Вилла сидела на задней скамье в здании Единой методистской церкви и молилась.

Никогда в жизни она еще ни о чем не просила Бога с такой страстью и даже яростью, как сейчас. Бог был просто обязан помочь Уолли выздороветь. Слишком уж этот парень хороший, чтобы умереть сейчас. Слишком добрый, слишком честный, слишком благородный. Вилла проклинала себя за то, что не принимала всерьез его чувства. Этот человек, достойный того, чтобы стать героем легенд и сказаний, обратил к ней свою великую любовь, а она не уделяла ему ни малейшего внимания. «Сколько же он из-за меня натерпелся», — терзаемая муками совести, думала Вилла. Она умоляла Бога помочь Уолли и просила прощения за свою черствость и глупость.

Никогда еще Супериор не был настолько един в своем душевном порыве. Всех волновало только одно — состояние Уолли. Даже во время наводнения тысяча девятьсот тридцать пятого года, когда затопило чуть ли не весь город, подобного не наблюдалось. По крайней мере, старики уверяли, что такого чувства сплоченности они не испытывали. Вот уже три дня город был погружен в тишину, которую нарушали лишь передаваемые шепотом слухи и новости. Люди ходили на работу, а все остальное время проводили дома. В пятницу вечером в барах было пусто и тихо. Никаких танцев, никакого лото в «Дубине», никакого бинго в центре для престарелых.

Лишь на третью ночь измученная Вилла от усталости ненадолго провалилась в сон. Впрочем, вскоре она вскочила с кровати, испытывая к себе презрение и отвращение за эту слабость. Ей казалось, что она все делает не так — медленно одевается, бестолково приводит себя в порядок, бесконечно долго собирается. Старенький «форд», словно почувствовав, что хозяйке сейчас не до его капризов, завелся с полоборота и насколько мог ровно затарахтел мотором. Вилла включила приемник и услышала голос Райти Плаудена: станция «Кантри-104» пригласила его в студию в качестве специального гостя. Последние новости из больницы были безрадостными: состояние Уолли по-прежнему оставалось критическим и, более того, судя по всему, ухудшалось. В три часа ночи к нему в палату впустили Нейта Скуфа и Отто Хорнбассела. Фактически друзья пришли попрощаться с ним. Наготове был и священник. «Из такой глубокой комы никто еще не возвращался, — звучал из динамиков мрачный голос Райти. — Давайте же посвятим наши мысли Уолли, давайте помолимся за него — не важно, в церкви, дома, на работе или где-то еще».

Вилла выключила радио и сбавила скорость. Движение вокруг больницы было напряженным. Машины со всего штата стояли сплошной колонной вдоль обочины, а о том, чтобы пробраться на парковку, нечего было и думать. Букеты цветов и открытки с пожеланиями Уолли выздоровления сплошным ковром устилали лестницу, ведущую к главному входу.

Вокруг красного кирпичного здания церкви, находившегося на углу Пятой и Канзасской улиц, тоже было не протолкнуться. В толпе прихожан, стоявших у двери храма, Вилла заметила и своих родителей. Они помахали ей рукой, и она пробралась к ним поближе. Вскоре Вайетты все вместе вошли в здание, свет в которое проникал через разноцветные стекла узких окон, расположенных в нишах, и большой витражной розетки над алтарем. Здесь было прохладно, уютно и, несмотря на многолюдность, спокойно.

После пения псалмов и короткой проповеди все прихожане стали молиться. Несмотря на то что в помещении царила полная тишина, Вилле казалось, что она слышит мольбы, которые возносят к небесам ее сограждане. Рядом безмолвно шевелила губами ее мать. Чей-то негромкий кашель разнесся под сводами церкви, как раскат грома. Плач младенца неожиданно сильно резанул слух.

