Двойная жизнь Чарли Сент-Клауда

Шервуд Бен

Часть вторая

НЫРЯЙ ЗА МЕЧТОЙ

 

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

Флаги, поднятые на причале, взвились и в унисон эффектно хлопнули на ветру, словно приветствуя Тесс Кэрролл, прибывшую на стоянку в своем потертом жизнью «Шевроле Шайенн» семьдесят четвертого года. Она выбралась из машины и внимательно посмотрела на полощущиеся на ветру флаги. В каждом изгибе, в каждом взмахе полотнищ она видела то, что ей было нужно: информацию о погоде, ждавшей ее там, в море. Одного взгляда на флаги было достаточно, чтобы понять, что здесь, у кромки берега, дует сейчас спокойный юго-восточный бриз, скорость которого — узла четыре, не больше. Этот воздушный поток формировался на ледяных полях Новой Шотландии, прокатывался над всей Новой Англией и рано или поздно, набирая температуру и скорость, добирался ни много ни мало до самого Карибского бассейна.

Тесс обошла пикап и попыталась открыть задний борт. Ржавая железка даже не пошевелилась. Эту древнюю машину она купила по цене металлолома на свалке, а ее отец вдохнул в автомобиль новую жизнь, поставив под капот другой двигатель — впрочем, тоже весьма почтенного возраста. Когда потребовалось заменить двигатель еще раз, отец сказал Тесс, чтобы она продала эту ржавую консервную банку. Она не послушалась, а когда отец спустя несколько лет неожиданно умер, Тесс поняла, что не сможет расстаться с этим старым «шевроле». Теперь она сама как могла поддерживала машину в работоспособном состоянии, воспринимая ее скорее как часть отцовской души, нежели как транспортное средство.

Тесс перегнулась через боковой борт, вытащила из кузова нейлоновый парус, свернутый в здоровенный тюк, и взвалила себе на плечо. Она была высокая стройная брюнетка, с волосами, туго стянутыми в хвост, который торчал из-под застежки бейсболки с фирменной раскраской футбольной команды «Патриоты». Поправив тюк на плече, чтобы его вес распределился равномерно, Тесс развернулась и пошла в сторону причала.

Здесь, у самой воды, она поздоровалась с неизменно находившейся на рабочем месте Беллой Хупер. Та сидела в алюминиевом шезлонге, а рядом красовался второй складной стул с закрепленной на нем картонкой — рукописным рекламным объявлением, гласившим: «Женщина, которая умеет слушать». Увидев Тесс, Белла вытащила из уха наушник от плеера и во всю глотку проорала: «А ну, подходи, присаживайся!» Отработав лет тридцать за стойкой в баре «У Мэдди», Белла ушла на пенсию и сумела раскрутить свой собственный бизнес. За пятнадцать долларов в час она готова была выслушать чей угодно рассказ совершенно о чем угодно. Конфиденциальность информации, полученной таким образом, естественно, гарантировалась. Белла не давала никому никаких советов, и ее услуги, само собой, нельзя было оплатить по медицинской страховке. Тем не менее недостатка в клиентах у нее не было. Уверенные, что их выслушают, люди специально шли из города сюда, к причалам, чтобы выговориться. Величайшим даром — или, быть может, даже искусством — Беллы была способность поддерживать разговор минимальными лексическими средствами. Монолог клиента она направляла и стимулировала небольшим количеством разных «угу», «о-о-о» и «ах вот оно как».

— Привет, Тесс. Ничего не хочешь мне сказать? Смотри: у меня для тебя особый тариф — специальная скидка для родственников и знакомых, — обратилась Белла к проходившей мимо Тесс. — Всего-то пять баксов за час квалифицированного выслушивания.

— Жаль, что с тобой нельзя рассчитаться по страховому полису «Голубого креста», — сказала Тесс с улыбкой. — Может, в следующий раз кое-чем поделюсь, а сегодня — извини, мне в море выходить пора.

— Ну, дело твое, — ответила Белла и откинулась на спинку шезлонга, поправляя наушники.

Чуть поодаль на скамейке играли в карты старые портовые крысы. Это были отошедшие от дел рыбаки, жившие теперь на пенсию и выпадавшие им время от времени выигрыши в лото. Привыкнув к морю, они и теперь проводили день за днем здесь, у причала, присматривая за катерами, отслеживая, кто, когда и на чьей лодке вышел на промысел, предлагая консультации по поводу цены на лобстеров и, само собой, рассказывая доверчивым слушателям бесконечные морские байки, не имеющие ничего общего с действительностью.

— Привет, принцесса, — поздоровался с Тесс один из стариков, водрузивший на свое обветренное и неопрятное лицо моряка очки в стиле телеведущего Ларри Кинга.

— Как дела, Бони? — поинтересовалась в ответ Тесс.

— Проигрываю последнюю рубашку, — сказал тот, отбрасывая карты. — Тебе матрос на сегодня не требуется?

— Тебя нанять — у меня денег не хватит.

— Да ты что! Я старый нищий моряк, — жалобно запричитал Бони. — Готов работать бесплатно, лишь бы на берегу не сидеть.

— Конечно, чего не сделаешь, чтобы в очередной раз в дураках не остаться, — со смехом прокомментировал его слова кто-то из стариков.

— Ну пожалуйста, Тесс, возьми меня с собой в море.

— Ты что, еще один инфаркт захотел? — спросила Тесс, поправляя тюк с парусом. — Я тебя быстро доведу, ты меня знаешь. — Она подмигнула.

— Фарш! — сказал Бони, воспользовавшись словом, которым в Марблхеде маскировали «блин», под которым, в свою очередь, скрывались другие, совсем уж нецензурные междометия.

— Сваливай, дерьмо летит! — машинально произнесла в ответ Тесс.

Почему-то уж так повелось в Марблхеде, что именно этой фразой нужно было отвечать на эмоциональные высказывания в свой адрес. Само по себе это выражение восходило к тем далеким временам, когда о канализации в здешних краях еще никто и не слыхал, и ведра с помоями и отбросами после соответствующего предупреждения прохожим опорожнялись прямо в придорожную канаву. Да, Марблхед действительно был старинный город с богатыми традициями, и он сумел сохранить своеобразие и некоторую закрытость. Только те, чьи предки жили здесь на протяжении как минимум четырех поколений, имели право с полным основанием именовать себя настоящими марблхедцами или же сокращенно — просто «хедцами». Все же остальные считались здесь чужаками, и коренные жители с удовольствием использовали присказки типа «фарш!», чтобы продемонстрировать свою непохожесть на тех, кто «понаехал» на этот уединенный полуостров, взвинтил здесь цены на жилье и услуги и ради кого теперь на Плезент-стрит в каждой забегаловке варили капучино.

— Ладно, пока, увидимся, — сказала Тесс, направляясь к причалу.

— Ты смотри аккуратнее там, погода шалит! — крикнул ей вслед Бони.

— Да уж постараюсь, а ты, пока меня не будет, смотри не разбей сердце какой-нибудь красотке.

Компания старых рыбаков рассмеялась ей вслед. Тесс была одета в рабочие брюки цвета хаки с заплатками в цветочек на обоих коленях, в белый обтягивающий топик и большую, не по размеру, синюю мужскую рубашку. У нее были светло-зеленые глаза, а нос имел такую изящную форму, ради какой многие женщины в Лос-Анджелесе и Нью-Йорке готовы платить пластическим хирургам тысячи и тысячи долларов. Тесс принадлежала к тому типу счастливых жительниц Новой Англии, которые одинаково хорошо — вне зависимости от времени года — выглядят как на пикниках, устраиваемых яхт-клубом, так и где-нибудь на катке в лютый мороз. Ее красота была настолько естественной и сама Тесс настолько привыкла к ней, что могла себе позволить заглядывать в зеркало не слишком часто — в основном только ради того, чтобы удостовериться, нет ли на лице ссадин и не идет ли носом кровь после тяжелой ночи, проведенной в шторм под мачтой с парусами.

Тесс шла по причалу туда, где слегка покачивалась на волнах ее гордость — тридцативосьмифутовый шлюп производства верфи «Аэродин»: серо-синий корпус, белоснежная палуба и золотыми буквами по корме надпись:

«КЕРЕНСИЯ».

Начинался прилив. Вода быстро прибывала, и Тесс с восторгом вдыхала висящий в воздухе запах водорослей и морской соли.

— Ну что, так и будешь там сидеть или все-таки мне поможешь? — спросила она, обращаясь к здоровенному парню, который беззаботно сидел на краю палубы, свесив ноги за борт.

— Ты и без меня прекрасно справишься, — ответил ей Тинк Уэзерби.

Он встал и одернул футболку, надпись на которой возвещала, что ее обладателя «можно использовать как спасательное средство на воде». Роста в нем было шесть футов четыре дюйма, грудь его походила на надутый ветром парус-спинакер, лицо заросло даже не бородой, а мохнатой шерстью, а свои непослушные, вечно спутанные волосы он имел обыкновение стричь самостоятельно. Любимой шуткой Тесс было напомнить Тинку и окружающим, что если ему на шею повесить флягу на веревочке, то больше всего он будет походить на сенбернара на горноспасательной службе в Альпах.

— Чего зря суетиться-то, — заявил он, когда Тесс шагнула на палубу, стараясь при этом не потерять равновесия, несмотря на увесистый тюк, лежащий у нее на плече. — У тебя у самой сил немерено — для девушки, конечно.

— Ты хотел сказать — для девушки, которая подписывает тебе чек на зарплату и может в любой момент выставить тебя пинком под зад, — огрызнулась Тесс и что было сил швырнула тюк с парусом в сторону Тинка.

Увесистый рулон ткани угодил парню прямо в живот, отчего тот даже был вынужден сделать шаг назад.

— Интересно, какое ей дело до моей задницы? — сказал Тинк, обращаясь к мешку с парусом и при этом искоса поглядывая на Тесс. — И что она в ней нашла?

— Поверь, Тинк, это очень печальное зрелище, — сообщила Тесс, спускаясь в каюту и не забыв при этом как бы случайно заехать Тинку локтем под ребра. — Всего одна неделя, — сказала она, снимая штурвал со стопора. — Одна неделя — и я уеду. Ты будешь по мне скучать?

— Скучать по тебе? Разве рабы скучают по хозяевам?

— Очень смешно, — сказала она, снимая кожухи с навигационных приборов. — Как там наш главный парус? Готов к большим путешествиям?

— Это просто произведение искусства. Лучший парус из всех, какие мы когда-нибудь шили, — ответил Тинк. — Тебе просто обзавидуются в любом порту мира.

— Звучит многообещающе, — улыбнулась Тесс, потягиваясь и делая несколько энергичных наклонов.

Все ее тело ныло от бесконечных физических упражнений, которые входили в программу подготовки к тому, что она задумала. В течение последних нескольких месяцев девушка беспрестанно качала пресс и бицепсы, пробежала и проплыла сотни миль. Каждый шаг, каждое ее движение были продуманы и тщательно просчитаны. Зато теперь она могла одна поставить и убрать любой парус при десятибалльном ветре, могла отстоять в одиночку несколько вахт кряду и — опять же одна — вытащить тяжеленный якорь.

На следующей неделе по сигналу — выстрелу из стартовой пушки — Тесс предстояло отправиться в кругосветное плавание, в ходе которого, если все пойдет нормально, она должна пройти под парусом больше тридцати тысяч миль. Эта регата была мечтой всей ее жизни — восхитительным приключением и в то же время отличной возможностью прорекламировать собственный бизнес — мастерскую по пошиву парусов. Людей, совершивших кругосветное путешествие под парусом в одиночку, меньше, чем тех, кто покорил Эверест. Целью Тесс было попасть в первую десятку женщин, которым удалось такое предприятие. До нее с этим справились только восемь представительниц слабого пола.

За Тесс переживали и болели, ее поддерживали все друзья, все знакомые и чуть ли не половина города. Чтобы собрать деньги для участия в регате, устраивались благотворительные распродажи домашней выпечки и аукционы, где предметом торгов были полуфабрикаты из лобстера. Даже члены местного муниципалитета приняли на одном из заседаний резолюцию, в которой объявили Тесс Кэрролл послом города в мире. Саму гонку, которая должна была стартовать в Бостонской бухте, намеревались освещать все телеканалы Новой Англии, а журналисты во всех уголках земли готовы были передавать информацию о ходе борьбы за первенство. Даже городские разгильдяи-подростки и те так или иначе были причастны к знаменательному событию: подопечные миссис Патернины — учащиеся класса с естественно-научным уклоном — обязались ежедневно сообщать путешественнице по электронной почте новости о жизни родного города.

Тинк опустился на колени и начал вытаскивать парус из упаковочного тюка. Полотнище было сложено как меха гармошки, и он постепенно раскладывал его — складку за складкой. Тесс стала помогать. «Просто шикарно получилось», — сказала она, похлопывая ладонью по внешней поверхности полотнища из зеленой тафты. Да, это произведение парусного искусства весьма слабо напоминало кусок парусины, который Тесс когда-то вырезала из покрывала и подняла на мачте своей первой лодки. Полотнище было поистине продуктом применения высоких технологий и, учитывая наличие в нем кевларовых нитей, могло выстоять против порывов самого сильного, ураганного ветра. Сотрудники мастерской Тесс затратили не одну неделю на подготовку, изготовление и окончательную обработку этого шедевра.

— Остается только надеяться, что мою фамилию написали без ошибок, — усмехнувшись, сказала Тесс, подтягивая угол паруса к мачте.

Она отстегнула крепежный хомут, пропустила его через галсовую снасть и повернула рукоятку лебедки. Огромное полотнище стало расправляться дюйм за дюймом, складки разгладились, и зеленый парус плавно заскользил вверх по мачте.

Тесс улыбалась, глядя, как вышитое в верхней части треугольного паруса название фирмы — «Кэрролл сэйлз» — устремляется к небу. Эту надпись увидят моряки на пяти континентах, и, как знать, может быть, кто-нибудь из них захочет заказать себе парус именно в мастерской Тесс.

Парус поднялся до высоты примерно двух третей мачты, и Тесс стала крутить лебедку медленнее. При этом она подсознательно прислушивалась, как шумит ветер, как он треплет ее волосы. Чтобы определить направление ветра, ей не нужен был никакой флюгер. Вот сейчас, например, он дул с северо-востока, что предвещало скорое падение давления, а следовательно, и смену погоды. Шуршание парусов под порывами легкого бриза, слабый холодок на затылке — все это говорило Тесс, что там, в открытом море, через несколько часов будет совсем не так тихо и спокойно, как здесь.

Тесс любила ветер. Он с детства был ее лучшим другом и верным спутником — буквально с того самого дня, двадцать лет назад, когда она впервые вышла в залив под маленьким парусом своего первого суденышка, которому дала гордое имя «Дикий зверь». Ей всегда нравилось следить за рябью на воде и наблюдать, как стелется под порывами ветра трава на берегу. Тесс быстро поняла разницу между ветром подлинным и мнимым. Она овладела всеми известными средствами, позволяющими человеку покорить воздух: ей отлично удавались воздушные змеи и планеры, она с удовольствием занималась виндсерфингом и каталась на катамаранах, и даже, к ужасу матери, пыталась постичь законы свободного падения, прыгая с парашютом.

Став взрослой, Тесс превратила ветер и свои знания о нем в источник средств к существованию. Окончив колледж Уильямса, где специализировалась по физике, она устроилась на работу в Ньюпорт, в компанию «Худ сэйлз», которая занималась производством парусов. Здесь она с головой окунулась в мир современных технологий и методик изготовления парусов и оснастки. Тесс была готова боготворить Теда Худа, выходца из Марблхеда и обладателя Кубка Америки, знавшего чуть ли не лучше всех на свете, где именно проложить стежок, чтобы парус на ветру принял идеальную форму. Впрочем, спустя пару лет Тесс поняла, что работать на босса, пусть даже такого замечательного, ей не по душе. Она поняла, что меньше всего на свете хочет проводить день за днем, переписывая и применяя на практике программы для компьютерного моделирования процессов подъема и натяжения парусов. В общем, имея сто восемьдесят шесть долларов и сорок центов на банковском счету, она уволилась и уехала домой.

Вместе с отцом они подали в банк заявку на кредит, и на эти деньги Тесс открыла собственную маленькую мастерскую по пошиву парусов на Фронт-стрит. Она была намерена в ближайшее время составить конкуренцию акулам этого бизнеса. Всего через год она уже смогла позволить себе нанять дюжину лучших дизайнеров, закройщиков и швей со всей округи. Они работали как одна семья; Тесс платила им столько, сколько никто больше не предлагал, и сумела заразить их общей страстью и общей мечтой — сделать парусники еще быстрее и надежнее.

Ветер потихоньку крепчал, и Тесс продолжала аккуратно вращать ручку лебедки. Неожиданно она почувствовала под рукой сопротивление и нажала сильнее. Тинк тоже приложил руку, но парус ни в какую не хотел двигаться дальше.

— Ну что, нужно забраться туда и посмотреть, в чем дело, — сказала она.

— Подтянешь меня? — со смехом предложил Тинк, похлопывая себя по животу.

— Ну уж нет, на это даже у меня сил не хватит.

Тесс вытащила из шкафчика веревочную люльку с сиденьем-дощечкой, которая использовалась при покраске бортов, прицепила ее карабином ко второму фалу, спускавшемуся с мачты, и закрепила себя страховкой на деревянном сиденье.

— Раз, два, три — давай! — скомандовала она, и Тинк, потянув на себя фал и сделав пару шагов назад, без особого напряжения поднял ее в воздух.

Чайка закружилась у нее над головой, когда Тесс плавно взлетела к самой верхушке сорокасемифутовой мачты. Девушка схватилась рукой за мачту, чтобы не раскачиваться на ветру, и вскоре убедилась в справедливости своих предположений: так и есть, верхний блок зажевал проходивший через него фал.

— Ослабь спусковой фал! — прокричала она Тинку. Потом вытащила из ножен на поясе армейский нож и, используя лезвие как рычаг, перекинула нейлоновую веревку в предназначенный для нее желобок блока.

— Есть, все в порядке! — прокричала Тесс. — Оставь меня здесь еще на минутку. Очень уж хорошо.

Она обвела взглядом раскинувшийся вдоль залива город. Вон рыбаки ловят морского окуня возле прибрежных камней. На другом берегу, на Риверхед-Бич дети запускают воздушных змеев. А там, чуть подальше, виднеется и Уотерсайдское кладбище — ряды обелисков и склепов, спускающиеся с вершины холма к самой линии прибоя. Там был похоронен и отец Тесс — под сенью японского клена. Выбирая место для могилы, вдова и дочь в первую очередь озаботились тем, чтобы у покойного был хороший вид на залив.

Марблхед действительно был для Тесс не просто родным домом, но и особым, самым любимым на земле местом — маленьким, но вполне самодостаточным миром. Здесь, на полуострове, жило ни много ни мало двадцать тысяч триста семьдесят семь человек — и, несмотря на это, Марблхед казался небольшой уютной деревушкой. Большинство жителей проводили здесь всю жизнь — от рождения до смерти. Никому и в голову не приходило куда-нибудь уехать. Люди рождались в больнице Мэри Элли, вырастали на черничных пирогах, испеченных в «Дрифтвуде», и на печенье Джо Фроггера из пекарни «Расти Раддер». В кино все ходили в «Уорик», а напивались в баре «У Мэдди». В декабре собирались на причале, чтобы встретить Санту и миссис Клаус, приплывавших на Рождество на катере для ловли лобстеров. Венчались в Старой Северной церкви, а потом праздновали свадьбы в банкетном зале Джерри. Ну а в конце жизненного пути, когда наступало время поднимать паруса и плыть к другим берегам, почивших хоронили на Уотерсайдском кладбище.

Но как бы она ни любила Марблхед, Тесс всегда верила, что за полукружьем окрестных скал ее ждет другой, большой мир. Этот мир ей еще предстояло увидеть, узнать, и где-то там — верила она в глубине души — найти большую настоящую любовь. В юности она успела внимательно присмотреться ко всем парням города, которые хотя бы теоретически могли составить ей подходящую партию, — да-да, ко всем семерым. Затем у нее стали появляться молодые люди из разных мест Новой Англии — от Бостона до Берлингтона. Вскоре Тесс призналась себе, что нигде в окрестностях не сможет встретить ни прекрасного принца, ни хотя бы простого парня, способного сделать ее жизнь лучше и интереснее. В итоге она пришла к выводу, что личную жизнь ей придется устраивать там, в большом мире. Она мечтала, как где-нибудь в Австралии или Новой Зеландии повстречает блестящего миллионера, говорящего на трех языках, увлекающегося реставрацией классических пятидесятисемифутовых яхт и достаточно высокого, чтобы она смогла ходить с ним под ручку на каблуках.

Предстоящее морское путешествие должно было продлиться месяца четыре, не меньше. По правде говоря, Тесс прекрасно понимала, что у нее есть вполне реальный шанс вообще не вернуться домой. Понимала это и ее мать, которая стала за последнее время просто ходячей энциклопедией, напичканной кошмарными историями о моряках-одиночках, пропавших без вести, утонувших или погибших от голода и жажды. Едва ли не самым оптимистичным случаем из ее подборки была история о канадце, чья яхта затонула неподалеку от Канарских островов, после чего он продержался в открытом море на спасательном плоту семьдесят шесть дней, имея при себе три фунта продовольствия и восемь пинт пресной воды.

— Эй, красотка, ты, между прочим, там, наверху, легче не становишься! — прокричал снизу Тинк.

— Извини, — сказала Тесс. — Просто хотелось запомнить, как здесь у нас все выглядит.

Спустившись на палубу, она освободилась от страховочной веревки и направилась в каюту, где на видном месте, рядом с приборами управления, лежала папка, в зажим которой был вставлен лист бумаги со списком оборудования, подлежавшего проверке. Этот выход в море на выходные должен был стать последним контрольным тестом на предмет готовности судна к дальнему морскому переходу. Тесс предстояло проверить на деле паруса, навигационное оборудование, всю электронику и спасательное снаряжение. По возвращении она собиралась провести несколько дней дома с семьей и друзьями, чтобы отдохнуть и расслабиться перед стартом регаты.

Тесс почувствовала дыхание Тинка, который заглядывал ей через плечо в проверочный список.

— Может, все-таки согласишься взять меня с собой? — спросил Тинк. — Сама знаешь, в море ведь иногда бывает так одиноко и холодно.

Он игриво толкнул ее своей здоровенной лапой.

— Спасибо за предложение, но балласта у меня на борту хватает.

— А кто тебя будет на мачту поднимать, если фал опять зажует?

— Что-нибудь придумаю, — сказала Тесс. — Ты лучше скажи, что там у нас с фронтом низкого давления. Насколько все серьезно?

— Серьезно, и даже очень, — ответил Тинк, вынимая из кармана компьютерную распечатку прогноза погоды для выходящих в море рыбаков.

