"Тень! Знай своё место!"

(Е.Шварц. "Тень")

Валерка вспоминал совсем другие пословицы. С того момента, когда во время разговора со Стригалёвым он прочувствовал, куда занесла их судьба (не то, что понял, в голове то до конца ещё никак не могло уложиться, а именно прочувствовал, ощутил, можно сказать, до самой глубины души), подросток не мог толком думать ни о чём, кроме как о том, чтобы уберечь своих спутников от угрожавшей им опасности.

За Паоло Валерка волновался меньше. Во-первых, потому, что тот был постарше, а значит и поразумнее. Мог взвесить последствия, прежде чем лезть на конфликт. Во-вторых, друг был настоящим итальянцем и органично сочетал взрывной импульсивный характер со своеобразным взглядом на жизнь — за что стоит воевать и за что не стоит. Валерка знал его, можно сказать, с пелёнок, но при этом регулярно ошибался в прогнозах на его поведение. Паоло мог устроить громкий скандал абсолютно из ничего, на совершенно пустом месте, а мог безразлично пройти мимо такого, от чего у Валерки буквально вскипала душа.

Отец в таких случаях говорил, что у итальянцев существует поговорка: "Если в твоем доме пожар — погрейся". Валерка так и не набрался смелости спросить у Паоло так ли это на самом деле. Но в любом случае, на здравомыслие друга можно было рассчитывать.

А вот на Никитино — нельзя. За лето Валерка уже имел не оду возможность убедиться, что двоюродный братец, выбирая между чувствами и расчетом, всегда руководствуется первыми. Правда, сделав выбор, Никита неизменно включал мозги и хорошенько продумывал свои слова и действия, но вот только если выбор изначально неправильный, то это ведь может уже и не помочь.

С братцем требовалось серьезно поговорить, что Валерка и сделал в тот же вечер. Для начала рассказал ему то, что они с Паоло услышал от врача после того, как Никита убежал вслед за Серёжкой. Младший загрустил и после долгой паузы изрёк:

— Хреново дело…

— Вот именно, хреново, — согласился Валерка, хотя в другой ситуации на правах старшего брата мог бы и сделать замечание за неподобающую культурному ребенку лексику. Но подросток давно уже понял, что лексика зависит не только от культуры, но и от ситуации. Когда на ногу падает кирпич, то даже академик не станет цитировать Пушкина: "Я помню чудное мгновенье…", а просто и незатейливо заорет всем известное нецензурное слово. — Поэтому ты давай посерьезнее. На неприятности не нарывайся.

— Это в каком смысле? — в голосе у мальчишки явно прорезался вызов.

— В прямом. Нам сейчас надо быть тише воды и ниже травы. Не привлекать к себе внимания у нас уже не получится, Игорь наверняка доложил куда следует про подозрительных типов с андроидом, но раз уж внимание нам обеспечено, то мы должны вести себя так, чтобы сомнений в нас не возникало. Мы для них должны стать своими без всяких вопросов. Понимаешь?

— Нет, не понимаю, — крутанул головой Никита. — Своими — это как? Тоже поверить, что командиров надо назначать не по умению, а по происхождению?

— Да нет, конечно. Я не говорю «поверить». Я имею ввиду, что нам сейчас не надо пытаться объяснять им, как надо назначать командиров. Всё равно по-нашему они делать не будут.

— Ты так уверен что не будут?

— Уверен, — вздохнул Валерка. — Ты же понимаешь, что мне то тоже не нравится. Но посмотри на Стригалёва. Ведь умнейший человек, а сделать ничего не может. И не один он, кстати. Думаешь, мы тут всю Империю перевернем и с головы на ноги поставим?

— Да тут не то важно перевернем или не перевернем, — досадливо махнул рукой Никита и скривился, словно откусил кислющего лимона.

— Не то? А что же?

Заинтересованный Валерка на секунду утратил бдительность и уступил инициативу в разговоре младшему брату. А уж тот воспользовался подарком сполна:

— Вот ты говоришь — Стригалёв. Он, конечно, человек очень хороший и очень умный. Но он обречен на поражение, понимаешь? Потому что он уже сдался. В душе сдался. Решил, что ничего исправить нельзя, можно только обороняться. А это уже поражение, даже если он мог победить. Потому что из тех, кто может побеждает тот, кто больше хочет.

Заметив на лице Валерки недовольство, Никита прервался и спросил:

— Что, скажешь, не так?

— Да так, всё так. Это и дети малые знают. Только вот с чего ты взял, что ты можешь? Что ты можешь-то?

— Что могу? — переспросил Никита. — Да хотя бы Серёжке объяснить, какой идиотизм эти здешние порядки.

На Валеркин взгляд это принципиально ничем не отличалось от того, что делал так горячо осужденный Никитой доктор Стригалёв. Но этого он двоюродного братцу не сказал. Сказал другое:

— Да объясняй, если он тебя слушать будет. Я же не запрещаю. Я тебе говорю, что осторожно надо, понимаешь? Чтобы Игорь или кто-нибудь ещё не узнали.

— Боишься?

Подобные наезды Валерка научился отбивать уже давно:

— Ничего не боятся только дураки. А дураком быть не хочу, поэтому реально смотрю на опасность.

— Я тоже реально смотрю на опасность, — возразил Никита.

— Ой уж…

— Вот и ой уж. Ты этого Игоря переоцениваешь. Сам ведь говорил, что он — дикарь. Обезьяна, удравшая из клетки. Тогда какого фига мы эту обезьяну бояться должны? Пусть он нас боится: мы умнее.

Вот тут Валерка проявил слабину: беспомощно оглянулся на Паоло, словно пытаясь взглядом сказать: "ну что с таким обормотом сделаешь".

— Видишь ли, Найк, — присоединился к разговору итальянец, — если бы в где-нибудь в Рязани или Флоренции из клетки выбралась какая-нибудь там горилла, то ветеринарные службы наверняка бы объявили тревогу и оцепили ближайшие территории. А умные люди не стали бы разгуливать в опасной зоне. Потому что они, конечно, умнее, вот только вот горилла этого не понимает. Свернет голову, и погибнет умный человек непонятно за что.

— А если бы такая вот горилла бродила, а там Валерка беспомощный лежал, ты бы не полез? — чуть дрогнувшим голосом спросил Никита.

— Если бы Валерка — то полез бы, — без раздумий признался Паоло. — В этом случае понятно, за что.

— Ну и вот, — подытожил маленький упрямец. — Ты за Валерку, а я за Серёжку. Чего тут непонятного?

— Знаешь, я бы за Валеркой всё равно бы полез осторожно, — доверительно сообщил итальянец. — Если надо рисковать, то это ещё не значит, что надо делать глупости.

— Да не собираюсь я никаких глупостей делать, — рассердился Никита. — Вот заладили. Я вам что, маленький?

— Ладно, не кипятись, — примирительно произнёс Валерка. — Ты не маленький, ты просто слишком горячий. А тут нужно думать, хорошенько думать. Как бы отец сказал: "Семь раз отмерь, один отрежь".

— Ну и как? — с ехидцей в голосе поинтересовался младший брат. — Надумал и отмерил?

— Пока ничего не надумал, — признался старший.

— А вот я кое-что сообразил, — сообщил Никита и принялся излагать свой план.

— Хорошая идея, — оценил Валерка, внимательно выслушав предложение. — вот только одна беда: параметры излучения-то совсем другие. И опытным путем их не больно-то подберешь.

— Не надо ничего подбирать. У меня на «Ладушке» есть все нужные цифры.

— Eccellente! — восхитился Паоло. — А зачем они тебе?

— Да кое-что нужно было уточнить, по биотокам, я сразу на всякий случай полную документацию скачал. А потом стереть было недсуг, — признался Никита.

— Барахольщик, — нарочито укоризненно произнес Валерка.

— При попадании на необитаемый остров любые ненужные вещи становятся очень даже нужными. — со столь же наигранной серьезностью парировал мальчишка. — Это ещё Робинзон Крузо установил.

— Ладно-ладно… Не задирай нос…

— А я и не задираю. Я как раз хотел попросить Паоло это дело собрать и допрограммировать. Самому мне с этим возиться…

Никита не договорил, Валерка деликатно промолчал. Подколка о том, что возись — не возись, а результата всё равно не будет, разумеется. на язык просилась, но сейчас она была совсем не к месту. Хвастовством и зазнайством Никита не страдал, как и большинство Валеркиных знакомых. О друзьях не стоило и говорить: присвоение себе чужих заслуг в мальчишеском мире, что на Земле, что в космосе рассматривалось как один из самых больших пороков и наказывалось всеобщим презрительным отчуждением. Считалось, что чужое за своё может выдавать только тот, у кого за душой нет ничего своего. А кому интересно иметь дело с такими пустыми людьми?

Тем более, что ответа на вопрос сможет братишка сам собрать и наладить нужные устройства или не сможет, Валерка не знал. Зато был точно уверен, что у Паоло это получится: друг решал и не такие задачки.

— Помогу, конечно. В чем вопрос…

— К утру управимся?

Словно подслушав Валеркины мысли, маленький баламут тут что усложнил условие. Но Паоло остался невозмутим.

— Мухтар постарается, — пообещал он.

В своё время на мальчишку произвел сильнейшее впечатление очень старый русский кинофильм "Ко мне, Мухтар!". С тех пор фраза милицейского старшины превратилась для него во что-то вроде пароля, означавшего готовность с головой уйти в сложное дело, результат которого далеко не ясен.

— Я могу помочь? — поинтересовался Валерка.

— Конечно, — кивнул Паоло. — Если сумеешь остаться в стороне — будет самое это.

— Самое то, — хмуро поправил подросток.

Друг был прав, но всё равно брала досада. В микроэлектронике Валерка и вправду совершенно не разбирался, поэтому самая большая помощь, которую он мог оказать ребятам, это не создавать им помех в работе. Именно на это Паоло ему и указал. Но даже если понимаешь, что такое понимание на сто процентов верное, всё равно тяжело с ним смириться. Захлестывает обида. Трудно согласиться, что ничего не делание приносит больше пользы, чем пусть неумелая, но исренняя попытка принести хоть какую-то пользу.

Но всё-таки Валерка сумел взять над собой верх. Помогли воспоминания о разговоре со Стригалёвым. Всякий раз, когда особенно сильно накатывало желание присоединиться к погруженным в работу ребятам, он вспоминал про местные методы руководства. И желание сразу отступало: быть похожими на тутошних командиров Валерке ой как не хотелось.

Так он и вытерпел до самого вечера и даже, чтобы не смущать друзей, пораньше лег спать. Правда, похоже, Паоло и Никита этого просто не заметили, но если всё-таки обратили внимание, то им, наверное, стало легче.

Уснуть он, конечно, не смог, но старательно делал вид, что погружен в глубокий сон. И только когда уже хорошо заполночь "юные техники" стали укладываться спать, он шепотом спросил у брата:

— Ну как, получилось?

— Всё в порядке! — уверенно прошептал в ответ Никита. — Чтобы у нас, да и не получилось…

— Уверен?

— Да уверен, уверен. Но утром проверим.

— На мне проверять будем, — не оставляющим места для возражений тоном заявил Валерка. Усталый Никита спорить не стал.

Утром "чудо инженерной мысли" прошло «госприемку». Не мудрствуя лукаво, в качестве полигона выбрали школьную туалетную комнату, Разумеется, выждав, пока поток пионеров перейдет от личной гигиены к завтраку: случайные свидетели ребятам были совсем не нужны.

Испытания прошли успешно. Настолько, что в столовую Валерка и Паоло вошли еле передвигая ноги. За что удостоились множества иронических и осуждающих взглядов, а Серёжка даже укоризненно высказался на тему того, что нельзя же быть такими засонями. Защищаться ребята даже и не пытались. Пусть лучше их считают сонными мухами, чем раньше времени откроется Никитин замысел. Очень многое в реализации придуманного мальчишкой плана строилось на эффекте внезапности, когда противник будет действовать в условиях острого недостатка времени, а значит и принимать решения, которые основаны не на анализе ситуации и размышлениях, а на местных стереотипах. Ведь именно с ними, а сосем не с каким-то конкретным человеком, ребята и собирались бороться.

Утренние события благоприятствовали планам Игоря.

Во-первых, из штаба полковника Городова на комбрас провизировали, что в районе полудня он может понадобиться и попросили подтвердить своё присутствие в Беловодске, что Игорь с удовольствием и сделал. На всякий случай уточнил своё расположение в школе и добавил, что имеет под командой пионерский отряд в составе восьми мальчишек и двух девчонок.

«Ученые», разумеется, в тот список не попали. Зато отряд пополнил Алексей Ефимов более охотно откликавшийся на непривычное русскому уху прозвище Аннит — четырнадцатилетний парень, тоже живший в окрестностях Яснодольска, выживший при нападении сипов и вышедший к Беловодску в одиночку. "Штаб эвакуации" направил его в распоряжение Мурманцева, чему Игорь оказался очень рад. Из короткого, не больше пяти минут разговора, он заключил, что Алексей, несмотря на странное прозвище, — парень надежный и серьезный, не то, что романтик Серёжка. На него Игорь всецело мог положиться.

Конечно, менять своего заместителя прямо сходу Игорь не собирался, это было бы психологически неверно. Серёжка такое решение наверняка расценит как признак недоверия. Пусть даже сразу убедится, что это не так, всё равно у него возникнут сомнения и колебания, которые сейчас совсем не нужны. Это до начала любого дела можно менять важные фигуры относительно безболезненно. А когда оно уже началось, то тут уже всё. Смена обоснована только в случае возникновения сильных сомнений в том, что человек способен довести порученное ему дело до конца. А в Серёжке Игорь не сомневался.

Но в перспективе, конечно, такая замена напрашивалась. Ничего не поделаешь, рановато ещё Клёнову командовать, а может это и вовсе не его предназначение.