И вдруг благоговейная тишина, царившая в храме, была нарушена резким, безошибочно узнаваемым звуком. Сначала едва уловимый, он звучал все сильнее, и через несколько секунд этот знакомый, когда-то казавшийся невыносимым скрежет привычно наполнил собой воздух Супериора. Прихожане перестали молиться и удивленно переглядывались. Вилла от волнения схватила мать за руку и крепко сжала ее ладонь. Никто не мог поверить в происходящее.

Этот звук нельзя было спутать ни с каким другим: за долгое время жители города научились безошибочно узнавать скрежет и грохот, исходившие от дробильной машины Уолли Чабба. Вот и на этот раз самодельный аппарат, перемалывавший части огромного «боинга», зазвучал в полную силу. Но как? Как это было возможно? Уолли сейчас на ферме нет, он лежит в больнице, в глубокой коме. И все же… громогласный звук разносился над городом, как радостный марш.

Годами жители Супериора делали вид, будто не замечают его. Сегодня же прихожане церкви повскакивали со своих мест и бросились к выходу. Первой выскочила на улицу Вилла. Она увидела, как из домов выбегают люди, переглядываются с соседями и, не сговариваясь, бегут туда, откуда доносятся лязг и скрежет. Обгоняя остальных, Вилла тоже кинулась в сторону фермы Уолли Чабба.

Всей толпой они пробежали по дороге, ведущей к шоссе, уходящему из города на север, миновали водяную мельницу и срезали угол прямо через поле Баргенов. Плечом к плечу, взявшись за руки, жители Супериора приближались к тому самому лугу, где когда-то совершил вынужденную посадку старый «Боинг-747».

Там их взору предстало нечто невообразимое: у входа в амбар Уолли, рядом с огромной машиной, стоял человек со сплошным синяком вместо лица. В одной руке он держал здоровенные ножницы по металлу, а в другой — кусок самолетной обшивки. Вид у него был решительный и целеустремленный. Было ясно, что этот человек доведет начатое дело до конца во что бы то ни стало. Ошибки быть не могло: чужак, нежданно-негаданно приехавший в город и так же стремительно уехавший из него, вернулся, чтобы перемолоть остатки самолета в измельчительной машине Уолли Чабба.

Еще недавно ему и в голову прийти не могло, что он станет есть измельченный листовой алюминий. Кто угодно, но только не он. Вдруг, к его собственному изумлению, он увидел мир иначе, и все самое невероятное показалось ему более чем реальным и возможным.

Джей-Джей съездил в Грецию — и вернулся обратно другим человеком. Там, на далеком острове в Эгейском море, он вдруг понял, куда и зачем ему нужно стремиться. Ему вдруг стало ясно, чего именно он хочет от этой жизни. Оставалось только надеяться на то, что его простят и разрешат остаться там, в этом заповедном месте, где живут такие чистые, добрые и благородные люди.

Обратная дорога в Супериор напомнила Джей-Джею еще один мировой рекорд: самое большое расстояние, преодоленное ползком без остановки. Под «передвижением ползком» правила подразумевали такой способ передвижения, при котором хотя бы одно колено претендента постоянно находится в контакте с земной поверхностью. Рекорд, поставленный в тысяча девятьсот девяносто втором году шотландцами Питером Маккинли и Джоном Марри, составлял тридцать одну с половиной милю. Джей-Джей чувствовал себя так, словно он преодолел ползком — на локтях и коленях — все восемь тысяч миль, отделявших его от цели поездки — от этого маленького городка на границе Небраски и Канзаса.

Увидев толпу, собравшуюся на кукурузном поле перед амбаром, Джей-Джей подождал еще немного, а затем, решившись, нажал на красную кнопку и остановил мощные жернова, перемалывавшие авиационный алюминий в серые опилки. Измельчитель дернулся раз-другой и затих. Джей-Джей выдержал паузу, потом прокашлялся и сказал:

— Я знаю, что причинил этому городу много зла. Я понимаю, что очень подвел вас. И прошу за это прощения.