В парусной мастерской он занимался раскроем и пошивом, а во время подготовки к регате — как-то так получилось — занял место эксперта, палочки-выручалочки для Тесс и штатного метеоролога. В том, что касалось предсказания погоды, опыт у него был: одно время он работал в Бангоре на телевидении. Согласно текущей моде канал приобрел в лице Тинка диктора, объявляющего погоду и разбавляющего эту довольно-таки скучную информацию всякими шутками-прибаутками и веселой болтовней с другими дикторами и ведущими новостных программ. Впрочем, его телевизионная карьера оборвалась преждевременно и даже скоропостижно. Однажды вечером, работая в прямом эфире в ходе одиннадцатичасовых новостей, он не выдержал и сорвался: его так достала основная ведущая — злая, худющая, крашенная перекисью блондинка, — что он, отвечая на ее очередной «остроумный прикол» по поводу его комплекции, в сердцах назвал ее «скелетом в противогазе». Точность данной портретной характеристики не стал оспаривать никто, даже генеральный менеджер телеканала, но Тинк своей работы лишился. Так и получилось, что он, забросив в дальний ящик стола лак для волос и грим — необходимые атрибуты телеведущего, — перебрался на северное побережье и с увлечением занялся шитьем парусов, а для души продолжал практиковаться в морской метеорологии.

— Похоже, фронт низкого давления идет со стороны Мэна и только набирает силу, — сказал он. — Видишь, как выгнулись изобары на противоположной стороне зоны низкого давления?

— Значит, ветерок будет крепче, чем я думала, — ухмыльнулась Тесс.

— Будь моя воля, я бы тебя вообще никуда не отпустил, но если уж тебе так приспичило, то лучше плыви на юго-запад — тогда обогнешь зону самого сильного шторма. Не понимаю, зачем пытаться сломать что-нибудь на лодке, прежде чем это само собой получится.

— Ладно, человек-гора, пока, увидимся в воскресенье.

— Вызывай меня по рации, если что-то понадобится, — сказал Тинк, направляясь к борту. — И знай: я без тебя буду сохнуть и чахнуть.

— Не забудь взять побольше хот-догов, когда будешь смотреть сегодня игру, тогда не зачахнешь.

— Я за тебя парочку съем.

Тинк спрыгнул с борта шлюпа на причал, и Тесс повернула ключ в замке зажигания. На корме заурчал вспомогательный двигатель. Девушка уже положила руку на рычаг газа, как вдруг у нее за спиной раздался такой знакомый голос.

— Эй, моряк, — обращалась к ней с причала немолодая — хорошо за пятьдесят — женщина, чьи седые волосы никак не хотели лежать спокойно, даже прижатые ободком противосолнечного козырька. — А как насчет поцеловать старушку на прощание?

Грейс Кэрролл ростом была не ниже дочери и, несмотря на перенесенную несколько лет назад операцию и вживленный в тазобедренный сустав имплантат, двигалась уверенно, по-своему даже изящно, и сейчас шла по причалу весьма и весьма бодрым шагом.

— Я на кухне была, смотрю — а ты тут на мачту лезешь, — сообщила она дочери. — Дай, думаю, схожу на пристань — хоть поздороваемся, а то сто лет не виделись.

— Ой, мама, извини, — смутилась Тесс. — Я и позвонить забыла. Совсем замоталась. Столько дел…

— Ты обо мне не беспокойся, — поспешила успокоить ее Грейс, легко поднимаясь на борт шлюпа. — У меня тут тоже полно дел было. Я организовывала очередной благотворительный обед — он будет на следующей неделе. — Грейс долгие годы входила в правление Женского гуманитарного общества — старейшей городской благотворительной организации, основанной в начале девятнадцатого века после одного страшного шторма, оставившего вдовами семьдесят пять марблхедских женщин. — Ты, главное, там поосторожнее, — по привычке напутствовала она дочь. — И кстати, не забудь: я рассчитываю на тебя — заглянешь к нам на мероприятие, порадуешь моих старушек?

— Само собой, — заверила ее Тесс. — Ты за меня не волнуйся.

— И не забудь, что в среду ко мне приедут с телевидения, канал WBZ, — хотят взять у меня интервью про твое участие в регате. Ты лучше заранее меня проинструктируй, что им говорить, а не то еще сболтну что-нибудь лишнее — тебе потом за меня краснеть придется. — Грейс хмыкнула, любовно оглядела «Керенсию» с носа до кормы и, помолчав, добавила: — Отец бы тобой гордился, а еще — он бы тебе просто обзавидовался.

Так бы оно действительно и было: отец на самом деле гордился бы дочерью и в неменьшей степени завидовал бы ей. Это он был вдохновителем всех ее побед и достижений — начиная с победы в классе детской регаты для дошкольников, которую она одержала, когда ей было всего пять лет. Именно он, отец, всегда учил Тесс жить свободно, даже дерзко, и стремиться все дальше и дальше, не успокаиваясь на достигнутом. «Ныряй за мечтой, — не раз цитировал он строки какого-то стихотворения, которое ему очень нравилось. — И живи любовью».

Два года назад в жизни Тесс образовалась зияющая брешь — отец умер от инфаркта. Все попытки залечить эту рану, чем-то заполнить возникшую пустоту оказались тщетными. Вот она и решила выполнить его наказ — раздвинуть границы привычного мира и проверить саму себя: насколько далеко она сможет вырваться, чего сможет достичь. Свое кругосветное плавание Тесс мысленно посвятила памяти отца.

— Когда вернешься-то? — поинтересовалась Грейс у дочери.

— В воскресенье к ужину, а может, и раньше. Зависит от ветра.

— Хочешь, я к твоему возвращению уху сварю?

— Уху? Лучшей приманки для меня и не придумаешь.

Грейс погладила дочь по голове и сказала:

— Ты лучше вот что мне скажи: кого я буду кормить ужином по воскресеньям все то время, пока тебя не будет?

— Ну, это не вопрос, — заверила Тесс. — Тинка и Бобо.

— Бобо? Эту старую псину? Да он еще и меня сожрет, а потом и из дому выживет. Слушай, а ты его с собой взять не можешь?

— Я бы с удовольствием, но это против правил. По регламенту — никаких друзей-приятелей на борту.

— Дурацкие правила. Если человек выйдет в море с приятелем, кому от этого хуже будет? — Грейс умела сдерживать чувства и не высказывать вслух то, что ее в самом деле беспокоило. Впрочем, и Тесс умела расшифровывать тайные мысли матери. Ну почему ты до сих пор одна? Почему никак не уймешься? Почему не ответила на те два предложения выйти замуж? Усилием воли отбросив ставшую в последнее время навязчивой мысль, Грейс заставила себя улыбнуться и сосредоточиться на том, что происходило в данный момент. — Счастливого пути, — напутствовала она дочь. — Я тебя люблю. И кстати, не забудь, что ты еще обещала повидаться с бабушкой до начала регаты. Пусть обнимет внучку перед долгой дорогой.

С этими словами Грейс развернулась и собралась перебираться с палубы обратно на причал, но Тесс остановила мать, положив ей руку на плечо.

— Иди сюда, мама, — сказала она, притягивая Грейс к себе.

Ее объятия были крепкими, как у отца. В какой-то миг она даже сама испугалась, что мамины косточки теперь слишком хрупки для этого. Но Грейс в свою очередь обняла дочь и тоже крепко прижала ее к себе, выражая таким образом подсознательное желание не отпускать своего ребенка ни в это короткое плавание на выходные, ни в дальнее кругосветное путешествие.

Через несколько секунд они разжали объятия, Грейс потрепала Тесс по щеке, поцеловала ее и спустилась на причал.

Тесс сдвинула вперед рычаг газа, и шлюп с ювелирной точностью вышел из шеренги пришвартованных судов, прошел по образованному пирсом каналу и дальше в бухту, где по берегам и на рейде были пришвартованы и стояли на якоре сотни и сотни лодок, катеров и шхун самых разных размеров. Тесс еще раз внимательно посмотрела на распечатанную Тинком погодную карту с предложенным маршрутом. Толстая черная линия шла зигзагом на юго-восток, огибая Хафвей-Рок, затем сворачивала на запад, проходя через канал Кейп-Код в залив Баззард; после этого линия по прямой возвращалась обратно. В общем, это был, пожалуй, один из самых легких возможных маршрутов, а главное, в стороне от нависшей с севера области низкого давления.

Тесс это не устраивало. Ей хотелось в последний раз испытать как себя, так и судно. Ей не терпелось проверить новые паруса и вновь ощутить пьянящее чувство скорости. Судя по тому, как задорно поскрипывал на легкой волне корпус шлюпа, кораблю тоже не терпелось проверить себя в настоящем деле. Паруса весело хлопали по мачте под порывами набегающего ветра. Вдали, у самого горизонта, виднелся плотный фронт высококучевых облаков, обрамленный снизу бахромой мелких серебристых тучек, напоминающих рыбью чешую. Тесс вспомнила старинную морскую поговорку «Чешуя на небесах — приспускаем паруса». Через несколько часов здесь задует сильный ветер и начнется шторм — именно то, что ей нужно.

Она вывела шлюп из бухты, обогнула мыс с маяком, затем резко и решительно сменила курс. Нос шлюпа смотрел теперь в сторону пролива Игл-Айленд и бакена Пауэре-Рок. Тесс никогда не искала легких путей, а сейчас и вовсе не горела желанием превращать испытательное плавание в легкую прогулку. Если сегодня она не сможет прорваться сквозь какой-то пустячный по океанским меркам фронт низкого давления и начнет обходить его стороной, то как, спрашивается, она сможет противостоять действительно мощным штормам и циклонам в ходе одиночного кругосветного плавания? Тесс лихо переложила парус — так, что набегающий ветер бил теперь в него в полную силу, — и с удовольствием посмотрела, как рванулись вверх по шкалам стрелки на приборной доске. «Керенсия» набирала скорость и, подгоняемая свежим ветром, неслась вперед — навстречу надвигающемуся шторму.

 

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Женщина в черном платье плакала.

Она стояла на коленях перед могилой, крепко сжимая рукой кромку гранитной плиты памятника. Ее хрупкое тело вздрагивало при каждом всхлипе. Седые волосы, еще недавно убранные в аккуратный узел на затылке, постепенно, прядь за прядью, выбивались из-под стягивавшей их ленты.

Чарли Сент-Клауд наблюдал за ней из-за самшитовой живой изгороди. Естественно, он узнал эту женщину, но из деликатности не стал подходить к ней: уж кто-кто, а Чарли всегда с пониманием и уважением относился к чужой боли и скорби. Чуть позже он непременно постарается утешить ее, предложит свою помощь, но это будет потом. А пока что он счел за лучшее держаться поодаль. Он убрал рабочие перчатки в задний карман брюк, закинул в рот подушечку жевательной резинки «Базука» и стал ждать.

Он сам вырыл эту могилу сегодня утром, сам перенес сюда гроб с катафалка, а потом опустил его в могилу и сам забросал землей. Больше в этот день похорон на Уотерсайдском кладбище назначено не было. Работа шла неспешно своим чередом. Один из подчиненных Чарли приводил в порядок живые изгороди, другой отмывал от грязи памятники водой из шланга, третий был отправлен собирать ветви, попадавшие с деревьев во время последней бури. Сентябрь вообще всегда был мертвым сезоном в похоронном бизнесе. Почему так получалось, Чарли точно не знал, но статистика была неумолима: самыми напряженными месяцами здесь, на кладбище, были декабрь и январь. Люди чаще умирали в холодное время года. Что было тому причиной — сами холода или последствия излишеств, которые люди позволяют себе в праздники, — Чарли не знал.

Тринадцать лет назад Чарли Сент-Клауд впервые оказался на кладбище Уотерсайд. Тринадцать лет назад парамедики оказались бессильны и не спасли его младшего брата. Тринадцать лет назад Сэм был похоронен в маленьком гробу неподалеку от Рощи Теней. С тех пор прошло тринадцать октябрей. Тринадцать чемпионатов США по бейсболу. Тринадцать лет Чарли держал данное Сэму обещание.

Он все еще был красивым молодым человеком с копной светлых рыжеватых волос. Особое очарование ему придавала та самая ямочка на одной щеке, появлявшаяся при каждой улыбке. Взгляд его карих глаз, словно растаявшая теплая карамель, обволакивал собеседника. С годами мать все чаще заявляла, что Чарли становится похож на отца, — сомнительный комплимент, особенно учитывая, что на единственной отцовской фотографии, оставшейся в их доме, Чарли имел удовольствие лицезреть весьма потертого и помятого жизнью человека верхом на мотоцикле и, естественно, с водруженными на лоб авиационными очками — «консервными банками».

За годы после той аварии Чарли еще вытянулся, и теперь его рост составлял шесть футов и три дюйма. У него были широкие плечи и крепкие сильные руки, хорошо натренированные постоянной переноской гробов и могильных плит. Раны, полученные в автокатастрофе, зажили, и о той кошмарной ночи в облике Чарли напоминала лишь легкая, едва заметная хромота. Врачи сказали, что на оставшиеся в его большой и малой берцовых костях штифты, винты и металлические пластины обязательно будут реагировать металлодетекторы в аэропортах. Возможности проверить правоту этого утверждения у Чарли до сих пор не появилось.

После аварии он окончил школу и даже проучился пару лет в Салемском государственном колледже. Он поступил на медицинский факультет и получил диплом начального уровня, что давало ему право работать фельдшером в бригаде «скорой помощи» или в спасательной службе. Впрочем, какие бы перспективы ни давало ему полученное образование, Чарли так и не покинул родной город. Он не мог уезжать далеко от Уотерсайдского кладбища. Даже любовь к хорошенькой молодой учительнице, жившей в Пибоди, не заставила его тронуться с места. Он был накрепко привязан невидимыми нитями к этому кладбищу и своему обещанию.

Уотерсайдское кладбище было его миром — вселенной, раскинувшейся на восьмидесяти акрах травы и гранита, окруженных по периметру кованой железной решеткой. Чарли жил в доме кладбищенского смотрителя, стоящем на опушке рощи. В его обязанности входило буквально все: и сам процесс похорон, и уход за территорией, и поддержание общего порядка. Работа была ответственная, но и Чарли всегда был ответственным молодым человеком — за исключением того единственного вечера, когда авария на мосту перевернула всю его дальнейшую судьбу.

Теперь, в двадцать восемь лет, Чарли мог сказать, что провел всю свою взрослую жизнь, присматривая за мертвыми и живыми на Уотерсайдском кладбище. Он многим пожертвовал ради того, чтобы исполнить данную Сэму клятву. Он отказался даже от главной мечты своей жизни — работать в офисе «Ред Сокс» на стадионе «Фенвей-Парк» или в представительстве клуба в штаб-квартире Национальной бейсбольной лиги на Парк-авеню в Нью-Йорке.

Сегодня, как и каждый день, Чарли видел, как кто-то страдает и плачет, и ему тоже становилось больно. Так было всегда. Молодые, старые, здоровые или больные — приходили, страдали здесь, скорбели, а потом уходили.

Колени пожилой женщины упирались в свеженасыпанный могильный холм. Чарли совсем недавно привел его в подобающий вид. Все было сделано в соответствии с муниципальными нормативами и положениями: тридцать шесть дюймов в ширину, девяносто шесть в длину, четыре фута в глубину. Сверху восемнадцать дюймов земли.

Женщина попыталась встать, но ноги у нее подкосились, и она снова опустилась на одно колено. Вот и настал момент предложить ей помощь. Чарли выплюнул жвачку и подошел к женщине. Он был одет в форменную бледно-голубую рубашку поло с логотипом кладбища, отутюженные брюки цвета хаки и рабочие сапоги.

— Миссис Фиппс? — позвал он.

Та вздрогнула, обернулась и посмотрела на него невидящим взглядом.

— Это же я, — сказал он.

Она покачала головой, явно не узнавая его и не понимая, что происходит.

— Это я, Чарли Сент-Клауд. Вы у нас английский учили.

Женщина вытерла глаза и кивнула:

— Конечно, я тебя помню. Вот только ты, видно, позабыл правильное употребление глаголов: это не я учила, а вы учили, а я преподавала.

— Ну извините, — сказал Чарли, обезоруживающе улыбаясь.

Рут Фиппс слегка покачалась вперед-назад, перенося свой вес с носка на каблук остроносых туфель и обратно, и даже сумела изобразить на лице что-то вроде слабой улыбки. Когда-то в школе все звали ее за глаза Рут-инквизиторша, и было за что: она наводила ужас на всех старшеклассников Марблхеда, средний балл в аттестатах которых становился значительно ниже после сдачи организованных ею зачетов и совершенно невыносимых выпускных экзаменов.

— Чарли Сент-Клауд, — повторила она. — Подожди-ка… Ты вроде бы получил пятерку на первом экзамене, потом эта авария… твой брат…

— Это уже давняя история, — сказал Чарли, засовывая руки в карманы. — Я просто подошел, чтобы высказать вам свои соболезнования. И кстати, должен отметить, что вы выбрали одно из лучших мест на всем кладбище.

Миссис Фиппс покачала головой:

— Все произошло так неожиданно, так внезапно. Я даже попрощаться не успела.

Она вытерла слезы, и вдруг ее лицо приобрело самое обычное, совершенно человечное выражение. Руки у нее были тонкие, как ивовые ветви, глаза — темные, как ивовая кора. Смерть действительно великий уравнитель.

— Я очень вам сочувствую, — сказал Чарли.

— И что же теперь со мной будет? Что я буду делать? — Она все еще дрожала. — И что будет с моим любимым Уолтером?

— Поверьте, — сказал Чарли, — все будет хорошо. Нужно только время, чтобы привыкнуть. Вы сами увидите, все наладится.

— Ты уверен, Чарли? — спросила она шепотом.

— Вне всяких сомнений.

— Ты всегда был таким умным, таким заметным мальчиком. Я все хотела узнать, как сложилась твоя жизнь.

— Я живу вон там — в доме у рощи, — сказал он. — Заходите, всегда буду рад вас видеть.

— Это славно, — ответила миссис Фиппс, заправляя выбившиеся пряди обратно в прическу.

Она одернула платье и осторожно и как-то неуверенно сделала несколько шагов по траве.

— Пожалуй, я пойду, — задумчиво пробормотала она. — Спасибо тебе за помощь, Чарли.

— Рад был оказаться полезным.

Миссис Фиппс медленно побрела к большим железным воротам, выходящим на дорогу в Вест-Шор.

Чарли сел за руль служебного мини-трактора и отправился в ежевечерний объезд своих владений. Он чертил привычные зигзаги по кладбищенским дорожкам, лихо, по-раллийному, с заносом проходя поворот за поворотом. Когда он только начинал здесь работать, осмотр территории занимал у него больше часа: нужно было обойти все кладбище и проследить, чтобы никто из скорбящих родственников не остался здесь, погруженный в печальные думы. Следовало также разбудить и направить к выходу задремавших любителей прогулок на свежем воздухе и, разумеется, выпроводить с территории прятавшихся за могильными памятниками подростков. С появлением моторизованной тележки для перевозки инвентаря дело пошло быстрее, а со временем, поколдовав втихаря над мотором и добавив ему немало лошадиных сил, а также модернизировав подвеску, Чарли стал управляться с ежевечерним объездом меньше чем за двадцать минут. Теперь этот небольшой грузовичок с надписью «Уотерсайд» по обоим бортам изрядно облегчал ему жизнь.

Объезд он всегда начинал с северного края — с самого гребня холма, от склепа с мраморными барельефами, изображавшими трубящих ангелов. Маршрут проходил через все кладбище до его южной границы. Каждый фунт гранита, каждый бутон бегонии — все здесь являлось, с точки зрения Чарли, неоспоримым доказательством того, что человеку свойственно неизбывное желание остаться после смерти в памяти у живых. Чарли пересек склон, названный Долиной Спокойствия, и притормозил на повороте, чтобы полюбоваться панорамой залива. Как раз в это время в бухту, как обычно, заходил экскурсионный катер, стилизованный под старинную шхуну. Следующую остановку Чарли привычно сделал у знакомой могилы, чтобы поздороваться с пожилым джентльменом в полосатом льняном костюме, державшим в руках красную пластмассовую лейку.

— Добрый вечер, мистер Гидри, — сказал Чарли.

— А, Чарльз, привет! — ответил Палмер Гидри.

Волосы у него были совершенно седые, а на лице тут и там торчала белесая щетина — результат не слишком аккуратного стариковского бритья. Он был одним из так называемых завсегдатаев кладбища — из тех в основном очень пожилых людей, которые приходили сюда каждый день, чтобы поклониться могиле близкого человека. Мистер Гидри ежедневно возлагал цветы к могиле супруги и вытирал пыль с надгробного камня. К стволу ближайшего дерева был прислонен старенький кассетный магнитофон, из динамиков которого звучала музыка Брамса.

— Вообще-то мы закрываемся, — напомнил Чарли. — Может, вас подбросить?

— Ну что ж, не откажусь. Очень любезно с твоей стороны.

Чарли выбрался из-за руля, едва заметно поморщился от привычной боли в колене и подошел к старику.

— Давайте я помогу вам собрать вещи.

Этот разговор повторялся здесь, на этом самом месте, почти каждый вечер. Чарли внимательно наблюдал за состоянием мистера Гидри. У того была первая стадия болезни Альцгеймера, что пока сказывалось лишь на способности запоминать недавние события. Старик не помнил, что было вчера или пару дней назад, зато с легкостью и в малейших деталях восстанавливал события далекого прошлого. Так, он напрочь забыл, что накануне приходил на могилу своей обожаемой Бетти, и вместе с тем как сейчас видел ее во время их первого танца на студенческом балу. Он понятия не имел, что Чарли подвозит его к воротам кладбища почти каждый вечер, зато совершенно отчетливо помнил изумленное выражение лица Бетти, когда у нее много лет назад случился инсульт.

Мистер Гидри аккуратно сложил пыльную тряпку и упаковал ее в рюкзачок. Потом выключил магнитофон и еще раз оглядел могилу.

— Нравятся мне эти розовые кусты, — сказал он, аккуратно прикасаясь к одному из пунцовых бутонов. — Знаешь, это были любимые цветы Бетти.

— Да, вы мне говорили, — ответил Чарли, укладывая в кузов рюкзак и магнитофон мистера Гидри.

— Слушай, а я ведь, наверно, не рассказывал тебе, как Бетти однажды решила засадить весь наш двор розами, причем одинаковыми — с розовыми цветами? Так вот представляешь, все кусты прижились и со временем выросли здоровенные, футов семь в высоту, — сказал старик, забираясь на сиденье и не выпуская из рук своей красной лейки.

— Как-то раз вы упоминали об этом.

— Спокойной ночи, Бетти, — сказал мистер Гидри. — Сладких снов тебе, любимая. Скоро увидимся.

По дороге вниз с холма мистер Гидри уже, наверно, в тысячный раз рассказал историю про так замечательно выросшие у них розовые кусты. Чарли любил этот ритуал. Ему нравилось, как старик подмигивает чуть ли не на каждом слове и как почти каждый вечер пускает слезу, когда трактор подъезжает к воротам, выходящим на Вест-Шор.