Ну а в-третьих, Игорь внимательно обследовал школьную аудиотеку и был приятно удивлен её богатством и разнообразием. Проблемой было не найти подходящее аудио, а выбрать что-то одно из пары полок приключенческой литературы. После некоторых размышлений Игорь остановился на повести "Держись, геолог!", в которой рассказывалось о приключениях на Шумерле юного выпускника Селенжинского Императорского Лицея Олега Летягина, которому губернатор Домб-Добжанский поручил разведку и составление карты одного из государств набисок. Эта повесть Игорю очень нравилась. Не столько потому, что её главный герой был выпускником одного с Игорем Лицея (хотя, конечно, это тоже имело значение), просто она была хорошо написана. Сильно и динамично, она слушалась на одном дыхании и звала вперёд, в непознанные дали, полные опасностей и побед. Игорь сам слышал, как кто-то из приготовишек после прослушивания очередного отрывка переживал: "Ну почему я не Олег Летягин". На что получил традиционный в таких случаях ответ от офицера-воспитателя: "Не пытайся быть Олегом Летягиным, старайся быть таким, как он".

Всё правильно. Олег, как и многие другие герои аудио и стерео, был примером не только для малышей, но и для взрослых пионеров и для выпускников. В том числе — и для самого Игоря. Юноша надеялся совершить поступок, который станет достойным книги или сценария. Пока что происходящее на Сипе тянуло, разве что на завязку. Приключений, конечно, хватало, наверное и на целую книгу, но не было главного, того, без чего книга невозможна: победы. Вот когда «ученые» будут разоблачены, а их коварные замыслы полностью сорваны, можно будет подумать и о роли литературного консультанта: наверняка кто-нибудь из писателей захочет написать книгу о произошедшем на Сипе. А пока об этом думать рано. Пока — время Летягина. Придуманный герой вставал в строй рядом с живыми — чтобы вложить свой вклад в борьбу за родную Русскую Империю.

Решение Игоря устроить коллективное прослушивание аудио отряд встретил одобрительно, хотя и без особого энтузиазма. Отдохнувшие мальчишки уже подумывали о чем-то более подвижном и практически полезном, а именно о выяснении своей роли в обороне города и первичном осмотре выделенного участка. Мурманцев пообещал им, что скоро дело дойдет и до того, рассказав о послании из штаба обороны.

Историю Летягина отряд слушал затаив дыхание. «Ученые», разумеется совсем иначе. Старшие тщательно прятали от посторонних глаз быстро овладевшую ими скуку. Младший вертелся на стуле, точно сидел на иголках, то и дело заглядывал в свою плашку, что-то там искал. Видимо, находил, потому что удовлетворенно откидывался на спинку стула, но почти тут же ёрзанье и поиски начинались по новой. На лицо мальчишки то и дело наплывала ироническая ухмылка.

Наблюдая за этим, Игорь с каждой такой улыбочкой становился только спокойнее и увереннее в своей победе. Враг явным образом себя демаскировывал, открывал свою тщательно скрываемую сущность. Именно таким был замысел Мурманцева: заставить «экспедицию» проявить себя. Для них, судя по обмолвкам, героизм и поиск приключений был не более чем глупой и бессмысленной тратой времени и сил. Пусть скажут об этом прямо и тем самым полностью разоблачат себя в глазах ребят: для любого русского мальчишки эти ценности были одной из основ жизни и глумиться над ними он не позволит никому. Это было так же гнусно, как позволить оскорблять своих родителей.

Наконец, чтение отрывка завершилось. Олег и его товарищи, преодолев многочисленные опасности и трудности, вернулись на базу. Живые, невредимые и с нужной информацией. Так, как это и должно было кончится.

— Ну что, народ, понравилось? — спросил Игорь, вынимая из устройства диск записью повести.

В ответ раздался дружный хор восторженных эмоций. Мурманцев с удовлетворением отметил, что в нём отчетливо слышалось Серёжкино "ещё как", а вот все трое «землян» (андроида в расчёт он, разумеется, не принимал) не сговариваясь промолчали. Всё шло так, как и задумывалось, и следующий ход, хотя и мог показаться естественным любопытством, на самом деле был плодом "домашней заготовки". Игорь обратился непосредственно к «ученым».

— А вам как? Смотрю, вы молчите. Что-то не так?

Валерка от этих слов весь сжался внутри. Неприятности надвигались на них, словно шторм на плывущее в открытом море судно. Одно дело знать, что в море штормит, готовиться к возможному шторму, и совсем другое — испытать его на себе на самом деле. Даже если ты уверен в себе и в своем корабле — всё равно страшно.

Но смелый человек — это не тот, кто ничего боится. Такие называются иначе — дураками. Смелый — это тот, кто идет навстречу своему страху, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, сразиться и победить.

Вот и Валерка, стараясь, чтобы не было заметно волнение, нарочито ровным голосом произнёс:

— Да нет, нормально.

— Нормально, — подтвердил Никита. Вот уж у кого голос звучал — естественнее не бывает. — Только уж слишком наивно. Наверное, на малышей рассчитано, да?

После этих слов снова прозвучал дружный хор пионерских эмоций, только уже возмущенных. Сравнение с малышами пришлось ребятам не по вкусу. Игорь снова с удовольствием отметил, что в хоре явственно различим был голос Серёжки.

— На малышей? Почему же на малышей? — снисходительно поинтересовался Мурманцев. — С чего ты так решил?

— Ну, если фотограф, например, говорит мальчишке, что из объектива вылетит птичка, то явно не считает его за взрослого, — охотно пояснил Никита.

И тут в комнате раздался смех. Недолгий, негромкий, не очень дружный, но Игорю он показался ударом грома. Улыбки после слов чужака играли на лицах у всех, кроме разве что Алексея-Аннита. И Мурманцев вдруг осознал, что перед ним не беззащитная жертва, которую можно будет красиво изничтожить под восхищенными взглядами и одобрительными криками зрителей, а опасный противник, способный нанести встречный удар. Но так, пожалуй, было даже лучше: Игорь был уверен в себе и жаждал не только триумфа, сколько настоящей победы.

— А если писатель пишет в книжке как эта птичка вылетела и получилась прекрасная фотография, значит, он пишет для малышей, которые в это поверят. Вот я и сказал, что эта история для маленьких, — пояснил между тем Никита.

— И где же там птички вылетают? — как не странно, но вопрос задал не Серёжка, Ромка Лобов. На самом деле, Серёжка тоже хотел об этом спросить, просто Ромка его опередил.

— Да они там на каждом шагу летают, целыми стаями, — охотно ответил Никита. — Вот смотри, зачем вообще нужна эта экспедиция?

— Ясно же сказано: чтобы составить карту, — фыркнул Серёжка, на сей раз не упустивший возможности возразить первым.

— А почему бы её не составить по данным космической съёмки? Вывести на орбиту несколько спутников и отщелкать всё как надо. А потом обработать снимки.

— Ха… Кто же поверит данным аппаратуры? — снисходительно, словно малому ребенку пояснил своё несогласие с идеей Ромка.

Валерка внутри вздрогнул: Стригалёв буквально дословно угадал реакцию мальчишек.

— А почему нет?

— Да потому что аппаратура не надёжная.

— Так значит надо использовать надёжную. Зачем вообще делать спутники с ненадёжной аппаратурой? Надо сразу надежную ставить.

— Ты дурак или прикидываешся? — рассердился Ромка. — На спутники ставят самую лучшую аппаратуру, но она всё равно не надёжная.

— То есть, ты мне доказываешь, что в России не могут сделать нормальную надежную аппаратуру для космической съёмки? — спокойно уточнил Никита.

Ромкину агрессию как рукой сняло. Он беспомощно оглянулся на товарищей, но те тоже не знали чего сказать: ведь и правда получалось, что если надежной аппаратуры в России нет, значит, создать её не могут. Ну ведь не не хотят же…

— А вот ты мне скажи, — теперь уже роли поменялись и Никита агрессивно давил на Ромку. — Что Летягин распорядился поставить на дирижабль вместо носового орудия?

— Аппаратуру для топографической съёмки, — нехотя признался Лобов. Он уже понял, как его сейчас будет полоскать землянин, но ничего поделать с этим уже не мог: Никита имел на это полное право. Ошибки надо признавать и исправлять, а Ромка, увы, ошибся глупо и грубо.

— Надежную?

— Наверное, надежную. Вообще-то я в этом не разбираюсь.

— Но Олег-то разбирался?

— Ещё бы! Он же командир.

— Значит, он считал её надежной? Ведь иначе получается, что он отправлялся на задание, заранее зная, что может его провалить из-за ненадежности аппаратуры.

— Разумеется, это была надежная аппаратура, — Игорь посчитал, что пришла пора вмешаться и осадить «засланца». Хорошо, что пионеры сами, без подсказки, возразили его попыткам поглумиться над героем аудио, плохо, что у них не хватило сил самостоятельно довести дело до конца. — Разумеется, Олег никак не мог повалить порученное ему дело, раз он за него взялся. Он знал, что эта техника его не подведет.

— Тогда неувязочка получается, — заявил Никита. — На дирижабле техника надежная, а на спутнике нет.

— Никакой неувязочки не получается, — Игорь испытывал настоящее удовольствие. Сейчас он на глазах у всех пригвоздит этого мерзавца так, что ему нечем будет ответить. — Потому что съёмка с дирижабля и из космоса — это совершенно разные вещи. И дело тут не в том, что аппаратура ненадёжна в том смысле, что она ломается, а в том, что ненадежны результаты: слишком много помех. И детализацию нужную не получишь.

— Вообще-то в России в самом начале двадцать первого века уже была аппаратура для спутниковой съёмки, которая позволяла делать снимки с разрешением в полметра.

— Во сколько? — недоверчиво переспросил Ромка.

— В полметра.

— Ух ты. В двадцать первом и полметра?!

— Ну да. Это когда ещё о полетах к другим звёздам только мечтали. Так что составить карту всей планеты по данным даже безнадежно стареньких спутников — не проблема.

Игорь молчал. Потому что на самом деле не знал, что сказать. Скажи он, что это невозможно, а вдруг это неправда? Вдруг такая аппаратура действительно существует? Получится, что он при всех соврал. Если это потом где-то когда-то всплывет, то от такого пятна на репутации будет очень трудно отмыться. Практически невозможно. А всплыть может, слишком много ребят слушало этот разговор, и поди разберись, что там кто из них думает. Хоть один ляпнет слово в неподходящий момент из самых добрых побуждений — и пиши пропало.

Эх, если бы знать, правду и говорит нахальный мальчишка на самом деле или нагло врёт? Но в том, то и дело, что Игорь это не знал, хотя и имел в дипломе отличную оценку по картографии. Но получена она была именно за ручное составление карты, а не за обработку спутниковых данных. Этот вопрос в Лицее рассматривался наскоро и неглубоко, потому что считалось глупым тратить время на изучения возможностей техники, которые по сути ничего не решают: ведь всё решают возможности человека. Кто же мог предугадать то, как сейчас нужны ему эти знания…

Удерживать позиции в споре ещё пытался Димка Салугин:

— Пусть даже разрешение такое хорошее, помехи-то всё равно никуда не денутся.

— Какие помехи?

— Ну, откуда я знаю, какие?

— Облака, — подсказал Серёжка.

— Да, облака…

— А что облака? Сегодня они есть, а завтра их нет. Там что, куда спешить?

— Может и есть…

— А где тогда этот губернатор был раньше? Чем он занимался? Люди же на этой планете не первый год живут, верно?

— Верно.

— Ну вот. Что, трудно было подумать и карту составить, пока жареный петух в одно место не клюнул?

Ребята рассмеялись. Игорь гневно вздохнул. Всё поворачивалось совсем неправильно. Вместо того, чтобы гвоздить врага, ребята явно проникались симпатиями к его словам. Нужно было срочно что-то предпринимать, вот только что?

— К тому же облака помеха для фотосъемки в спектре обычного цвета, но для радаров легко подобрать частоты, на которых они прозрачные. Лётчики умели летать вслепую, по показаниям приборов ещё на заре авиации, в двадцатом веке.

— Точно, я читал, — азартно подтвердил Ромка. — Ещё Чкалов по приборам в облаках летал.

Эта фраза вызвала в аудитории почти единогласное длинное уважительное «ууууу». Чкалова ребята знали и чтили.

— На самом деле, конечно, всё не так просто, — великодушно сообщил Никита. — На планете могут быть места, хорошую карту которых из космоса не составишь. Где-нибудь в горных ущельях, например. Но это можно решить, например, посылкой беспилотных летающих аппаратов.

— Ну и нафига? — спросил Аннит.

— Что — нафига?

— Нафига нужны эти беспилотные, если набиски могут механизмы на расстоянии из строя выводить? Улетит и не вернется.

— Страшно-то как, — хмыкнул Никита. — На всю громадную столицу нашелся один колдун, который смог вертолёт заглушить.

— Кто сказал, что он был только один?

— А почему тогда второй вертолёт никто не сломал? От великой душевной доброты?

Ребята снова рассмеялись. Аннит покраснел. Игорь чувствовал, что его охватывает бешенство. Смеялись не над угодившим впросак Ефимовым. И даже не над Летягиным. Смеялись над губернатором Добжанским, которого «засланец» из героя превращал в дешевого клоуна. Смеялись над его, дворянина Игоря Мурманцева, Россией. За такое достойным наказанием могла быть только смерть. Игорь испытывал сильнейшее желание придушить ултского агента прямо тут, на месте. Но не позволял чувствам взять над собой верх. Наказание должно было настигнуть в тот момент, когда он совершит ошибку, ошибку явную и очевидную для всех ребят. И он её обязательно совершит, а Игорь своего момента не упустит. А пока пусть попоет, недолго осталось.

