Мы люди, бывает, мечтаем, но как часто приходим или добиваемся желаемого? Достигая, каждый из нас задумываемся: «А того ли я хотел?». Может статься так, что это не то, что нужно сейчас, хотя и хотелось именно этого. В любом случае, мы прослеживаем следы, которые оставила она — непостижимая надежда, приведшая нас сюда, а доведя до сегодняшнего дня, пропускаем их вперед, наблюдая куда они приведут, или к чему могут последовать.

По-другому бывает, когда мечта уже в наших руках, надежды оправданы, но именно в это мгновение, начинаемая отсюда, кажущаяся счастливой, стезя, как само собой разумеющееся продолжение, обрывается с пониманием, хоть и с недоверчивым, что не достижение было главным, а именно продолжение.

Знай мы, что оборвется нить желаемого существования, после стольких затраченных усилий, не предпринимали бы ничего. А встав перед лицом этого разочарования, говорим себе почти в отчаянии: «Лучше бы не достигли!»…

Два месяца пробыл Светищев под надзором медиков, витая между жизнью и смертью. Мариам не отходила от него ни на мгновение. Часто их навещал выздоровевший Арон. Приходил он с орденом «За мужество» на груди, которым был награжден в скорости за свой пусть и не совсем заранее предполагаемый, геройский поступок.

Правого легкого Андрею пришлось лишиться, осложнения атаковали одно за другим, но эта пара стойко вместе переносила каждое, будто делясь друг с другом и силой, и уверенностью.

Два раза приезжал и Рустам. Он поступил благородно, предложив расторгнуть брак, занимался этим, появившись в последний раз, чтобы отдать свидетельство. Ахмаев жил, находясь под «подпиской о невыезде». За него хлопотали и Держава, и Севастьян Самойлов. Отец Филофей старался не только помочь, но и спасти его душу ненавязчивыми разговорами, постепенно пытаясь направить нити рассуждений к Евангельским притчам, что получалось только отчасти. В отношении к подследственному Рустаму следственная система боролась сама с собой, пока так и не поняв, чего же именно она хочет, поэтому еще долго предстояло отвечать на задаваемый ему вопрос: «Пока оправдывают».

Держава купил большой участок земли на краю города с большим яблоневым садом и начал постройку нескольких зданий. Одно, самое большое и красивое — под интернат для детей, а самое маленькое и неказистое — для себя, чтобы быть рядом с малышами и при этом совсем не выделяться. Он все успеет, ровно два года проживет под неусыпным надзором ребятишек, считавших его одновременно и отцом, и матерью. Его маленький дом будет постоянно ими наполнен. Арон позволял им все, но они знали меру. Все, что приходилось делать самому — это гулять, управлять автомобилем, есть, спать и справлять естественные надобности. Все остальное делали воспитанники, причем соблюдая очередь. Когда она подходила — это становилось счастливым моментом, чем было принято хвалиться.

Батюшка охватил своим вниманием и интернат, и пожилого еврея. Арончик не сопротивлялся, к тому же ему многое нравилось. Он не чувствовал Бога, но дела его, мысли, душевные доброта и порывы нравились Господу!..

Через год, после случившегося, все участники событий были приглашены на две свадьбы, «играющиеся» не только одновременно, но и в одном месте — большом санатории, принадлежащего футбольному комитету России. Одну пару угадать не сложно, другая образовалась года за два до того, но держала свои отношения в тайне. Были это Севастьян Самойлов и дочка Петра Симоновича Раскатного — Надежда.

Самое примечательное событие, произошедшее на этом мероприятии, с нашей любопытствующей точки зрения — это разговор между Светищевым, Раскатным и Самойловым. Происходил он на второй день, когда подуставшие от церемоний и чрезмерного внимания, мужчины, собрались к вечеру в доме у Светищевых, рассевшись перед зажжённым камином и, наконец, коснулись обсуждения политики, особенно волновавшего всех вопроса терроризма, по вполне понятной причине.