— Спасибо за рассказ, мистер Гидри, — сказал Чарли.

— Не зайдешь ко мне сегодня вечерком поужинать? Я приготовлю что-нибудь из любимых блюд Бетти. Например, запеку буженину по ее рецепту. Уверяю, такой буженины ты еще не пробовал.

— Большое спасибо, — ответил Чарли. — Я бы с удовольствием, но, к сожалению, у меня накопились кое-какие дела, которые никак нельзя откладывать.

— Ну смотри, — сказал мистер Гидри. — Ты и не представляешь, от чего отказываешься.

Чарли проследил взглядом, как мистер Гидри залезает в свой «бьюик» золотистого цвета и медленно выруливает с парковки на неширокую двухполосную дорогу. Потом он взглянул на часы. Было двенадцать минут седьмого. До заката оставалось ровно тринадцать минут. Тяжелые железные створки ворот закрылись с пронзительным скрипом. Петли давно пора было смазать, но в то же время в этом знакомом звуке присутствовало какое-то очарование и ощущение постоянства и неизменности хотя бы чего-то в бренной земной жизни.

Чарли повернул большой ключ, похожий на вынутую из скелета кость. Уотерсайдское кладбище было закрыто на ночь — до восьми утра. Он вернулся к трактору и взобрался на сиденье. Все шло как обычно: на кладбище ни души, над газонами повисла завеса водяной пыли из поливалок-разбрызгивателей.

Разлившееся вокруг спокойствие было почти осязаемо. Теперь этот рай на земле принадлежал лишь ему одному; четырнадцать часов до тех пор, пока окружающий мир не вернется. Для Чарли это были самые восхитительные моменты. Время для него одного. Время быть. Время думать. Но в первую очередь — время, чтобы делать самое важное дело — там, в глубине примыкающей к кладбищу рощи.

 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Роща Теней оставалась последним неиспользуемым участком на Уотерсайдском холме и представляла собой двадцать акров густых зарослей дуба, вяза и орешника. Это был очень лакомый кусок с точки зрения вложения денег в недвижимость. До Чарли регулярно доносились слухи, что тот или другой инвестор собирается прибрать к рукам рощу, дабы построить на холме квартал примыкающих друг к другу коттеджей-кондоминиумов. Впрочем, энтузиазм по поводу продажи рощи поутих после того, как агент по недвижимости, проводивший так и не состоявшуюся сделку, скончался таинственным образом, а предприимчивого покупателя хватил удар.

С тех пор люди стали поговаривать, будто роща не иначе как заколдована.

У Чарли на этот счет было свое мнение. Для него роща была лучшим местом на всем кладбище.

Здесь он чувствовал себя в безопасности и был уверен, что никто не сунется в эту чащу, особенно в темноте. В тот вечер он подрулил на тракторе к опушке и остановил его у знакомой голубой ели. Над головой раздался гогот стаи канадских диких гусей. Солнце стояло низко и подсвечивало подлесок; вершины деревьев были в тени. Чарли оглянулся, чтобы проверить, все ли в порядке. Никому и в голову бы не пришло подсматривать здесь за ним, но он хотел быть уверен. Абсолютно уверен.

Потом он быстро сменил свою униформу на старую футболку и джинсы. Вместо сапог переобулся в кроссовки. Он достал из-под сиденья бейсбольную перчатку и мяч и шагнул в чащу леса. Никто со стороны не догадался бы, что от толстого поваленного полугнилого дерева вглубь рощи уходит едва заметная тропинка. Ее начало было хорошо замаскировано лежащим на земле стволом, а дальше, в глубине леса, она становилась все шире и заметнее — как-никак, Чарли протаптывал ее ежедневно в течение тринадцати лет. Тропинка сбегала по склону невысокого холма, вилась между кленами и наконец обрывалась перед маленьким водопадом с журчащим ручейком.

Чарли знал на этой тропинке каждый изгиб, каждую неровность почвы, каждый корень дерева под ногами. Он смог бы пробежать по этому маршруту в полной темноте или с закрытыми глазами. Перепрыгнув через ручей, Чарли обогнул несколько стоявших вплотную друг к другу кипарисов и наконец вышел на поляну в самом центре рощи. Это был величайший секрет Уотерсайдского кладбища: особое место, которое он создал собственными руками много лет назад. Тогда он решил воссоздать во всех подробностях двор их дома на Клаутменс-лейн. Идеально ровная лужайка протянулась на девяносто футов в длину, с одного ее края была устроена площадка подающего, а с другого — сектор для питчера.

Чарли подошел к качелям и присел на деревянную перекладину. Оттолкнувшись от земли, он стал раскачиваться — сильнее и сильнее. Когда ноги его отрывались от земли, Чарли казалось, что он летит. В какой-то момент он спрыгнул с сиденья и, нагнувшись, подхватил с земли перчатку. Мощный бросок — и мяч взвился в темнеющее небо. На миг зависнув в воздухе, он устремился обратно к земле. Поймав мяч на лету, Чарли снова запустил его вертикально вверх.

В тот самый момент, когда Чарли собирался поймать его своей перчаткой-ловушкой, ветер внезапно пробежал по поляне, мяч изменил траекторию и улетел к дальнему краю поляны, прокатился по траве и остановился у края опушки. И тут произошло чудо — то самое чудо, которое случалось здесь каждый вечер на закате солнца.

Сэм Сент-Клауд вышел на поляну из сумрака лесных зарослей и лихо перехватил мяч. За все эти годы он ничуть не изменился, ему все еще было двенадцать лет, на голове у него вились непокорные кудри, а под мышкой он сжимал перчатку фирмы «Роулингз». На нем были бейсболка команды «Ред Сокс», свитер, широковатые шорты и черные ботинки. Вслед за Сэмом на поляну выскочил Оскар с весело задранным хвостом. Судя по его ласковым глазам и задорному лаю, он тоже остался прежним. Пес ткнулся носом в исцарапанные колени Сэма, а затем приветственно тявкнул в сторону Чарли.

— Ну что, большой брат, — с сияющей улыбкой сказал Сэм, — поиграем?

Тридцатифутовая стена воды легко ворвалась в рубку, выбила башмаки Тесс из фиксаторов и швырнула девушку о переборку так, что она чуть не потеряла сознание. Обратным потоком ее бы вынесло за борт, но страховочный линь выдержал рывок, а спасательный костюм смягчил удар. Буквально за несколько секунд до атаки огромной волны Тесс, почувствовав неладное, облачилась в обновку — ярко-оранжевый спасательный костюм, фактически представлявший собой одноместный плотик, специально сконструированный для того, чтобы спасти жизнь человеку, оказавшемуся в штормовом море. Согласно инструкциям и сертификатам Тесс, случись с ее шлюпом самое худшее, смогла бы продержаться в этом костюме в океанской воде едва ли не неделю и не замерзнуть.

Тесс прокашлялась, сплюнула попавшую в рот морскую воду и, перебирая руками страховочный линь, подтянулась к штурвалу. «Керенсия» под голой мачтой прорывалась сквозь ревущую тьму. Паруса были убраны: главный скатан и прижат к рее, а боковые сняты полностью.

Огромные волны накатывались на шлюп с интервалом в двадцать секунд. Они молотом били в корпус судна, вздымая вокруг него фонтаны брызг. В черном небе то и дело вспыхивало фосфоресцирующее сияние. В эти мгновения океан, казалось, целиком состоял из бесконечных водных хребтов и утесов. Эти горы неслись навстречу Тесс со скоростью сорок миль в час. Гигантские скалы обрушивались с водяных вершин, как во время землетрясения.

Тесс не слишком беспокоилась по поводу пронизывающего ураганного ветра, не пугали ее и сильные волны, не раздражала и соленая вода, щипавшая глаза. Руки ее немели, бок ныл после очередного падения, но тревожило ее не это. Даже радар, бесстрастно фиксировавший впереди по курсу область еще более низкого давления, не вызывал у нее каких-либо отрицательных эмоций. В данный момент Тесс куда больше волновала одна небольшая, но весьма досадная неприятность: в ее новых, с иголочки, непромокаемых и нескользящих сапогах хлюпала морская вода. «Твою мать! — разносился над океаном ее голос. — Пятьсот баксов за эту хрень, и она, видите ли, еще протекает».

Девушка бросила взгляд на показания приборов в нактоузе. Анемометр, еще недавно показывавший силу ветра в сорок узлов, перескочил уже на сорок пять. Когда «Керенсия» неслась вниз по крутому склону волны, спидометр едва ли не зашкаливало. В мгновения подъема, когда судно карабкалось к очередному водяному гребню, обманутый прибор утверждал, что скорость шлюпа чуть ли не нулевая. Затем все начиналось снова.

Тесс успела подготовиться к удару очередной волны. Уткнув ноги в напольные фиксаторы, она обеими руками изо всех сил ухватилась за штурвал. Мысленно она раз за разом повторяла одни и те же слова: все это — отличная практика перед плаванием по неспокойному океану в южных широтах, где ей, помимо штормов, предстоят встречи со снежными зарядами и айсбергами. Это, конечно, при том условии, что она туда вообще доберется. Такая не слишком веселая мысль родилась в ее голове в тот миг, когда на шлюп обрушилась очередная стена воды. Мысли мыслями, но Тесс продолжала сжимать руками штурвал и держать шлюп носом против ветра, выполняя один из вечных законов плавания под парусом в штормовую погоду: всегда держать корабль на таком курсе, чтобы волны били ему не в борт, а в нос.

Тесс были известны два отличных способа определить силу разбушевавшейся стихии. Первый был основан на формуле, выведенной в девятнадцатом веке британским адмиралом Бофортом и названной в его честь: скорость ветра в узлах плюс пять и полученную сумму разделить на пять. Наскоро решив в уме это уравнение, Тесс получила десять. Значит, десять баллов по двенадцатибалльной шкале. Весь вечер водяные горы обрушивались на судно, рассыпаясь при этом в гигантские облака пены и брызг, теперь же они набегали плотной водяной стеной, били по корпусу изо всех сил и катились дальше. Это означало только одно: шторм все еще набирает силу.

Однажды Тесс уже доводилось оказаться в море в десятибалльный шторм. Было это во время семейного плавания по заливу Мэн. В ту ночь она изобрела свой собственный метод определения силы шторма: менее научный, но достаточно эффективный. Назвала она его шкалой Кэрролла — в честь отца. Главным показателем для вычислений было количество пригоршней соленой воды, которую приходилось то глотать, то сплевывать в момент встречи с очередной волной. Любое число, превышающее три, давало не слишком воодушевляющий результат: нужно быть полным идиотом, чтобы в такой шторм не постараться найти на судне более или менее безопасное место и спрятаться там.

«Керенсия» взбиралась по склону набегавшей водяной горы почти вертикально. То и дело возникало ощущение, что она вот-вот опрокинется на корму, а затем — вверх килем. Тесс затаила дыхание и сжала зубы, наблюдая, как перед ней вздымается гигантская стена воды. Вдруг она услышала громкий треск наверху и, подняв голову, увидела, что указатель направления и скорости ветра, а также и другие приборы, закрепленные в контейнере у самой вершины мачты, сорвались с кронштейнов и исчезли в темноте.

Мгновения, пока внимание Тесс было отвлечено утратой части навигационного оборудования, оказалось достаточно, чтобы шлюп чуть изменил курс, и удар новой волны пришелся не строго в нос, а сбоку — с правого борта. Тесс отбросило от штурвала, швырнуло о комингс рубки, и, застонав от боли, она сползла к самому борту по палубе, которая стояла едва ли не вертикально. На долю секунды ее лицо оказалось буквально в нескольких дюймах от поверхности беснующегося моря.

«Керенсия» продвигалась не столько вперед, сколько в сторону, сносимая порывами ветра. Снасти стонали под напором урагана. Простор океана был почти сплошь белым от поднятой ветром пены. Заглотив еще немного этого взвешенного в воздухе рассола, Тесс поняла, что пора уходить в рубку.

Подтягиваясь на руках и упираясь ногами, она пробралась к задраенному входу в каюту. Перекинув в рабочее положение тумблер автопилота, она слегка откорректировала курс так, чтобы шлюп все время держался против ветра. Затем она стала ждать момента, когда можно будет рискнуть, чтобы проникнуть внутрь рубки. Тесс прекрасно понимала, что на это у нее будет не больше десяти секунд.

Три… два… один…

Палуба чуть выровнялась, и Тесс бросилась к люку: несколько привычных движений, и фиксаторы были открыты. Став обеими ногами на верхнюю ступеньку ведущего в каюту трапа, Тесс попыталась отстегнуть страховочный линь. Ее пальцы совсем онемели, да к тому же толстые неопреновые перчатки не способствовали повышению чувствительности. Несколько мгновений она даже не могла нащупать карабин. У нее оставалась всего пара секунд: нос шлюпа уже начал задираться к небу.

Грозная, словно накопившая в себе всю злость океана волна накрыла шлюп. Буквально в этот же миг Тесс отстегнула линь, соскользнула в каюту и — уже под потоком морской воды — практически на ощупь вжала герметичный люк в пазы и задраила его. Несколько секунд она неподвижно просидела в полной темноте, прислушиваясь к рокоту океана за бортом, к стонам и потрескиваниям, издаваемым корпусом шлюпа, и к стуку собственного сердца. «Керенсия» просто изнемогала под натиском разбушевавшейся стихии. Тесс подобралась к пульту управления, села за штурманские приборы и включила свет. Здесь, в герметично задраенной каюте, она могла себе позволить снять неопреновый капюшон и перчатки. Ее волосы насквозь промокли, лицо горело от соленой морской воды, но о том, чтобы высушиться и привести себя в порядок, сейчас не могло быть и речи.

Сверившись с картой, которая светилась на экране ноутбука, Тесс прикинула, что часа три как минимум может не высовывать носа наружу: до ближайшей земли — побережья Нью-Хэмпшира — было достаточно далеко. Она включила рацию — уже давно пора выйти на связь с Тинком и заверить его, что все хорошо. Он сейчас наверняка смотрит футбол — как-никак, играют Марблхед и Беверли, — но можно попробовать дозвониться ему на сотовый. Тесс вызвала дежурного диспетчера и продиктовала ему номер Тинка. До того как будет установлено соединение, у нее оставалось несколько секунд — несколько секунд на то, чтобы подумать, признаваться ли Тинку, что она не вняла его советам и отклонилась от проложенного им маршрута. Черт, отклонилась — не то слово. Она поперлась прямо в центр циклона. Давление падало настолько быстро, что она ощущала это просто физически — уши то и дело закладывало. Бросив взгляд на барометр, Тесс даже не удивилась, что метка прибора стоит ниже критических 29,4 дюйма. Тинк, конечно же, бросит всякий футбол и поспешит прокладывать ей новый маршрут.

Это если она не соврет ему.

В динамике послышался приглушенный помехами голос Тинка.

— Ну и как там моя девочка? — поинтересовался он.

Где-то на заднем плане она даже не услышала, а почувствовала рев толпы болельщиков, среди которых находился Тинк.

Шлюп резко тряхнуло, но голос Тесс даже не дрогнул.

— Все отлично, — сказала она. — Плывем себе помаленьку.

Правду говорить нет никакого смысла, решила она. Тинк только расстроится, начнет волноваться, и к тому же его вечер будет испорчен, потому что досмотреть матч ему не удастся.

— Я в общем-то просто так, для проверки связи, — произнесла Тесс как можно более беззаботным голосом. — Кто выигрывает?

— Пока ведут «Маджишенс» с разницей в один тачдаун, а я собираюсь перейти к третьему хот-догу. — Тинк довольно рыгнул. — Как погодка?

— Ветра хватает, — заверила Тесс, прислушиваясь к грохоту волн.

— Как наш парус?

— Отлично, выглядит просто шикарно, особенно когда ветер полностью надувает его. Скажи нашим, что они отлично поработали.

— Да уж передам.

— Ну ладно, пора мне, а то заболталась, — сказала Тесс, чувствуя, как пол начинает уходить у нее из-под ног — шлюп скатывался с очередной волны. — Я завтра позвоню.

— Адиос, девочка. Береги себя.

«В моей невинной лжи нет ничего плохого, — мысленно успокоила себя Тесс, — по крайней мере, для Тинка. Вот вернусь домой к вечеру в воскресенье, и все будет нормально: он никогда ни о чем не узнает». Она засунула микрофон в фиксатор передней панели рации, выбрала подходящий момент и одним прыжком оказалась в том углу каюты, где был оборудован камбуз. Пристегнувшись специальным ремнем, она открыла холодильник. Хотелось ей, конечно, не есть, а пить. Более того, Тесс, несмотря на огромный опыт плавания по бурному морю, слегка подташнивало от бешеной качки. Однако она прекрасно понимала, что силы ей понадобятся, а брать их ее организм может только из еды. Она вытащила из холодильника пучок зеленого салата и бутылочку легкого итальянского салатного соуса производства фирмы Пола Ньюмена — «Ньюмене оун». Корпус шлюпа вздрогнул от очередного удара огромной волны, и Тесс поняла, что в таких условиях лучше даже не пытаться что-то приготовить. Отложив вынутые продукты, она дотянулась до одного из запирающихся стенных шкафчиков и достала оттуда энергетический батончик. Ее пальцы настолько онемели, что она с трудом, помогая себе зубами, смогла разорвать обертку. Батончика хватило на четыре укуса, и проглотила она его почти не жуя.

Делать теперь было нечего, оставалось только ждать. Тесс отстегнула ремень безопасности, перебралась в противоположный конец каюты и, расстегнув молнию спасательного костюма, взобралась на койку, где, повозившись, завернулась в специально приспособленную для таких случаев сетку-гамак. Не зная, чем занять себя, она стала составлять список дел, которые следовало сделать после возвращения домой. Так получилось, что все верхние строчки в этом списке оказались заняты едой. Она прекрасно понимала, что во время кругосветного плавания придется посидеть на диете из сублимированных, сушеных и мороженых продуктов. Скорее всего — это Тесс знала по опыту других мореплавателей, — за время регаты она похудеет фунтов на пятнадцать-двадцать. В общем, она сочла для себя возможным немного оторваться и расслабиться в последнюю неделю перед стартом гонки. В списке Тесс значились такие запретные деликатесы, как сладкий попкорн и мятная карамель из лавки Хоббса, что в Салем-Уиллоуз. А также гамбургеры из забегаловки «У Флинни» на Девере-Бич и кальмары с лобстерами, которых подают в пабе «Иллюминатор» в Линне. Она улыбалась, представляя, как будет предаваться этому чревоугодию. Разумеется, чтобы не потерять форму, а заодно загладить чувство вины за свои маленькие слабости, Тесс твердо пообещала себе увеличить протяженность ежедневных пробежек по мысу вокруг маяка и вечерами гулять с мамой по улице Козвей от начала до конца и обратно.

И конечно, она навестит папину могилу на кладбище Уотерсайд. Все два года со дня его смерти Тесс бывала на кладбище практически каждую неделю. Иногда задерживалась там во время утренней пробежки с Бобо. Время от времени приносила туда коробку с ланчем из ресторана «Дрифтвуд» или ближе к вечеру садилась на травке с банкой пива «Сэм Адаме».

Тесс не верила ни в духов, ни в привидения. Бесконечные сериалы и передачи на эту тему, не сходившие с экрана телевизора, были, по ее мнению, для совсем уж тупых. Она возвращалась раз за разом к могиле скорее для того, чтобы обрести чувство уверенности, стабильности. И ей очень нравилось здесь: тихое, красивое и спокойное место. Тут ей было легче всего обрести душевное равновесие. В общем, она появлялась на кладбище еженедельно, не забывая выпалывать одуванчики из ровной изумрудной травы и подрезать розовый куст, который мама пересадила сюда из их садика.

«Вот вернусь домой, сяду на скамеечку под японским кленом и расскажу отцу, какой я была дурой, когда решила плыть прямо навстречу шторму». Она знала, что, где бы отец ни был, он, конечно, поругал бы ее за такое безрассудство; черт возьми, просто наорал бы на нее. Но никогда не осудил бы. Он любил ее всегда, и этой любви невозможно было поставить какие-то условия. Никакие глупости и заскоки Тесс не поколебали бы любовь отца.

Она почувствовала, как тяжелеют веки, и совсем было уже решила уступить искушению и вздремнуть. Но внезапно койка словно ушла из-под нее, и Тесс в какой-то момент оказалась в пустоте. Шлюп словно провалился в гигантскую дыру. Еще мгновение — и она тяжело рухнула обратно на матрас и вдруг перекатилась на стену. «Керенсия» стонала и все сильнее заваливалась на борт. Тесс просто вдавило в бортовой иллюминатор. Она испугалась, что судно совсем легло набок и верхушка мачты, наверно, целиком погрузилась в воду. К счастью, на этот раз тяжелый киль перевесил, и шлюп вернулся в вертикальное положение. Она выбралась из-под сетки и стала пробираться к трапу. Нужно было посмотреть, насколько повреждена мачта. Тесс застегнула молнию на костюме, затянула капюшон, надвинула на лицо маску и стала карабкаться по ступенькам.

Потом мир перевернулся вверх дном.

 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Этот ритуал они ни разу не нарушили за все тринадцать лет. И никто об этом не знал, кроме них. Каждый вечер они встречались, чтобы поиграть.

Бросок.

Сэм поймал мяч перчаткой-ловушкой и кинул его назад — отличный бросок двумя пальцами. Все это началось давно — еще в тот самый вечер после похорон Сэма. Мама и другие скорбящие родственники и друзья ушли домой. Когда солнце зашло, Чарли остался один возле могилы.

И вдруг — совершенно невероятным, невозможным образом — Сэм появился на опушке рощи. Все его тело было изломано и изранено после аварии, но в руке он по-прежнему сжимал свою перчатку и мяч. Оскар тоже был тут.

— Ну что теперь, большой брат? — спросил Сэм. — Давай-ка поиграем.

Это явление настолько потрясло Чарли и выбило его из колеи, что он был вынужден рассказать о случившемся докторам, прописавшим ему сильные успокоительные, которые должны были избавить его от видений. Сначала специалисты сказали, что это фантазии, потом — что галлюцинации. Диагноз гласил: посттравматическое стрессовое расстройство психики. Они направили его к психиатру. Они выписали ему ксенакс в качестве транквилизатора, прозак в качестве антидепрессанта и хальцион в качестве снотворного. Они никогда не верили в то, что он видел.

Но он-то видел, и это не были ни иллюзии, ни галлюцинации. Он ведь уже умер и был возвращен к жизни лишь электрическим ударом чудовищной силы. Он перешел границу и вернулся назад. Он дал Сэму обещание, а судьба дала ему силы выполнить то, что было обещано.

Спустя несколько месяцев, когда стало ясно, что никто из взрослых не верит в то, что он видит, Чарли сделал вид, что «выздоровел». Он объявил, что видения больше не посещают его. Так что доктора признали его здоровым и перестали прописывать ему лекарства. Чарли поклялся сам себе, что больше никогда ни одной душе не расскажет про Сэма. Люди просто назовут его сумасшедшим. Они никогда не поймут. Так что пусть это навсегда останется его тайной. Тайной, определяющей весь ход его жизни. Чарли понял, что ему всегда придется скрывать свой дар от окружающих.