Он вновь и вновь обводил взглядом собравшуюся перед амбаром толпу. Виллы нигде не было видно. Неужели она не пришла? Неужели уехала из Супериора? Уж кому-кому, а ей он хотел объяснить все подробнее, чем остальным. Именно у нее он должен был лично просить прощения.

Слова приходили к нему сами собой.

— Я никогда по-настоящему не понимал истинный смысл этой затеи Уолли Чабба. Лишь сейчас я осознал все величие его подвига. Он сделал это ради большой, чистой и бескорыстной любви. Я же воспользовался его светлыми помыслами, чтобы выполнить свою рутинную работу.

Джей-Джей заметил в толпе Нейта Скуфа. Школьный учитель стоял, сложив руки на груди, и внимательно слушал его покаянную речь.

— Мне остается только надеяться, что вы примете мои извинения, — продолжал Джей-Джей. — Простите меня за то, что я натворил.

Ответом ему было молчание. Лишь кто-то из горожан негромко, почти шепотом, перекинулся парой фраз с соседями. Похоже было, что слова раскаяния не произвели должного впечатления на жителей Супериора. Что ж, оставалось последнее средство: только таким способом можно было доказать этим людям искренность своих слов и серьезность намерений.

Из приемного отсека дробильного аппарата Джей-Джей вытащил красное ведро, отсыпал из него часть серых опилок в стеклянную банку, долил в нее воды и размешал образовавшуюся смесь в кашу, воспользовавшись для этого большой деревянной ложкой Уолли.

— За здоровье Уолли Чабба, — провозгласил Джей-Джей и впервые вкусил частицу «боинга». Омерзительная серая масса царапала ему горло, но он упорно продолжал жевать и глотать эту кашу, ложка за ложкой. Он чувствовал, что на него смотрит весь город. Впрочем, ему уже не было дела до того, что про него думают все эти люди. С «боингом» он покончит сам — доест его до последнего кусочка, до последней заклепки, чего бы ему это ни стоило.

Он сделает это в честь Уолли. Он сделает это ради самого себя.

Затем он увидел, как из толпы зрителей вышел Нейт и направился к дверям амбара. Джей-Джей замер с ложкой в руке, не зная, чего ожидать от лучшего друга Уолли. Что тот может сказать и уж тем более сделать, оставалось только гадать. Лицо учителя химии, физики и биологии было непроницаемо. Нейт подошел к Джей-Джею вплотную, постоял секунду-другую неподвижно, а затем сделал последний шаг и обнял его. Это было настоящее дружеское крепкое объятие.

— Добро пожаловать домой, — сказал Нейт.

С этими словами он проворно вскарабкался по приставной лестнице к хвостовому килю самолета, отодрал свисавший, не до конца отрезанный от основания фрагмент рулевой плоскости и, спрыгнув на землю, вернулся к измельчителю. Как пользоваться машиной, он знал, наверное, не хуже самого Уолли. Перекинув один из тумблеров в нужное положение, он тем самым перевел механизм в режим наибольшей производительности и решительно засунул кусок алюминия в ненасытную глотку аппарата. «Надо же, — подумал Нейт, — и недели не прошло, а я уже успел соскучиться по этому кошмарному скрежету». Машина застонала, задергалась и вскоре выплюнула в приемный отсек очередное ведро серых опилок.

Действуя все той же деревянной ложкой, Нейт перемешал металлическую крошку с содержимым консервной банки с надписью «спагетти в томате». Этот «деликатес» он нашел на кухне в доме Уолли. Положив себе полную миску получившегося месива, Нейт взялся за дело. Он прекрасно знал об опасностях, связанных с накоплением в организме чрезмерного количества соединений цветных металлов. Как-никак он сам приносил Уолли копии статей из медицинских журналов, которые теперь стопками лежали в опустевшем фермерском доме на полу по всей кухне. Сегодня Нейту не было дела ни до медицинских предупреждений, ни до заботы о своем здоровье. Если любовь столько времени защищала Уолли от всех опасностей, то Нейту преодолеть их поможет дружба.