— И потом говорю же, что беспилотники имеет смысл использовать только в труднодоступных районах. Не думаю, что там у колдунов круглосуточное дежурство.

— Автор, наверное, этого сего не знал. И не подумал, — миролюбиво предположила Ленка.

— Наверное, не знал и не подумал, — согласился Никита. — Только ведь из-за этого у него и герои не знают и не думают. Вот о чем думает Пашка, когда по вертолету из пушек стрелять начинают?

— Что их не достанут, — ответил Серёжка.

— Верно. А что потом делает?

— Открывает огонь из пулемёта.

— Угу. Вот только летели они на высоте три километра. А такие цели из пушек ещё в Первую Мировую войну, когда настоящих зениток-то ещё и не было. Ставили обычную полевую пушку на специальный станок, чтобы можно было вести огонь по воздушным целям, заряжали шрапнелью — и вперёд.

— Так это было человеческие пушки, — усмехнулся Ромка.

— Пушка она и есть пушка. На дальность выстрела то, кто ведёт огонь не влияет. На точность — другое дело. Только вот Пашка-то уверен был, что не достанут, а не что не попадут. Выходит, понятия не имел, на что зенитки способны, а на что — нет.

— Ну а если даже и так, — согласился Лобов, — что в том особенного? Он же с зенитками никогда раньше не сталкивался. Когда встречаешься с незнакомым оружием, заранее не знаешь, чего от него можно ждать, а чего нет.

— Поэтому разумные люди проявляют осторожность, а не прут как на буфет с криком: "Нас не достанут". Верно?

— Ну, верно, — нехотя согласился Ромка. Пашка в той ситуации и правда спорол чушь. Плохо, что Олег его не одернул.

— А уж когда он собирается с трех километров стрелять из пулемёта. Интересно, куда? Как он целился?

— Бред, разумеется, — согласился Серёжка. Даже совсем почти не знакомый с оружием человек понимает, что на таком расстоянии без специальных прицелов в цель можно попасть только случайно. Глупо себя вел в вертолёте напарник Олега, откровенно глупо.

Странно, но раньше мальчишка всех подмеченных Никитой несуразностей не замечал, хотя слушал это аудио несколько раз и очень внимательно. История приключений Летягина была слишком интересна, чтобы отвлекаться на размышления, зачем его понесло в небо над городом набисок, опасны ли для вертолёта вражеские зенитки и какой смысл в том, чтобы отвечать им пулемётным огнём.

— Ну не подумал об этом автор, — повторила Ленка. — Может, он вообще в руках никогда оружия не держал.

— Ты думай что говоришь, — возмутился кто-то из ребят. — Как это — "не держал в руках оружия"?

— Ну, значит, когда писал, у него из головы весь опыт вылетел, — рассердилась девчонка. — Если чушь такую пишет.

— Ребята, вы себя послушайте, какую вы сами чушь несете, — вмешался Аннит. — Вас поманили ерундой какой-то, вы и рады. Разве про карты эта история? Или про пулемёты? Или про вертолёты? Она про людей! Про героев!

— Про героев — это отлично, — легко согласился Никита. — Но если эти герои сталкиваются с картографией, вертолётами и пулемётами, то они должны понимать что это такое и уметь ими пользоваться. А когда они не понимают и демонстрируют свою дурость, то сам же автор своих героев и унижает. Я что ли придумал, что при аварии вертолёта Олег действует как полный дурак, который не понимает, что надо делать? Нет, это автор написал. К нему и вопросы.

— При аварии вертолёта Олег спас себя и Пашку!

— Спас, конечно. Потому что автор написал как не было и как быть не могло. А если попробовать так спасать в реальной жизни — кончится двумя лепешками.

— С чего ты взял? — как не странно, в вопросе Салугина не было агрессии. То, как Никита аккуратно доказывал все свои порицания истории Летягина, произвело на мальчишек сильное впечатление.

— Ну вот смотри. Во-первых, когда заглох мотор, Олег должен был попытаться посадить вертолёт на авторотации.

— На чём? — переспросил Серёжка.

— На авторотации. Понимаешь, когда вертолёт начинает падать, поток воздуха начинает раскручивать винт, без всякого мотора. За счет этого возникает подъёмная сила. И пилот получает возможность управлять снижением. При авариях на больших высотах именно за счет этого вертолёты и сажают. Если Олег действительно умел управлять вертолётом, то обязан был об этом знать. А у него даже мысли об этом не возникло.

— Что ты за чушь несешь, — презрительно скривился Аннит. — Придумал какую-то там авторотацию. Кто тебе поверит?

Ответить Никита не успел, совершенно неожиданно для мальчишки его опередил Ромка Лобов.

— И ничего не чушь! Авторотация существует, и вертолёты в случае аварии на таких высотах по инструкции надо сажать именно на ней.

— Тебе-то откуда знать? — всё так же презрительно процедил Аннит.

Валерка заметил, как в серых Серёжкиных глазах полыхнула злость, и понял, что новичок совершил очень крупную ошибку. Задевать таким образом Ромку ему никак не следовало.

— Мне это знать оттуда, что мой отец был пилотом вертолёта. Сержантом вспомогательного транспортного корпуса. И он награжден медалью за то, что на той самой авторотации посадил вертолёт, на котором в госпиталь эвакуировали раненых бойцов. Понял? Так что если не знаешь, то не вякай!

Аннит помолчал. Видимо, оценив ситуацию, понял, что если что, то дело придется иметь не с одним Ромкой, а со всем отрядом. И тут уже два года разницы в возрасте не спасут.

А Лобов повернулся к Никите.

— А ты, кстати, неправ.

— Почему? Объясни.

— Потому что в аудио ясно сказано было, что винт остановился. Значит и авторотации никакой быть не может.

— Вот я и говорю, что это невозможно.

— Возможно. Если винт механически заклинило. Раз набиски вывели из строя мотор, то почему бы им и механику не вывести из строя?

— Наверное могли, — согласился Никита. — Этого я не предусмотрел.

— А ещё критиковать берешься, — тут же встрял Аннит.

— Всё равно об авторотации грамотный пилот должен был подумать, — объяснил мальчишка, словно не замечая явно недружелюбного тона. — Подумать и удивиться. Верно, Ром?

— Должен был, — кивнул Ромка.

— Ребята, как уже было сказано, автор пишет не про вертолёты, — попытался ещё раз направить разговор в нужное русло Игорь. — Главное здесь — как Олег спасал своего друга. Ну, упомянул бы автор про авторотацию? И что? Кому это интересно кроме вас двоих? Большинство бы ребят просто не поняло, зачем вообще об этом писать. Это бы только отвлекло их внимание от главного и всё. Можно не сомневаться, что Олег был опытным и умелым пилотом. И про авторотацию он знал, всё что нужно. Но в рассказе это лишнее. Главное — это спасение Пашки.

— Спасение? — переспросил Никита. — Хорошо. Но ведь оно тоже описано так, что ни Олег ни автор не понимают, что происходит в вертолёте.

— Что ты имеешь ввиду?

— Как там сказано? У Пашки не было даже пары секунды, чтобы занять место в кресле? Верно?

— Точно, — подтвердил кто-то из ребят.

— Ну так вот, у него было в десять раз больше времени.

Никита подошел к висящей на стене грифельной доске и взял в руки кусочек мела. То, что ребята разместились в школьном классе, оказалось ему очень на руку. Несколькими уверенными движениями мальчишка набросал рисунок.

— Итак, что мы имеем? В момент аварии вертолёт двигался горизонтально на постоянной, не поднимался и не спускался. Для съемки самый подходящий способ движения. Считаем, что с прекращением работы винта подъёмная сила исчезла моментально. Сопротивлением воздуха пренебрегаем. Значит, движение вертолёта по оси Y происходит только под действием силы тяготения и описывается формулой Эс равно А Тэ квадрат пополам. Поскольку сказано, что Шумерла по своим параметрам практически совпадает с Землей, то заменяем А на Же и считаем его равным десяти. То есть время, которое мы получим в расчете, будет даже несколько меньше, чем Пашка имел на самом деле.

Ребята внимательно следили за его объяснением.

— Едем дальше. Вертолёт потерпел аварию на высоте три километра. Катапультироваться на высоте один километр абсолютно безопасно. Значит, вопрос: сколько времени займет снижение машины до высоты один километр?

Никита немного подправил рисунок, добавив пару черточек, обозначающих высоты в три и один километр и обозначив разницу между ними латинской буквой h.

— Переносим сомножители, получаем: Тэ равно квадратному корню из два Аш деленное на Жэ. Подставляем цифры, получаем корень из два умноженного на две тысячи и деленного на десять.

— Почему две тысячи, а не два? — спросил кто-то из ребят.

— Потому что расчет ведем в СИ, значит и расстояние нужно указывать в метрах. Сокращаем и получаем корень из четырехсот, то есть двадцать. Итого, в распоряжении Пашки было двадцать секунд, чтобы добраться до кресла. На самом деле даже больше. Во-первых, потому что ускорение свободного падения несколько меньше десяти, а раз мы увеличили знаменатель, то уменьшили результат. Во-вторых, мы пренебрегли сопротивлением воздуха, а оно окажет влияние и немного затормозит падение.

— Вот только Олегу некогда было решать задачи, — не утерпел Аннит.

— А ему и не нужно было это решать. Грамотный пилот в состоянии оценить время, за которое его машина снизится на определенную высоту. И не станет панически метаться по кабине, имея в запасе уйму времени. А своим суперспособностям он мог бы найти и лучшее применение.

— Какое же? — не утерпел Серёжка.

— Починить двигатель, — не моргнув глазом ответил Никита.

Пионеры весело расхохотались. Даже Игорь присоединился к их смеху. В эту минуту он почувствовал, что ситуация начинает возвращаться в норму. Да, чужаку удалось на время смутить ребят, но он должен был допустить ошибку и вот он её допустил.

— А что я смешного-то сказал? — как ни в чём не бывало поинтересовался Никита., когда смех стих.

— Как он мог его починишь? — спросил Серёжка. — С гаечным ключом туда лезть? Сказано же, что набиски выводят из строя механизмы так, что те кажутся полностью исправными. Крути, не крути — никакого толку. Да и времени на это у Олега не было. Что можно собрать за двадцать секунд?

— Я ничего не говорил про гаечный ключ, — парировал Никита. — Пусть бы он починил двигатель так же, как набиски его сломали. Силой своего разума.

— Это как?

— А я знаю? — пожал плечами мальчишка. — Просто логика: то, что можно сломать, можно тем же способом и починить.

— Не всегда…

— Конечно не всегда. Но раз сказано, что двигатель оставался целым, то ведь можно было попробовать. Олег же сумел защитить себя и экипаж дирижабля от атаки командира набисок-пограничников. Так почему же в вертолёте он заранее сдался?

— Он не сдался, — возмутился Аннит.

— Он даже не попробовал использовать свою силу, — жестко заявил Никита. — Одно из двух: либо он даже не подумал, что его сила может помочь, тогда получается, что он не умел ей пользоваться и вообще не понимал, чем владеет. Либо же был уверен, что она не поможет, тогда получается, что он признал в душе поражение от набискок. Без всякого боя, просто сдался и всё.

Ребята молчали: возразить на то было невозможно. То, что подавалось как геройский поступок на проверку оказалось истерикой несмышленыша, получившего огромное могущество, но оказавшегося не в состоянии не только им разумно распорядиться, но даже просто понять, чем он обладает.

— А тебе не кажется, что ты оскорбляешь русского дворянина? А тот, кто оскорбляет русского дворянина оскорбляет Россию, — холодно и очень спокойно спросил Игорь. Его растерянность ушла. Он точно знал, что он должен сделать. Конечно, его поступок нарушит планы Городова, но полковник, как дворянин и офицер, его наверняка поймет. А если даже и не поймет… Всё равно, Игорь Мурманцев знал, что он прав: такие мерзавцы права на жизнь не имеют. Россию от них надо очищать так же холодно и безжалостно, как и от умственно неполноценных. Даже ещё безжалостнее: неполноценность по крайней мере не заразна, она способна передаться только по наследству. А эти каждым словом отравляли всё вокруг себя, заражая хороших людей подлейшим неверием в высоту и справедливость русского дела.

— Я оскорбляю? — изумился Никита. — Я просто оцениваю то, что сказано. Я что ли виноват, что автор изобразил губернатора глупым неучем, который не знает возможностей спутниковой картографии? Я виноват, что Пашка не понимает возможностей пушек и не умеет обращаться с пулемётом? Разве я заставил этого Олега истерично метаться по кабине, когда у него в запасе уйма времени? Или я виноват в том, что он даже не попытался побороться с набисками своими умениями? Конечно, Пашку он спас красиво. Только ведь Пашка мог спокойно сесть в кресло и катапультироваться. Это факт. Вот скажи, спасти утопающего — это подвиг?

Игорь видел, что на него устремлены взгляды всех сидящих в классе. Пионеры ждали его ответа, и он вынужден был его дать:

— Ну, подвиг не подвиг, а уважения заслуживает.

— Заслуживает, — согласился Никита. — А если кто-то кидается "спасать утопающего" там, где воды ему всего по грудь, тогда как?

— Бывает и на мелководье тонут, что ж их, не спасать теперь? — вмешался Аннит и снова некстати: неожиданно попал под Ленкину раздачу.

— Ага, пьяные в луже, — резко встрепенулась девчонка. — Если это подвиг, то я многократный Герой России.

Ленкин отец, человек добрый и хороший, имел один недостаток: не знал меры в выпивке. Хмельное он употреблял не часто, но если начинал, то уже не мог остановиться, пока не напивался до полной потери самосознания. Так что Ленке не раз приходилось тащить на себе домой пьяного родителя. А однажды он и вправду чуть не захлебнулся в канаве. При том, что воды там было, как говориться, воробью по колено.