С того дня Чарли и Сэм каждый вечер после заката встречались и играли в мяч. Чарли был уверен, что эта игра и есть ключ к обретенному им дару и что пропусти он хоть один день — и с Сэмом ему больше никогда не увидеться. Очень быстро он научился мгновенно и точно определять время по солнцу. Покопавшись в книгах и распечатав таблицы и карты погодной службы, он разобрался, где проходит граница между тем, что называется сумерками, и наступлением темноты — в быту, на флоте, а также в физике и астрономии.

До тех пор пока они с Сэмом каждый вечер играют в мяч, он может видеть Сэма, а Сэм — его. Эти встречи были привязаны к территории Уотерсайдского кладбища. Чарли очень быстро уяснил, что его дар покидает его, стоит ему выйти за границы, очерченные кладбищенской оградой. По утрам братья могли спуститься по склону холма к самому морю — разумеется, пока их никто не видел, — а по вечерам забирались в дом смотрителя, усаживались на диван и включали спортивный кабельный канал ESPN или фильмы про Джеймса Бонда. Так продолжалось день за днем, вечер за вечером тринадцать лет — более четырех тысяч семисот вечеров, — и Чарли прекрасно сознавал, что рисковать не стоит.

Со временем он стал понимать, что его дар окреп и вырос и что теперь он может видеть призраки других людей: души похороненных на Уотерсайдском кладбище некоторое время оставались поблизости от могил и лишь через некоторое время отправлялись в другой мир, на другой уровень.

Кто только здесь не оказывался и в каком только виде покойники не представали перед Чарли: упрямый рыбак, вышедший за лобстерами в шторм, чье тело прибило к берегу волнами; полузащитник футбольной команды, сраженный ударом в солнечное сплетение; пожилая парикмахерша, поскользнувшаяся на состриженных с клиента волосах и свернувшая себе шею, — всех их роднила одна общая черта: почему-то души усопших были окружены едва заметным светящимся облаком. Они излучали свет и тепло. Раз за разом помогая сияющим созданиям перейти в лучший мир, Чарли в конце концов уяснил, что в этом, видимо, и состоит его предназначение, равно как и его наказание.

— Ну что? — спросил Сэм. — Как поработал сегодня?

— Да вроде бы неплохо, — сказал Чарли. — Помнишь миссис Фиппс? Безжалостную Рут?

— Которая у вас английский вела?

— Ну да, — ответил Чарли, ударяя по мячу костяшками пальцев. — Видел ее сегодня.

— Где?

— Да здесь же. Она все вокруг своей могилы ходила.

— Да ты что? — удивился Сэм, перехватывая подачу. — А что с ней случилось?

— Инфаркт. Мне кажется, она умерла прямо дома, когда зубы чистила.

— Понятно, — сказал Сэм. — Это был просто вопрос времени. Рано или поздно эта вонючая зубная паста «Доктор Хониг» должна была кого-то убить.

Поданный Сэмом мяч пошел очень высоко, и Чарли пришлось подпрыгнуть, чтобы перехватить его. Один бол. Следующую подачу Сэм исполнил с лихим замахом, повернувшись на одной ноге. Два страйка.

— Ну и как миссис Фиппс себя чувствует? — спросил он.

— Переживает. По-моему, она никак не может поверить, что все это произошло на самом деле. Просто ума не приложит, как такое могло случиться.

— Ума не приложит — это ты хорошо выразился, — заметил Сэм с усмешкой. — А было там что прикладывать-то?

Чарли при всем уважении к покойной не мог удержаться от смеха. Его братишка всегда умел играть словами.

— Слушай, а ей ведь, наверно, опять такой грим наложили на все лицо, что и не узнать? — спросил Сэм.

— Ну да.

— Этот новый санитар из морга явно злоупотребляет гримом. У него все покойники получаются как клоуны в цирке. — (Крученый мяч, низко и чуть в сторону. Два бола.) — Да, а когда миссис Фиппс туда переходить собирается?

— Точно не знаю. У нее ведь на той стороне и муж, Уолтер. Помнишь его? Тот, у которого большого пальца на ноге не было?

— Боже ты мой, — сказал Сэм. — Ну да, палец ему пеламида отхватила, которая лежала на дне лодки. Помнишь, как он ходил потом в сандалиях и обрубок пальца торчал наружу? Гадость какая.

Мяч упал на землю. Три бола. Партия, переход подачи. Пара голубых соек пронеслась над полем, петляя в воздухе. Ветер с океана вскарабкался по склону, зигзагами обтек могильные плиты и влажной волной накатился на игровую площадку.

— Ну что, Сэм, — сказал Чарли, хлопая ладонью по своей перчатке. — Три — два. Давай покажи мне свою верхнюю подачу для ровного счета.

— Ну держи!

Сэм отступил на пару шагов и со всего размаху ввинтил мяч в воздух. На какое-то мгновение Чарли даже показалось, что мяч просто завис в высоте — время словно остановилось. Сэм щелкнул пальцами, и все понеслось с привычной скоростью. Мяч описал эффектную петлю и вернулся обратно.

— Е-е-естъ! Три страйка! — завопил Чарли, завывая на звуке «е», как это делают спортивные комментаторы.

Так они и играли, пока не стемнело. При этом оба рассказывали друг другу, как провели день. Будучи бесплотным духом, Сэм мог бы мгновенно материализоваться там, где ему вздумается, путешествовать по всему Млечному Пути — например, к альфе Центавра; разливаться по сияющей радуге, перекинувшейся через озера Килларни; став частицей солнечного света, пикировать на Большой Барьерный риф; кататься на Луне где-нибудь над Мачу-Пикчу. Возможности у него были действительно безграничные. Его игровой площадкой могла стать любая точка в любой из сорока миллиардов галактик известной нам части Вселенной. И это еще не все: помимо нашей Вселенной, его ждали другие, настоящие небеса.

Но он пожертвовал всем этим. Дни и ночи он проводил в Марблхеде и его окрестностях: он часами просиживал в бейсбольном секторе городского любительского стадиона в Сисайд-парке и смотрел игры Малой лиги, исподтишка заглядывал в журнал «Максим» у киоска Ховарда и катался на скейтборде по самой крутой дорожке на холме Джинджербред-Хилл.

— Ну ладно, — сказал Сэм. — Пошли купаться, пока совсем не стемнело. Только давай в пятнашки. Чур, ты водишь!

Сэм рванул напрямую через рощу вниз по склону, а вдогонку за ним весело бросились Оскар и Чарли. Потемневший лес вокруг был наполнен ночными шорохами, тени стали длиннее. Это были едва ли не лучшие мгновения в их жизни. Втроем они весело, ничего не боясь, бежали через ночной лес, как когда-то, много лет назад, бегали там, на Клаутменслейн, и им казалось, что так будет всегда.

Все произошло так быстро, что она не успела ни за что ухватиться. Одно мгновение — и Тесс поняла, что лежит на потолке каюты в луже вонючей трюмной воды. Рация рухнула на потолок совсем рядом с ее головой. Чуть поодаль зазвенели кастрюли и крышки. В общем, в каюте царил полный хаос, все в буквальном смысле встало с ног на голову. Океан по-прежнему ревел за бортом. Свет мигнул и погас.

Тесс услышала, как морская вода ворвалась во все полости шлюпа, но заставила себя справиться с навалившимся на нее страхом. «Керенсия» так сконструирована, повторяла она про себя, что при любом опрокидывании возвращается в исходное положение — килем вниз. На борту есть насосы, включающиеся автоматически и откачивающие забортную воду. В общем, через некоторое время она поняла, что больше всего ее сейчас раздражает обычно такой приятный, деликатный аромат соуса «Ньюмене оун». Бутылочка, видимо, разбилась вдребезги, и теперь вся каюта пахла как хорошо перемешанный и заправленный салат.

Девушка встала на потолок на четвереньки, по колени и локти в воде, и взмолилась, обращаясь к своему судну: «Переворачивайся! Ну пожалуйста, давай перевернись обратно. Встань как положено, ну прошу ведь!» Но все было по-прежнему. Она подползла к штурманской стойке и нащупала на привычном месте блок аварийного радиомаяка. Больше всего на свете Тесс не любила просить о помощи, но на этот раз ее рука непроизвольно щелкнула оранжевым тумблером электропитания, сорвав тем самым с прибора пломбу и активировав маяк. На блоке замигал сигнальный светодиод. В эфир пошел сигнал бедствия, который через спутники будет услышан на всех судах и станциях береговой охраны вдоль побережья Новой Англии. Тесс тотчас же почувствовала, что она не одна. Ей стало легче, но в следующую же секунду она привычно заставила себя взглянуть на ситуацию под другим углом. «Керенсия» не тонула, а значит, не было нужды подавать сигнал SOS. Тинк и вся компания просто поднимут ее на смех, когда она своим ходом вернется обратно в порт. Вот если судно действительно начнет уходить под воду, тогда другое дело. Времени перещелкнуть тумблер и позвать на помощь у нее при любом раскладе будет достаточно. В общем, она вернула тумблер в первоначальное положение, и индикатор передачи сигнала мигнул и погас.

Минуты шли одна за другой. Тонкий аромат итальянского соуса смешивался с мерзким запахом серной кислоты, пролившейся из аккумуляторов. Ну почему, почему шлюп так долго торчит кверху килем и не возвращается в нормальное положение? Согласно всем законам физики вес киля должен был заставить «Керенсию» вновь перевернуться мачтой вверх. Тесс стала перебирать в памяти возможные сценарии развития событий, включая и самый худший. Она вспомнила Тони Баллимора, у которого киль яхты переломился под ударами штормовых волн. Пять дней он провел взаперти в каюте своей перевернутой яхты, медленно опускавшейся в холодную воду где-то там, на другом конце света, намного южнее Австралии. «Южнее сорокового градуса южной широты никаких законов нет, — сказал он, когда его наконец спасли. — Южнее пятидесятого градуса нет даже Бога».

Тесс никогда не была особенно религиозной. Она ходила по воскресеньям в Старую Северную церковь в основном потому, что это было важно для ее матери. С настоятелем, преподобным Полкингхорном, они были в дружеских отношениях, и Тесс даже сшила ему парочку парусов. Но организованные проявления веры были ей чужды, и она предпочитала выстраивать отношения с Богом по-своему.

И вот сейчас, оказавшись в темной каюте унесенного далеко в Атлантику шлюпа, она стала молиться. Начала она с того, что принесла Богу искренние извинения за свою дерзость. Она ведь прекрасно понимала, что идет на слишком большой и неоправданный риск. Она проявила беспечность и неосмотрительность, и теперь ей было стыдно. Вот уж чего ей не хотелось, так это такого конца: погибнуть в полном одиночестве во время короткой морской прогулки — тем более из-за шторма, обойти который, в общем-то, не составляло никакого труда. Тесс стала молить Бога о милости. А потом она вдруг обратилась к отцу: «Папа, пожалуйста, помоги мне. Скажи, что делать». Отец всегда помогал ей во всех критических ситуациях. Она закрыла глаза и поклялась, что если все-таки выживет и вернется в порт, то больше никогда в жизни не поступит столь опрометчиво. Даже во время кругосветной регаты она будет вести себя осторожно и не станет понапрасну рисковать. Поплывет она вместе с остальными участниками соревнований, не слишком пытаясь вырваться вперед. Главным для нее теперь будет вопрос безопасности, а не победы. Она станет хорошей девочкой.

Да и само собой, как только она вернется домой, то сразу же сходит на кладбище и даст клятву — измениться раз и навсегда. Отец воспитывал ее, учил быть храброй, пользоваться любой возможностью, которую дарит судьба, но такой небрежности и самонадеянности он ни за что бы не одобрил. Смерть по глупости не имела ничего общего ни с его жизненными принципами, ни с его собственной смертью.

— Покажи мне дорогу домой, — шептала Тесс в темноте под аккомпанемент штормового ветра. — Папа, пожалуйста, помоги мне.

 

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

День выдался серый, как гранит, земля насквозь пропиталась водой после сильного дождя, лившего всю ночь. Бурей сорвало с деревьев множество листьев и веток, и теперь все это было разбросано по кладбищенским лужайкам. Чарли надвинул свой желтый капюшон пониже на лоб и заглянул в свежевырытую могилу. Яму заканчивал приводить в порядок один из его подчиненных-могильщиков. Рытье могил и в хорошую-то погоду занятие не из легких, а когда земля пропитана водой, стекающей постоянно на дно ямы и не дающей нормально воткнуть лопату, — такого времяпрепровождения и врагу не пожелаешь. В довершение «радостной» картины буквально в нескольких шагах от могилы стоял Илайхью Суэтт, похоронный агент, уполномоченный муниципалитетом.

— Гроб Ферренте привезут с минуты на минуту, — напомнил Илайхью. Он тщетно пытался укрыться от дождя под здоровенным зонтом.

Чем-то он неуловимо напоминал эльфа. На нем было коричневое пальто в рубчик, вельветовый темно-синий костюм и резиновые галоши. Ощущение возникало такое, что весь свой гардероб этот человек подбирал в детском отделе универмага «Файлинс».

— Сколько вам еще нужно времени? — спросил он, сделав очередной глоток из бутылки с «Маунтин дью», которая при карликовых габаритах похоронного агента казалась особенно большой, едва ли не в половину его роста.

— Не беспокойтесь, мы успеем, — сказал Чарли и, нагнувшись над краем ямы, поинтересовался: — Джо, ты там как?

— Все нормально, — ответил Джо Карабино со дна могильной ямы. — Но я больше беспокоюсь насчет Илайхью. — Он подмигнул.

— А что такое? — спросил Илайхью, осторожно, чтобы не испачкаться в грязи, подходя к краю ямы.

— Смертельная доза кофеина составляет десять граммов, — сказал Джо, опираясь на свою лопату. — Еще немножко «Маунтин дью» — и кое-кто может просто-напросто копыта откинуть. — Выдержав паузу для большего драматического эффекта, он добавил: — Вы, кстати, как себя чувствуете? А то вы что-то побледнели, как я посмотрю.

Джо и подмигнуть агенту не успел, как тот засунул бутылку в карман пальто и скорым шагом направился к своему «Линкольн-Континенталю». Чистой воды ипохондрик по природе, он лечился от этой напасти у лучших врачей Бостона, и рано или поздно каждый из них настоятельно советовал ему сменить работу. Он отказывался и упорно продолжал поливать себя дезинфицирующим раствором, а на совещаниях с подчиненными появлялся исключительно в тонких резиновых перчатках. С другой стороны, найти какую-нибудь другую хорошо оплачиваемую муниципалитетом работу в городе было довольно сложно.

Одним легким движением Джо выпрыгнул из могилы и лихо хлопнул испачканной в грязи ручищей по ладони Чарли.

— Старая шутка, — со смехом сказал он, — с этой смертельной дозой кофеина. Бедняга Илайхью, с ним это каждый раз срабатывает.

Джо было чуть за тридцать, и телосложением он больше всего напоминал быка. Его лицо всегда было обветренным и загорелым, а редеющие волосы он закручивал в несколько гордо торчащих в разные стороны, густо смазанных гелем прядей. Джо был твердо уверен, что столь раннее облысение связано с избытком тестостерона в его организме; уверенность эту он черпал из статей в научно-популярных журналах.

Джо был одним из самых отчаянных бабников на всем северном побережье. Днем он копался в грязи, готовя для усопших последнее земное ложе, а по вечерам охотился за женщинами. В поисках новых жертв он не раз и не два прочесал вдоль и поперек весь мыс Энн и в охоте применял самые циничные и бесстыдные приемы стратегии и тактики. Поговаривали, что молоденьких вдовушек он выискивал, просматривая колонку некрологов в «Марблхед репортер»; впрочем, назвать его негодяем было нельзя. У него был даже свой кодекс чести. Так, он начинал крутиться вокруг очередной вдовы не раньше чем через полгода после смерти мужа, поскольку Опра Уинфри сказала в одной из своих передач, что именно таков срок, в течение которого большинство людей скорбят об утрате.

Помимо женщин, у Джо была лишь одна страсть: он считал своим долгом проповедовать среди окружающих свою собственную религиозную доктрину, а именно евангелический атеизм. Самому не верить в Бога ему было мало. Он хотел, чтобы атеистами были и все остальные. Пока Джо проповедовал свои взгляды за пределами кладбищенской ограды, Чарли не имел ничего против этой миссионерской деятельности, но, когда тот был пару раз пойман на репликах типа «Загробной жизни не существует!» во время заупокойной молитвы у свежей могилы и довольно громко прокомментировал установку подъемным краном девятифутового позолоченного креста на вершину склепа, заявив: «Что за фигня!» — Чарли пришлось принять меры дисциплинарного и материального воздействия. Впрочем, это лишь тверже убедило Джо Атеиста в правоте его точки зрения.

— Ну и что ты мне сегодня скажешь? — поинтересовался Джо, украшая вместе с Чарли края свежевырытой могилы цветами. — Я имею в виду — как насчет погудеть сегодня вечерком? Опять отмажешься? Я вот, например, предлагаю смотаться на моей «Рогатой жабе» в Рокпорт, причем пораньше, пока еще действует скидка на выпивку. Кстати, я знаю девчонок, которые там в баре за стойкой стоят. Они неплохо управляются, а если их потом в койку затащишь, то им просто цены нет.

— Помоги лучше подъемник принести, — сказал Чарли, не отвлекаясь от рабочей темы и направляясь к пикапу, стоявшему на служебной подъездной дорожке.

— Сестрички Демпси. Ты хоть когда-нибудь слыхал о них?

— Нет, никогда.

— Нина и Тина — они тебе понравятся, уж поверь мне.

— Ладно, посмотрим, как пойдет, — попытался увильнуть Чарли.

— Вот-вот. Как всегда. «Посмотрим, как пойдет», а как дойдет до дела, ты опять смоешься. Не понимаю я тебя. Жить-то все-таки надо.

Чарли вытащил подъемник из грузовичка, они вдвоем подтащили его по траве к могиле, а затем аккуратно установили над свежевырытой ямой. Эта хитроумная конструкция из нержавеющей стали, служившая для опускания гроба в могилу, была придумана и разработана могильщиком по имени Абрахам Фриджид, который, выйдя на пенсию, в достатке доживал свои дни на юге Франции, на собственной вилле, получая положенные ему патентные отчисления. Практически на каждом кладбище по всему миру его коллеги использовали это изобретение, чтобы достойно предать прах усопших земле. Нейлоновые стропы и один-единственный простой переключатель позволяли одному человеку свободно выполнять ту работу, что прежде требовала усилий нескольких могильщиков. Один оператор с помощью этого механизма мог опустить в могилу гроб весом хоть в полтонны.

Плавность движения и возможность контролировать ход процесса — вот что отличало изобретение мистера Фриджида от множества сходных по задумке приспособлений. Опусти гроб в могилу слишком быстро — это будет лишняя моральная травма для скорбящих родственников, а если сделать это слишком медленно — их мучения станут просто невыносимыми. Мистеру Фриджиду удалось добиться компромисса: его приспособление производило опускание гроба с достоинством и эмоционально приемлемой скоростью, поскольку в конструкции был применен открытый Галилеем принцип инерции и использованы специальные пружины, свинцовые противовесы, высококачественные блоки и петли. Механизм был эффективный, безотказный и обеспечивал сравнительную безболезненность процедуры для всех участников траурной церемонии.

Чарли услышал сигнал клаксона и, обернувшись, увидел въезжающую на кладбище процессию — множество самых разных легковых машин и автомобиль пожарной службы. Чарли всегда мог многое сказать о предстоящих похоронах буквально по одному взгляду на приближающуюся процессию. Присмотревшись к машинам, одежде родственников и близких, гробу и памятнику, он и вовсе мог дать достаточно подробное и обычно точное описание усопшего. По крайней мере, присутствие в процессии хороших новых машин, дорогого гроба и крупного — значительно больше среднего размера — надгробного памятника неопровержимо свидетельствовало, что покойный был человеком не бедным. Сегодняшние похороны, при всей многочисленности собравшихся, в материальном плане были вполне заурядными. В распоряжении Чарли и Джо оставалась буквально пара минут. Еще с утра они поставили рядом с могилой большой зеленый тент на каркасе, но дождь, к счастью, уже прекратился. Зато сотню складных стульев они привезли и расставили под навесом явно не зря.

— Пора работать, — обратился Чарли к Джо. — Пошли.

Черные волосы блестели на голове распорядительницы похорон, как стальная каска: они отливали вороненой сталью, как борта ее с иголочки нового кадиллаковского катафалка.

— Привет, ребята, как дела? — поздоровалась Мирна Долибер, захлопывая водительскую дверцу.

— Да уж получше, чем у многих, — ответил Чарли. Он успел заправить форменную рубашку в брюки, пригладить волосы и засунуть рабочие перчатки в задний карман. — А как у тебя?

— Лучше не бывает, — ответила та. — У двоих детей ветрянка, третий руку сломал.

Предки Мирны появились на полуострове еще в 1629 году, вместе с первыми поселенцами. Через какое-то время получилось так, что именно они занялись похоронным бизнесом и стали монополистами в этом деле на всем побережье от Беверли до Линна. В «удачные» дни каждый из Долиберов работал не покладая рук, включая Мирну, которая была известна как самый суеверный человек во всем округе Эссекс. Она умудрилась собрать целую коллекцию дурных примет и предзнаменований: точно знала, какую беду пророчит соринка в левом глазу, а какую — белая моль в вашем доме.

— Эй, Мирна, я вот насчитал в твоей процессии тринадцать машин, — заметил Джо со злорадной ухмылкой. — Это что — тоже не к добру? Может, сегодня еще кто-нибудь умрет или что случится?

— Придержи свои шуточки при себе, если хочешь чаевые получить, — ответила та и, подойдя к корме катафалка, открыла заднюю дверь.

Чарли нагнулся, расстегнул фиксаторы, приподнял гроб за ручку и перекатил его на грузовую платформу кладбищенского мини-трактора.

— Держите, — сказала Мирна, протягивая Чарли конверт. — И ни в чем себе не отказывайте. — Большинство похоронных агентов включали в список расходов сто долларов или даже больше на так называемое дополнительное вознаграждение могильщикам. Вот только в большинстве случаев Чарли и его напарнику доставалось из этой суммы по паре долларов, не больше. Мирна была более щедрой и обычно давала им на чай десятку.

Они подъехали, насколько было можно, к месту погребения, а затем уже на руках перенесли гроб через газон к могиле. Чарли взялся за ремни в ногах, а Джо досталось, как всегда, более тяжелое изголовье. Для него это было делом чести: Джо был самым сильным из всех могильщиков на Уотерсайдском кладбище и не упускал случая продемонстрировать это. Вдвоем они аккуратно поставили гроб на фиксаторы опускающего устройства, осмотрели могилу и пришли к выводу, что с их стороны к погребению все готово.