От дома к амбару люди выстроились в очередь за своей порцией алюминиевых и стальных опилок. Каждый посчитал своим долгом съесть хотя бы кусочек самолета. Каждому хотелось хоть чем-то помочь тому человеку, которого все знали с детства. Одним из первых за «боинг» взялся Малёк. Начальник полиции урвал себе изрядный кусок вертикального стабилизатора — фунтов шесть, по его прикидкам, не меньше. Перемолов рваный лист алюминия в машине, он смешал опилки с содержимым двух банок зеленого горошка и съел все до последнего зернышка. Набив желудок металлом до отказа, он не без труда добрался до своей машины. Что ж, видимо, этот «боинг» был послан свыше не только Уолли, но и худенькому офицеру полиции: именно на этот день после обеда у него было назначено очередное контрольное взвешивание, по результатам которого его могли либо уволить, либо оставить на службе.

Слух о том, что происходит на ферме Уолли, мигом распространился по всему городу. К амбару стали съезжаться пикапы, в кабинах которых целые семьи привозили с собой кастрюли с остатками воскресного обеда. Очередь вилась по всему лугу, тянулась до самой мельницы и, огибая ее, поднималась на ближайший холм и спускалась с него. Один за другим гордые жители Супериора занимали очередь, чтобы принять участие в спонтанно организованном пикнике для всех желающих. Главным блюдом на этой загородной вечеринке, разумеется, был объявлен реактивный лайнер.

Автор нашумевшей «Кулинарной книги реактивной авиации», миссис Криспин, заняла подобающее ей место у подножия огромного измельчителя. Для желающих она составляла коктейли собственного изобретения на основе собственноручно ею приготовленных консервов и варений. Клубника, персики, сливы — все подавалось с неизменным «фирменным» наполнителем — серыми металлическими опилками.

Мэг Наттинг, получив в свое распоряжение большую миску со смесью варенья и опилок, недовольно поморщилась:

— Ну вот, а я думала, с вишневым будет, — сказала она и мрачно принялась уминать за обе щеки персиковоалюминиевое пюре.

Ее примеру последовал Отто Хорнбассел, которого сограждане пропустили без очереди. Старик появился на лужайке перед фермой Уолли в пижаме, халате и домашних тапочках.

— Будем надеяться, что подобные кулинарные изыски не провоцируют ускоренное развитие болезни Альцгеймера, — хитро подмигнув, проговорил старик. Затем, пожав руку Джей-Джею, он уже серьезно сказал: — А ты мне сразу понравился. Никакой ты не столичный хлюпик, а настоящий мужик.

Следом за старым клоуном Джей-Джея похлопал по плечу и Райти.

— Ну и хитер же ты, — сказал он с улыбкой. — Мы уже почти было поверили, что ты — слизняк, который может только пакостить и убегать от ответственности. Уехал, ни с кем не попрощавшись. И вдруг, откуда ни возьмись, наш Джей-Джей уже снова в городе и при деле. Молодец, сынок, — подытожил он.

Мрачная, вечно недовольная официантка из «Замори червячка» широко улыбалась — едва ли не в первый раз за всю свою сознательную жизнь. Даже циничные журналисты, позабыв на время о служебных обязанностях, присоединились к общей очереди и трапезе.

Приложилось к «боингу» и старшее поколение семьи Вайетт. Эрли и Мэй взяли себе по миске опилок с картофельным пюре. Блейк попытался схитрить: перемазав физиономию смесью картошки и алюминия, он высыпал большую часть полагавшегося ему серого крошева в карман. Перед собой он оправдывал эту слабость тем, что якобы собирался хранить эту реликвию всю жизнь. Джей-Джей заметил обман и, погрозив пальцем, сказал брату Виллы:

— Смотри, сегодня у нас все по-честному. Давай не сачкуй.