— А я вам так скажу… Конечно, можно вести статистический учет, приставить к каждому въезжающему по «надсмотрщику»… да все что угодно, для этого давно разработаны методы, еще с царских времен. У нас фискалов да «топтунов» на каждого негодяя достаточно… Да не в этом дело!

— Если не в этом, Петр Симонович, то в чем? Ну едут себе и едут, то же ведь люди… хотя, что-то их многовато стало, и нам уж места не осталось…

— Да вновь-то прибывшие… это что? Эээто перспективная масса для обработки и плохими, и хорошими, и просто жизнью… Насколько? Ну это мы еще посмооотрим. Все эти потоки беженцев многие воспринимают за мирный джихад…

— Ну это вы, кажется, загнули…

Андрей, не совсем поняв, о чем речь, даже ударил себя по бедрам.

В разговор вступил, будто дремавший, до сих пор, Севастьян:

— Да, очень может быть, ведь все взаимосвязано, Андрей… все! Ведь джихад — это что? Это усердие на пути к Аллаху во исполнение Корана… то есть Он должен распространиться по всему миру. Его распространение и есть первейшая обязанности каждого правоверного. Как именно… мня-м, мня-м… тут мнения и усилия расходятся…

— Мужики, давайте попроще… При чем здесь все это? Мне не нравится, когда взрывают, убивают, берут в заложники. Мне не нравится, когда мне кто-то… какой-то пришелец из далека, что-то навязывает, давит, пытается изменить нравящийся мне уклад жизни, когда предназначенное моей семье разделяют ради помощи им, на всех, причем так, что мне ничего не остается. А я, между прочем, многое для своей страны сделал, а теперь с моих же налогов им… Ни в одной стране никто не из местных жителей не имеет статус ниже, чем пытающийся стать гражданином, а иностранцы, так вообще ни в какое сравнение…

— Опять мимо! Ты только об этом заикнешься, как тебя обвинят националистом… А между тем, все нации без исключения настроены националистично, мало того, часто агрессивно.

— Ну так это же нормально, Сев… Это же не фашизм, не нацизм, не шовинизм… это здоровое чувство, при котором нет ненависти к другим, но свое… просто свое всегда ближе к телу. Или у кого-то по-другому. Будет лишнее — поделимся, будет возможность — приютим. У нас всегда так было! Мы гостям и добропорядочным людям всегда рады, и этим всегда пользовались и воздавали за гостеприимство сторицей…

— Светищев, ты не исправим!..

— Да! Но когда нас начинают обирать и колотить у нас же дома…

— О как! … Добавь еще: что тогда мы вспоминаем…

— Не мы вспоминаем, друзья мои. Не мы… Сев, не мы, Петр Симонович! А нам начинают напоминать, что необходимо быть толерантным… Тьфу! Ей Богу, будто слова «терпимость» в русском языке отсутствует!

— Тееек-с. Ребятишки, я постарше вас буду, да подальше вас слышу, глубже вас думаю… Все это, конечно, понятно, прискорбно, но уже пришло и сроднилось, каждый сегодня думает, как бы мне хуже не стало! А я вас огорошу, замечательные мои.

— Ну конечно…

— По поверхностным подсчетам больше десятка тысяч, давно проживающих, и вроде бы как, давно ассимилирующихся иноверцев, большинство из них даже родилось в России — «пассивные единицы», ждущие соответствующего сигнала. Каждый из них имеет только одну задачу — выбрать объект, подготовить его и себя, да в нужный момент… Трах-тарарарах!..

— То есть живет вот такой вот тихий скрытый фанатик лет двадцать, считается самым лучшим работником, скажем, гостиницы, а сам в это время, зная все — все!.. Ё-моё!..