— О’кей, — сказал Чарли. — Перекур. Спускайся к берегу, а когда все закончится, я захвачу тебя.

— Договорились, босс, буду ждать, — отрапортовал Джо и вытащил из-за уха припасенную сигарету «Кэмел».

Проводив взглядом спускавшегося по склону помощника, Чарли отступил в сторону и, встав под раскидистой шелковицей, стал наблюдать за церемонией.

Захлопали дверцы машин, и по склону холма к свежевырытой могиле потянулись люди. Среди них было несколько десятков пожарных и спасателей в парадной форме. Волынки затянули привычную унылую мелодию, и Чарли увидел слезы на лицах многих собравшихся. Много лет назад он ощутил, что не может больше плакать по погибшему брату, и решил исследовать биологическую причину того, откуда же берутся слезы. По всему выходило, что за это дело отвечает сокращение мышц вокруг глаз. Они сжимают слезные железы, вызывая избыточное выделение влаги, превышающее то, которое обычно необходимо для увлажнения глаза, и эта влага стекает по слезным протокам. Учитывая, что тело взрослого человека содержит примерно сорок литров воды, можно было понять, почему в этом мире так много слез.

Чарли еще раз оглядел результаты своей работы. Вроде бы они с Джо все сделали аккуратно и правильно. Холмик выкопанной земли был прикрыт ровным слоем искусственного дерна. Края могилы обрамлял плотный ковер из роз и гвоздик. Тогда Чарли стал высматривать среди собравшихся покойного. Очень часто усопшие появлялись на своих похоронах и прогуливались по кладбищу или же подходили к собственной могиле, чтобы понаблюдать за плачущими и сморкающимися в бумажные платки родственниками и знакомыми. Отличить их от всех остальных было нетрудно: только от покойников исходило теплое, едва заметное свечение. Зачастую они пробирались к самой могиле и, облокотившись на гроб, оценивающе оглядывали собравшихся и прикидывали, кто из знакомых нашел время прийти на похороны, а кто посчитал это излишним. Обычно на кладбище приходили бывшие подруги, коллеги, они же конкуренты по офису, всякие давно забытые кузины. Неискренние восхваления усопшего могли вызвать у него приступ истерического смеха или столь же неискреннего, притворного плача. Впрочем, в большинстве случаев покойные оказывались тронуты и даже удивлены тем, как много они значили для людей, живших с ними рядом.

Чарли с первого взгляда отличал кладбищенских новичков. Те, кто умер не своей смертью, порой бывали покрыты синяками, ссадинами или хромали и с трудом передвигались из-за многочисленных переломов. Те, кто умер после долгой болезни, бывали слабы и тоже поначалу с трудом ходили. Впрочем, все довольно быстро восстанавливали нормальный внешний вид и силы. Чарли прекрасно помнил, как искорежен был Сэм после аварии и как страшно он выглядел на похоронах, но буквально через несколько дней он вновь стал прежним, самим собой.

Для некоторых посещение собственных похорон оказывалось слишком сильным испытанием. Поначалу покойники предпочитали держаться где-нибудь поодаль. Лишь через день-два они появлялись на кладбище и пытались внутренне примириться с неизбежным. Рано или поздно все постепенно растворялись в воздухе и отправлялись в дальний путь, пунктом назначения которого были небеса, рай, другой мир — каких только слов не придумали люди, чтобы назвать вечность.

Многое зависело от того, насколько они были готовы расстаться с прежним миром.

Чарли услышал, как отец Шегтак начал церемонию. Немногочисленные волосы, оставшиеся на голове пастора, были такими же белыми, как его воротничок. Он всегда аккуратно расчесывал их, стараясь равномерно распределить поверх почти лысого черепа. От этого создавалось впечатление, что над головой священника висит искусственный, словно наштукатуренный нимб. Только могильщики знали самый главный секрет святого отца: свое полное драматизма представление он повторял неизменно, слово в слово, каждый раз на похоронах вот уже много лет — от первых слов соболезнования до театрально выдержанных пауз во время чтения двадцать второго псалма, когда процессия проходит по кладбищенской Долине Смертной Тени.

«Не убоюсь зла…»

Ну а затем он, как обычно, перешел к знакомой цитате из Екклесиаста:

— Всему свое время, и время всякой вещи под небом, — затянул он. — Время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное; время плакать и время смеяться; время сетовать и время плясать; время искать и время терять; время любить и время ненавидеть…

А еще, подумал Чарли, время менять репертуар.

Отец Шеттак закончил молитву, и шаг вперед сделал Дон Вудфин, начальник пожарной части города. Он был долговязый, и его густые усы словно парили в воздухе, не касаясь впалых, худых щек. Одежда висела на нем в буквальном смысле слова как на вешалке.

— За сто девятнадцать лет нашей истории, — начал он, — шестеро сотрудников пожарной службы погибли при исполнении своих обязанностей. Сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить память седьмого. — Он поклонился и продолжал: — Мы благодарим Тебя, Господи, за то, что жили рядом с этим прекрасным человеком. Мы благодарны, что стали свидетелями того, как он посвятил себя спасению жизни людей. Мы благодарим судьбу, что жили рядом с этим мужественным, презиравшим опасность человеком.

В первом ряду заплакала женщина с маленьким ребенком на руках.

— Мы просим Господа ниспослать благословение его семье, — сказал командир пожарных. — Пусть их поддержат добрые слова, добрые воспоминания, вечная надежда, сочувствие друзей и гордость за человека, до конца исполнившего свой долг. А ради тех, кто продолжает бой против нашего вечного и безжалостного противника, мы просим Тебя, Господи, дать им силы пережить это тяжкое испытание. Предаем их в Твои руки. Аминь.

Чарли вдруг заметил, как из-под одного из деревьев вышел человек и направился в его сторону. Он был одет в парадную форму пожарного и выглядел довольно озадаченным всем происходящим. Легкое свечение, исходившее от него, давало понять: это покойный и он явился на свои похороны.

— Ты что, видишь меня? — спросил он после короткого молчания.

— Да, — шепотом ответил Чарли.

— Ты тоже мертвый?

— Нет, пока еще нет.

Мужчина почесал в затылке:

— Где-то я тебя видел, — сказал он. — Подожди-ка, — продолжал он, — ты же Сент-Клауд, правда? Чарли Сент-Клауд? — С этими словами он сбросил китель, закатал рукава рубашки и показал татуировку на запястье, изображавшую Мадонну с Младенцем. — Я Флорио, — пояснил он. — Помнишь меня?

— Извините, — ответил Чарли. — Если честно, ничего на ум не приходит.

Рядом с могилой начальник пожарной части речитативом читал молитву спасателей. Флорио сложил руки на груди и склонил голову.

Господи, когда ты призовешь меня выполнить мой долг,

Какое бы пламя ни встало на моем пути,

Дай мне сил спасти того, кто в опасности,

Будь то старик или младенец.

Начальник пожарной команды сделал знак, и Чарли шагнул вперед. Он перебросил рычаг стопора, и опускающий механизм пришел в движение: гроб стал медленно, с подобающим достоинством уходить под землю.

Чарли взглянул на имя, вырезанное на могильном камне:

ФЛОРИО ФЕРРЕНТЕ

МУЖ, ОТЕЦ, ПОЖАРНЫЙ

1954–2004

Теперь он понял. Флорио был тот самый человек, который спас ему жизнь.

Гроб едва слышно ткнулся в землю на дне могилы. Чарли вытащил из-под него нейлоновые стропы, отложил их на искусственный дерн и вновь отошел в сторону — к той самой шелковице. Друзья и родственники покойного усыпали гроб розами.

— Господи! — вырвалось у Чарли. — Ради бога, простите меня, — сказал он, обращаясь к Флорио. — Я вас даже не узнал.

— Ничего страшного, — ответил Флорио. — Давно дело было, да и ты, прямо сказать, был тогда не в лучшей форме.

— А что с вами-то случилось? Я понятия не имел…

— Да ничего особенного. Поступил вызов на пожар в жилом коттедже. Второй номер сложности, — начал рассказывать тот. — Мы выбили тараном входную дверь. Я вытащил на улицу маленькую девочку с мамой. Ребенок рыдал и все порывался бежать обратно в дом за кошечкой и собачкой. Так что я пошел за ними, и тут как раз крыша рухнула. — Флорио неуверенно улыбнулся. — Вот так — вспышка и темнота. — Он поскреб свой крепкий квадратный подбородок. — Ради кошки и собаки. Но знаешь что? Я ведь не мог поступить иначе.

Флорио обвел взглядом кладбищенский газон:

— Ты видел их? Кошку с собакой? Готов поклясться, что они здесь были. Носились вокруг вместе с каким-то сумасшедшим маленьким биглем.

— Это меня не удивляет, — сказал Чарли. — Некоторое время они будут следовать за вами.

Мужественные спасатели и пожарные утирали слезы рукавами. Некоторые преклонили колени в тихой молитве. Наконец шаг вперед сделала женщина с маленьким мальчиком на руках.

— Это моя жена, Франческа, и наш малыш, — сказал Флорио. — Мы так долго хотели ребенка, но ей все не удавалось забеременеть, и вот наконец это случилось. Да хранит их Господь. Лучшей женщины просто нет на земле, а Джуниор — это моя гордость и радость. — Его голос дрогнул. — Бог знает, что я буду делать без них.

— Пока еще рано об этом думать, — сказал Чарли. — Потребуется некоторое время.

Они смотрели, как вдова с ребенком отошла от могилы, прошла мимо шеренги собравшихся и села в лимузин. Потом Чарли стал закапывать могилу, а Флорио смотрел. Лопата за лопатой. Земля к земле, прах к праху.

— Знаешь, — сказал Флорио через некоторое время, — я часто думал о тебе в эти годы. Я так ужасно сожалел, что не смог спасти твоего младшего брата. Сколько я себя из-за этого изводил. И мне всегда хотелось узнать, что с тобой стало. Ты женат? Дети есть? Как ты распорядился своей бесценной возвращенной жизнью?

Чарли продолжал смотреть в землю.

— Жены нет, семьи нет. Я работаю здесь и состою в добровольной дружине при пожарной части.

— Правда? Ты пожарный?

— У меня есть сертификат парамедика. Несколько смен в месяц я дежурю вместе с твоими коллегами. Я бы и больше времени этим занимался, но не могу уходить слишком далеко отсюда.

— Знаешь, я ведь был спасателем-медиком двадцать пять лет. Чего только не повидал, но лишь два или три человека за все эти годы вернулись обратно с того света, как ты. — Он помолчал. — Это дар Божий, сынок. И у Бога были причины спасти тебя. У него есть какая-то цель. Ты об этом думал?

Наверно, с минуту Чарли молча продолжал закапывать могилу. Конечно, он думал об этом. Каждый день своей жизни он спрашивал себя, почему вторая жизнь была дарована ему, а не Сэму. Как узнать, почему Бог решил именно так? Какая цель была у него? Флорио вновь нарушил молчание.

— Не волнуйся, сынок, — сказал он. — Иногда проходит много времени, прежде чем человек поймет, что к чему. Но ты услышишь призыв, адресованный именно тебе, когда настанет твой час. Когда это случится, ты поймешь. А потом ты снова почувствуешь себя свободным.

 

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В уголках ее глаз и рта скопились чешуйки высохшей морской соли. Тесс протерла глаза и вспомнила, когда в последний раз выглядела подобным образом: тогда соль в ее глазах оставил не океан, но слезы. А плакала она не стыдясь: ведь хоронили отца. Мать подошла к ней, вытерла соленые капли с ее лица и сказала, что так было всегда: слезы и морская вода перемешивались из века в век, из поколения в поколение.

Помимо того что у Тесс щипало от соли глаза, у нее еще чудовищно болела голова и ныло все тело. Оно было иссиня-черного цвета от многочисленных ударов о переборки рубки. Особенно болезненными были черные посредине и оранжевые, цвета тыквы, по краям синяки на руках, боках и бедрах. Но ни боль, ни кровоподтеки не могли сейчас испортить настроение Тесс. Ее истерзанное, воспаленное сознание сосредоточилось на одной простой мысли: она снова здесь, в безопасности, на берегу, и именно там, где она больше всего хотела быть: на Уотерсайдском кладбище, близ могилы отца.

Она присела на траву и прислонилась спиной к стволу клена, в тени которого и находилась могила. Земля была сырая, но Тесс не имела ничего против того, чтобы чуть-чуть промокнуть. Она сняла кроссовки, закатала повыше брюки и долго сидела, просто наслаждаясь тишиной и покоем — хорошо, когда не нужно каждую секунду бороться за то, чтобы тебя не разорвало на куски. Ее пятки заскользили по мокрой траве, и она, не сопротивляясь, вытянула ноги. Чуть наклонившись, Тесс взглянула на гранитную плиту, где было вырезано имя отца. Она знала, что обязана ему жизнью. Именно он провел ее назад в тихую гавань через этот кошмарный шторм.

— Видишь, я не зря говорила с тобой там, в море, говорила всю ночь, — произнесла она. — И ты услышал меня.

Конечно, она по-настоящему не верила, что он был прямо здесь, рядом с ней под деревом. Думать так было бы уж совсем глупо — что-то из области салемских ведьм. Отец не бродил здесь по кладбищу, ожидая, пока дочь придет взглянуть на него. Нет, конечно, он был сейчас где-то далеко, в виде частицы какой-то неведомой энергии или чего-то в таком роде. Ну а если в другом мире действительно есть рай, то он сейчас наверняка сидит себе на корме какого-нибудь райского катера, потягивает пиво и ждет, когда начнет клевать тунец.

Тесс легла на траву, подложив под голову руки, и посмотрела на небо сквозь резную крону желтовато-коричневых, словно тронутых ржавчиной листьев. Именно здесь было единственное тихое и спокойное место на земле. Ветер дул теперь с севера, и небо затянуло крупными кучевыми облаками. Такая погода не часто выдавалась в Новой Англии: день стоял свежий до хруста, как яблоко с фермы Бруксби.

Неожиданно в сознании Тесс промелькнул образ из прошедшей ночи: «Керенсия» переворачивается вверх дном, а вместе с ней и весь мир.

— Господи Иисусе! — громко сказала она и села.

Она потерла ушиб на предплечье. Да уж, этот урок она решила запомнить. За три часа, проведенные взаперти в перевернутой рубке опрокинувшегося шлюпа, без электричества и радио, она хорошо уяснила, что такое настоящий страх. Теперь оставалось лишь строго исполнять обещание, мысленно данное отцу.

Она перекатилась по траве и прижалась к могильной плите. Камень был прохладный, и там, где он соприкасался с телом Тесс, боль успокаивалась. Она повернула голову и крепче прижала щеку к граниту. Потом провела Пальцами по надписи, выбитой на поверхности плиты, где уже начал расти мох.

ДЖОРДЖ КЭРРОЛЛ

1941–2002

— Я знала, что ты придешь помочь мне, — сказала Тесс, чувствуя, как слезы текут по щекам.

Она вытерла глаза и неожиданно чихнула. У нее были твердые привычки относительно слез — еще с детства. Никто, включая маму, не видел ее плачущей. Слезы — это для слабаков, для плакс. Но папа — другое дело. Когда ей было плохо, он не позволял себе посмеиваться над ней. Когда она не могла справиться с трудностями, он не торопил и не одергивал ее. Рядом с отцом она становилась сильнее. Миллион раз он поддерживал ее в трудных ситуациях. Конечно, он не всегда одобрял ее выбор — особенно это касалось парней из колледжа, которые болтали на иностранных языках и гоняли на мотоциклах, — но никогда не осуждал. Разумеется, характер у него был не сахар, что особенно заметно проявлялось после нескольких крепких коктейлей, и он не склонен был к долгим рассуждениям и глубоким размышлениям. Нельзя было назвать его и самым политически грамотным человеком в мире. Но это был единственный человек, который на самом деле понимал Тесс. Больше это никому не удавалось.

— Я обещаю, что стану другой, — сказала она, обращаясь к могильному камню. — Никаких больше самонадеянных авантюр на воде. Не стану дразнить судьбу. В общем, я буду хорошей девочкой. — Немного помолчав, она честно призналась: — На самом деле там я напугалась до смерти.

Она потерла лицо, потом провела пальцами по волосам. Обнаружила еще одну громадную шишку — на затылке. Больно-то так — даже если просто прикоснуться. Когда же это случилось? Наверно, в момент переворота. Подробности этой кошмарной ночи память благоразумно скрыла какой-то густой, почти непрозрачной пеленой, и Тесс смогла вспомнить лишь удары волн по корпусу, темноту в рубке и удушливую смесь запахов дизельного топлива и этой проклятой салатной заправки. Нужно помыться и поспать. Она посмотрела на свои руки: что ж, могло быть и хуже. Один распухший большой палец и один сломанный ноготь. По всей кисти и предплечью расплылся здоровенный синяк. Вот мама-то обрадуется. «Именно так, — скажет, — и должна выглядеть настоящая леди».

Тесс мысленно прошлась по списку необходимых дел, которые ждали ее до старта регаты. Перво-наперво в понедельник с утра пораньше нужно будет заглянуть в магазин морского снаряжения «Линн марин сапплай» на Фронт-стрит. У нее есть что сказать Гасу Суонсону по поводу этого проклятого спасательного костюма. Нет, сам по себе костюм очень даже ничего, но за протекающие сапоги она с него шкуру спустит, особенно после того, как он не дал ей на них скидку.

Потом нужно будет заехать в цех, и там… там ей предстояла встреча с Тинком. По правде говоря, разговора с ним она немного побаивалась. Сначала он проведет допрос с пристрастием, а затем им придется вдвоем облазить шлюп с носа до кормы и подсчитать ущерб. Оснастка, ясное дело, потребует серьезного ремонта. Штормовой парус придется перешивать заново. Корпус, скорее всего, нужно будет перекрасить. В общем, всей команде придется немало поработать, причем явно сверхурочно, чтобы закончить ремонт вовремя — к старту гонки.

— Да все я понимаю, — вслух произнесла она. — Это, конечно же, пустая трата времени, сил и денег.

Ей стало по-настоящему тяжело и грустно. Отец оставил ей кое-какое наследство и всегда хотел, чтобы она на эти деньги поездила и повидала мир. Сумма была не слишком большая, но он буквально надрывался на работе и экономил на всем, чтобы скопить эти деньги. Естественно, он не был бы в восторге, доведись ему узнать, как легко дочь тратит их на бесконечные дорогостоящие ремонты. Сам он был моряком старой закалки и недолюбливал дорогие фибергласовые катера и кевларовые паруса.

— Плавание под парусом, — любил в шутку повторять он, — это великое искусство промокнуть насквозь и подхватить простуду, добираясь в нужное место медленнее всех и за самые большие деньги.

И все же, если океан у тебя в крови — а морская вода и кровь почти идентичны по химическому составу, не раз повторял отец, ты ничего не сможешь поделать: будешь выходить в море независимо от того, во сколько это тебе обойдется и какова погода и сила ветра.

Несколько секунд Тесс сидела молча, и ей казалось, что она слышит отцовский голос. Боже, как он любил посмеяться над своими же шутками! Хлопал себя ладонью по колену, в глазах сверкали искры, и при каждом взрыве хохота лицо и шея наливались кровью. Теперь же в ее душе звучало лишь слабое напоминание об этом смехе. Частичка информации поступала из какой-то клетки серого вещества в память, и та уже делала свое дело: отцовский смех Тесс узнавала безошибочно. Ей хотелось сидеть так и слушать, ловя в тишине звуки, раздававшиеся где-то глубоко внутри ее. Но внезапно тишина была разрушена: до слуха Тесс донесся звук заработавшего мотора, переросший в дребезжание и вой. Это было похоже на работу циркулярной пилы. Звук доносился с противоположного склона.

Тесс вскочила на ноги и, поняв, что отцовского смеха ей в этом грохоте не услыхать, решительным шагом направилась к гребню холма, чтобы разобраться, кто, с какой стати и какого черта поднял на кладбище такой шум.

«Как ты распорядился своей бесценной возвращенной жизнью?» Эти слова Флорио крепко засели у Чарли в мозгу, и он продолжал думать над ними весь день, даже после того, как сам дух погибшего спасателя отправился в пожарную часть, чтобы незримо присутствовать на поминках по себе самому. Чарли продолжал выполнять привычную работу, но в его памяти постоянно всплывал вопрос, заданный Флорио. В семейном склепе Дальримплов он залил бетонный фундамент для нового памятника и во время работы все искал ответа на мучивший его вопрос. На Холме Вечной Памяти он спилил старый дуб, который надломился и опасно накренился после недавнего шторма. А упрямая мысль не давала ему покоя: как он распорядился своим вторым шансом?

Услышав крики гусей, Чарли поднял голову и увидел очередной птичий клин, который, заложив лихой вираж над кладбищем, удалился в сторону гавани. В одном Чарли был уверен: он явно потратил слишком много времени на бесплодную борьбу с этими злобными существами. Конечно, художники приходили сюда, желая поэффектнее запечатлеть летящих птиц на холсте. Пожилые дамы приносили им целые мешки сухарей и кормили бедных птичек. Но ни те ни другие не понимали, какой вред наносят эти обленившиеся, обнаглевшие птицы одному из объектов муниципальной собственности. Они паслись на кладбищенских газонах, пожирали цветы, гадили на памятники, а порой даже нападали на посетителей.

В этот тихий полуденный час Чарли подсел на скамейку, стоявшую у озерца, на которой уже расположился Джо Атеист, придумавший современный, высокотехнологичный метод борьбы с надоедливыми птицами, основанный на использовании целой армады игрушечных заводных корабликов с дистанционным управлением.

— Патрульный катер номер сто девять к атаке готов, — доложил Джо.

Мысли Чарли витали где-то далеко.

— Вот скажи, как ты думаешь, удастся тебе когда-нибудь в жизни сделать что-то по-настоящему важное? — спросил он.

— О чем ты говоришь? Вот оно — важное дело, — заявил Джо. — И мы должны добиться своего. Победа будет за нами.

Оглядев поле предстоящего морского боя в полевой бинокль, он поудобнее пристроил на коленях пульт управления с джойстиком.

— Нет, я серьезно. Думаешь, ты когда-нибудь чего-то добьешься? Рассчитывает ли на тебя Бог в каком-то деле?

— Бог?! — изумился Джо. — Ты что, издеваешься? Я верю в удачу. Вот и все. Или тебе везет, или нет. Помнишь, в прошлом году? Мне всего одной правильной цифры не хватило, чтобы выиграть тридцать четыре миллиона в Массачусетской лотерее. Думаешь, Бог имел к этому отношение? Чушь! — Покачав головой, он добавил: — Но однажды мне повезет. Я сорву большой куш, разбогатею, а до тех пор буду торчать здесь с тобой. — Улыбнувшись, он подался вперед, взглянул на озеро в бинокль и доложил: — Вижу эскадрилью вражеских гусей к северо-востоку от острова Уединения. Запрашиваю разрешения на атаку.

