а второй конец проволоки — в одну из дырочек кухонной электрической розетки. После этого встревоженные непонятным жирные черви дружно полезли из землицы вокруг вил, куда жильцы, к неудовольствию Жемины, выплескивали то, что оставалось после мытья посуды. Туда же сливалась и вода из-под макарон.

Неудовольствие Жемины вызывалось местоположением кухни на высоком холмике, в недрах которого скрывался большой погреб с плесневелыми стенками. Вентиляция погреба была сделана плохо, но Жемина относила его сырость исключительно на счет нерадивости летних квартирантов, иначе нужно было бы что-то предпринимать. Время от времени, когда в кухне был аншлаг, она устраивала маленькие представления в духе товарищеского суда, и все тут же брали сами себя на поруки, и пару дней сливали воду из-под макарон на метр дальше.

Пока черви выползали на заклание рыбам, Стасис обратил внимание на мои зонтики, и сказал, что эти ядовитые поганки нужно немедленно выбросить на помойку.

— Ни фига, я ем их с детства, сейчас увидишь, — заявила я твердо, и, поджарив грибки, отведала пару ложек на его глазах. Стасис сказал уже менее уверенно, что все-таки нужно выждать сутки, на чем мы и расстались.

Этот обед мы запомнили на всю жизнь, потому что самые страшные фантазии маленького Таракана сбылись именно в этот день — тетя Марина все же накормила мальчика поганками, и, спустя много лет, посетив свою обидчицу в Москве, он ел шампиньоны в винном соусе с тем же сладким смертельным ужасом, не влиявшим, впрочем, на его аппетит. Аппетит в этот день он нагулял в Нескучном саду, где злодеи-викинги с его личным участием отлавливали на морозе субтильных эльфов и гоблинов, чтобы спустить их потом с ледяной горки без санок — дело молодое и крайне интересное.

После обеда Андрей подвез моих стариков к кладбищу. Я золотила колышки ограды, стараясь не перепачкаться, а Андрей вкапывал лавочку, сколоченную Юмисом. Бегонии все еще цвели пышным цветом, и на мгновение показалось, что мир стремительно возвращается на круги своя, но спиральная суть его коловращения предполагала таинственные эволюционные изменения, и один только Бог знал, чему суждено выжить, а чему — обратиться в уродливых монстров и окаменеть в воспоминаниях стареющих женщин.

Я не знала, о чем сейчас думает Андрей, и это было моей постоянной мукой. Деревянный замок в Неляе с розовым шиповником у ограды и зомбированной принцессой в кружевной спальне так походил на декорации к чужим пьесам, что я даже толком не могла сожалеть о содеянном. Но он мог думать по-другому, и жестокая конкретность мужского ума пугала меня.

К вечеру вдоль холма по тропинке пробежала Надежда, и славные сестры ее, Любовь и Вера, исходя из логики вещей, вот-вот должны были показаться из-за поворота, но обстоятельства складывались по-другому — к вечеру вдоль холма по тропинке пробежала Надежда, и сзади преподавательницы физкультуры трусил Генрих, решивший, вероятно, поправить здоровье после тяжелых и продолжительных застолий со своим молодым хозяином.

— Эй, — крикнула я Надежде, — смотри, отобью!

— Сначала догони, — весело прокричала Надька в ответ, и ее длинные ноги в велосипедных штанишках стали удаляться со страшной скоростью.

— А-а-а, — подумала я перед решительным рывком, — сдохнешь здесь от экзистенций с самоанализом.

Пора играть второй акт!

Догнала я их только за деревней у деревянного указателя на Кавену. Мы сделали большой круг и вернулись к турбазе, где и свалились с Генрихом замертво на травку у туристического кострища под издевательский хохот нашего тренера.

— Идем, потреплемся, — сказала Надежда, и мы, вволю накупавшись за Витасовой банькой, поднялись к Генриху. На ужин была подана холодная сковорода моей тети с несколькими листиками свежего салата.

— Не вижу энтузиазма, — отметила подруга хозяина, — а, между прочим, именно так питалась молодая Бэ-Бэ на парижских банкетах. Результаты весь мир одобрял.