— Гостиницы, цирка, детского садика, жилого дома… да чего угодно! Трах…

— Это точно, бать! И оружие у них, еще с 90-х. Сам видел цифры — пропало со складов ого-го, а нашлось — тьфу… Наркотики и другие средства наживы… Проникая как беженцы, между прочем, ссылаются на права, демократию и так далее, мол, подайте нам равные права и все, что к ним положено… И это в то время, когда у самого населения в основном шиш на постном масле. Вот бы с этого им дали начать!..

— Ну может с ними работу провести… Ведь возможно же хотя бы предположить кто они…

— Из двадцати-то миллионов?… Не, ну конечно…, мы же не сидим, плача от безысходности — нам сутки нужны, чтобы большую их часть разорвать в клочья… мерзавцев, я имею в виду… а не законопослушных граждан… но кто-то и останется…

— Ну… Может другие, увидев это, испугаются, одумаются, может предложить им что-то…

На эти слова Светищева Севастьян рассмеялся, Раскатный, покачав головой, взъерошил волосы, и, отхлебнув из большого нагревшегося бокала виски, назидательно констатировал:

— Андрюш, ну ведь… фанатики… ведь! Ну что ты можешь предложить человеку… человеку ли? Что ты этому обезбашенному сможешь предложить, если он уверен, что, убив тебя и твою семью, тем самым, в раю место бронирует. Он же думает: «Сейчас рвану этих неверных — сразу в рай!». А рай, знаешь у них какой?! Аааа!.. То-то же! В нем все возможные и невозможные плотские наслаждения, даже о которых ты представить не можешь, но о которых, здесь понятие уже имеешь! От эстетически — гастрономических, до сексуальных! Нечего ему предложить ни тебе, ни мне, никому — это единственная его цель в жизни!..

Андрей всмотрелся в глаза, сначала одному, потом другому и неожиданно сам для себя попытался начать опровергнуть, правда, задал только направление новой темы:

— Ну, а Америка…

— Андрей, я тебе, как генерал заявляю: Америка — сама мать этого безобразия, она терроризм стороной обходит, как своих любимых деточек, и лупит только тех, у кого отобрать что-то надеется. У нее… да она ни одну наземную операцию нормально не провела с использованием крупных сухопутных сил. Либо с воздуха, либо подкупом… бойцов-то раз, два и обчёлся! Вокруг нее не станут сплачиваться ни настоящие мусульмане, ни язычники, ни православные, да и Европа скоро начнет избегать…

— Не знаю, мне кажется, что Европа не «погибнет», но растоптана будет, и тем больше, чем амбициознее и горделивее политик, возглавляющий страну. А христиане и мусульмане еще выступят единым фронтом против навязываемого им зла, причем, оставшись при этом — первые православными, а вторые правоверными… Весь мир востока имеет историю в десятки раз древнее и насыщеннее, чем история этой Америки…

— Тут с тобой согласен! Страна эта еще только молодая поросль в стадии детского максимализма и вселенскими необоснованными амбициями. Ей Богу, лучше бы эти Клинтоны, Буши, Обамы изучили историю Рима, между прочем, называвшего себя «вечным»! Современный Ганнибал не остановится перед стенами Вашингтона, он пройдет, растопчет и даже не заметит его!..

Подуставшему Севастьяну давно надоел этот разговор. Он посмотрел на свою молодую супругу, весело разговаривающую с Мариам за столиком у огромного аквариума и, вставая, чтобы направиться в ее сторону, добавил последнюю каплю своего обожания к этой, мало кем любимой, стране:

— Мужики, да бросьте вы! Америка — всего лишь один из двух континентов, носящих одинаковое название. Северная — потому что духовно холодная… потому, чтоооо… «чужая жена» своему народу…

Брови Андрея поднялись, он повел головой немного в сторону и с улыбкой перебил:

— «Чужая жена», страна… — жена? Родина — Мать…

— Это у нас она — Мать — Ей отдаем, Её защищаем, Её любим, без Неё нам плохо. Америка — никому не мать, но женщина, которая хочет навязаться, увещевая, что с ней каждому будет хорошо!

— Это точно!