— Атаку разрешаю, — ответил Чарли.

Джо взялся за джойстик, и серый патрульный катер лег на курс по направлению к севшим на воду гусям. Мотор взревел, корабельная сирена завыла во всю мочь.

— Двести футов до цели, — сообщил Джо, глядя в бинокль. — Скорость восемь десятых узла. Цель вижу, к бою готов.

Как всегда, кораблик отлично выполнил свою задачу. Даже самые смелые и уравновешенные птицы не смогли не поддаться общей панике и остаться на воде, и вскоре стая, хлопая крыльями, поднялась над деревьями. Катер заложил крутой вираж, проходя в опасной близости от берега и поднимая при этом самую настоящую волну с пенными барашками. Вдруг Чарли увидел молодую женщину, стоявшую на противоположном берегу озера под ивой. Она была высокая, красивая и махала ему рукой. Вероятно, она что-то кричала, но голос тонул в реве корабельного моторчика. Чарли узнал ее: это была Тесс Кэрролл, владелица мастерской по изготовлению парусов.

— Ладно, я потом заеду за тобой, — сказал он Джо, который сосредоточенно заводил катер номер сто девять обратно в маленький док.

— Заметано, — ответил тот.

Чарли вскочил на свой трактор и поехал вдоль берега по направлению к Тесс. Она была своего рода местной знаменитостью, и он, честно говоря, давно восхищался ею со стороны. Они учились в средней школе примерно в одно и то же время, Тесс была всего на пару лет моложе. Она всегда была особенной и независимой, умела внушить окружающим уважение к себе, которое даже граничило с робостью. Чего стоили только ее победы в парусных гонках или кампания по борьбе за сокращение выбросов окислов азота и серы из труб теплоэлектростанций в Салеме. Два года назад Чарли хоронил ее отца и с тех пор практически каждую неделю видел Тесс на кладбище, когда она приходила к отцовской могиле. Она всегда была одна или со своей собакой — золотистым ретривером. И не любила, чтобы ее беспокоили. Джо Атеист однажды попытался закинуть к ней удочку, но получил суровый отпор и был повержен, а Чарли предпочитал оставаться в стороне.

И вот сейчас она была здесь, поразительно красивая в своих джинсах и рубашке, и шла по дорожке прямо навстречу Чарли. Волосы, завязанные в конский хвост, развевались у нее за спиной. Он пригладил волосы пятерней, провел ладонью по лицу, чтобы удостовериться, не прилипло ли что-нибудь из еды, замедлил ход и остановился. Стряхнул с груди крошки, поправил рубашку, спрыгнул с трактора и шагнул ей навстречу. И когда первые слова уже были готовы сорваться с его губ, он почувствовал привычный укол где-то глубоко внутри.

Это неприятное, неловкое чувство не было чем-то новым: оно возникало всегда, когда на кладбище появлялась молодая женщина, особенно такая привлекательная.

Чарли не получил ни единого шанса. Не успел он даже сказать «привет!», как Тесс сама накинулась на него.

— Боже ты мой! — воскликнула она. — Тебе действительно надо было устраивать столько шума? Человек приходит сюда побыть в тишине и покое, и что тут происходит? Высадка в Нормандии?

— На самом деле это часть нашей программы управления дикими гусями, — ответил Чарли, но едва фраза прозвучала, как показалась ему самому ужасно смешной.

— Программа управления дикими гусями?

Было видно, что Тесс едва сдерживается.

— Ну да, — сказал он задумчиво, — данная популяция канадских диких гусей… — Он остановился на полуслове.

Тесс смотрела на него с обворожительной улыбкой.

— Нет, давай продолжай, — сказала она. — Ты меня заинтриговал. Расскажи мне еще про популяцию канадских диких гусей.

Она крутанула рукой свой конский хвост и наклонила голову. Эмоции, нахлынувшие на Чарли, были ему тоже хорошо знакомы: непонятная мешанина из влечения и неловкости.

— Извини за тот шум, что мы подняли. Мы тут иногда немного слишком увлекаемся. — Он улыбнулся. — Я Чарли…

— Сент-Клауд, — проговорила она. — Я тебя помню. Фамилия не здешняя, правда?

— Нет, — сказал он, пораженный тем, что она его знает. — Наша семья из Миннесоты. Это долгая история.

— Очень хорошо. Я люблю истории.

— А ты ведь Тесс Кэрролл и собираешься плыть в одиночку вокруг света, — сказал он, пожалуй, с несколько излишним энтузиазмом. Он только на днях читал про нее в «Репортере». На первой странице был помещен репортаж о подготовке к регате, где Тесс была запечатлена в рубке своей яхты «Аэродин-38». — Хороший у тебя шлюп, — добавил он и тотчас же пожалел, что эта фраза сорвалась у него с языка вместо чего-нибудь более остроумного или любезного.

— Спасибо, — ответила Тесс, сдувая прядь волос со лба.

Чарли успел заметить, что ноготь на большом пальце у нее черно-синий, и решил, что она повредила его на работе.

— А ты ходишь под парусом? — спросила она. — Мне кажется, я не видела тебя на море.

— Раньше было дело. Но давно, еще в детстве. Я на «Оптимисте сто десять» тренировался. Ничего особенного. — Чарли снова занервничал. — Слушай, извини, что мы тебя побеспокоили. Больше не будем.

— Да не бери в голову. Я сегодня сама не своя, кого хочешь достану: устала ужасно, да еще голова раскалывается. — Она потерла лоб ладонью, и солнце заиграло в ее глазах.

Мир, в котором жил Чарли, смело можно было назвать зеленым. Этот цвет в разных оттенках окружал его со всех сторон; но сколько бы мхов, трав, заячьей капусты и мятлика не доводилось ему видеть, он теперь знал наверняка: идеальный зеленый — это цвет ее глаз. В наружных уголках он был светлым, как кожица лайма, а в середине глубоким, как изумруд. Пораженный, Чарли вдруг понял, что говорит совсем не то, что хотел:

— Я, пожалуй, пойду. Ты ведь одна побыть собиралась.

— А что за спешка? Опять пойдешь атаковать бедных гусей?

Чарли засмеялся:

— Да нет, просто я подумал, что тебе хотелось побыть одной, вот и все.

— Ничего, уже отпустило.

Чарли почувствовал, как ее глаза оглядели его с ног до головы, и ему вдруг стало ужасно неловко за грязные сапоги и пятна на брюках.

— Знаешь, — сказала Тесс, — мой отец тут похоронен. Прямо на вершине холма. — Она показала рукой. — Оттуда такой красивый вид.

Не сказав больше ни слова, она повернулась и пошла вверх по склону. Чарли не был уверен, следовать ли за ней. Она пригласила его посмотреть оттуда на море? Или просто таким образом закончила разговор? Разум и инстинкт говорили ему в один голос, что нужно вернуться к работе. Не было никакого смысла бегать по холмам за Тесс Кэрролл. Но внезапно оказалось, что он почти догнал ее. Когда он поднялся на вершину, она уже сидела на траве. Вытянув ноги, она смотрела вниз на бухту, где плясали у причалов выстроившиеся носами на северо-восток яхты и шхуны. Вдали виднелась рыбацкая лодка, на борт которой хозяин поднимал лебедкой сеть с лобстерами.

— Похоже, у Тима Бёрда хороший улов сегодня, — сказала Тесс. — Видишь, как низко корма лодки в воде сидит.

— Твой отец ведь тоже ловил лобстера, правда? — спросил Чарли.

Тесс посмотрела на него:

— Да, а откуда ты знаешь?

Чарли не был уверен, стоит ли признаваться. Он не хотел показаться странным, но он ведь действительно помнил каждые похороны, которые прошли здесь, на кладбище, за время его работы. Он помнил даже все надгробные речи.

— Так откуда ты знаешь о моем отце? — снова спросила Тесс. Ее голос звучал на этот раз более настойчиво.

— Я работал здесь в тот день, когда его хоронили.

— О! — Тесс наклонилась вперед и закрыла лицо руками. Потом она потерла лоб ладонями и откинула выбившиеся назад из хвоста волосы. — Господи, а я была как в тумане. Я почти ничего не помню.

Зато Чарли помнил все: и сами похороны, и то, что отец Тесс ни разу не появился на кладбище — ни в день похорон, ни позже. Правда, в этом не было ничего удивительного: многие люди решали сразу же перейти на другой уровень, даже не задерживаясь в Уотерсайде.

Чарли рассматривал лицо Тесс. Воспоминания нахлынули на него: чем-то она была очень похожа на девушку, с которой он встречался когда-то давно, когда все еще казалось возможным. В то же время она была женщиной того типа, которых он никогда не встречал здесь, на кладбище. У нее было все — успешный бизнес, тридцативосьмифутовый шлюп и эти зеленые глаза.

И все-таки… странное дело, он совсем ее не боялся. Она была гораздо более живой, настоящей и милой, чем все, с кем он познакомился за долгое время. Ощущение неловкости и страха, возникшее глубоко внутри, ему почти удалось подавить, и с каждой секундой он чувствовал себя все более уверенно.

— Знаешь, это может показаться странным, — сказал Чарли, — но мне понравились строки, которые ты тогда прочитала.

— А что я читала?

— Ну, я имею в виду стихотворение, которое ты прочитала над могилой.

— Ты его помнишь?

— Там было что-то про «вглубь за мечтой».

— Это были любимые стихи отца, — сказала она.

— Я потом нашел их в библиотеке.

После паузы он прочел:

верь своему сердцу даже если море загорится (и живи любовью даже если звезды повернут вспять). [3]

— «И живи любовью, даже если звезды повернут вспять», — негромко повторила Тесс.

— Отличные стихи, — сказал Чарли, — но я, честно говоря, не до конца понимаю, что они означают.

— Я тоже.

Лицо Тесс смягчилось, глаза заиграли, губы изогнулись в лукавой улыбке. Она откинулась на спину и рассмеялась. Ее смех разнесся по окрестным холмам, и Чарли понял, что уже сто лет не слышал столь прекрасного звука.

Потом она перевернулась, посмотрела ему прямо в глаза и спросила:

— Ну скажи мне, Чарли Сент-Клауд. Что такой парень, как ты, делает здесь, на кладбище?

По всему выходило, что она встретила наконец парня что надо, и — чего и следовало ожидать — случилось это буквально за неделю до того, как ей предстояло покинуть родной город. В общем, все как всегда. Обычно в личной жизни у Тесс происходило одно из двух: либо она бывала одна-одинешенька, либо парни, которые ей нравились, оказывались лишним балластом. Тесс всегда хотела жить любовью, но в этом отношении звезды явно не благоволили ей, и романтики в ее судьбе, прямо скажем, было не слишком много. Во всем, что касалось сердечных дел, ей, как правило, не везло. Именно полоса неудач на личном фронте и стала одной из причин, побудивших ее уплыть отсюда за тридевять земель. Море, паруса, одиночное плавание — все это было ей понятно и служило опорой в жизни. А встречи и отношения с мужчинами лишь выбивали из колеи. Как-то так вышло, что укрощать ветер ей было сподручнее, чем приручать диких, необузданных мужчин.

И вот теперь — надо же такому случиться — она лежит на траве и ей, кажется… похоже… ну, вроде того… нравится этот парень. Странно. Она прожила в этом городе всю жизнь и вплоть до сегодняшнего дня никогда не замечала Чарли. Конечно, иногда она видела его то тут, то там, в этой синей униформе, но сам он казался довольно застенчивым, сторонился знакомств и предпочитал выбирать самые темные и пустые углы в местных барах и ресторанах. Хотя во время учебы в школе любой и каждый знал ребят Сент-Клауд. Они считались, пожалуй, самыми многообещающими во всем округе Эссекс, и это продолжалось до тех пор, пока старший не угробил младшего в автокатастрофе на мосту Генерала Эдвардса. То был несчастный случай, настоящая трагедия, и люди говорили, что Чарли от нее так до конца и не оправился.

Но вот он сидит рядом с ней, и кажется, с ним все в полном порядке. Да, конечно, он работает на кладбище, и это немножко необычно, но сам он веселый, остроумный, добродушный, да и внешне очень даже ничего — знаете, в таком простом, грубоватом стиле. У него крепкие, сильные руки и плечи, и он явно много работал сегодня с утра. Рубашка на нем влажная от пота, руки слегка запачканы землей, в волосах застряли травинки, но строки из Каммингса, черт возьми, шпарит наизусть. Была в нем какая-то мягкость и доброта. А еще Тесс нравилось, как он смотрит на нее.

— Ну, Чарли? — спросила она. — Хватит на меня пялиться, отвечай на вопрос.

Он моргнул:

— Какой вопрос?

— Что ты здесь делаешь? Почему работаешь на кладбище?

— А почему бы и нет? Гораздо лучше, чем сидеть в офисе. Я целый день на свежем воздухе, плюс я сам себе начальник и распоряжаюсь довольно большим хозяйством. Быть боссом — это занятно, разве ты не знаешь?

Он сорвал травинку, положил между ладонями и подул в узкую щель между ними. Раздался негромкий, но пронзительный и довольно странный свист, и внезапно деревья вокруг словно ожили — со всех сторон послышался птичий щебет. Нет, это уже слишком. Этот парень просто какой-то добрый волшебник на кладбище. Ему, видите ли, даже птицы подпевают.

Тесс сорвала несколько травинок и поднесла к лицу.

— Люблю этот запах.

— Я тоже.

— Его можно было бы разливать по бутылочкам и продавать.

— Для этого только нужно немножко гексанола, метанола, бутанона и…

— О’кей. Ты разговариваешь с птицами. Ты разбираешься в химическом составе трав. А ты вообще настоящий?

Чарли рассмеялся:

— Конечно. Такой же настоящий, как и ты.

Тесс рассматривала ямочку на его щеке, завиток волос, спустившийся почти к глазам, маленький шрам на голове. Нет, действительно, он настоящий. И все же в нем было что-то необычное, и ей было как-то не по себе, что он работает именно здесь — можно сказать, в преддверии загробного мира.

— А как же все эти мертвецы? Тебе не страшно?

— А что их бояться?

— Тебе совсем не страшно приходить и работать здесь каждый день?

Чарли опять рассмеялся:

— Нисколечко не страшно. Больницы и дома престарелых имеют дело со смертью. И похоронные конторы тоже. Но здесь — дело другое. Это же парк. Когда люди сюда попадают, они уже в гробах или урнах, а мы к ним никогда и не прикасаемся.

Тесс стащила резинку, стягивающую волосы, и они упали ей на плечи. Голова все еще болела, усталость и бессонная ночь давали о себе знать, но сейчас она чувствовала себя гораздо лучше — более спокойно и расслабленно. Ей нравился густой, низкий тембр голоса Чарли. Ей хотелось узнать о нем побольше, и она продолжала:

— А как же твой брат?

— Мой брат? Что ты имеешь в виду?

Внешне это было незаметно, но Тесс почувствовала, как он словно чуть отшатнулся, отодвинулся от нее.

— Он ведь похоронен здесь, правда? И поэтому ты тоже здесь?

Чарли пожал плечами.

— Это моя работа, — сказал он. — Счета оплачивать денег хватает, и уж это всяко лучше, чем сидеть в конторе или продавать страховки: понимаешь, что я хочу сказать?

Тесс посмотрела ему в глаза. Она понимала, что его ответ притворный. Это была не просто работа. Он был здесь не для того, чтобы иметь возможность оплачивать счета.

— Послушай, — сказал Чарли, — пора возвращаться к работе. Было очень приятно поболтать с тобой.

— Извини, что я полезла не в свое дело. Прости — слишком длинный язык.

— Твой язык тут ни при чем, поверь мне, — сказал Чарли. — Может, мы еще когда-нибудь поговорим с тобой.

Тесс встала и посмотрела на Чарли. Он был ростом, пожалуй, больше шести футов. Ей захотелось вытереть ему пот со лба и стряхнуть травинки с его плеч. Но бесстрашная мореплавательница вдруг растерялась и не знала, как вести себя дальше.

— Договорились, — сказала она. — Как-нибудь в другой раз.

— Кстати, желаю удачи в твоем дальнем походе, — улыбнулся Чарли.

— Спасибо, — ответила Тесс. — Надеюсь, мы увидимся, когда я вернусь.

— Когда вернешься?

— Ну, ты же сам знаешь, я уплываю через несколько дней.

Она пристально смотрела ему в лицо. Он нахмурился и вдруг удивил ее:

— Слушай, если у тебя нет других планов на сегодня, может, поужинаем вместе? Я могу рыбы нажарить.

— Ты еще и готовить умеешь?

— Так, самую малость.

Тесс не могла удержаться от шутки:

— И ты всегда знакомишься с женщинами на кладбище?

— Разумеется, только с живыми.

Тесс улыбнулась. Ей нравилось его чувство юмора, а он, видимо, понимал или же ощущал, чего ей хочется.

— Я с удовольствием, — сказала она.

— Отлично.

— Принести что-нибудь?

— Не нужно. Я все приготовлю. Ты пьешь пиво или вино?

— Сам догадайся. — Этот вопрос был не из трудных.

Он сразу спросил:

— «Сэм Адаме» подойдет?

— Вполне.

— Я живу там, рядом с рощей, — сказал Чарли, показывая на крытый тростником домик с кирпичной печной трубой, стоявший на самой опушке. — Встретимся у главных ворот. В восемь часов — тебе подходит?

— Да это же настоящее свидание.

Тесс вслушалась в эти слова — «настоящее свидание» — и не смогла удержаться от смеха. Чарли махнул ей рукой и пошел к своему трактору, оставив ее одну на холме. Последние несколько месяцев ее жизни были посвящены подготовке к регате. Она полностью отказалась от всякой светской и личной жизни. Она отвергала все приглашения куда-нибудь сходить или где-нибудь посидеть и пресекала в зародыше любые возможные знакомства. Она была последним человеком в округе Эссекс, о котором можно было бы подумать, что он идет сегодня вечером на свидание.

Тесс опустилась на колени перед отцовской могилой и положила руку на каменную плиту. Господи, какая же странная штука — жизнь. Может, отец действительно сейчас смотрит на нее с небес. Он услышал ее молитвы во время шторма. Он вернул ее домой. И наверно, это он так все устроил, что она приняла приглашение Чарли Сент-Клауда.

— Папа, — прошептала она навстречу ветру. — Спасибо тебе.

 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Розовато-пурпурные разводы, расплывшиеся по небу, предвещали неспокойный вечер.

Чарли годами выстраивал свою жизнь вокруг их с Сэмом встреч на закате. Права на ошибку у него не было. Все было рассчитано с точностью до минуты. Так, он знал, что сегодня может располагать своим временем ровно до восемнадцати часов пятидесяти одной минуты — той самой минуты, когда начинаются так называемые бытовые сумерки, то есть центр солнечного диска опускается на шесть градусов ниже горизонта и тайную игровую площадку окутывает полумрак. Таким образом, в его распоряжении оставалась ровно двадцать одна минута, чтобы завести свой старый «рамблер» шестьдесят шестого года, заехать в магазин «Лобстер компани», что в Литтл-Харборе, за стейками из меч-рыбы, да еще и смотаться на другой конец города в «Кросбис» за салатом и ингредиентами для десерта.

«Прогулка» обещала быть напряженной.

Он вспоминал Тесс, стоящую там, на вершине холма, и все не мог поверить в собственную наглость. Неужели это он только что пригласил ее к себе на ужин, а она возьми и согласись, и видел бы кто-нибудь при этом ее зеленые глаза. Если б об этом узнал Джо Атеист, у него бы просто челюсть отвисла. Вот он, известный специалист по слабому полу, мог ли похвастаться, что среди его знакомых и подружек была такая восхитительная, такая шикарная женщина? Ведь просто поговорив с нею, чувствуешь себя другим человеком — более живым и даже привлекательным.

— Ты губу-то особо не раскатывай, — оборвал Чарли сам себя.

Он был человеком практичным и здравомыслящим во всех отношениях, включая и вопросы личной жизни. Таким он стал не по своей воле. В той жизни, где все было закручено вокруг вечернего ритуала, не было места неконтролируемым эмоциям. Он просто не мог себе позволить потерять голову.

Прошло уже четыре года с тех пор, как он расстался со своей последней девушкой, Беккой Блинт. Они познакомились в пабе «Лэндинг», на каком-то пивном фестивале, и за кружкой камбоджийского темного «Ангкора» поняли, что интересны друг другу. Она работала учительницей начальных классов в Пибоди. Веселая, кокетливая, она была старше и опытнее Чарли. Кое-что из своего богатого опыта она передала ему за то лето, что они провели вместе, бегая по берегу моря в облаках брызг, купаясь в пруду и коротая ночи в страстных объятиях в его домике. Но потом наступила осень, и Бекка захотела хотя бы по уик-эндам выезжать, как все нормальные люди, чтобы полюбоваться прекрасными пейзажами золотой осени. А еще лучше воспользоваться накопленными призовыми баллами и по дешевке слетать ненадолго в Париж, посетить кладбище Пер-Лашез, где похоронен Джим Моррисон.

Чарли так и не рассказал ей о своих тайных встречах с Сэмом. Поначалу необходимость каждый вечер возвращаться домой на закате показалась ей забавной. Но вскоре стало ясно, что это уже не смешно. Когда все возможные предлоги и оправдания иссякли и стало понятно, что просто так Бекка от него не отстанет, Чарли решил попробовать хотя бы немного смягчить установленные им самим жесткие правила. Время от времени он стал появляться на поляне чуть позже, чем обычно. Ничего ужасного не случилось, и он стал давать себе все больше свободы. Однажды вечером он явился туда, когда уже на самом деле стемнело, и вдруг заметил, что Сэм становится менее реальным, чем раньше, что он словно растворяется в воздухе. Сначала перемена была почти неощутима, но через некоторое время Чарли с ужасом осознал, что теряет свой дар, и если дело так пойдет и дальше, то он совсем перестанет видеть Сэма. Непреложные факты свидетельствовали о том, что чем более полноценно он жил в одном мире, тем меньше мог видеть другой.

Тогда он одернул себя, взялся за ум и вернулся к старым, выработанным годами правилам. Что-то подсказывало ему, что говорить Бекке о своей тайне не стоит. В общем, под Новый год она от него ушла. Чарли обнаружил под рулем своего трактора записку:

«Хватит с меня этого кладбища,  — писала Бекка.  — Не могу больше жить с живым мертвецом. Если бы ты знал, как мне жаль, что я не та, которая сумеет освободить тебя».

Чарли болезненно переживал этот разрыв, но выбор между Сэмом и Беккой был для него очевидным.

Возможностей компромисса он не видел. Чтобы защитить свое сердце от новых ран, он с двойным усердием налег на работу и стал избегать сколько-нибудь серьезных знакомств и тем более каких-либо привязанностей или обязательств перед женщинами.