— Не обязательно пьяные, — упорствовал Аннит. — Малыши беспомощные, например.

— За каким фигом беспомощного малыша в вертолёт понесло? — возмутился Лобов. — И за каким фигом его Олег такого беспомощного взял?

— Не надо ничего придумывать, — не отказал себе в возможности поучаствовать в разговоре Паоло. — В записи не сказано, что Пашка был беспомощным малышом и не знал, что ему делать. Там сказано, что у него не было времени, чтобы занять место в кресле. Никита рассчитал, что время было, только и всего. Олег ошибся, неверно оценил грозящую им опасность.

— То есть автор не удосужился разобраться, как устроен вертолёт, и из-за этого Олег ведет себя так, как будто ничего не умеет. Думаете, я все его ошибки перечислил? Если бы… Там ещё полно.

— Закрылки? — предположил Ромка. — Глупость, разумеется.

— Точно, закрылки, — кивнул Никита.

— Почему глупость? — быстро спросил Серёжка. Ему очень хотелось получить ответ не от Никиты, а от Ромки, с которым они знали друг друга чуть ли не с пелёнок.

— На вертолётных крыльях закрылок не делают, — пояснил Лобов.

— А почему?

— Не знаю. Наверное потому, что это ничего не дает.

— Именно поэтому, — подтвердил Никита. — Подъёмная сила крыла рассчитывается довольно просто. Она прямо пропорциональна его площади и углу атаки, а вот от скорости аппарата она зависит во второй степени.

— А что такое "угол атаки"? — полюбопытствовал Серёжка.

— Сейчас объясню.

Быстрыми движениями мальчишка набросал на доске картинку, которая должна была изображать крыло в разрезе.

— Вот крыло не совсем параллельно воздушному потоку, и этот угол и называется углом атаки. Чем он больше, тем больше подъёмная сила.

— Бред, — рассмеялся Аннит. — Если бы так было, то крылья бы просто развертывали перпендикулярно. Самый большой угол атаки, самая большая подъёмная сила. Так что ли получается?

— Так и получается, — спокойно подтвердил Никита. — Только надо учесть, что подъёмная сила — не единственная, которая действует на крыло. Есть ведь ещё и сила торможения воздуха, которая тоже от угла атаки зависит. Чем сильнее мы крыло повернем, тем больше торможение. Чем больше торможение, тем ниже скорость. А от скорости, я уже сказал, подъёмная сила зависит во второй степени. Так что разворачивать крыло на девяносто градусов совсем даже не выгодно.

Мальчишка выдержал короткую паузу, внимательно посмотрел на слушателей. Никто не сказал ни слова.

— Теперь дальше. Что вообще могут дать закрылки? Площадь крыла они увеличивают очень не на много. Кто хоть раз летал, это знает.

— Да знаем, знаем, — за всех нетерпеливо высказался Ромка.

— Скорости вертолёту они точно не прибавят. Получается, могут только увеличить угол атаки. Но подъёмная сила при этом увеличится ненамного, причем платить придется увеличением торможения. Поскольку двигатель не работает, то увеличивать скорость будет нечему. А от скорости, как я уже сказал, подъёмная сила зависит в квадрате. Упала скорость в два раза, подъёмная сила в четыре. Скорость — в три, сила в девять. Так что, никакое планирование на закрылках невозможно. Это раз.

— А что два? — сразу спросил Лобов.

— Тебе-то чего так неймется, — злобно прошипел Аннит.

— Мне? Я тоже хочу быть вертолётчиком, как отец! Понял? И не хочу делать глупости, как этот Летягин. Не хочу подводить людей, которые будут зависеть от того, как я свое дело сделаю. Понятно?

— А кто тебя глупости делать заставляет?

— Никто не заставляет. Только чтобы их не делать, надо чужие ошибки изучать. Отец говорил, что все инструкции по управлению вертолётом написаны на анализе ошибок. Пилот должен их знать и не повторять. И понимать, как работает машина, которой он управляет, чтобы не делать то, от чего не будет никакого толку. Ещё не хватало бы мне при такой аварии по авторотацию забыть и попытаться закрылки выпускать.

— Между прочим, выпустить закрылки это ещё далеко не всё, — заметил Никита. — Ими управлять надо. Не отвлекаясь на затаскивание в кресло Пашек. Кнопка это ведь что такое? Да или нет. Выпустил — не выпустил. А результат применения закрылок очень сильно зависит от того, под каким они выпущены углом. Поэтому закрылками управляют не с помощью кнопки, а специального рычага. Чем сильнее его сдвигаешь, тем больше угол. И одним махом большой угол давать нельзя, его надо увеличивать постепенно. А в промежутках между увеличением выравнивать летательный аппарат с помощью штурвала. Иначе вместо планирования получится "камнем вниз".

— Сложно, — уважительно протянул Серёжка.

— Это только у дураков всё просто, — ответил Лобов. — А вертолёт — это знаешь какая техника, ей управлять надо умеючи. А то и вправду ерунда получится, а кому-то потом эту ерунду расхлебывать.

Валерка понял, что Ромка полностью и однозначно на Никитиной стороне. Удивляться тут было особенно нечему: судя по всему, мальчишка был отчаянно влюблен в вертолёты, так же как сам Валерка в астрономию. Поэтому любое вторжение в его мечту с демонстрацией невежества рассматривалось как кощунство и вызывало бурный протест. На его месте Валерка вел бы себя точно так же, попробуй кто-то соблазнить его приключенческим романом, в котором звёзды — какие-то холодные игрушки. А Луна сделана из голландского сыра и отлично идёт на закуску к коньяку (эту шутку очень любил повторять отец, он коллекционировал не только пословицы, но и вообще любые меткие изречения).

— А ещё большая ерунда тут в том, что закрылки выпустились. Если бы они даже были у вертолёта и могли помочь, то всё равно бы не были должны сработать.

— Почему? — изумился Серёжка.

— Да потому, что мы набиски сломали вертолёт. Как к закрылкам сигнал идёт с панели управления? Сначала электрический ток, потом работает механика. Но сипы обесточили вертолёт, раз отрубился весь пульт. И блокировали механику, раз винт заклинило так, что авторотация его не смогла раскрутить. Так каким же волшебным образом вдруг закрылки отработали?

— Чушь, — резюмировал Ромка.

— Вот-вот. А Олег, что характерно, словно рассчитывал, что эта чушь сработает. Поэтому я и сказал, что похоже на сказочку для малышей. Когда меч-кладенец разрубает танковую броню это нормально. Только главное в жизни с настоящим мечом на танк не бросаться. Не разрубит брони, потому что это уже не сказка.

— Так что же получается, — удивленно спросил Емельянов, — Олег никакой не герой?

— Ну ты и спросил… — вздохнул Никита. — Я так понимаю, что герой — это тот, кто совершил подвиг по-настоящему, по правде. А если подвиг оказывается выдуманный, то героем такого человека назвать нельзя. Так что Олег если и герой, то только сказочный, и не больше. Я вот так думаю. То, что он товарища не бросил в беде — это хорошо. То как он принялся его спасать — вроде как медведь мужика. Знаешь эту историю?

— Не…

— Дружили мужик с медведем. Как-то мужик лег спать, а медведь рядом сидел. И увидел, что мужику на лоб сел комар. Решил тогда медведь другу помочь. Взял дубину да этой дубиной мужика как по лбу треснет.

— Ну и?

— Комара он убил. Но и мужика, правда, тоже.

— Вот про такие случаи народная мудрость и говорит: "услужливый дурак опаснее врага", — снова счел нужным вмешаться Валерка. Отец в подобных случаях всегда вспоминал эту поговорку, и самому Валерке она тоже нравилась. Коротко и точно в цель.

Пионеры расхохотались. Никита видел, что Игорь из последних сил сдерживает рвущееся наружу бешенство. И расчетливо добавил огоньку:

— Я думаю так: учиться надо на настоящих подвигах, а не на выдуманных. Потому что если подвиг такой, что на самом деле его невозможно совершить, то есть опасность, что, оказавшись на месте героя, человек повторит его ошибки вместо правильных действий. Будет шариться по вертолёту в поисках кнопки выпуска закрылок…

— Да кто его, такого знатока, к штурвалу допустит, — пренебрежительно усмехнулся Ромка Лобов.

— Ну, я не знаю, кто допустит, — пожал плечами Никита. — Летягина же допустили…

— Выходит ошибка произошла, — нехотя признался пионер.

— Ошибка? — Никита хитровато посмотрел на Серёжку, тот недовольно насупился. — А меня убеждали, что таких ошибок не бывает.

— В жизни не бывает, — постарался исправиться Ромка, — а в книжках, выходит, случаются иногда.

И вздохнул: понял, насколько неубедительно звучит такое оправдание. Вот только лучшего объяснения у него не было.

— Схалтурил автор, — безжалостно подвел итог Никита. — Всё-таки прежде чем сочинять, надо разобраться в том, что будешь описывать. А то вместо подвига дурь получается. Не знаю, мог ли Степка успеть спасти ребят, тут расчеты посложнее. Но если бы он их стал спасать таким образом, то точно бы угробил.

— Думаешь, Женька винтом бы парашют "затушил"? — предположил Ромка.

— Не знаю, — честно признался Никита. — Надо смотреть, как далеко внизу чувствуется поток воздуха.

Судя по тому, как сморщился Серёжка, до него только сейчас дошла суть проблемы: ведь вращающийся винт вертолёта гонит вниз мощный воздушный поток. Это известно всем, кто хоть раз видел вертолёт хотя бы на экране, не говоря уж про реальную жизнь. Если парашют попадёт в такой поток, то ой-ой-ой…

А он ведь, когда слушал аудио об этом даже и не задумывался. Не до того было: восхищался подвигом Стёпки, спасшего Олега и Пашку от неминуемого плена. Попади ребята в лапы набисок, ой и туго бы им пришлось. И совершенно не тянуло рассуждать, можно ли вообще спасти парашютистов таким образом.

А вот дотошного Никиту потянуло. И очень бы хотелось от его сомнений отмахнуться. Вот только сделать это было можно только в одном случае: доказав ему, что поступая как Стёпка, друзей спасти можно. Вот тогда было бы полное право сказать: "Заткнись и не мешай!", как Ромка заткнул Аннита. Но беда в том, что все сомнения Никиты оказывались обоснованными, а Олег и другие герои аудио чем дальше тем больше представали «ряжеными». Так в народе называли тех, кто когда-то пытался присвоить себе несовершенные подвиги и незаслуженные награды. Таких «героев» откровенно презирали. Серёжка думал, что такие люди остались в далёком прошлом, во временах Серых Войн и даже раньше. Как и подлость вообще. Ну, не приходилось ему никогда в жизни видеть, чтобы так вот нагло и откровенно врали в лицо. Поэтому мальчишка и был уверен, что такого не бывает. Раньше когда-то было, а потом ушло, как и многие другие плохие вещи. Но теперь получалось, что никуда не уходило, а только спряталось, натянув на себя отвратительную маску.

Как же не стыдно так пользоваться доверием и незнанием? Нельзя же за автором поверять каждое слово. Он пишет так. что ему хочется верить, а получается, что поверишь, будешь как его герои — и дела не сделаешь, и всех вокруг подведешь. Подло это — лгать, прикрывая свою ложь тем, что людям особенно дорого, тем, во что верят и потому доверчиво относятся к тем, кто об этом говорит.

И мальчишка чувствовал, как его всё сильнее охватывает злость.

А тем временем спор вокруг аудио про приключения героического Олега Летягина продолжался.

— Есть хороший показатель, — разъяснял Ромка. — Три диаметра винта вниз от днища. Ниже работа винта уже практически не чувствуется.

— Ну и сколько винт у вертолёта, на котором летели Женька со Стёпкой? — спросил Валерка.

— Не знаю, модель не указана, — пожал плечами Лобов. — Мало ли, что разведывательный Ка, они разные бывают.

— Ну всё равно же не меньше трёх метров. Значит, на беседке Стёпка спустился метров на десять. На гибком тросе. Наверняка его там из стороны в сторону ветром качало. И разве может вертолёт снижаться с той же скоростью, что и парашют?

— Да не в этом дело, — досадливо махнул рукой Никита. — Может может, может нет. Тут проверять надо. А есть такая ошибка, что и без проверки ясно: кранты парашютистам.

— Какая ошибка-то? — спросил Емельянов.

— Кресло с ребятами по-любому находится в проекции купола.

Никита быстренько нарисовал прямоугольник, обозначавший парашют-крыло, и небольшой кружок внутри него, соответствовавший креслу.

— Внести из проекции их может только при очень сильном ветре, но тогда и Стёпке в беседке ничего не светит. А если ветра нет, тогда ему до ребят не добраться: трос, на котором он висит, сомнет и потушит купол. Крыло в этом отношении очень неустойчиво, это знает каждый, кто хотя бы раз с ним прыгал.

— А ты прыгал? — спросил Аннит.

— С обычным купольным пару раз прыгал, — ответил Никита. — С крылом ни разу. Это ведь не простой парашют, а специальный. Его главные достоинства — в высокой точности приземления и возможностях управления полётом. А для спасательного парашюта главное совсем не это.

— А что главное? — спросил Серёжка.

— Надежность, конечно. И в этом плане обычный купол даст крылу сто очков вперёд. Там даже если несколько строп порвалось, то всё равно можно нормально приземлится. Если, конечно, не в ряд по краю купола. А вот с крылом такие шутки не проходят.

— Да уж… — пробормотал пионер. Представить себе, что произойдёт с парашютом-крылом при обрыве нескольких строп было несложно. Несложно. Но страшно.

— Присобачить к креслу пилота спасательный парашют-крыло это всё равно что… пассажирскому океанскому кораблю в качестве спасательной шлюпки подвесить гоночный скутер. Можно, конечно, вот только нафига?