— Ну не любит она народ свой, относясь к нему, как жена, вышедшая замуж по расчету! Не любит ни страна, потому что пришлый он, и в большей части насильственно привезенный, ни тем более, государство! Заметьте! Не любит и постоянно губит то одних, то других. Доходит до того, что пришлые уничтожают, уже ставших коренными…

— Хе хе х… Да уж, Сев, сравнил!

— А что, мне понравилось! Добавлю даже к сказанному Севастьяном. Посмотрите до чего довели население… Их только утучняют и оболванивают, будто ненавидящая своего мужа супруга, что бы завтра принести его в жертву…

На «чужую жену» откликнулась Мариам. Услышав только эти два слова, и думая, что мужчины говорят, вспоминая о ней периода, когда она представлялась «ею», решила вставить и попала в точку:

— «Чужая жена»… знаете ли — не ваша!..

И подлетев к мужу, плюхнулась ему на колени, давая понять, что их время кончилось…

***

Через девять месяцев после свадеб, обе бывших невесты родили мальчиков, имена их были одобрены отцом Филофем, крестившим малюток и подарившим им золотые крестики, причем все совершенно бесплатно…

Кстати, покаяние батюшки закончилось весь оригинально. Закрывая к полуночи храм в тот памятный день, он обратил внимание на поднос для подаяний, который, конечно, не обносили в этот раз. Подойдя, он увидел большую кучу банкнот, какой никогда до этого не было… Не взяв себе почти ничего, он нашел им применение. Так было положено начало пристанищу униженных и оскорбленных, большую часть которых представляли, освободившиеся из мест заключения, осужденные, не имеющие ничего, кроме желания честно жить. Государство и граждане не хотят обращать внимание на их проблемы, здесь же они находили, не только необходимое для жизни, но и работу, а также понимание.

Далеко не всем дано реабилитироваться, найти себя, не сорваться в пьяный штопор, но терпеливостью и настойчивостью настоятеля этой обители Господь творил чудеса, а молитва придавала силы и уверенность всем и каждому. Больше половины спасалось от очередного ареста, становясь полноценными полезными гражданами. Остальные выбирали свой путь сами, силой батюшка не держал никого. Покидая пенаты «надежды», они пропадали и в прямом, и в переносном смысле…

Со временем обитель превратилась в городок мастеров, которыми были многие приходившие. Они могли то, что не умели обычные люди — лагеря были школой выживания, а приобретенное ремесло — источником пропитания и насущно необходимого. Здесь они не только воплощали свои таланты, но могли передать их всем любопытствующим. Желающим обогатиться здесь было не место, но достаток, со временем каждому был обеспечен, что выливалось часто в образование новых семей.

Венчанным парам совместно строили по соседству с артелью домик и баню, огород разбивали сами. Строительными материалами частично помогала администрация района — «хозяин», очень рачительный человек, видел в этом большие перспективы, и не только помогал посильно административным ресурсом, но рабочими местами и заказами, размещать, которые в артели было выгодно из-за очень лояльной ценовой политики.

Со временем отец Филофей заметил — как бы он не отказывается от денег, они сами текут к нему не худеющим потоком. Ясно уже осознавая, что прибыль эта не для него, он совместно с местными предпринимателями организовал небольшой фонд нуждающимся, из которого выдавались по решению прихода, то есть людей воцерковленных, беспроцентные ссуды, которые можно было возвращать по возможности, что в кризисы выручало многих.