Мы тут же обсудили посткинематографическую деятельность Бэ-Бэ в защиту диких животных.

Надежда уже пошла далее Бэ-Бэ и считала, что теперь в защите нуждаются домашние животные, и мы все — пособники их убийц. Потихоньку разговор перешел на свиное племя, чье положение в мифологии было отчетливо двояким. Иудеи поросят не жаловали, но выращивали для последующей продажи язычникам и наказания блудных сыновей, которым по возвращению была уготована участь свинопасов. При виде мусульманина поросята во все времена поджимали хвосты и уносились в ближайшую подворотню.

Южно-американские индейцы, ведущие греховный образ жизни, превращались после очередной мировой катастрофы в свиней, но женщин это не касалось — те всегда оставались антропоморфными и прекрасными.

А вот в германских мифах кабан считался символом военной мощи. Наиболее почетное место, однако, свиное племя занимало в балтийской мифологии, и огромный белый вепрь каждый раз приходил на помощь, когда священному городу грозила беда. Местные жители в те незапамятные времена считали себя детьми вепря, но почитание предка в настоящее время выливалось в особую любовь к свиному копченому салу, без которого они не садились за стол.

Генриху, в связи с особенностями нынешней диеты, тут же начали мерещиться свиные отбивные по тридцать три копейки штука, краковская колбаса по три сорок и покупной окорок по три рубля семьдесят копеек за килограмм, и, припомнив его недовольство фасоном моего платья, я отметила для затравки, что хохлы при пересечении границы указывают сало в графе «наркотики».

— Я так от него балдею, — объясняют они ошалевшим от безрезультатных поисков таможенникам.

На очереди были истории о чебуреках города Бахчисарая (напротив входа в ханский дворец) и о простеньком, но любимом блюде моего отца — свиная тушенка с картофелем, луком и лавровым листом, перец и соль по вкусу, но Надежда срочно увела разговор в сторону, заявив, что вся боевая мощь вепрей происходит все-таки от употребления растительных корешков и желудей. Генриху эта мысль настолько понравилась, что мясные видения тут же сменились образами свирепых рыцарей с кабаньими мордами на железных шлемах, и мы обсудили природную агрессивность наций как движущую силу исторического прогресса. В этих вопросах доцент философии был большой докой, но месяц уже принимал на черном небе форму вопросительного знака, и я откланялась.

Спустившись со второго этажа на цыпочках, чтобы не разбудить семейство Ирены, я вышла на крыльцо и натолкнулась там на незнакомого поджарого дедушку с белой бородой и улыбчивым личиком, этакого летнего Санта-Клауса в зеленой выцветшей рубашке.

— Lbas vkaras! — поздоровались мы одновременно.

— Ku t vard? — спросил он меня.

— Марина. Я дачница.

— А я Сидзюс, — ответил он, — сидел, вот, за печкой, пока все не уснули.

И вот тут-то мне стало не по себе. У меня закружилась голова, низкая крыша крыльца стала сползать вниз, и я села рядом с дедушкой. Сидзюсы были добрыми гениями семей, и его присутствие здесь означало одно — я уже допрыгалась до выпадения из реальности. Впрочем, это объясняло и суть моего приключения в Неляе, и напрасно я отворачивалась во сне от стола, где сидели молодые генералы. Один из них и был Пушкайтисом, хранителем леса и священной бузины — тем самым, который ждал меня на сеновале. Что же им всем нужно от меня в это лето?

— А я думаю, с кем это дедушка разговаривает? — произнес женский голос, и на крыльце показалась Ирена в ночной рубашке. — Привет!

— Погостить, вот, приехал. После смерти бабушки он женился на ее сестре, и теперь они живут за озером, — сказала она, кивая на камыши за банькой, — иди спать, дедушка!

Дедушка привстал, скрючив старое зеленое тельце, и скрылся со своей палочкой в доме.

— Чудной уже стал, — сказала Ирена, мы поболтали с ней минут десять, и я пошла домой, стараясь не смотреть на дома — вдруг у каждого дома в Национальном парке сидит по дедушке, и все в зеленом, и все с добрыми лицами, и все кряхтели кряхтели за печкой, да, вот, подышать свежим воздухом вышли на крыльцо.