Нет, он не стал сторониться людей, и многие по-прежнему воспринимали его как остроумного парня, вполне довольного собой и жизнью. Зато он стал настоящим профессионалом в том, как избегать действительно серьезных знакомств. Чарли пресекал все завязывавшиеся отношения, причем абсолютно безжалостно, и каждый вечер вспоминал, почему поступает именно так, а не иначе. Это он, Чарли, украл жизнь у Сэма, а значит, теперь он не заслуживает того, чтобы жить в любви и счастье.

Логика была неоспоримая.

И вот на горизонте замаячила серьезная проблема. Это болезненное новое чувство глубоко внутри звучало как сигнал тревоги. Тесс. Если кто и сможет перевернуть его с трудом выстроенный мир с ног на голову, так это она.

Поставив «рамблер» на парковку на Орн-стрит, Чарли взглянул на небо и сверился с часами. В его распоряжении оставалось семнадцать минут. Он вышел из машины, и вдруг его взгляд наткнулся на энергичную женщину в бордовом прогулочном костюме, ведущую группу туристов из Литтл-Харбора, скалистой гавани, где веками строили рыбацкие шхуны, а рыбаки продавали свой улов.

Нет, только не это. Куда бы спрятаться?

— Леди и джентльмены, — громогласно обращалась дама к экскурсантам, — обратите внимание, что все печные трубы в нашем городе слегка наклонены на восток. Видите? Вон там и там? — Для большей убедительности она тыкала пальцем в сторону ближайших дымовых труб. — Это происходит из-за солнца и неравномерного высыхания связывающего кирпичи раствора.

Фраффи Чемпен была местным краеведом и возглавляла весьма уважаемую организацию — Окружную историческую комиссию. Никто из горожан не имел права надстроить свой дом новым фронтоном, поменять карниз вдоль крыши или даже замостить дорожку, ведущую к входной двери, без соответствующего разрешения правления комиссии, возглавляемой Фраффи. Благодаря крупному носу с горбинкой и пышным седым волосам она чем-то живо напоминала человека, которого называла одним из своих предков по прямой линии: самого Джорджа Вашингтона, который в свое время дважды посетил Марблхед.

— Вы только посмотрите на этот цвет, — восторженно вещала она, тыча тростью в дверь старого дома. — Роскошно! Аутентичный синий цвет. Подобран в точном соответствии с оригиналом колониального периода! — Она сделала еще несколько шагов. — А теперь сюда, пожалуйста. Какое безобразие! Я имею в виду ставни-жалюзи. Нет, я даже смотреть на это не в силах. — Она прикрыла глаза для большей убедительности, изобразив на лице выражение ужаса. — Сам вид этой антиисторичной безвкусицы оскорбляет меня. Такие ставни не использовались в восемнадцатом веке! Они вошли в моду только в начале девятнадцатого. Разумеется, Окружная историческая комиссия настоятельно требует от жителей города, чтобы они демонтировали со своих окон всю эту кошмарную безвкусицу.

Чарли засмеялся про себя. По правде говоря, большинство жителей за глаза давно называли эту историческую комиссию «истерической».

— Вопросы есть? — прокричала Фраффи, но экскурсанты лишь потупили взгляды.

Фраффи развернулась и как бы невзначай сделала несколько шагов в сторону Чарли. При этом она продолжала громогласно вещать.

— Марблхед — это город, действительно сохранивший свой исторический облик, а не какой-то дешевый новодел, — заявила она, не обращаясь ни к кому в отдельности, — и мы не позволим чужакам превратить нашу жемчужину в Диснейленд! Нет, не позволим!

Чарли поспешно перешел на другую сторону улицы и попытался скрыться за здоровенным внедорожником «Форд-Эксплорер». Может быть, ему все же удастся остаться незамеченным. Но уже в следующую секунду он услышал ее пронзительный голос:

— Я вижу тебя, Чарли Сент-Клауд! Тебе от меня не спрятаться! — Сурово нахмурившись, она решительно направилась в его сторону. — Я тебе настоятельно рекомендую подрезать кусты там у вас, в Вест-Шоре. На этот раз я предупреждаю тебя со всей серьезностью! Приведи свои джунгли в порядок или ты узнаешь, какова я в гневе!

По правде говоря, Чарли намеренно не подстригал самшит и тик, росшие вдоль кладбищенской изгороди. Ему казалось, что так вход на кладбище выглядит более естественно и лучше вписывается в окружающий пейзаж. Впрочем, сегодня у него не было времени спорить. По тому, под каким низким углом падали лучи, отраженные от водной глади залива, он уже мог сказать, что солнце опустилось ниже крон деревьев.

— Эти кусты неисторичны! — продолжала завывать Фраффи. — Такая вольность в нашем городе абсолютно неприемлема. В общем, я даю тебе последний шанс. Убери их, или я объявлю тебе войну.

Чарли живо представил, как она наводит на него древний мушкет или, подкараулив, набрасывается с морским палашом. Во избежание обострения ситуации в данный момент Чарли постарался ответить как можно вежливее:

— Конечно, я посмотрю, что можно сделать. Но сейчас, извините, я очень спешу.

Фраффи вернулась к группе туристов и, указав тростью в сторону залива, объявила:

— А вот там, в гавани, виднеется остров Джерри. Он назван так по имени Элбриджа Джерри, самого знаменитого из наших земляков. Он стал вице-президентом Соединенных Штатов в тысяча восемьсот тринадцатом году, и мы назвали в его честь школу, улицу и ассоциацию ветеранов-пожарных…

Фраффи наконец удалилась, продолжая разглагольствовать относительно остроконечных крыш с крутыми скатами и двойных печных труб. Чарли стремительно, почти бегом направился к рыбному магазину «Лобстер компани», где в витрине традиционно красовалось грозное предупреждение:

ДЕТИ, ЯВИВШИЕСЯ БЕЗ СОПРОВОЖДЕНИЯ ВЗРОСЛЫХ, БУДУТ ПРОДАНЫ В РАБСТВО.

Чарли вошел, и на него нахлынул густой, резкий и такой знакомый с детства запах: рассол и рыба. В центре торгового зала, как обычно, стояли здоровенные аквариумы со свежими лобстерами. Бетонный пол был влажным от брызг. Мальчишкой Чарли любил, прижавшись лицом к мокрому стеклу, наблюдать, как лобстеры возятся в аквариумах и дерутся друг с другом.

У кассы он увидел забиравшего покупки бледного высокого мужчину в дорогом костюме в тонкую полоску. Пит Кили когда-то играл на второй базе в школьной команде, а теперь был партнером в известной бостонской юридической фирме. В свое время они с Чарли играли вместе и на пару принесли своей команде едва ли не наибольшее количество очков за всю историю Марблхеда. Теперь Пит с семьей жил в роскошном доме в центре Бостона и проводил отпуска во Франции и в Италии.

— Вот это да, — сказал Пит, оборачиваясь. — Черт меня подери, если это не номер двадцать четыре… Чарли Сент…

Все это Пит повторял каждый раз, вне зависимости от того, где они случайно встречались, и Чарли знал, что он пытается таким образом избавиться от чувства неловкости. У Пита жизнь вполне удалась, а вот у Чарли, по мнению Пита, — нет. Поэтому он всегда пытался скрыть возникавшее внутреннее напряжение, но, честно говоря, от этого становилось только хуже.

— Эх, жаль, не могу задерживаться. Поболтали бы с тобой, — сказал Пит, вертя на пальце брелок с ключами от «BMW», — но меня жена в машине ждет. — Он потрепал Чарли по плечу и добавил: — Позвони мне как-нибудь на днях, договоримся, когда встретиться. Заедешь к нам, поужинаем. Вспомним хорошие времена. Жаль, что так редко видимся.

— Заметано, — сказал Чарли, глядя, как тот уходит. Ясное дело, что звонить он не собирался.

— У этого мальчика слишком много денег завелось, — раздался из-за прилавка дребезжащий старческий голос. — Хороший пример того, что с богатых действительно нужно брать больше налогов.

Боуди Картрайт был хозяином «Лобстер компани», наверно, с самого Сотворения мира. Этот толстый старик не с двойным, а как минимум с тройным подбородком не переставал забавлять детей одной и той же простой и даже не очень смешной пантомимой: надувая щеки, он неплохо изображал рыбу-кузовок.

— Ну и чего сегодня твоей душе угодно? — спросил он. — Мы получили отличную свежую пикшу на уху, неплохой наборчик для супа из морепродуктов.

— Мне бы пару стейков из меч-рыбы. Примерно по полфунта каждый.

— Вот, пожалуйста. Свежайшие, прямо со шхуны, которая только что вернулась с Больших рифов.

В этот момент из подсобки в торговый зал вышла молодая женщина. Марджи Картрайт откинула набок свои длинные светлые волосы и улыбнулась. Губы ее были накрашены блестящей красной помадой. Она подошла к кассе, перегнулась через прилавок и подставила Чарли щеку для поцелуя.

— Ну, давай, Чарли. Чмокни свою старую подружку.

До того как он разрушил все в своей жизни, они с Марджи встречались. Она была на год старше и состояла в группе поддержки школьной команды. Чарли учился в десятом классе, а Марджи — в одиннадцатом, и однажды в жутко холодный День благодарения они познакомились на большом матче против Свомпскотта. Она, как чирлидер, считала, что носить короткую юбку и обтягивающий свитер можно в любую погоду. Какой толк, говорила она, если девушки с помпонами выйдут на поле в куртках с капюшонами и длинных брюках. Их роман был еще совершенно невинным, они проводили вечера в пиццерии, болтая о том о сем за пиццей с курицей и пармезаном. Потом случилась авария, и Чарли разорвал все отношения. Все чирлидеры мира не могли бы поднять ему настроение и вернуть присутствие духа. Марджи честно и довольно настойчиво пыталась вернуть его к жизни или хотя бы просто расшевелить, но он неуклонно держал ее на расстоянии.

Чарли наклонился и поцеловал ее.

— Вот и умница, — сказала Марджи, хлопая длинными ресницами.

Чарли почувствовал, что от нее по-прежнему пахнет духами «Хлоя». Во многих отношениях Марджи почти не изменилась со времен юности. У нее были такие же длинные светлые волосы, и она носила облегающий розовый свитер, короткую черную юбку и высокие сапоги. Ее имя и дерзкая манера одеваться были известны рыбакам со всего побережья, сдававшим ей улов. Такое несколько вызывающее поведение представляло единственную форму протеста Марджи против практически неотвратимой перспективы провести всю молодость и состариться здесь, в семейном рыбном магазине.

— Ну и?.. Ужин готовить собираешься? — поинтересовалась Марджи.

— Да так, ничего особенного.

— Держи, — сказал Боуди, протягивая ему пакет. — Марджи, пробей два стейка из меч-рыбы. Чуть больше фунта.

— Два стейка? В самом деле? — сказала Марджи, вскинув умело подведенную бровь. — Рыба на двоих?

— Ну-у…

— Чарли, кого ты хочешь обмануть? Кто она такая? Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне. Может, смогу замолвить за тебя доброе словечко?

Чарли положил на прилавок двадцатидолларовую купюру.

— Извини, Марджи. Надо бежать. Позвони мне, пожалуйста.

— Да ну тебя. Совсем скучный стал. А главное — нашел из чего секрет делать. Я же все равно узнаю. Лучше сразу расскажи!

Чарли на минуту задумался. Она была права. Все равно от ее агентурной сети, разбросанной вдоль всего побережья, никуда не скроешься. Через несколько дней она так или иначе все узнает. Тогда какой смысл играть в прятки? Ей известна вся подноготная практически о каждом жителе города, и ее помощь и поддержка всегда пригодятся.

Он посмотрел на часы — оставалось всего одиннадцать минут — и, секунду подумав, решил обойтись без салата и десерта из «Кросбис». Если напрячь воображение и творчески сымпровизировать с тем, что есть дома, то можно выкроить пару минут и разжиться ценными разведданными. Наклонившись к ней, он заговорщицким шепотом спросил:

— Клянешься, что никому не скажешь?

— Вот тебе истинный католический крест.

— Ну ладно. — Он еще больше понизил голос. — Что ты знаешь о Тесс Кэрролл?

 

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Бабуля, ты меня слышишь? Бабуля?

Тесс наклонилась поближе к бабушке и посмотрела прямо в ее мягкие зеленые глаза. Старушка сидела в коричневом кресле у окна в доме для престарелых в «Девере-Хауз». Тесс зашла к ней по дороге с кладбища и сразу заметила, что в длинном зеленом коридоре, ведущем в комнату двести шестнадцать, сильнее обычного пахнет лекарствами и дезинфицирующим раствором.

— Бабуля, это я, — сказала Тесс. — Ты не поверишь, но, по-моему, я встретила отличного парня!

Бабушка поморгала ресницами и уставилась прямо в телевизор. Там шел «Крутой Уокер. Правосудие по-техасски», и у нее была привычка смотреть этот сериал каждый день. Не отрывая взгляда от экрана и не говоря ни слова, она дотянулась до упаковки с апельсиновым соком, стоявшей на подоконнике. Взяла коробку, глотнула через соломинку и поставила обратно.

Тесс — что было сокращением от полного имени Тереза Френсис Кэрролл — всегда могла рассчитывать на мудрый совет бабушки и на ее моральную поддержку во всем, что касалось неизбежных в жизни девушки проблем и неприятностей. Именно к бабуле она пришла за утешением после того, как Скотти Маклафлин отшил ее на глазах у всех в клубе «Коринтиан» на новогодней вечеринке двухтысячного года. Романтик в душе, бабуля прожила нелегкую жизнь. В девятнадцать лет она вышла замуж за ловца лобстера из городка Нахант, во многом соперничавшего с Марблхедом, и уже была беременна, когда муж не вернулся из моря в очередной шторм.

— Таких, как он, больше не было и нет, — говорила она Тесс, и подтверждением служил тот факт, что она так больше и не вышла замуж, несмотря на большое количество претендентов. История ее жизни, повторенная десятки раз, всегда заставляла Тесс сдерживаться изо всех сил, чтобы не расплакаться. — Жди свою настоящую любовь, — советовала бабуля. — Никогда не успокаивайся.

Именно от бабушки Тесс узнала, что означают слова «выживать», «бороться за жизнь». Чтобы поставить на ноги своего сына, бабуля пошла работать на обувную фабрику в Линне. Вся ее жизнь представляла собой каждодневную борьбу, и сейчас, в восемьдесят шесть, она все еще боролась — против поразившего ее одиннадцать лет назад рака легких. Уже дважды приходилось прибегать к крайним мерам, чтобы вернуть ее с порога смерти, и каждый раз какая-то маленькая часть ее оказывалась там, за порогом. В этом мире бабушки оставалось все меньше. На табличке, прикрепленной к спинке ее кровати, теперь просто значились две большие буквы «НР», что означало «не реанимировать».

Для Тесс бабуля по-прежнему оставалась образцом твердости духа. Убежденная демократка, она могла десятилетиями держать на своем столике пожелтевшую вырезку из «Бостон глоуб» с фотографией трех еще совсем молодых братьев Кеннеди. Она любила посплетничать о знакомых мужчинах. Более того — она сумела добиться, чтобы ей не то чтобы позволили, но по крайней мере не мешали курить ее любимые крепкие «Мальборо» даже после того, как ее здоровье совсем пошатнулось.

Иногда бабушка еще узнавала Тесс. Но в большинстве случаев путала внучку со своей старшей сестрой, которая скончалась в тот день, когда Джордж Буш одержал победу над Майклом Дукакисом с перевесом в триста двадцать пять голосов выборщиков. Порой возникало ощущение, что она вообще не видит Тесс. Она могла своим мягким взглядом смотреть не на нее, а просто в пространство. При всем этом, стараясь поддержать свое достоинство в глазах окружающих, настойчиво требовала, чтобы ее каждый день одевали полностью, как положено: включая цветную шляпку и веселенькую бижутерию из грошовой лавки.

Сейчас бабушка неподвижно сидела в кресле, что-то мычала себе под нос и глядела в окно.

— Ну и что ты там высматриваешь? — спросила Тесс.

Окна «Девере-Хауза» выходили на асфальтированную парковочную площадку, где Тесс заметила птичку, сидевшую на ограде.

— Ты смотришь на этого воробья? Его ты увидела?

Бабуля улыбнулась, на миг прикрыла глаза, затем вновь открыла.

— Так что ты хотела рассказать мне? — Тесс упорно стремилась достучаться до бабулиного сознания. — Мистер Пурди все еще пристает к тебе, когда ты выходишь в гостиную? Ты говорила, он настоящий извращенец.

Снова молчание.

Неужели все должно закончиться именно так? Долгая жизнь, а потом что? Годы, проведенные в тумане и сумраке. Тесс поклялась себе не допустить, чтобы с ней произошло такое. Она должна была уйти в зените славы. Она никогда не хотела постепенно угаснуть, растаять и раствориться. Для нее это был худший из всех возможных вариантов.

— Послушай, бабуля, я ведь пришла попрощаться, — сказала Тесс. — Ты помнишь? Я ухожу в большое кругосветное путешествие под парусом. — Она сделала паузу и посмотрела на бабушкино стеклярусное ожерелье. — Я привезу тебе драгоценности с Востока. Неплохо звучит, а?

Губы бабули дрогнули, в глазах мелькнули едва заметные искорки. Тесс очень хотелось бы знать, о чем она в этот момент думает. Интересно, слышит ли она голос и понимает ли, о чем с ней говорят?

— Ты ведь знаешь, что я здесь, правда? — спросила Тесс. — Понимаешь, что я рядом с тобой?

В комнате было тихо. Бабуля разомкнула губы, глаза сверкнули, и наконец она твердым голосом проговорила:

— Конечно, я понимаю.

Впервые за несколько месяцев бабуля дала понять, что узнает внучку и знает о ее присутствии. Тесс просто лишилась дара речи.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — спросила бабуля.

Тесс не находила слов, чтобы ответить.

Взгляд бабулиных глаз четко сфокусировался на Тесс, и она произнесла:

— Все хорошо, милая. Все будет в порядке, и мы с тобой очень скоро увидимся.

Потом бабулины ресницы сомкнулись, и она стала клевать носом. Раздался легкий храп. Тесс встала и поцеловала бабушкину напудренную щеку.

— Я тебя люблю, — сказала она. — Скоро увидимся.

 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Чарли выпустил из рук веревку тарзанки и отправился в свободный полет. Он успел сгруппироваться и бомбочкой влетел в холодную воду. Несколько сильных гребков — и, добравшись до поросшего мхом дна, Чарли поудобнее обхватил обеими руками знакомый булыжник, чтобы его не тянуло обратно, и стал слушать, как бьется сердце и как булькают выходящие понемногу изо рта пузырьки воздуха.

До рощи он добрался буквально за несколько секунд до наступления сумерек. Пожалуй, впервые за все эти годы, оказавшись здесь, в обществе младшего брата, он испытывал сложные, даже противоречивые чувства: в его голове то и дело мелькали новые, взаимоисключающие мысли: он прикидывал, не взять ли сегодня на вечер катер Джо и не прокатить ли Тесс на закате по заливу, открыв при этом бутылку хорошего вина, а затем пригласить ее прокатиться до Манчестера и поужинать там в каком-нибудь прибрежном ресторанчике.

Впрочем, он прекрасно понимал, что все это лишь несбыточные мечты. На самом деле выбора у него не было. Он должен был держать данное когда-то слово и исполнять неизменный ежедневный ритуал. Каждый вечер они с Сэмом играли в мяч на поляне, а затем купались в маленьком пруду, который Чарли вырыл собственными руками много лет назад. Он скопировал во всех деталях ту глубокую заводь, в которую они так любили нырять в детском лагере на Кэт-Айленде. Размеры пруда были точь-в-точь как там, на острове, над ним висела практически такая же тарзанка, и даже узел на конце веревки был завязан трижды — в точности как в то лето. Пожалуй, лето, проведенное в лагере Молодежной христианской ассоциации, стало для обоих братьев счастливейшим в жизни. Целыми днями они ходили под парусом на шлюпках и ялах, а ближе к вечеру отправлялись на озеро и до изнеможения ныряли с тарзанки.

Чарли терпел, сколько мог, а затем отпустил камень и оттолкнулся от дна пруда ногами. Он вылетел на поверхность, как пробка, подняв целое облако брызг. Он едва успел отдышаться, когда Сэм торжественно объявил:

— Минута и двадцать две секунды! Чарли Сент-Клауд устанавливает новый рекорд Уотерсайда.

Брат сидел на поваленном дереве рядом с прудом, а возле него пристроился Оскар. Псу не было дела до рекордов — он был занят выгрызанием блох из своей шерсти. Оказывается, на том свете тоже водятся блохи.

Солнце только что село, и Роща Теней была залита таинственным, мягким сиреневым светом. Чарли вылез из пруда и набросил на плечи полотенце. Старые, растянутые плавки-шорты сползли ему на бедра и почти прикрыли колени, исполосованные шрамами, которые остались после аварии. Наскоро вытершись, он наклонился над Оскаром и потряс мокрой головой, обрызгав при этом собаку.

— Ты видел там внизу Малыша Тима? — спросил Сэм.

— Нет, — ответил Чарли. — Куда-то запропастился.

Малышом Тимом братья звали жившую в пруду черепаху. Тринадцать лет назад они забрали Тима из маленького аквариума, что стоял рядом с кассой на прилавке зоомагазина в Клочестере. Когда Чарли перебрался в Уотерсайд, Малыш последовал за ним. Со временем, получая достаточно пищи и имея в своем распоряжении собственный пруд, он вырос в настоящего великана.

Сэм почесал в затылке:

— Может быть, он встретил какую-нибудь горячую черепашку женского пола и свалил?

— Сомневаюсь.

— Но ты бы на него за это не рассердился? — спросил Сэм. — В конце концов, при его размерах даже ему одному здесь уже тесновато.

Чарли посмотрел на часы. Тесс должна была прийти к большим железным воротам кладбища ровно через час. А ему нужно было еще вернуться в коттедж, убрать валявшиеся по всему дому газеты, покидать грязную посуду в раковину и разжечь угли.

— Давай нырнем еще по разу, — предложил Чарли. — Давай, мелкий, теперь твоя очередь.

Сэм дотянулся до веревки. На нем, как и на брате, были только плавки — джинсы с коротко обрезанными брючинами. Сэм так и остался долговязым и несколько неуклюжим подростком. Худющий, он как будто был сложен из сплошных костей и суставов — локти, колени, плечи и лодыжки торчали из него во все стороны.

— Подтолкни меня.

Чарли выполнил просьбу, и Сэм пролетел по дуге над самой водой, а затем взмыл высоко в воздух. Веревку он выпустил из рук в самой правильной точке траектории. Словно лист, подхваченный ветром, он поднялся в воздух явно в нарушение закона гравитации. Затем он медленно, даже чуть лениво исполнил переднее сальто с поворотом на пятьсот сорок градусов — этот чрезвычайно сложный прыжок он увидел когда-то по телевизору в репортаже о десятом летнем чемпионате по экстремальным видам спорта.

Плюх!