Ответом Никите был очередной взрыв смеха. Идею со спасательным скутером пионеры оценили по достоинству.

— А так вообще сказочка как сказочка. Если не воспринимать ее буквально, то даже интересно, — великодушно подвел итог Никита.

И это снисходительное одобрение ужалило Игоря гораздо больнее, чем все предыдущие упреки. Никита словно нарочно старался посильнее унизить Летягина и последней фразой сравнял героя, на которого ровнялись миллионы мальчишек по всей Галактики с каким-то… каким-то…

— То есть, у тебя Олег Летягин кем-то вроде Иванушки-дурачка получается? — словно прочитав мысли Игоря спросил Валерка.

— Мог бы получится. Если все эти глупости про "времени не было", закрылки и парашют-крыло убрать. Просто "по щучьему велению, по Олегову хотенью пусть ляжет перед губернатором планеты подробная карта". Иванушка же не пытался всех убедить, что он великий специалист по моторизации печей. И сказка не предлагает в жизни всерьез рассчитывать на волшебную щуку. А так получается обман какой-то. Словно Олег этот придумал себе подвиг и всех вокруг убеждает, какой он герой.

Серёжка даже вздрогнул внутри от того, как его мысли, оказалось, текли параллельно с мыслями Никиты.

— А то наслушаются в детстве таких сказок, поверят чудесную силу глупости и получается, как на Раде, — добавил Никита. И в комнате вдруг стало тихо-тихо. Наверное, было бы слышно, как звенит комарик, если бы комарик в это время в классе был. Но комара не было, поэтому Серёжка, например, слышал как учащенно бьется в груди собственное сердце.

— Что ты хочешь сказать про Раду? — первым прервал молчание Аннит, единственный человек в классе, не осознавший значения того факта, что у Радослава и Игоря Мурманцевых одна и та же фамилия. Просто потому, что получая направление в штабе, он совсем не придал значения фамилии своего нового командира.

— Хочу сказать, что если бы капитан Мурманцев не глупил, то мог бы стать настоящим героем, — спокойно пояснил Никита.

— Мог бы?! — возмутился Аннит. — Да он и есть герой! Он и его команда совершили подвиг! Как экипаж крейсера «Варяг»!

— "Варяг"?! — в свою очередь напружинился Никита. — Ты вообще хоть что-то про «Варяг» знаешь, кроме названия?

— Про крейсер «Варяг» знает каждый пионер, — включился в разговор Серёжка.

— Хорошо, расскажи, пожалуйста, что известно каждому, — попросил Никита.

— Крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» были блокированы японской эскадрой в нейтральном порту в начале русско-японской войны. Поскольку войну начала Япония, то они смогли напасть неожиданно и заблокировать крейсеру выход из порта. Японцы предложили командиру корабля капитану Рудневу сдаться, обещая всему экипажу жизнь, но он отказался. «Варяг» и «Кореец» пошли на прорыв. Они нанесли врагу серьезный урон. Повредили несколько крейсеров. Потопили один миноносец, но силы были неравны. «Варяг» получил большие повреждения и вернулся в порт, чтобы починить их и попытаться снова прорваться. Но в порту выяснилось, что быстро починить крейсер нереально. И тогда Руднев приказал затопить «Варяг» и «Кореец», чтобы они не достались врагу.

— Так, а вот теперь скажи, зачем капитан Руднев всё это делал? — задал мальчишка следующий вопрос.

— Потому что он был русский офицер, для которого честь и долг были важнее сохранения своей жизни, — отчеканил Серёжка.

— Нет, я не об этом. Я о тактике. Чего он добиться хотел? Просто дорого продать жизнь или чего-то ещё?

— Конечно чего-то ещё. Я же сказал: «Варяг» шел на прорыв. Ты что, не слышал?

— Да, слышал, конечно. Но вот если бы он прорвался, что бы Руднев стал делать дальше?

— Ну, спросил… Не знаю. Наверное, присоединился бы к остальным кораблям русского флота.

— Я тоже так думаю, — кивнул Никита. — Если бы «Варяг» смог вырваться из ловушки, которую ему устроили японцы, то капитан Руднев повел бы крейсер в Порт-Артур или во Владивосток, на соединение с основными силами Тихоокеанской эскадры.

— Ну и? — Серёжка пока что не мог взять в толк ход мыслей товарища.

— А вот как думаешь, если бы японцы предложили бы Рудневу уйти куда угодно без боя, он бы согласился?

— Э… — пионер почесал лохматый затылок. — Наверное, согласился бы. Раз он ради этого прорывался.

— Вот и выходит, что Мурманцев отказался от того, за что погибали моряки-герои на крейсере «Варяг». Так что уж надо выбирать что-то одно: либо Мурамцев сглупил, либо экипаж «Варяга» погибал по-глупому.

— Не надо ничего выбирать, — постаралась примирить разошедшихся мальчишек Ленка. — Оба они герои, просто по-разному. Мурманцев по-своему, Руднев по-своему.

Но Никита явно не был настроен на мировую.

— Что героического сделал Руднев я понимаю: использовал все возможности, чтобы прорваться к главным силам русского флота. А в чем у Муманцева героизм?

— Он добыл для России планету. Не зря же её назвали Радой — в честь него, капитана Радостава Мурманцева, — ответил Димка Салугин.

— Добыл? Минуточку. Разве сейчас на Раде есть хоть один русский солдат или колонист?

— Какая разница? — пожал плечами Аннит. — Сейчас нет, после победы будут.

— Вот именно, что после победы. Чтобы добыть Раду, надо выиграть войну.

— Ты сомневаешься в нашей победе? — Игорь думал, что наконец-то пригвоздил нахального мальчишку. Прижал его так, что отступать некуда. Скажи он «нет» и ребята, не смотря на то, что явно прониклись к нему симпатией, зачислят его во враги. Должны зачислить, не имеют права поступить иначе. Скажет «да», и вот тогда Игорь шаг за шагом медленно и неотвратимо придавит его убийственной логикой.

Но Никита словно не заметил ловушки. Он обошел её легко и изящно, словно походя легкую паутинку смахнул:

— Я сомневаюсь в том, что если была война, то не нужно считать что её солдаты добывали результат победы. Мурманцев добыл России Раду? А те кто, погибали в битвах у Спики и Канопуса, выходит, не при чём?

— Ты перевираешь мои слова, — Игорь сдерживался из последних сил. Негодяй бил по самому дорогому. Мало того, что битвы на орбитах Спики и Канопуса были самыми славными страницами войны с ултами, самыми блестящими победами землян, так ещё и отец Игоря геройски погиб как раз в первом из этих сражений. — Я не говорил что они не при чём. Каждый сделал своё дело. Солдаты участвовали в боях, а Радослав Мурманцев поднял над Радой российский флаг.

— Насколько я помню, это произошло до того, как на планету прилетели улты, — уточнил Никита.

— Ну да, — подтвердил Серёжка.

— Так что тогда мешало Мурманцеву улететь?

— И отдать Раду ултам? — ехидно спросил Аннит.

— Это с какой стати "отдать"? — парировал Никита. — Мало ли какие территории Россия во время войны теряла, но возвращала после победы. Если бы мы отдавали всё, откуда уходили, то и границы у России были бы… Да какие там границы, России бы самой не было. Попробуй, найди на Земле хоть кусочек России, который под чужой властью временно не побывал. И ничего, вернули. И Раду бы вернули, если надо. Или ты сомневаешься?

Последняя фраза была адресована Игорю.

— Что значит "если надо"? — взвился тот.

— Я думаю, что не дело капитана исследовательского космического корабля начинать войны, в которых гибнет по нескольку космических линкоров, — охотно пояснил мальчишка. — Исследовательских кораблей то у России побольше чем линкоров, на каждого такого «героя» не напасешься.

— Да как ты смеешь?!!!

— А что не так? Благодаря Мурманцеву война началась? Началась. Линкоры у Шумерлы уничтожены? Уничтожены. О том, сколько людей погибли, я уж молчу.

— Дурак! — Игоря душила ярость. — Он же не думал, что будет война!

— Это как? Он думал, что улты его попугают и убегут, увидев, что он не испугался?

— А почему нет?

— Потому что это глупо с их стороны.

— Ничего не глупо. Все так живут. Постоянно друг друга подкусывают, то тут, то там — что из-за этого — всем со всеми воевать?!

— Угу. И сдачи на кусачий рот никто получить не боится? Может и сипы тоже… покусать хотели? И воевать с ними не надо? Ты это предлагаешь?

— Нет, это ты придумал!

— Тогда почему если сипы полезли кусаться и им в ответ по ушам, то это правильно, а если в бой пошел капитан Мурманцев, то войны быть не должно? Это что, как у Чапаева с Петькой?

— А как у Чапаева с Петькой? — не удержался и встрял Алёшка.

Никита улыбнулся.

— Приходит Петька к Чапаеву и говорит: "Василий Иванович, пошли тем мужикам в морду дадим". Чапаев его тогда спрашивает: "А если они нам в морду дадут?" Тут Петька удивился: "А нам-то за что? Мы же хорошие".

Анекдот вызвал в классе приступ всеобщего бурного смеха. А Никита пояснил:

— Прежде чем открывать рот на укус, надо думать, что прилетит в ответ. А то вот когда-то одна страна пальнула пару раз по России из миномёта. Уверенны были, что войны не будет, кто ж из-за такого воюет. А Россия взяла. да и ответила за тех солдат, которых из этого миномёта убили. По всей границе ответила. И надовали этим любителям кусаться так, что надолго запомнили.

— Это когда ж такое было? — спросил Серёжка.

— Перед Великой Отечественной войной. Была война с белофиннами. Вот так укусы выходят, боком. И улты обязаны были про это подумать. Как и капитан Мурманцев. Стоит ли планета того, чтобы кусться с такими вот последствиями.

— Да как это стоит — не стоит? — возмутился Аннит. — Да ты хоть знаешь, сколько в космосе планет, подходящих для колонизации? Их же очень мало? О чем тут вообще думать можно? Взял — держи руками и зубами, если выхода нет — пузом ложись и прижимай, но не отдавай… Стандарт поведения…

— Чей стандарт? — в своем привычном стиле уточнил Никита.

— Русского исследователя, вот чей!

— А по-моему это стандарт хомяка. Вышел в поле, увидел зерно и давай набивать за щёки, пока никто не видит.

Пионеры восторженно расхохотались: деревенским ребятам было очень легко вообразить себе эту картину.

— Нет, конечно, каждый сам решает, что ему нравится, — хмыкнул мальчишка, глядя на багрового от злости Аннита. — Вот только я бы всё-таки такие идеалы на всю Россию разность поостерегся бы. Вот у нас одежды для путешествия по лесу не хватало, так ребята с нами поделились, вместо того, чтобы захомячить в рюкзаках и не отдавать.

— Так вы ж свои, — пояснил Димка Салугин.

— А с не своим поделиться жаба задушит? — в упор спросил Никита. — Снегом среди зимы не поделишься?

— Поделюсь, — недовольно буркнул Салугин. — И не только снегом, если надо.

— Ну и вот, — подвел итог Никита. — В общем сглупил капитан Мурманцев тогда на Раде. Хотел как лучше, а получилось паршивенько. Так что уж какой из него герой… По хорошему за такое звания лишают.

Эти слова Никиты стали для Игоря последней каплей. Всё. Наплевать на все планы, замыслы и соображения. Маленького негодяя, глумящегося над честью рода потомственных русских дворян Мурманцевых, следовало прикончить прямо сейчас. И гори всё потом синим пламенем.

— Ты оскорбил моего родственника. И я вызываю тебя на дуэль. Немедленно, — отчеканил Игорь.

Стало тихо, очень тихо…

— Ой, — негромко произнесла Ленка. Но в тишине звуки её голоса прозвучали чуть ли не набатом.

— Игорь, а может… — робко начал Серёжка, но Мурманцев сразу его оборвал.

— Этого требует честь рода. Итак?

— Если я не прав, то докажи.

— Я не стану попусту тратить слова. Дуэль докажет всё.

— Разве? Ну победишь ты меня. Что от того изменится в поступке твоего родственника? Разве он не останется таким же, как был до дуэли. Побеждает тот, кто сильнее.

— Побеждает тот, кто прав!

— Вот как? — зло сощурился Никита. — Значит, если победа в войне останется за ултами, то они будут правы? Так у тебя получается.

— Не волнуйся за своих хозяев, — снисходительно улыбнулся Игорь. — Улты будут разбиты, победа будет а нами.

— Улты мне никто, и я волнуюсь не за них. Есть такое понятие: «честь». И вот оно не зависит от победы. С честью можно и победить, и потерпеть поражение. Точно так же и то и другое можно сделать, потеряв честь.

— Не тебе рассуждать о чести!

— Я знаю о ней гораздо больше некоторых из тех, кто кричит про неё на каждом шагу. Ты вызываешь меня на дуэль? Каким оружием?

— Мне всё равно, — лениво пожал плечами Игорь. — Шпага, пистолет, плазмомёт. Выбирай сам. По правилам оружие выбирает тот, кого вызвали.

— Я не умею использовать ни шпагу, ни пистолет, ни плазмомёт, — вздохнул мальчишка.

— Зато ты умеешь поливать грязью тех, кто не может тебе ответить. Раньше надо было думать. Теперь это уже не мои проблемы. Того, кто боится принять вызов и убегает от честного поединка, остается только придавить, как гусеницу.

— Хорошо, — Никита встал со стула и вынул из кармана две небольшие металлические палочки, больше всего похожих на авторучки. — Вот моё оружие. выбирай любую.

— Не превращай дуэль в балаган, — процедил сквозь зубы Мурманцев.

— Это моё оружие, — с нажимом повторил Никита. — Ты сам только что сказал, что право выбора за тем, кого вызвали. Я выбрал.