Протоиерей подумывал о небольшом ските, куда можно было бы удалиться к старости, но духовник запретил и мыслить об этом, указав, как на спасение его теперешние труды…

Мы вспоминаем и о воплощении зла на этих страницах — Ильясе. Он выжил. Как он сумел спастись, узнать не удалось. Укрепилось мнение о его гибели. Один человек не только видел его смерть — тонущим в болоте, но и клялся, что сделал несколько выстрелов в, поглотившую его, смрадную жижу. На удивление им оказался подкупленный террористами заместитель начальника местной полиции, который и сообщал им интересующие их данные. Испугавшись ответственности, перед самым арестом, он выстрелил себе в рот из двустволки… странным образом, дважды. Как ему удалось это второй раз уже без половины головы, следствие интересоваться не стало, хотя каждый думающий понимает и без подсказок, что возмездие хоть твориться Промыслом Божиим, но часто руками вполне живых людей…

Ильяс спасся, а значит еще не выбрал всю полноту, предназначенную ему. Через месяц он оказался замешан в каком-то криминальном скандале, окончившемся перестрелкой. Личность, впрочем, не была установлена, а потому ни в розыске, ни в оперативных разработках его не было, поскольку по-прежнему считался погибшим.

Все, что мы можем знать — заказчики из "ИГИЛ" не были довольны его действиями, считая их не просто провальными, а мошенническими. Он не мог объяснить ничего из случившегося: ни бесполезную гибель двоих профессиональных боевиков-инструкторов, направленных мусульманским государством, которое к этому времени уже перестало существовать на картах, перебравшись в привычные «катакомбы» подполья, разбросанные по всему земному шару, готовя новое, всегда более хитрое и ужасное. Обосновать не сработавшие пояса шахидов, якобы одетых на заложниках, ни отчитаться за потраченные средства тоже не получилось. Он чудом избежал «избиения камнями», но был объявлен врагом джихада и потворщиком неверных.

Именно после этого, в поисках средств для существования, он сколотил наспех банду из несколько человек, промышлявших наемничеством, да начал разбойничать.

Пока удача была на его стороне. Ничего для этих людей не могло быть через чур! Бравшиеся за любое преступление гастролировали они не только по России, но и бывшим союзным, когда-то республикам. Поскольку входить в доверие для них проще было среди своих — свои и страдали. Девяносто пять процентов из ограбленных и убитых были мусульмане, но тем было постоянно мало.

Так продолжалось до тех пор, пока Ильяс не узнал, что Мариам жива, мало того побывала в заложниках, была разведена и вновь вышла замуж за русского крупного чиновника, от которого у них дочь. Информация была случайна и казалась бредом, прежде всего из-за первичного источника, от которого ее слышал рассказывающий.

Молодой человек, о котором еще пойдет речь, поведавший, как бы невзначай, романтическую историю, будто бы и не подозревал, какие всплески гнева могут быть вызваны этими словами, слышал их от несчастного Рустама, до сих пор влюбленного в Мариам. Это обстоятельство послужило поначалу причиной недоверия, поскольку был уверен в смерти своего брата. Но не только в этом пришлось вскоре разувериться.

Раз узнав, забыть подобное Ильяс был уже не в состоянии, хотя благоразумно понимал, что сейчас, что-либо предпринимать опасно.

Гнев, конечно, деть было некуда, но просто одно желание причинить боль, не могло пересилить голос инстинкта самосохранения, который подсказывал, что пока его считают мертвым, он в безопасности. А это дело могло высветить его, поэтому он заведомо не хотел идти на бесполезный и бесплатный риск, за который, кроме всего прочего, придется заплатить подельникам.

Кстати, эти горцы, как и многие другие, ему были безразличны, хотя он по привычке лицемерил, показывая себя ненавистником неверных, фанатичным салафитом, проявляющим усердие на пути к Аллаху, да только ждущего какого-то секретного приказа, затаившегося террориста. В его планах, было прощание с ними навсегда, причем, он мог оставить их в живых, поскольку они знали его лицо, хотя и не имели понятие о его прошлом и настоящем имени, иначе убили бы его в первую же встречу.

Чужое благополучие часто не дает покоя, не имеющим его. Успокаиваются эти «злюки» только тогда, когда причина этого ужасного и гложущего душу чувства, иссякает при виде потери этого самого благополучия людьми, ранее им обладавшими, и называется оно — зависть.