Пикник продолжался весь день дотемна. Старики и молодые, мужья и жены, братья и сестры вместе доедали последние куски «Боинга-747». Сообщение об этом передали все информационные агентства, репортажи с места события вели все телевизионные каналы, и об этом празднике в Супериоре узнали люди не только по всей стране, но и по всему миру.

Даже находясь в коме, Уолли услышал знакомый скрежет.

Этот звук проник сквозь пелену беспамятства к сознанию Уолли. Скрежет и грохот измельчителя сделали то, что не удавалось врачам. Больной очнулся, открыл глаза и ужаснулся тому, что увидел: на поле перед его фермой топталась, наверное, тысяча человек одновременно. От измельчителя, изнемогавшего от нагрузки, шел черный дым. Уолли вспомнил, что обещал Вилле перестать есть самолет… Он даже поклялся ей, что покончит с этим навсегда, но… Возникшая перед его глазами картина становилась все более четкой. Он отвлекся от знакомого пейзажа и обвел взглядом окружающее пространство. Ощущение было такое, словно Уолли каким-то чудом перенесли в сказочный лес из цветов и воздушных шариков. Мало-помалу до него стало доходить, что свою ферму он видит не вживую, а на экране большого телевизора, подвешенного над больничной кроватью. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Роза.

— Ну слава богу! — воскликнула она. — Ты наконец очнулся!

— Какого черта? Что здесь, собственно, происходит? — поинтересовался Уолли.

— Да ты же без сознания целую неделю был. Впал в кому, и никто не мог ничего поделать. Все уже решили, что ты никогда не очнешься.

Уолли удивленно протер глаза и провел ладонями по лицу:

— Я, в общем-то, про свою ферму спрашивал. Что там творится?

Роза подошла к кровати и взглянула на экран телевизора:

— А, ты об этом… Просто жители города решили довести до конца то, что ты начал. Мы решили доказать тебе и друг другу, что нам не наплевать на тех, кого мы знаем с детства, что мы любим тебя и все вместе желаем тебе выздоровления.

Почесав подбородок, Уолли сказал:

— По правде говоря, даже не верится. А я, значит, лежу, сплю себе спокойно и вдруг слышу знакомый скрежет. Ощущение было такое, словно машина зовет меня.

Он пощелкал пультом от телевизора, переключая каналы один за другим. Почти все новостные программы вставили в свои выпуски сюжет, посвященный тому, что происходило на его ферме. Некоторые даже сдвинули или вообще отменили другие передачи, чтобы показать репортаж из Супериора. На Си-эн-эн вездесущий Мишель Лотито сетовал, что ему, в отличие от некоторых, ни разу никто не помог что-либо доесть.

Затем Уолли увидел Виллу: она стояла в длинной очереди последней. Все остальные уже получили свой кусок самолета, и от «боинга» остались только крохи — навигационные огни да стробоскопы. Вилла взяла эти детали, положила их в измельчитель и нажала на кнопку. Получившуюся пригоршню мелких опилок она смешала с клубничным вареньем и — с улыбкой на лице — прожевала и проглотила.

От «Боинга-747» ничего не осталось. Он был съеден подчистую.

Толпа, собравшаяся у фермы, взорвалась аплодисментами. Уолли взмахнул своей здоровенной ладонью и стер слезу, сбегавшую у него по щеке. Затем, выключив у телевизора звук, он повернулся к Розе, которая была сегодня особенно очаровательна. Ей очень шла серебристая ленточка в волосах. Роза смотрела на Уолли, не отводя взгляд ни на секунду.

— По-моему, я выставил себя перед всем миром первоклассным идиотом, — заявил Уолли. — Я столько времени ел самолет ради женщины, которая меня не любит. Сколько людей на свете могут похвастаться тем, что совершили глупость такого масштаба?

— Знаешь, если считать глупостью любовь к человеку, который тебя не любит, то таких людей в этой комнате двое. Да, Уолли, ты не одинок.