— Я не знаю, такого оружия, — Игорь ответил не задумываясь, поэтому фраза оказалась сформулированной неудачно. Разумеется, подросток имел ввиду, что авторучка не имеет права называться оружием. Но можно было понять и иначе, на что и не преминул указать Никита.

— Зато ты умеешь вызывать на дуэль. Раньше надо было думать. Теперь это не мои проблемы.

Игорь чуть не зарычал от злобы.

— Ладно. Давай любую. Это тебя всё равно не спасёт!

— Посмотрим, — хладнокровно ответил Никита.

Наверное, ему казалось, что игрушечное оружие сохранит его от серьезных неприятностей, но он крепко ошибался. Прошедший многочисленные тесты на выживание, прирожденный лидер, отборный человек из отборного материала, Игорь Мурманцев умел убивать самыми безобидными на вид предметами. Авторучка, ну что же, пусть будет авторучка. Если загнать её в глаз, то будет вполне достаточно, чтобы заткнуть говорливому мальчишке рот раз и навсегда.

— Так какой? Правый или левый?

— Правый.

— Хорошо. Серёж, передай ему пожалуйста, — Никита протянул другу выбранный предмет.

— Ты что? Неужели ты… — пионер ещё надеялся, что обойдется без боя. Надеялся вопреки всему что видел и слышал. Вопреки здравому смыслу. Надеялся, потому что не хотел, чтобы насмерть столкнулись люди, каждый из которых был ему дорог. — У тебя же нет шансов.

— Помнишь, как мы с тобой при встрече стыкнулись? Я тоже не люблю сдаваться.

— Игорь, неужели ты… — только и смог сказать Серёжка, вручая палочку Мурманцеву.

— Я никому не позволю марать честь рода, — холодно ответил Мурманцев. И, глядя мимо пионера, спросил: — Здесь или пойдем во двор?

— Можно и здесь. С расстояния десять шагов. Валер, посчитай пожалуйста.

Внутренне холодея (расчеты — расчетами, а на практике риск в самом прямом смысле того слова смертельный), Валерка отсчитал десять шагов. Дуэлянты встали напротив друг друга, а остальные отступили к стенкам. Поединки хоть и считались делом нормальным, но в жизни никому из ребят видеть их не доводилось. Да и незнакомое оружие немного пугало.

— Кто даст сигнал? — спросил Игорь.

— Серёжка? — предложил Никита.

— Я не… не могу… — хрипло произнес мальчишка.

Игорь скривил презрительную гримасу.

— Я дам сигнал, — предложил Аннит.

— Давай.

— На счет «три». Раз… два… три!

Рывок Игоря был так быстр, что мог показаться списанным с фальшивого «подвига» Олега Летягина. Он пролетел разделявшие его с Никитой десять шагов столь стремительно, словно время и вправду текло для него чуть медленнее, чем для всех остальных. Зажатая в правой руке металлическая палочка была нацелена точно в глаз врага. Отразить удар у Никиты не было ни малейшего шанса.

А он и не пытался удар отразить. Мальчишка успел сделать совсем другое: активировать своё оружие. Игорь успел почувствовать, как против воли стремительно расслабляются его мускулы, в глазах сначала помутнело, словно он смотрел на мир сквозь толщу воды, а потом он будто провалился в другое пространство, где не было ничего. Ни верха, ни низа, ни звука, ни времени, ни жары, ни холода… Только тишина и мелькающие радужные пятна, которые то собирались в огромные переливающиеся диски, то распадались на мириады искорок. Которые снова сливались и снова распадались.

Сколько это длилось, Игорь не знал, да и не хотел знать. Выпав из реальности, он пребывал в абсолютной безмятежности, не помня ни о чём: ни о дерзком мальчишки, которого следовало наказать, ни о нависшей над Беловодском опасности, ни о галактической войне.

Растворившись в сверкающих пятнах, он не чувствовал, как его беспомощное тело мешком грохнулось на пол возле ног Никиты. Не слышал ни испуганного вопроса Ленки:

— Он… он умер?!..

Ни небрежного ответа мальчишки:

— Да нет конечно. Он только потерял сознание. Минут через пять придет в себя.

Не чувствовал, как Серёжка и Ромка подняли его с пола и усадили на стул.

Сознание начало возвращаться к Игорю, как и обещал Никита, минут через пять. Сначала возник лёгкий шум, который становился всё громче и громче. Цветные пятна потускнели, сквозь них начал проступать тусклый серый свет, который с прямо на глазах становился все сильнее. А потом вдруг словно кто-то одним мощным рывком сорвал с сознания Игоря этот дурацкий пёстрый занавес, и Мурманцев сразу вспомнил кто он такой и где находится. Вспомнил всё, что было перед тем как он потерял сознание, кроме самого главного: успел ли он нанести удар.

Не успел. Игорь разглядел целого и невредимого Никиту в окружении пионеров, расслышал его голос:

— …Вот и выходит, что на Раде капитан Мурманцев свершил все ошибки, которые можно было совершить. Поставь на его место человека. который сознательно бы делал всё что можно против России, он бы не смог навредить больше, чем Мурманцев.

Самое гнусное: ребята не протестовали. Нет, они не высказывали бурного одобрения, не выражали даже спокойного согласия. Кое-кто даже недовольно хмурился. Но всё равно, они позволяли говорить, они слушали. Слушали эту гнусную клевету на героя Русской Империи и никто, ни один пионер не заткнул негодяя. Да разве это пионеры? Разве это русские?

Ненависть в один момент вскипела в Игоре, он вскочил на ноги и…

Никуда он не вскочил: натренированное тело, всегда послушно выполнявшее всё, что от него требовалось и никогда не подводившее ученика Императорского Лицея Игоря Мурманцева на сей раз отказалось ему повиноваться. Категорически.

Он не смог не то что встать на ноги, а даже оторваться от стула. Мышцы стали словно ватными, да и органы чувств тоже едва-едва работали: взгляд оставался мутным и нечетким, а слова доносились откуда-то очень издалека, сквозь стеной стоявший в ушах мерный гул.

Но они всё-таки доносились, и вместо спасительного безмолвия Игорь был обречен выслушивать рвущий душу в кровь разговор.

— Если уж Мурманцев собрался воевать, то его единственный шанс был в том, чтобы взлететь и расстрелять ултов с орбиты, раз уж у них хватило глупости сесть. Конечно, это победы не гарантировало, но по крайней мере, могло получиться. А когда он заставил свою команду обороняться на земле это уже была безнадёга. Он их практически, на убой поставил.

— Взлетеееееть?! Нас на тактике учили: увидел взлетающий с атмосферной планеты корабль противника — бей, не жалей и не бойся, он как утка на гнезде! Его же из полевых орудий расстрелять можно! — возразил кто-то. Игорь не смел разобрать кто именно.

— Точно, как раз на взлёте-то корабль особенно уязвим. Практически беззащитен, — подтвердил кто-то другой.

— Учили? Да этого «учителя» самого учить надо. Наверное, на таких книгах учился, где закрылки кнопкой впускают. А может ещё и сам подобное писал. Бред редкостный.

— Почему это — «бред»?

— Да потому. Что вообще значит: «уязвим»? Во-первых, степень ущерба при попадании. Чем больше ущерб, тем больше уязвимость. Так?

— Ну, так…

— Во-вторых, вероятность самого попадания. Чем она больше, тем цель уязвимее. Теперь смотрим на космический корабль. Результат попадания не зависит от того, стоит он на земле или летит. Согласен? Или, может, пока он там стоит, на нём суперброня нарастает? А при взлете опадает, как скорлупа?

И снова смех. Мерзкий, противный смех над самым дорогим, что было у Игоря. Будто плевок в самую глубину души. Если бы он только мог, он бы заставил их всех подавиться этим смехом.

Но он ничего не мог. Тело по-прежнему отказывалось повиноваться. Но чувства потихоньку возвращались. Взгляд стал четче, а шум в ушах — меньше.

— А вот со вторым разница есть. Попасть в движущуюся цель всегда сложнее, чем в неподвижную. Потому, космолёт на взлете, конечно, уязвимая мишень. Только если сравнивать уязвимость с космолётом в космосе, где у него и скорость набрана, и маневрировать ничто не мешает. А по сравнению со стоящим на земле кораблём он уязвим намного меньше.

— Понятно… — Игорь даже смог различить кто это сказал. Клёнов.

— Не зря же ещё в старые времена, в Великую Отечественную войну, при налётах на аэродромы лётчики-истребители старались взлететь. Думаешь, они дураки были? Не понимали, что их на взлете сбить могут? Да нет, они это прекрасно понимали. Только понимали и другое: на земле их самолёт вообще практически бесполезен. А если смогут взлететь, то тогда и бой навязать врагу смогут.

— Понятно… — снова повторил Серёжка.

— А уж про полевые орудия… Вообще-то они потому и называются «полевыми», что предназначены для поражения целей в поле, то есть на поверхности планеты, а не в атмосфере. Попасть во взлетающий корабль из них, конечно, можно. В самый первый момент, когда он только от грунта отрывается и высоко подняться не успел. А дальше — извини. Зато если корабль не взлетает, то из тех же самых орудий его расстреливай — не хочу. Вот уж действительно утка на гнезде.

Игорь облизал пересохшие губы. Его сознание окончательно прояснилось. Мало того, он чувствовал, как мускулы снова наливаются привычной силой. Нет, рано радуются враги. Он ещё не проиграл. Ещё минута-другая и он снова будет способен вести бой. И тогда он уже не повторит прежней ошибки. А эти негодяи ответят за всё…

— А откуда ты так хорошо про Раду знаешь? — спросил между тем Алёшка. — Разве ты там был?

— Нет, конечно. И никогда не говорил, что был.

— Тогда откуда?

— Вчера один офицер рассказывал. Лейтенант Черешнев. Он был на Раде сразу после того боя.

— А что он здесь делает?

— Он офицер спецназа. Краповый берет, — пояснил Серёжка.

— Ух ты…

Восхищенная реакция ребят на такое сообщение была легко предсказуема: немногим удается вот так запросто поговорить с офицером элитного подразделения русской армии. А когда удается, то это, конечно, повод для законной мальчишеской гордости.

— Кстати он вчера тоже говорил, что капитан Мурманцев должен был влетать, — добавил Серёжка.

— Не было никакого капитана, — произнёс Игорь.

Разговор оборвался. Все повернулись к Мурманцеву.

— Игорь, как ты… — начал, было, Клёнов, но командир его решительно прервал: — Не было никакого капитана спецназа!

И поднялся на ноги. Это далось Игорю труднее, чем он предполагал, мышцы были ещё слабы, но наливались силой с каждой секундой. Поэтому подросток не хотя ждать, в той истории следовало ставить точку, она и так слишком затянулась. Хотя с другой стороны, может это было и к лучшему: окончательно выяснилось кто есть кто. Стали видны и душевная слабость местных ребят (правильно говорили в Лицее: русские уроженцы других планет, не пожившие в России — это русские второго сорта) и откровенное предательство Клёнова (а ведь пионер, звеньевой — а оказался с гнилью), согласившегося с выдумкой про какого-то там лейтенанта. Да не мог русский офицер сказать такого. Тем более — краповый берет, спецназовец. Кому, как не им знать, что такое честь. Да этот лейтенант, если бы он существовал, должен был бы мечтать отличиться подобно Радославу Мурманцеву, стремился бы во всём брать с него пример…

— Как то не было? — возмутился Серёжка. — Ты там не был, а я был. И своими глазами его видел… ой…

Да уж, это действительно было «ой». Из тех, что иногда случаются в жизни: одновременно со словами Серёжки дверь класса отворилась и внутрь вошел тот самый офицер, о существовании которого спорили, а следом за ним ещё и солдат. Оба в лесной камуфляжной форме и беретах, но без оружия.

— Ребята, Игоря Мурманцева помогите найти, — как ни в чем не бывало попросил лейтенант.

— Я Игорь Мурманцев, — повернулся к нему подросток. — С кем имею честь?

— Лейтенант Черешнев, — коротко козырнул офицер. — Вам задание от полковника Городова.

— Я слушаю.

— В связи с началом эвакуации Беловодска вам поручается её организация по размещенным в этом здании. Через полчаса все должны быть с вещами готовы к погрузке. Имейте ввиду: у вас очень жесткий график. Времени на эвакуацию осталось очень мало, враг у ворот. К тому же транспортный флот не должен долго задерживаться на орбите Сипы, существует большая опасность нападения ултских рейдеров, а конвойное охранение не слишком велико.

— Эвакуация? — Игорь не хотел верить своим ушам. — Лейтенант, вы это… серьёзно?

— Совершенно серьезно, — ни выражение лица Черешнева, ни его тон не позволяли и помыслить о розыгрыше.

— Но… это же невозможно!

— Это единственное возможное решение, господин Мурманцев. На город надвигается огромная вражеская армия, у нас нет достаточно сил, чтобы отразить её нападение. Если мы не успеем переправить в безопасное место гражданское население, после захвата города начнется настоящая резня.

— А армия?

— Я думаю, вам известен старый морской закон: "капитан уходит последним". До тех пор, пока город не покинет последний гражданский мы будем держать оборону.

— А потом? — в упор спросил Игорь.

— Юноша, приказ отдан и он касается всех. Будет проведена полная эвакуация планеты.

— Это измена… — тихо прошептал Игорь.

— Что?!! Молодой человек, думайте что говорите и выбирайте слова, — в голосе Черешнева, до того нейтральном, зазвучала явная неприязнь. — Вы здесь старший и вы дворянин, вы должны подавать им пример.

Лейтенант кивнул на притихших ребят. Но остановить Мурманцева словами было уже невозможно.

— Это предательство! — голос Игоря сорвался на крик. — Мы не можем отступать. Русские никогда не отступают. Над этим городом поднят русский флаг, и он будет развеваться над городом, чего бы это не стоило! Русские не отступают!