На следующее утро Андрей Константинович все же не удержался и подыграл мне.

— Где это ты вчера вечером пропадала? — спросил он слегка обеспокоено.

— Я получала новые впечатления, время от времени мне это крайне необходимо, — ответила я с предельной искренностью, плавно переходившей в откровенную наглость, как и было задумано во втором акте.

Он замолчал, а мой маленький черный двойник тут же ехидно замурлыкал главным редактором религиозно — философского журнала «Путь»:

— Нравственное сознание начинается с вопроса, поставленного Богом: «Каин, где твой брат Авель?».

Оно закончится другим вопросом со стороны Бога: «Авель, где твой брат Каин?»

— Неплохие вопросы! — сунула я интеллектуальную мышку в его кровожадный ротик в награду за службу, — а, кстати, где же Барон?

Сегодня было пасмурно, и Барон с раннего утра ушел на рыбалку, но к завтраку все же успел вернуться, сетуя на то, что рыба никак не клюет. Чистенький джентльмен, появившийся вместе с Бароном, слушал его громкие жалобы молча и время от времени стряхивал с плеч свои хорошо промытые волосы, являя присутствующим тонкий породистый нос и вежливые застенчивые глаза.

— Доброе утро! — наконец вставил он, и дамы сгруппировались вокруг приезжего.

— Александр, — отрекомендовала я его Андрею Константиновичу мечтательным голосом, — музыкант, член ленинградского рок-клуба и большой приятель Барона. Он иногда навещает нас в Пакавене утренним поездом, и — увы! — тут же исчезает.

Шурик приветливо заулыбался, и все вокруг заулыбались тоже, потому что иначе не получалось.

Шурику уже стукнуло тридцать, и он фигурировал в числе старейшин рок-клуба, хотя разглядеть его возраст под волосами было невозможно. За завтраком он весьма изящно пользовался столовыми приборами, и прикладывал к губкам льняную салфетку, предоставленную Баронессой в его личное пользование, если дамы обращались к нему с вопросами.

Мы были с Бароном как-то на концерте в рок-клубе, и, познакомившись с Шуриком в Пакавене, я не сразу узнала его на сцене во взлохмаченном потном парне в дырявой майке, истошно подвывающим примерно такого же вида солисту. Попеременное существование в двух разных упаковках Шурика совершенно не тяготило, и мне казалось, что жесткая необходимость выбора — вот что могло убить напрочь нашего музыканта.

В первый приезд Шурика я подливала кофе в его чашечку и всячески строила ему глазки — на всякий случай, и Шурик уже краснел, но к обеду я потерпела полный крах, поскольку сразу же после завтрака Барон поведал ему о моей тайной, страстной и пока неразделенной любви к его собственной персоне. Шурик тут же потерял интерес к флирту, и за ужином я уже подливала всякие жидкости (кроме синильной кислоты, не оказавшейся под руками) в чашечку Барона, а Шурик смотрел на это с полным пониманием тайных пружин моего механизма и немного жалел меня.

А сегодня мы с Баронессой решили удалиться после завтрака в кусты, чтобы обговорить, в связи с приездом гостя, обеденное меню. Кусты за огородом служили нам дамским клубом, где мы обычно обсуждали самые животрепещущие темы и гадали, когда же заработают гены, и Барон превратится из вечного студента в почтенного бюргера, как обещало его полу-немецкое происхождение. Каково же было наше удивление, когда мы наткнулись на двух больших полудохлых щук, молча вздрагивающих за огородом Жемины среди бледных чешуйчатых стрел петрова креста.

— Это не петров крест, — отметила Баронесса в крайней задумчивости, — это подъельник. Но щуки в подъельниках тоже не водятся.

Консультация с владелицей огорода полностью прояснила ситуацию. Все поклонницы Стасиса охотно общались с Жеминой, и она знала, что его последняя сердечная привязанность обещала оставить сегодня на долгую память бутылочку водки. Стасис с Бароном мечтали раздавить пузырек в баньке, предназначенной для свиданий с туристками, в обстановке узкого междусобойчика, когда все разойдутся по своим кроваткам.