У Ильяса не было ничего из того, что было у Мариам с Андреем: чувства, семья, ребенок, домашний очаг, уют, друзья, добрые намерения по отношению к другим, постепенно воплощавшиеся. Говоря правду — ничего из всего этого и не прельщало его. Деньги и власть! Возможности первого и упоение вторым в моменты насилия, были его страстями, питающими гордыню и ласкающими тщеславие. Он считал, что всё, связанное с семьей, добродетелью и чувственностью — глупость и слабость, не достойны его. Когда он хотел женщину, брал ее, то платя, то насилуя. Ничего теплого и нежного не рождалось в его сердце, ничего не трогало его душу, джины внутри его требовали приношений здесь и сейчас.

Новое непривычное переживание в отношении Мариам унижало его непомерную гордость день ото дня, став новой мукой, но пока терпимой. Чтобы сделать шаг необходимо было найти причину. Он не искал, надеясь, скоро закончив жизнь «налетчика», накопив достаточно, удалиться восвояси на другой континент, забыв все, что ему здесь не мило. Таким образом, Ильяс эти дни считал временным испытанием, обеспечивающим его будущее…

Последнее дело, само собой, проявилось в предполагаемой несметной добыче, через того же молодого человека, рассказавшего ему о Мариам и Рустаме…

***

Можно было бы закончить несколькими страницами раньше, и роман остался бы весьма удачно сложен. Продолжение может затянуть его. Но! Окончание любого подобного повествования означает, что это мы покидаем героев, прекращая свое существование рядом с ними, а не они нас, в то время как жизнь продолжается в обоих мирах.

Мало того, все будут жить в нашем воображении, если конечно, прочитанное о них зацепило за струны нашей души. Звук не оканчивается моментально, но продлевается, иногда повторяясь отрывками нот, а то и целых мелодий…

Пожалуй, мы продолжим. К тому же Андрей Светищев выжил, несмотря ни на что, а ведь предполагалась по одному из замыслов, его кончина. На то и чудо, чтобы быть чудесным!

Увлекаясь одной исторической личностью, мы, скорее всего, дойдем, изучая ее судьбу до кончины, максимум, обратив внимание на последствие его дел. Но кроме дел остаются потомки, родственники, друзья, товарищи, в которых продолжает жить частичка его духа, а может быть не растраченный потенциал его амбиций и стремлений.

Царь царей Александр Великий, продолжавший дело, начатое своим отцом Филипом Македонским, более известен, чем его предок, который сам предполагал и подготовил все деяния, которые после его неожиданной смерти совершил сын. Но если об отце мы еще слышали, как и о тех людях, которые восприняли разделенную власть последнего, по-настоящему властвующего из Аргиадов, после его смерти, то о судьбах его сыновей Геракле и Александре, женщинах, принесших ему это потомство Роксане и Барсине, и, конечно, матери Олимпиаде, не слышали ничего. А ведь они все погибли насильственной смертью! Никто из них не упокоился в тишине, достатке, всеобщих любви и уважении. Тому были вполне понятные причины, действующие и сегодня.

Посланные первыми воины, помнящие своего царя в персидских походах, не смогли поднять руку на мать их давно покойного владыки. Молодые, слышавшие больше рассказов о друзьях Александра и заслугах, от них же самих и их приспешников, сделали это легко. Но разве думаем мы об этом, читая легкую повесть о любви или роман о влюбленных?

А между тем, не бывает человек да жизнь его плоской, ровной, однообразной, даже если речь идет о рабстве. Нет людей только хороших или только плохих. Каждый впитывает с детства всего по какой-то части, отдает, не приобретённое, а то, чего желает и переполнено его сердце.

Какой, на самом деле Светищев? Какова Мариам? Что мы можем сказать, кроме написанного о Ароне Державе? Каким представляется Ильяс? Могут ли следующие прочитанные строки перевернуть все в обратную сторону? Могут! Но могут и усугубить!

Чтобы понять, о чем речь, мы подсмотрим одну сцену, и следом продолжим, не возвращаясь более к этим размышлениям.