— Вы не митинге выступаете, сударь, — на щеках лейтенанта заиграли желваки. — Не думайте, что вы тут единственный, кто России присягал. Но сил для отражения вражеского удара недостаточно. Подкрепления нам не пришлют, такой возможности нет. Решение об эвакуации принято. Ваш долг, как русского дворянина, его выполнять. Что непонятно?

— Русские не отступают! — яростно повторил Игорь. — Если некому защищать Беловодск, то его будем защищать мы.

Он указал на притихших пионеров.

— Пусть мы все погибнем, но раньше, чем это произойдет, сипы в город не войдут.

— Вот что, сударь, извольте прекратить истерику. Если вам лично не терпится стать покойником — скатертью дорога в леса. А вот гробить ребят ради ваших фантазий вам никто не позволит. Здесь не Рада, где один мерзавец ради того, чтобы попасть в герои погубил ни за что весь экипаж.

— Предатель!

Игорь уже себя не контролировал. Он бросился прямо на Черешнева, чтобы растерзать его на месте. Вот только офицер спецназа был совсем не тем противником, на котором можно было безопасно демонстрировать своё превосходство. Даже в лучшей своей форме Игорь уступал ему во всём: и в силе, и в быстроте реакции, и технике ведения рукопашного боя. А уж сейчас, после недавнего неудачного поединка с Никитой и подавно.

Бой был яростным, но очень короткий. Валерка потом вспоминал, что не успел ни толком осознать, что происходит, ни уследить, как оно случилось. Какой-то миг перед ребятами словно в ускоренной киносъемке мелькали стремительные удары, блоки, уходы. И вдруг сразу все кончилось: правая рука Игоря попала в захват.

— Довольно глупостей, Мурманцев, — произнёс лейтенант. — Вы же русский дворянин, имейте хоть каплю чести!

— Изменник, гад… — процедил Игорь. — Ултский шпион.

— Остыньте…

— Трусливый шакал!

Подросток плюнул в лицо лейтенанту, но промахнулся. Точнее, плевок-то был направлен точно в цель, но Черешнев успел повернуть голову и слюни пролетели мимо.

— Да прекратите, наконец, истерику…

— Мы всё равно будем воевать! Пусть погибнем как герои! Всё равно мы победим! И о нас будут помнить, как и о героях Рады! А вас, трусов, будут давить как крыс!

Нервы у лейтенанта тоже оказались не железными. Упоминание о Раде вывело его из себя.

— Болтун! А ты слышал, что руку, поднятую на русского офицера, следует сломать? Наверное, сам не раз говорил. А ты знаешь, что это значит?

Резкий рывок и неожиданно громкий хруст.

— Вот теперь знаешь.

Игорь замычал. Не столько от боли, боль он умел терпеть, сколько от злости на свою беспомощность.

Этого не должно было быть, он должен был выйти из этого боя победителем, ведь за ним была правда. Не важно, что враг был сильнее и опытнее. Игоря учили, что не это решает, кому в итоге достанется победа. За счет свирепой решимости победить, за счет безоглядной отваги и какой-то непредставимой для тех, кто не рожден русским, готовности погибать, унося с собой врага. На этом держалась вся система воспитания в Императорских Лицеев. От их выпускников требовалось идти до конца всегда и при любых обстоятельствах. Потому что те, кто напротив, поняв, что для противника слово «смерть» не больше чем пустой звук, отступят, жалея себя.

Так показывали по стерео, так писалось в книгах, Игорь ни на секунду не сомневался в том, что это полная правда и был готов отдать всё для конечной победы над офицером-изменником. И он воспользовался тем, что тот ослабил захват, вырвал левую руку и нанес удар. Быстрый, неотразимый, смертельный. Удар, который должен был поставить точку в этом поединке. Потому что на большее сил у Мурманцева уже не оставалось, а если бы удар не достиг цели, то это бы значило, что то. чему учили Игоря и во что он верил было ложью…

Черешнев заблокировал удар издевательски легко и намеренно жестко. Хрустнула и вторая рука. Теперь Игорь был абсолютно беспомощен.

— Вас надо учить, Мурманцев, — произнес лейтенант, беря подростка за воротник. — Учить так, чтобы вы поняли, что такое героизм и что такое подлость. И сейчас вы такой урок получите!

Резким движением лейтенант нагнул подростка и, в следующее мгновенье зажал ему голову между своими бедрами. Игорь дернулся, всем телом, но с таким же успехом он мог бы рваться из слесарных тисков.

— Карамелев, ремень! — скомандовал лейтенант, не глядя протягивая руку.

В другое время пионеров наверняка бы позабавила мирная и даже какая-то несерьезная фамилия кряжистого солдата, совсем не вязавшаяся с его суровым обликом. Но сейчас ни на одном лице не промелькнуло и самой короткой тени улыбки — всем было не до того.

Карамелев молча расстегнул широкий кожаный поясной ремень и вложил его в протянутую руку. Игорь продолжал биться, но бестолку. Со сломанными руками выбраться из ловушки он не имел никаких шансов.

А Черешнев, не спеша готовился преподать обещанный урок. Поудобнее взяв в руку ремень, он сдернул с Мурманцева брюки и трусы, оголив ту часть тела. которую обычно деликатно именуют "пятая точка". А потом на эту точку посыпались тяжелые сочные удары. Нанося их, лейтенант приговаривал:

— Ты навсегда забудешь, как отправлять на смерть русских ребят для того, чтобы прослыть героем!

На ягодицах Игоря после каждого удара проступала широкая багровая полоса. После первой полудюжины багровой была уже вся задница, но Черешнева это не остановило. Он продолжал порку, подкрепляя каждый удар всё той же фразой.

Валерка подумал, что если бы это видел отец, то вспомнил бы пословицу "Повторенье — мать ученья". А ещё он подумал, что отец, хотя и был убежденным противником физических наказаний, в такой ситуации за Игоря бы не вступился. Потому что из каждого правила обязательно существуют исключения, и именно с таким исключением сейчас они и столкнулись. Ни малейшей жалости к Мурманцеву он сейчас не испытывал. То, что эвакуация была единственным возможным способом избежать больших потерь было очевидно даже для такого далекого от военных дел человека, как Валерий Белов. А уж Игорь-то, с его военизированным образованием понимать это был просто обязан. И его готовность положить людей без всякого смысла и пользы для дела Валерку ужасала. Тем более, когда речь шла о мальчишках, которые, не обладая необходимым опытом, просто доверяли своему командиру. Доверяли, а он с ними так…

Игорь продолжал безуспешные попытки освободиться. В какой-то момент его взгляд встретился со взглядом Карамелева. Русский солдат смотрел на Мурманцева с с брезгливым презрением. Так, как смотрит садовник, рачительно ухаживающий за большим, красивым и плодородным садом, увидав вылезшего из яблока червя-плодожорку, который, начинает поучать, что он в этом саду самый главный и самый полезный, что сад существует исключительно благодаря его усилиям, но он по доброте душевной не возражает против присутствия в саду и иных существ — при условии, конечно, полного ему, червю, подчинения и поклонения.

Отсчитав дюжину ударов, Черешнев прекратил порку и небрежно, словно ненужную тряпку, отшвырнул Мурманцева в сторону. Тот упал на пол, а когда поднял голову, то первое, что он увидел, был полный ненависти и презрения взгляд Серёжки Клёнова.

— Мы тебе верили, а ты… Гад… Мы для тебя не люди, а так… спички. Материал, да?! Использовал нас и забыл, и плевать тебе, что с нами будет?! Лишь бы только самому в герои пробраться! Сволочь!!

Серёжка плюнул на пол прямо перед лицом Игоря и, не в силах сдержаться, выбежал из класса. Никита рванул вслед за ним, а за Никитой Валерка и Паоло. Последним неуклюже покинул класс закутанный в плащ андроид.

Остальные ребята молча смотрели на Игоря и в их взглядах он видел тоже ненависть и презрение. Даже у Аннит не читалось ни понимания, ни сочувствия. За сильным Мурманцевым он бы не задумываясь пошел куда угодно и выполнил любой, самый страшный приказ, но побежденный и раздавленный Мурманцев его уже не интересовал. Парень давно уже усвоил, что всегда следует быть рядом с победителем, а неудачники пусть плачут в одиночку.

А Игорю и правда хотелось плакать. Потому что по глазам ребят он видел, что после произошедшего они будут считать его гадом и никакие его слова ситуации не изменят. Сколько угодно можно повторять лицейские лозунги:

" — Не лгать!

— Всегда говорить "За мной!", а не «Вперёд»!

— Любить Отечество больше себя!

— Знать! Уметь! Верить! Делать!

— Быть, а не казаться!

— Если делать, то невозможное!

— Помнить, что жизнь на время, честь — навечно!

— Не отступать и не сдаваться!

— Уметь больше всех, учить этому всех!"

но для ребят это будут лишь пустые слова, за которыми не стоит никакого дела, яркая блестящая мишура призванная скрыть неспособность сделать что-то полезное и неспособность отойти в сторону, чтобы не мешать делать тем, кто на это способен.

— Кто старший? — спросил ребят Черешнев.

— Я, — ответил Ромка Лобов. Вообще-то старшим должен был быть Серёжка, но раз его не было, значит пришел черед следующего принимать ответственность на себя. А следующим и был Ромка.

Остальные согласно промолчали. Аннит качать права не рискнул: понимал, что его ребята слушать всё равно не станут. А Ромку — будут.

— Подготовиться к эвакуации! Об исполнении доложить. У вас осталось всего… Восемнадцать минут.

— Будет сделано! — четко отрапортовал Ромка.

— Действуйте!

Лейтенант Черешнев повернулся и вышел. Вслед за ним вышел и Карамелев.

— Давай, народ, быстро собираемся! — скомандовал Ромка. — Времени мало.

— А Клёнов? — негромко спросила Ленка. — А ребята?

— Восемь минут им на всё про всё, — решил Лобов. — Не вернутся, пойдем искать.

В душе он не сомневался, что этого времени Серёжке Клёнву с лихвой хватит для того, чтобы взять себя в руки.

А на полу класса корчился, не в силах подняться, голожопый сверхчеловек из отборного материала. Но это никого не интересовало…

Серёжку Никита нашел на самой верхней площадке школьной лестницы, перед дверью на чердак. Не будь та дверь заперта, он бы забился там в самый дальний уголок: мальчишка не хотел никого видеть. Слишком велико было потрясение от произошедшего. Никого видеть не хотелось. И вообще ничего не хотелось. Точнее, хотелось, чтобы всё это закончилось, развеялось словно сон, вот только понимал мальчишка, что это никакой не сон, и чудесного счастливого окончания у этой истории не предвидится. Дальше могло быть только хуже…

— Ну что ты, Серега? Брось!

Вроде только что он был один, а уже рядом стоял Никита. А чуть позади от него — Валерка, Паоло и андроид. Можно сказать, вся экспедиция была в сборе.

— Не стоит он того…

— Не стоит, да?! — внутри Серёжки словно прорвало плотину и слова полились потоком. — А то, что верили я ему, понимаешь? Я с ним был готов куда угодно идти. А он… Он…

— Ну и черт с ним, — с чувством ответил Никита. — Жизнь-то продолжается. Что ж, умирать что ли из-за того, что он оказался гнидой.

— Тебе легко говорить…

— Почему это мне легко?

— У вас таких гнид нет…

— У нас они тоже есть… наверное… — не очень уверенно предположил Никита. — Только воли им не дают. У нас ведь никто не заморачивается на тему "для чего ты предназначен". У нас работают. И смотрят на дела, а не треп языком про то, как ты Родину любишь. Любишь — работай. Не умеешь — не трепись!

— Ну вот видишь…

— Да толку-то что? Всё равно мы здесь, а не там. Ничего, не пропадём. Здесь тоже хороших людей немало: Стригалёв, Черешнев, Ромка вон Лобов… Ну и ещё кое-кто, — прозрачно намекнул Никита.

— Всё равно, ты хотя бы раньше там был… А я — не был, — не согласился Серёжка. — Знаешь, как мне теперь хочется посмотреть на вашу Россию. И раньше, с самого начала, как я только узнал, хотелось. А сейчас…

Он не договорил, но всё было понятно без слов — по выражению лица.

Никита тяжело вздохнул.

— Я бы тоже хотел.

Он ещё собирался добавить "да толку-то что", но не успел. По глазам ударила нестерпимая яркая синяя вспышка ни с того ни с чего расчертившей воздух прямо перед ребятами изломанной молнии. От её ослепительного света мальчишки непроизвольно зажмурились.

Каждый из них невольно напружинился, сжался, ожидая взрыва, удара и боли, но ничего этого не последовало. Только еле заметно дрогнул пол под ногами, как бывает, когда мягко трогается вниз скоростной лифт, оборудованный высококачественными компенсаторами.

И больше ничего…

Валерка осторожно приоткрыл глаза.

Они стояли в похожей на внутренности хоккейной шайбы лаборатории, совершенно пустой, если не считать столика в центре, лежащего на нем шара и нависавшего над ним стержня-сталактита (или сталагмита, кто их разберет..). Сколько времени их отделяло от того момента, когда они в её покинули, понять было невозможно. Может быть — секунда, а может и целая вечность. Здесь, глубоко под землей, время ощущалось совершенно иначе, чем на её поверхности.

Можно было бы подумать, что они и вовсе никуда не исчезали, а несколько дней на Сипе были всего лишь игрой не в меру расшалившегося воображения, если бы теперь в лаборатории не было одним человеком больше. Рядом с Никитой стоял Серёжка Клёнов и огромными от удивления глазищами осматривал незнакомое место.

Какое-то время в лаборатории царило растерянное молчание. А потом открылась дверь и в комнату ворвались Воробьёв-старший, Симонов, кто-то ещё из сотрудников института. Ворвались — и застыли на пороге. Лица у них были белее мела, Валерка никогда не видел такой бледности.