Подарок был царским — раздобыть водку сейчас было практически невозможно, поскольку в период покосов и на общем фоне антиалкогольных постановлений местные власти просто не пускали ее в продажу, почему я и привозила спирт из Москвы.

Девочка Пупсик, решившая простирнуть бельишко, не обнаружила своего тазика и пожаловалась Жемине. От взгляда хозяйки не ускользнули детали приятельской суеты, и она, зная суровый характер Пупсика, с удовольствием подсказала, где именно следует искать. Пупсик, увидев щук, закричала, что кто-то занял ее маленький и хорошенький тазик, на что Жемина, всячески одобрявшая антиалкогольные постановления, ласково посоветовала выплеснуть все ненужное в кусты. Девочка так и сделала, и мы, подходя к кусту, действительно видели во дворе чистоплотного Пупсика, усердно трудившегося над своим розовеньким пластмассовым тазиком.

К обеду была подана отварная щука с молодым картофелем, политая растопленным сливочным маслом с мелко нарезанными крутыми яйцами и зеленью петрушки. Барон, разглагольствующий об особенностях японской скульптуры, ел с большим аппетитом, пока Андрей не полюбопытствовал, а откуда, собственно, сегодня на столе рыба. Барон совершенно оторопел, а потом взревел, как бык, и помчался к кусту.

Ухмыляющаяся Жемина именно там и открыла ему правду, и это была страшная правда. Он вернулся полностью деморализованным поведением юной Гретхен, убоявшись, однако, высказать этой белокурой фурии какие-либо претензии.

— Таким и ребеночка утопить — раз плюнуть! — ворчал он.

После обеда небо заволокло тучами, Шурик отправился побродить в одиночестве по лесным тропинкам, а мы выехали за продуктами в райцентр вчетвером, не считая Суслика с Тараканом, которым смертельно захотелось мороженого. С музеями в райцентре было негусто, и это гордое имя было присвоено дачниками центральному универмагу, любимому месту Баронессы. Пока Баронесса осматривала последние экспонаты, а Андрей делал детям козу и демонстрировал автомобильные внутренности, мы с Бароном томились в очередях.

Переходя в очередную торговую точку, мы вдруг услышали отчаянный вопль Суслика, узнавшего под каким-то всадником в сомнительной амазонке украденный велосипед Барона. Барон кинул сумку оземь и, перемахнув через лужу кефира, помчался прямо на похитителя. Деться тому было просто некуда, он спрыгнул с велосипеда, путаясь в бордовом женском плаще, и враги сцепились.

Подоспели сразу двое — Андрей и скучавший на углу милиционер, но Баронуже успел нокаутировать своего старшего противника, и тот валялся с расквашенным носом. Их тут же тепленькими и слепили, но Барона с Андреем отпустили довольно быстро, благодаря обнаруженному заявлению о краже велосипеда с любовным описанием всех спиц, сиденьица, наклеечек и зелененького цвета руля.

— Сегодняшнему дню в занятности не откажешь, — думала я, глядя, как Барон в радостном экстазе выписывал круги позади автомобиля. И основания для такого вывода были, потому что похитителем велосипеда оказался тот самый бомж, что толкнул меня недели две назад под колеса грузовика.

Когда мы миновали поворот на песчаный карьер, я припомнила, что именно на этом же месте в день приезда я видела на велосипеде пропавшего Ремигиуса, и все велосипеды сплелись в моем сознании с трупом в карьере, но гораздо больше всей этой чертовщины меня сейчас занимала задумчивость Андрея Константиновича, посетившая его после нашего короткого утреннего разговора.

По приезду Барон зачем-то схватил свой коричневый махровый свитер и умчался за дом Вацека Марцинкевича, где была детская площадка. Судя по счастливым визгам, там произошло окончательное примирение с Сусликом, и они развлекались, как могли. Тайну коричневого пушистого свитера я узнала, однако, несколько позже.

Вечером дождило, и наша застекленная беседка как нельзя лучше подходила для посиделок в непогоду, и на этот раз свободных мест там не было.