— Подожди. Что-то я не понял, — смущенно произнес Уолли. — Что ты имеешь в виду?

— Подумай хорошенько. Вспомни, кто тебе носки в комод складывает, кто холодильник моет, кто за Арфом присматривает.

Уолли вдруг вспомнил все волшебным образом вымытые кастрюли и сковородки, все непонятно как оказавшиеся выглаженными рубашки, все разобранные и приведенные в порядок шкафы и буфеты и в особенности все долгие прогулки и разговоры на протяжении многих-многих лет.

— Остается только надеяться, что я хотя бы благодарил тебя за заботу, — все более смущаясь, произнес Уолли. — Ты действительно всегда мне очень помогала. Без тебя я уже бы совсем себя запустил и мне стыдно было бы показаться на людях. Но, если честно, я никогда даже не задумывался…

— Да ладно, что уж там вспоминать былое, — с деланым безразличием сказала Роза и, деловито взбив одну из подушек, подсунула ее под голову Уолли. — Что толку напрашиваться на нежности, когда все вокруг, да и мы сами, уверены в том, что мы просто друзья.

Уолли впервые увидел Розу в ином свете. Он смотрел на нее и не узнавал. Как же он мог не замечать эти прекрасные темные волосы, как мог не обращать внимания на то, как изящно сидит на ней сестринский халат… И эта очаровательная женщина столько лет заботилась о нем, не требуя ничего взамен. Он любил другую, а Роза всегда была рядом, всегда поддерживала его и оставалась в тени. Уолли вдруг понял, что совсем не знает ее.

— Надо же, не успел очнуться — и уже второй раз себя полным дураком чувствую, — сказал он, виновато улыбаясь. — Я давно должен был это заметить — может быть, много лет назад. Но что-то мне все время мешало — наверное, «боинг», который оказался между нами. — Уолли ласково положил свою огромную ладонь на ее руку. — Прости меня, Роза.

— Да ладно тебе, все нормально, — отозвалась та и вдруг добавила: — К тому же и «боинга» больше нет.

Уолли понимающе подмигнул ей и поинтересовался:

— А когда у тебя заканчивается смена?

— Прямо сейчас.

— Знаешь, что я ради тебя съем? Я тут недавно присмотрел один тепловоз на железнодорожной свалке в Хастингсе…

Роза в ответ улыбнулась и сказала:

— Ну уж нет, на сей раз, пожалуйста, обойдемся без спешки. Тебе еще надо подлечиться и набраться сил, прежде чем я разрешу тебе съесть что-нибудь основательное в мою честь.

Уолли захихикал и в приступе притворного испуга даже спрятал голову под одеяло.

— Роза, пожалуйста, не бросай меня, — донесся оттуда его приглушенный голос.

— С чего это ты взял, что я вдруг тебя брошу? — удивленно спросила Роза.

Подсев к Уолли поближе, она откинула с его лица одеяло, положила руку ему на лоб и спросила:

— Ты, кстати, как себя чувствуешь?

— Бывало и получше, — признался он, — но надежда греет и исцеляет меня изнутри.

— Надежда — это хорошо. Меня она всегда грела, придавала сил.

Уолли внимательно посмотрел на капельницу, прикрепленную к катетеру, введенному в его вену, и задумчиво сказал:

— Что-то я проголодался. Слушай, Роза, а когда меня выпустят отсюда, можно, я приглашу тебя поужинать? Ну, сходим куда-нибудь вместе…

— Ну конечно же можно, Уолли, — со смехом ответила Роза, — только с одним условием: я в еде привередливая и не ем ничего жирного и ничего железного.

— Ну что ж, придется ограничиться чем-нибудь более диетическим.

А затем произошло то, чего не ожидали ни Роза, ни Уолли. Он схватил ее за руку и прежде, чем она успела что-либо возразить, притянул ее к себе и крепко поцеловал.