И снова повисло долгое молчание, пока его, наконец, не прервал звонкий Никитин голос:

— Папа, это мой друг Серёжка Клёнов. Он немного поживет у нас. Вы ведь с мамой не будете против, правда?

Эпилог.

"— Как у вас там с мерзавцами? Бьют?

Поделом! Ведьмы вас не пугают шабашем?

Но, не правда ли, зло называется злом

Даже там, в добром будущем вашем?

И вовеки веков и во все времена

Трус, предатель — всегда презираем.

Враг есть враг,

И война всё равно есть война.

И темница тесна, и свобода одна.

И всегда на неё уповаем!"

(В.Высоцкий. Баллада о времени)

Подляшье относилось к тем редким уголкам Российской Конфедерации, в которых, на первый взгляд, не было заметно ничего русского. Архитектура здесь была ощутимо иной, «европейской», как бы сказал тот, кто никогда не бывал в Европе западнее российской границы. Православные храмы попадались редко, зато практически в каждой деревне обязательно имелись костелы — с двумя симметричными башенками над фасадом и остроскатной красной черепичной крышей. Все крупные, бросающиеся в глаза вывески были выполнены латиницей на польском языке, так что приезжий откуда-нибудь с Урала или Байкала первое время обязательно шугались от обилия надписей, пока не выяснял, что по-польски это означает «магазин». А на улице вместо русского языка царил местный говор, в котором для человека, не знакомого с другими славянскими языками, кроме русского, непонятными оказывались примерно половина слов и восемьдесят процентов смысла сказанного.

Но это на первый взгляд. На самом деле жители этих мест всегда были готовы прийти на помощь потерявшемуся путешественнику и подробно ответить на все его вопросы. Так что нагрузка на интерактивные информационные киоски, щедро раскиданные по площадям и перекрёсткам населенных пунктов России, в Белостоке была ничуть не выше, чем, например, в Твери или Саратове.

А если и попадался кому гордый «незнатец» русского языка, то уже через четверть часа столкнувшийся с ним человек осознавал, что ему удалось стать очевидцем редкого природного явления, наподобие лунного затмения или метеоритного дождя. Потому что встретить второго такого на пути было решительно невозможно, зато другие местные жители демонстрировали прямо противоположное поведение.

Тем не менее, попавшему сюда в первый раз ориентироваться было всё-таки сложновато, а старший лейтенант Клёнов на двадцать шестом году жизни оказался в Белостоке именно впервые. И найти корчму "Злата рыбка" в пригороде главного города Подляшья стало для него не самой простой задачей, пусть даже название перевода и не требовало. Связываться с Никитой и запрашивать подробную инструкцию очень не хотелось, а вот чья-нибудь посторонняя помощь бы не помешала.

И она пришла. Пришла в лице лейтенанта воздушно-десантного корпуса Адама Пржялковского, подбросившего до авиапорта родного города дальнего родственника, и уже собиравшегося вернуться домой, когда на глаза попался явно потерявший курс офицер морской пехоты.

Всем известно, что для десантников именно морпехи являются главными соперниками. Обставить пехоту или бронемотрных, конечно, приятно, но ничего необычного в этом нет. Как в таких случаях говорят русские "сам Бог велел" голубым беретам быть в этом случае впереди. А вот с беретами черными такие шутки не проходят, они ребята серьезные и сами способны обставить кого хочешь. Чтобы утереть им нос, нужно выложиться изо всех сил, но зато и удовлетворение в случае успеха такое, что мало с чем сравниться.

Но это на службе. А за ее пределами офицер всегда поможет офицеру, какое бы острое соперничество не велось между родами войск. Всё равно вместе они — Российская Армия, а по отдельности — просто непонятно что.

Так что ничего удивительно, что меньше чем через полчаса электромобиль Адама притормозил на площадке перед корчмой.

— Все, доехали. Вот твоя "Золотая рыбка".

— Дзенькую бардзо! — этой фразе Сергей обучился в училище, у однокурсника Славки Модлинского.

— Давай, счастливо!

Старлеи обменялись крепким рукопожатием, после чего Пржялковский поехал домой, а Клёнов прошел внутрь корчмы. Его внимательный взгляд сразу засек братишку, сидевшего за дальним столиком в компании двух коллег.

Коллеги, надо признаться, имели вид весьма колоритный, так с ходу и не скажешь, что ученые-физики. Один словно пришел в корчму из фильмов про конец двадцатого века, когда в России и окрестных странах бушевал разгул преступности. Среди тогдашних «боевиков» (то есть непосредственных исполнителей бандитских налетов и прочих "акций") была весьма популярна стрижка наголо. Если добавить к этому не слишком приветливое выражение лица, то получался вполне готовый актер для такого рода фильма.

Второй коллега тоже был готовым типажом для киноактера, но только о фильмах другой эпохи. Именно такими принято было изображать скандинавских викингов, когда-то в давние времена наводивших ужас чуть ли ни на всю Европу. Светловолосому богатырю с крупными чертами лица не хватало только бороды. А так шлем на голову, секиру в руки — и можно сразу на съемочную площадку.

Никита с его вполне типичной внешностью рядом с такими оригиналами внимание стороннего наблюдателя наверняка бы не привлек, но Сергей сторонним наблюдателем и не был. И, если уж на то пошло, то руководителем лаборатории был именно кандидат физико-математических наук Воробьёв.

— Серёжка! Ну наконец-то!

Заметив пробиравшегося к столику Клёнова, Никита порывисто вскочил со стула, а ещё через несколько секунд они заключили друг друга в плотные объятья. Всё-таки, они не виделись уже больше года: защитив диссертацию, Воробьёв-младший получил место завлаба в Белостокском филиале института квантовой физики Российской Академии Наук и с головой ушел в работу. Даже на день не смог вырваться в Мурмино, когда прошлой осенью лейтенант Клёнов приезжал туда в краткосрочной отпуск. А уж о том, чтобы на выходных заглянуть в Севастополь, где протекала основная часть службы Сергея, и говорить не приходилось.

Между прочим, упорно не желающие менять пояс Койпера на какое-нибудь более близкое к Земле место постоянного проживания друзья-астрономы Валерий Белов и Паоло Вентола, в гостях в Севастополе побывали. Валерка так и вовсе два раза.

— Привет!

— Знакомься. Мои коллеги и вообще мировые ребята. Войцех Ковалевский.

Бритоголовый физик приподнялся и протянул руку.

— Рад познакомится, — в отличие от многих знакомых Сергея, на русском языке польский ученый говорил без малейшего акцента.

— Взаимно.

— А это Хольгер Нильссон.

— О… Представителям Европейской Конфедерации наше почтение…

— Нет, — решительно пояснил Нильссон, крепко пожимая протянутую руку. — Я есть швед, но я есть гражданин России.

— Хольгера я из Университета Тампере переманил, — скромно пояснил Никита.

Все в жизни когда-то случается в первый раз. Разумеется, о финских шведах Сергей был наслышан, но в жизни до сих пор не пересекался.

— А ты быстро добрался, братишка. Я думал, что будешь где-то через полчаса, не раньше, — продолжал Воробьёв.

— Служба у нас такая: появляемся когда не ждут, — не отказал себе в удовольствии пошутить старший лейтенант.

— Получается, успел к началу трансляции. Даже раньше: до матча ещё где-то четверть часа.

Никита потому и попросил Сергея подъехать в корчму, что загодя пообещал коллегам свое участие в просмотре финального матча чемпионата мира по хоккею. Россия в финале для российского болельщика — это событие, которое невозможно пропустить, а уж если соперником оказывается Канада… Не зря же во всех международных соревнованиях по хоккею наряду с государственными сборными участвуют и сборными "исторических регионов, внесших вклад в развитие хоккея".

— Вот и отлично, значит, успел даже на разминку, — улыбнулся Клёнов.

— Точно! Пиво будешь?

— Почему нет? Болеть так болеть.

— Какое?

— Какое у них есть?

— Здесь богатый выбор, — пообещал Никита. Войцех, подтверждая его слова, кивнул бритой головой.

На виртуальном экране в центре стола замигали голубоватые строки меню. Сергей сделал выбор и через минуту официант принес ему полулитровую стеклянную кружку с темным напитком и шапкой белой пены.

— Сразу видно, что вы братья, — усмехнулся Войцех, легким кивком указывая, что выбор Сергея и Никиты по части пива совпал: оба остановились на «Гинесе».

Офицер улыбнулся. Никиту он действительно воспринимал как брата и это было взаимно, точно так же как его родители заменили Серёжке Клёнову настоящих настолько, насколько вообще это дано чужим людям. А может даже и больше. Семьи в новом мире были, откровенно говоря, похлипче, чем в Серёжкином родном, но это отчасти компенсировалось тем, что здесь практически всегда неродные родители любили приемных детей ничуть не меньше, чем своих. Дети очень остро чувствуют любую фальшь, и если бы Серёжка оказался в неравном положении с Никитой, то, конечно бы, это заметил. Конечно, он бы всё равно остался им очень благодарным, но знал бы, что для них он всё-таки чужой. Но ни малейшей фальши он никогда не чувствовал, а потому и сам вскоре стал воспринимать себя членом семьи без всяких оговорок. За исключением того, что не стал менять фамилию: чтобы не случилось в жизни, он всё равно оставался Клёновым и не мог быть никем иным. Да и никто ему отказаться от своей фамилии и не предлагал, даже в шутку.

Но Ковалевский, конечно, этого не мог даже и подозревать. Скорее всего, он не знал о том, что Сергей и Никита не родня по крови (они это никогда не афишировали). И уж точно не догадывался о том, что сидит сейчас за одним столом с тем самым "космическим Маугли", о котором много писали новостные издания всего мира чуть больше десяти лет тому назад.

Секретить информацию о «пришельце», к большому удивлению мальчишки, даже не пытались, наоборот, в ученом мире она обсуждалась очень широко и привела к довольно серьезному прорыву в изучении Вселенной. Правда, в чем именно заключался этот прорыв, Сергей так и не понял, хотя Никита и пытался ему это объяснить. Ясно было лишь то, что до экспедиции в "параллельные миры" ещё далеко.

Но дело было не в том. А в том, что при всей открытости этой новой для Серёжки России, здесь умели охранять личную жизнь. Ни одна публикация о "мальчике из космоса" не раскрывала его имени и места жительства. А самому мальчишке меньше всего хотелось об этом рассказывать. Поэтому даже в Мурмино многие не подозревали о том, что пришелец из далёкого мира и Серёжка Клёнов с Выселок — один и тот же человек. Что уж говорить о более удаленных местах.

— За что мы будем пить? — спросил Хольгер. — У нас не принято пить за победу до финальной сирены. Это есть может спугнуть удачу.

— А я и не думал, что ученые такие суеверные, — по-настоящему удивился Сергей.

— Бывает, бывает, — с притворным вздохом ответил Никита.

— Тогда давайте за Россию, — предложил Войцех. — За Россию, за нашу команду!

— За Россию, за нашу страну! — поддержал Нильссон, поднимая свою кружку.

— За Россию, которая объединяет нас всех! — вставил своё слово Никита.

— За Россию, которой мы все служим, каждый на своем месте! — подвёл итог Сергей.

Стеклянные кружки звонко цокнули, столкнувшись пузатыми стенками.

А на свисавших с потолка панельных экранах, где вот-вот должна была начаться трансляция финального матча чемпионата мира по хоккею, пока ещё шел концерт, составленный старых записей далекого двадцатого века. И словно через года отвечая четырем товарищам, зазвучала песня в исполнении оставшегося на века с Россией Владимира Семёновича Высоцкого.

Я — "Як"-истребитель, мотор мой звенит,

Небо — моя обитель,

А тот, который во мне сидит,

Считает, что он — истребитель.

В этом бою мною «Юнкерс» сбит,

Я сделал с ним что хотел.

А тот, который во мне сидит,

Изрядно мне надоел.

Я в прошлом бою навылет прошит,

Меня механик заштопал,

А тот, который во мне сидит,

Опять заставляет — в штопор.

Из бомбардировщика бомба несёт

Смерть аэродрому,

А кажется — стабилизатор поёт:

"Мир вашему дому!"

Вот сбоку заходит ко мне «Мессершмидт».

Уйду — я устал от ран.

Но тот, который во мне сидит,

Я вижу, — решил: на таран!

Что делает он? Вот сейчас будет взрыв!

Но мне не гореть на песке!

Запреты и скорости все перекрыв,

Я выхожу из пике.

Я — главный, а сзади… Ну чтоб я сгорел! -

Где же он — мой ведомый?

Вот он задымился, кивнул и запел:

"Мир вашему дому!"

И тот, который в моём черепке,

Остался один — и влип.

Меня в заблужденье он ввёл и в пике

Прямо из мёртвой петли.

Он рвёт на себя, и нагрузки — вдвойне.

Эх! Тоже мне, лётчик-ас!

Но снова приходится слушаться мне,

И это в последний раз.

Я больше не буду покорным! Клянусь!

Уж лучше лежать на земле.

Ну что ж он не слышит, как бесится пульс,

Бензин — моя кровь — на нуле?!

Терпенью машины бывает предел, -

И время его истекло.

И тот, который во мне сидел,

Вдруг ткнулся лицом в стекло.

Убит! Наконец-то лечу налегке,

Последние силы жгу.

Но что это, что?! — я в глубоком пике

И выйти никак не могу!

Досадно, что сам я немного успел,

Но пусть повезёт другому.

Выходит, и я напоследок спел:

"Мир вашему дому!"…

МИР ВАШЕМУ ДОМУ!

Москва — Рязань — Солотча —

Мурмино — Королёв — Флоренция —

Бяла-Подляска — Москва

1.09.2009 -9.05.2010

День Знаний — День Победы