— Какие новости в рок-клубе? — осведомилась я у Шурика.

— Гребень приобрел вторую пару брюк, — ответствовал Шурик с плохо скрытым ехидством, — а теперь все обсуждают, у кого это они позаимствовали музыку и слова «Города».

— А каковы версии?

— Музыка старинная, и, предполагают, аглицкая, а текст приписывают Звездинскому.

Да, Бэ-Гэ, ухитряясь играть короля даже без свиты, не давал покоя коллегам, но в 1993 году я купила полный сборник песен «Аквариума», и авторами текста значились А. Волохонский и А. Хвостенко.

Относительно автора музыки я так ничего и не узнала — не слишком хотелось, меня устраивала любая версия, даже доаглицкая, времен Иоанна Богослова.

Несколько позднее у нашей беседки появилась усталая Ирена и, пожаловавшись на своего квартиранта, стучавшего по ночам мебелью, попросила унять папашу — она не высыпается, и Витас все время нервничает.

Наиболее гуманным представлялось рассеивание пыла королевы пакавенского спорта. Обсудили кандидатуру Барона, как лица, кровно заинтересованного и умеющего при случае шаркать ножкой, но Барон, используя очевидные отличия Надежды от вожделенного белокурого стандарта, мгновенно вычеркнул себя из списка кандидатов.

Проплывающая мимо беседки с пустым бидоном из-под молока Жемина сказала, что есть выход, устраивающий всех. Сосуществуя с многочисленными дачниками в деревянном доме уже много лет, она имела в этих вопросах значительный опыт. Кроме того, она вполне искренне сочувствовала Ирене, понимая, что двое малых детей, кухня, огород и скотина во дворе требовали хорошего здоровья и крепкого сна. Ирена поблагодарила и удалилась, а мы остались гадать и развлекаться самыми фантастическими предположениями, причем Стасис, в отместку за кражу щук, молчал, как рыба.

Сидели допоздна, пока не стало ясно, что пора и расходиться. Тепло, а вернее сказать, слегка теплее положенного, попрощавшись с Шуриком — тот отбывал ночным дилижансом, я обратила, наконец, свой взор на Андрея Константиновича. На покой в мансарду мы обычно подымались вместе, и выглядели при этом вполне дружной парой — на всякий случай и не желая посвящать общество в сложности своей личной жизни.

— Я узнаю секрет, — сказал Андрей мне перед дверью, как бы между прочим, — он пригодится нам в дождливые дни.

Вероятно, по его сценарию на моем лице должна была появиться смесь радостного изумления и робкой радости, но именно это выражение лица я уже безуспешно примеряла вчера утром, а сегодня у меня была другая роль, и его фраза соответствовала именно ей. Вот, если бы он сказал мне: «Когда б вы знали, как ужасно томиться жаждою любви, пылать — и разумом всечасно смирять волнение в крови…», то пришлось бы изобретать что-нибудь этакое: «То знайте: колкость вашей брани, холодный, строгий разговор, когда б в моей лишь было власти, я предпочла б обидной страсти…»

— Я нахожу, что вы излишне впечатлительны, Андрей Константинович. Пейзанская непосредственность, да и только!

— Зато тебе явно впечатлений не хватает. Добавить? — предложил он зло и коротко, и я оказалась распятой на деревянной стене.

— Подход недорогого районного психоаналитика! Так что там еще в ваших предписаниях?

Мы смотрели друг другу в глаза, пока он не отпустил меня, и сказал уже совсем другим тоном:

— Может быть, ты все-таки найдешь для меня какие-нибудь другие слова?

Сидя в темной комнате, я нашла эти слова и долго вслушивалась в тишину. Но чудес не происходило, а слова складывались и складывались, но они уже не были моими, потому что задолго до меня их сложила смуглая девушка в маленьком домике у палестинских виноградников.

— На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его…

Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутри все взволновалось от него. Я встала, чтобы отпереть возлюбленному, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка. Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел…

Нужно было всего лишь пересечь темный коридор мансарды, но он должен был сам сделать эти несколько шагов, чтобы потом уже не жалеть больше ни о чем. Он не сделал этого, и окна потихоньку светлели.