Сэм свечкой вошел в воду и не показывался на поверхности очень долго. Затем, вынырнув, он широко улыбнулся и объявил:

— Малыш тебе привет передает! Он молодец. Сказал, что никуда отсюда уходить не собирается.

Сэм вылез из пруда и схватил свое полотенце.

— Не хочешь попробовать сальто крутануть? — спросил он.

— Не получится. Слишком сложно.

— Боишься.

— Ничего я не боюсь. Просто ты забыл, кто из нас умеет летать, а кто не относится к летучему отряду.

— Да ладно тебе, — продолжал настаивать Сэм. — Чего расхныкался-то? Это же просто. Я тебе покажу. Ты не убьешься.

— Нет уж, — сказал Чарли. — На сегодня с меня хватит.

С этими словами он стал натягивать через голову Футболку «Викингов» — команды Салемского университета.

— Да что с тобой сегодня такое? — спросил Сэм. — Мы и в мяч толком не поиграли, и поныряли чуть-чуть, а ты уже сливаешься. Что случилось-то?

— Ничего не случилось.

— Ну да, не случилось. Ты весь вечер какой-то странный.

— Вовсе не странный.

— Нет, странный.

— Сэм, ну хватит.

Чарли натянул кроссовки и стал завязывать шнурки. Он старался не злиться на брата, но, по правде говоря, уже подустал от ежедневных однообразных развлечений.

Глаза Сэма вдруг расширились.

— Подожди-ка минутку! Это девушка, правда? Ты с кем-то познакомился. У тебя сегодня свидание!

— Да о чем ты болтаешь?

— Вот врун! — осуждающе сказал Сэм. Искры плясали в его карих глазах. — Давай колись, рассказывай всю правду. Сопротивление бесполезно. Как ее зовут?!

Чарли решил попробовать перевести разговор на другую тему и применил тактическую уловку.

— Я тут раздобыл заявочный список на следующий сезон. По-моему, «Ред Сокс» еще никогда не выступали таким сильным составом, — начал он. — За наших будут играть Луис Тиант в связке с Боггсом, Ястржемски, Гарсияпаррой, Янгом…

— Попытка засчитана, — перебил его Сэм. — Думаешь, я куплюсь на это? — Он торжествующе рассмеялся. — Давай выкладывай! Как ее зовут?!

— Надоел ты, дай отдышаться, — снова ушел от ответа Чарли.

Но любой двенадцатилетний мальчишка может довести до белого каления кого угодно, если захочет. Сэм не унимался:

— Я так понимаю, ты серьезно влюбился, если даже мне не признаешься, кто она такая.

В этот момент Чарли мысленно прикинул свои шансы. По предыдущему опыту подобных разговоров он знал, что долго сопротивляться не сумеет. Сэм все равно узнает. Кроме того, он быстрее доберется домой, если не будет упираться.

— Ее зовут Тесс, — сказал он наконец.

— Тесс, а дальше?

— Тесс Кэрролл.

— Еще что-нибудь скажешь?

— Она шьет паруса. Ее отец умер пару лет назад от инфаркта.

Сэм присел на бревно рядом с Чарли. Уставившись на брата, он спросил:

— А она болеет за «Сокс»?

— Пока еще не знаю, не спрашивал.

— Почему это? Боишься, что ли?

— Ничего я не боюсь.

Еще одна ложь. Конечно, он побаивался задавать ей лишние вопросы.

Сэм улыбнулся и натянул свою футболку:

— Я могу слетать на разведку, если хочешь. Узнать, есть ли у нее парень.

— Марджи Картрайт сказала, что сейчас у нее никого нет.

— Хорошо, а что я тогда могу для тебя сделать?

— Не суйся куда не надо и держись от нас подальше, — серьезным тоном ответил Чарли.

— Да ну тебя, неужели и пошутить нельзя? Ну, например, в бельишке ее покопаться.

— Нет, Сэм. Никаких рейдов по бельевым шкафам. — Он посмотрел на часы. — О-о, я уже опаздываю. Мне в самом деле пора идти. — Он встал с бревна. — Запомни: никаких шуточек. Не вздумай пугать Тесс и сделай одолжение: не светись сегодня вечером около моего дома.

— Расслабься, нашел из-за чего на меня наезжать, — ответил Сэм, подтягивая к себе тарзанку и вставая на нижний узел. — Обещаю, духу моего там не будет.

— Вот именно: чтобы духу твоего не было и вообще, чтобы тобой не воняло. Я-то знаю, у тебя хронический метеоризм, такой, что и могила не исправит.

— Хорошее слово — метеоризм, — сказал Сэм с улыбкой. — Метеоризм — это способность испускать газы с такой силой и шумом, что звезды с неба падают, превращаясь в метеоры. — Выдав это умозаключение, он громко рассмеялся. — Ладно, лучше подтолкни меня, большой брат.

Чарли снова выполнил его просьбу, и тот взмыл в воздух над прудом. Несколько раз он пролетел по дуге, раскачиваясь на тарзанке как на качелях, а затем, набрав скорость, взлетел высоко в небо.

— Счастливо, увидимся.

Чарли моргнул, и Сэм мгновенно исчез. Опустевшую Рощу Теней накрыли густые сумерки. Тишину, стоявшую в лесу, нарушал только шелест ветра в кронах деревьев.

 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Пинта светлого «Чабби-Хабби» производства компании «Бен энд Джерри» была опустошена Тинком уже наполовину. В той же пропорции был усечен здоровенный трехъярусный сэндвич с сервелатом, швейцарским сыром и салатными листьями. По соседству с этим более чем щедрым сухим пайком на скамейке в Крокер-парке возвышалась здоровенная бутылка диетического напитка «Доктор Пеппер». Газировка категории «лайт» была единственным реверансом Тинка в адрес хотя бы более или менее здорового питания. По соседству на траве лежал Бобо, оставленный Тесс на выходные на попечение Тинка. Псу тоже было чем заняться: он увлеченно поглощал содержимое большого пакета соленых сухариков.

Тинк решил вечерком прогуляться до парка — подышать свежим воздухом и посмотреть с высокого берега на залив, на то, как день над морем и городом постепенно сменяется ночью. Часом раньше он заглянул на Лукаут-Корт проверить, все ли в порядке в доме Тесс. Парадная дверь, как всегда, была не заперта, и он не стесняясь зашел внутрь. Здесь все было как обычно: в жилище Тесс вечно царил полный беспорядок. Заляпанные грязью кроссовки валялись посреди гостиной; на дверной ручке в кухне проветривался лифчик-топ, снятый после очередной утренней пробежки; груда кастрюль и тарелок, сваленных в раковину, просто взывала о мыле и губке. Бобо, разумеется, тотчас же бросился Тинку в ноги, жалобным повизгиванием умоляя его о прогулке.

Как это уже не раз бывало, Тинк повел ретривера в парк. На данный момент такое времяпрепровождение представляло собой романтическую кульминацию его личной жизни. Чем еще он мог заняться? Сходить на школьный стадион поглядеть, как парни играют в бейсбол. Смотаться в Данверс и посмотреть кино в торговом центре «Либерти три». Засесть на весь вечер в баре «У Мэдди». И конечно, в его распоряжении, как всегда, был старый добрый Бобо.

Наступал очередной субботний вечер, и Тинку в очередной раз было нечего делать. Иногда по выходным ему удавалось скрасить вечерок, заглянув к Тесс и объявив ей, что он умирает с голоду. Главное было застать ее дома: хозяйкой она была бестолковой, но гостеприимной. Полвечера они убивали на то, чтобы приготовить ужин, а затем заваливались на потрепанный диван и смотрели какой-нибудь взятый в прокате фильм со Стивом Маккуином. Если честно, то Тесс обычно неплохо удавалось спалить любое блюдо, которое она начинала готовить, но Тинку и в голову не приходило высказывать претензии по поводу ее кулинарных способностей. Он просто любил быть рядом с ней.

С одной стороны, Тесс была для него вроде младшей сестры. Она принадлежала к тому типу девушек, которым просто необходим старший брат, чтобы держать их в узде и не давать окончательно выбиться за рамки дозволенного. Тесс была умнее большинства окружающих и сильна, как настоящий моряк. Такой сильной и решительной женщины Тинк никогда не встречал. И в то же время ей, несомненно, нужен был якорь в жизни. Особенно это стало заметно после того, как умер ее отец. Тинк по мере возможности старался заполнить собой возникшую в жизни Тесс пустоту.

Если говорить совсем по-честному, она всегда нравилась Тинку, и с момента их первой встречи на ярмарке в Топсфилде он внутренне боролся с желанием «подъехать» к ней с недвусмысленным предложением. Познакомились же они так. Тинк, в то время своего рода местная знаменитость — ведь он зачитывал прогноз погоды по телевидению, — согласился выступить в качестве приманки в сборе средств для благотворительного фонда Джимми — в пользу Бостонской онкологической клиники. И вот любой посетитель ярмарки, заплативший за благотворительный билет, получал право трижды со всей силы запустить мячом в мишень, при каждом попадании в которую корзина, где сидела звезда экрана, опускалась все ниже в бочку с грязной водой. Больше всего Тинку запомнилась молодая красивая женщина с длинными темными волосами, которая умудрилась послать точно в цель каждый из трех крученых мячей. В результате прицельного обстрела корзина все-таки рухнула в бак — как в общем-то и было задумано организаторами благотворительного мероприятия. Высохнув и приведя себя в порядок, Тинк твердо решил разыскать эту красавицу с убийственно сильным броском и познакомиться с ней.

Это было четыре года назад, еще до того, как Тинка отлучили от эфира и уволили с телевидения за точное, но не слишком корректное замечание о внешности скелетоподобной коллеги-ведущей. Тесс даже написала на телеканал письмо в его защиту, но делу это не помогло. Познакомившись, они быстро подружились, и, когда Тинка уволили с телевидения, Тесс сразу же предложила ему поработать у нее в парусной мастерской. Все эти годы Тинк день за днем старательно скрывал свои чувства, втайне надеясь, что рано или поздно Тесс обратит на него внимание не только как на друга, но и как на мужчину. Было дело, он даже попытался сбросить пару фунтов, чтобы стать более привлекательным в ее глазах. Для этого ему пришлось отказаться от любимого «Чабби-Хабби». Ведь, возможно, именно его пивной животик мешал Тесс посмотреть на него другим взглядом. Впрочем, во всем, что касалось мужчин, она вообще была полной загадкой. Порой казалось, что заарканить ее просто невозможно. Она была человеком свободного духа, что добавляло ей привлекательности, но заставляло Тинка страдать еще сильнее.

Бобо уже разобрался с сухариками и теперь умоляюще поглядывал на сэндвич Тинка. Тот отнесся с пониманием, вытащил из бутерброда кусок колбасы и бросил его псу.

— Что же у этой девчонки на уме? — спросил он, обращаясь к Бобо. — Она что, идет на свидание сегодня? — (Бобо вздохнул.) — А потом еще уедет надолго.

Тинк с ужасом осознал, что вот так, в обществе Бобо, ему придется провести ближайшие несколько месяцев, пока Тесс будет плыть вокруг света. Он со вздохом встал со скамейки, вытер горчицу с бороды и заправил выбившуюся из брюк фланелевую рубашку.

— Пора идти, старик, — сказал он, пристегивая поводок к ошейнику Бобо.

Он выбросил мусор в урну и вместе с собакой направился к центру города по Дарлинг-стрит. С холма было видно, что по Вашингтон-стрит, как обычно по субботним вечерам, движется плотный поток машин. Тинк решил пойти другим маршрутом — по склону. Он свернул к Эббот-Холлу, срезал угол через площадь и поздоровался с симпатичной женщиной, сидевшей перед классической «солонкой с крышкой» — типичным для Новой Англии бледно-голубым коттеджем с неравномерной двускатной крышей. Короткий крутой скат прикрывал фасадную двухэтажную часть дома, а одноэтажная, выходившая во двор сторона была длинной и более пологой.

Ла-Ди-Да Чаннинг была очень занята. Сидя на своем крыльце, она одновременно приводила в порядок ногти и изучала разворот журнала «Инстайл». Вокруг ее головы был повязан модный зеленый шарф, и даже в сумерках она носила солнечные очки в стиле Джеки Онассис. Ла всегда мечтала стать актрисой и, получив неплохую по местным меркам должность в администрации порта, не переставала надеяться однажды перебраться в Голливуд и покорить эту фабрику грез.

— Добрый вечер, — сказал Тинк.

Ла даже не взглянула на него.

— Брэд и Дженнифер вместе занимаются бикрам-йогой, — сообщила она.

— Чего?

— Брэд Питт и Дженнифер Энистон. Все звезды теперь занимаются йогой в хорошо нагретых помещениях.

— А куда делся бег трусцой?

Ла оторвалась от журнала и выразительно посмотрела на живот Тинка:

— Это ты мне скажи.

— Да, уж я такой, — отозвался он, похлопав себя по гулко отозвавшемуся животу.

— Ты сегодня неплохо выглядишь, — заметила Ла. — Похоже, даже ванну принял.

— Спасибо за комплимент, — сказал Тинк, чувствуя, как его грудь раздувается от гордости. — По субботам все моются.

— Но только не ты. — Ла засмеялась. — Бобо! — Она наклонилась к псу. — Иди сюда, хороший мальчик.

Тинк смотрел, как она чешет Бобо за ухом.

— Пойдешь вечером к Мэдди? — спросил он.

— А ты угощаешь?

— Для тебя, Ла, все что угодно.

— О-о-о, какой ты душечка.

Она опустила очки на кончик носа и бросила на него долгий взгляд своих карих глаз. Вечер, казавшийся безнадежно потерянным, начинал обретать смысл. Тинк ощутил даже что-то вроде проблеска надежды.

— Значит, увидимся у Мэдди, — сказал он, натягивая поводок Бобо. — Может, потом попробуем заняться этим твоим… йогуртом.

— Йогой, дурачина ты!

— Я буду Бобом, а ты можешь быть Дженнифер.

— Брэдом! — расхохоталась она. — Смотри, с непривычки йога — опасная штука. Можешь что-нибудь себе растянуть.

— Исключено. Ты даже понятия не имеешь, на что способен этот спящий вулкан пылающей любви, — ответил он. — Подожди, еще сама у меня пощады запросишь.

 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Голова у Тесс слегка кружилась, она понимала, что изрядно захмелела, но согласилась еще на одну порцию пива. Аппетит наконец вернулся к ней, а пиво как рукой сняло чудовищную головную боль. После шторма она все еще передвигалась слегка враскачку, как по палубе, но Чарли сумел вернуть ее к жизни. Ужин удался на славу, и Тесс поймала себя на мысли, что ей давно не было так хорошо. Приготовленная на гриле меч-рыба с томатным соусом и каперсами была великолепна, а свекольно-апельсиновый салат имел просто неземной вкус. Тесс определенно не ожидала никакого десерта — он бы в нее просто не поместился, — но понимала, что в любом случае не устоит перед возможностью попробовать еще один кулинарный шедевр.

Они сидели в гостиной дома Чарли за небольшим круглым столом. Свет был приглушен, в камине потрескивали догорающие поленья, две свечи равномерно освещали лицо Чарли. Тесс смотрела на него и слушала рассказ о том, откуда у него такая фамилия: оказывается, она происходит от Сент-Клаудов из штата Миннесота, из городка Миссисипи-Ривер, где родилась его мать и откуда она сбежала, как только смогла. Чарли объяснил, что первый Сент-Клауд, а точнее, Сен-Клу был в шестнадцатом веке французским принцем, удалившимся в монастырь после того, как злобный дядюшка убил его братьев. Тесс смотрела, как двигаются губы Чарли, слушала его приятный низкий голос. Стоило ей чуть отвлечься, и она даже не заметила, как он сменил тему разговора. Неожиданно речь зашла о нефологии — науке, изучающей облака и тучи: по-гречески «облако», оказывается, называется «нефос». Они разделяются на девять основных типов, в зависимости от формы и высоты образования. Чарли знал массу странных и удивительных вещей, его мысли с трудом поспевали друг за другом, и порой он перескакивал с одной темы на другую, следуя совершенно непонятной логике. Тесс потягивала пиво, смотрела в глаза Чарли и готова была слушать еще и еще, сама чувствуя, как становится менее жесткой и угловатой. Ей не хотелось ничего ему доказывать.

Она всегда терпеть не могла парней, которые пытались произвести на нее впечатление, для чего везли ее в Бостон, тащили в какой-нибудь пятизвездочный ресторан со швейцарами и отдельной парковкой, куда специальный служащий отгонял на время ужина их машину. Они заказывали старые винтажные вина, со знанием дела рассуждали о белых трюфелях и без устали болтали о самих себе, излучая при этом неприкрытое, просто маниакальное желание поскорее затащить ее в постель. Они все были такие предсказуемые, неискренние и скучные.

Чарли оказался совсем другим. Он производил впечатление редкого существа какого-то диковинного, экзотического вида — гораздо мягче, воспитаннее и умнее большинства тех особей мужского пола, которых привыкла наблюдать вокруг себя Тесс. Вечер шел легко, словно сам собой. Едва ли не первым делом Тесс отметила, что нигде — ни на кухне, ни в гостиной — не было видно кулинарной книги. Судя по всему, это великолепие Чарли придумал и приготовил сам: он действительно знал, как нужно бланшировать, взбивать, припускать продукты, чтобы получилось вкусно. Для самой Тесс все эти действия, совершаемые на кухне, были сродни каким-то тайным ритуалам, неведомым простым смертным. Впрочем, куда больше, чем кулинарные способности Чарли, и даже больше, чем его рассказы об особенностях перисто-слоистых облаков, ее поразило, как он слушал. Ощущение было такое, что он впитывает каждое ее слово, а их, этих самых слов (в чем Тесс не могла себе не признаться), под действием алкоголя было произнесено в тот вечер немало.

— Мне очень нравится, как называется твоя яхта, — сказал Чарли. — «Керенсия», правильно? Красиво звучит.

— Да, — согласилась она. — Ты испанский знаешь?

— Нет, но однажды я прочел книгу про корриду. По-моему, «керенсией» называется то место на арене, где бык может чувствовать себя в безопасности.

— Точно, — сказала Тесс. — Иногда это самая ярко освещенная солнцем часть арены. А иногда — самая затененная. В это место бык возвращается между атаками на матадора. Это как невидимая крепость, единственное надежное укрытие.

— Как твой шлюп.

— Да, и как Марблхед.

Тесс вдруг почувствовала, что ей хочется, чтобы Чарли узнал о ней все. Хочется рассказать ему, как она сломала руку, катаясь на велосипеде по Козвею, когда ей было одиннадцать лет. Хочется, чтобы он узнал, как Вилли Грейс, ее первый парень, заманил ее с палаткой на остров Брауна якобы посмотреть ночью на звезды, и как вскоре выяснилось, что на уме у него были совсем не звезды. Она хотела, чтобы Чарли узнал, как она всегда танцевала медленный танец под быструю часть песни «Лед Зеппелин» «Лестница в небо». И еще ей хотелось, чтобы он больше узнал про ее отца, который по какой-то причине сейчас был ближе к ней, чем когда-либо.

Да, Тесс ощущала некую особую связь с Чарли, и это было одновременно волнующе и пугающе. Она понимала, что с каждой минутой все больше теряет контроль над собой. Ничего хорошего в этом не было. Она попала под очарование Чарли и чувствовала, как оно, словно глубинное течение, медленно, но настойчиво затягивает ее куда-то в бездну. Но ведь она уезжает через неделю, и именно сейчас какой-то не просто красивый, а потрясающе красивый и умеющий прекрасно готовить и внимательно слушать парень буквально пытается утопить ее в своем обаянии.

— Десерт будешь? — спросил он совершенно неожиданно.

— Разве я похожа на девушку, способную отказаться от десерта?

— Сейчас все устроим, — сказал Чарли, собирая тарелки со стола.

— Смотри не оплошай.

Тесс откинулась на спинку стула и восхищенным взглядом проводила уходящего на кухню Чарли. На нем были классические джинсы «Ливайс-501», а сквозь тонкий свитер проступали внушающие уважение очертания дельтовидных мышц и трицепсов.

— Тебе точно не нужно помочь? Я просто чувствую себя какой-то бесполезной колодой, сидя здесь.

— Хочешь чем-нибудь заняться — поменяй диск в проигрывателе.

— Какие пожелания?

— Никаких. Считай, что это проверка.

Тесс огляделась вокруг в поисках музыкального центра. Комната была восхитительно сумрачная и теплая. Под потолком гостиной от стены до стены тянулись деревянные грубо отесанные балки. На стенах тут и там висели старинные карты и какие-то черно-белые фотографии в рамках. А еще повсюду были книги — ими были уставлены полки, они пачками лежали на полу и на старой мебели из дерева и кожи. Комната выглядела как какое-то тайное убежище, такое уютное и безопасное, что его не хотелось покидать.

Музыкальный центр обнаружился на стойке в дальнем углу. Из колонок негромко лился блюз. Гитара звучала смутно знакомо — может быть, Мадди Уотерс? Но это было бы слишком предсказуемо. Тесс была уверена, что Чарли выбрал для этого вечера что-то особенное и неизбитое, даже если она и недостаточно разбиралась в музыке, чтобы сразу узнать.

Пробежав взглядом по стопкам дисков, Тесс даже заволновалась. Что, если ему вдруг не понравится ее выбор? Она осторожно сняла с полки несколько верхних — явно те, что он слушал в последнее время. Что тут у нас? «Корнершоп», «Уилко», «Магнетик Филдс». Тесс увидела диск «Джейхоукс» под названием «Голливуд Таунхолл» и заправила его в слот проигрывателя. Эта группа из Миннесоты, с ее длинными, не слишком шаблонными и негромкими балладами, вполне подойдет к атмосфере вечера.

— Неплохо. Можешь оставаться, — вынес свой вердикт Чарли, появившись из кухни с шоколадным тортом в руках. Посредине торта была воткнута свеча.

— Ничего себе! Это по какому случаю?

— Твой день рождения.

— Да он у меня в феврале.

— Сентябрь, февраль — какая разница! По-моему, мы имеем полное право отметить его заранее — ты же все равно уезжаешь.

Он поднес торт поближе, чтобы она могла задуть свечку.

В этот момент Тесс почти растаяла, но где-то глубоко внутри звучал предупреждающий голос: будь начеку. Она попыталась внять этому голосу разума. Вот Чарли стоит здесь, такой высокий и красивый, огонек свечи играет в его глазах, на одной щеке ямочка, а торт кажется миниатюрным пирожным в его больших руках.

— Давай, — сказал он, — чего ты ждешь? Загадывай желание!

Он что, издевается или провоцирует меня? Таких людей не бывает. На всей планете Земля нет больше никого такого милого и симпатичного. Тесс задержала дыхание и загадала, чтобы он действительно был таким же идеальным, каким кажется. Она совсем уже собралась дунуть на пламя, как Чарли рассмеялся:

— Ты на самом деле купилась на этот прикол по поводу дня рождения?

Тесс тоже не смогла сдержаться и захихикала.

— Да, купилась, — сказала она и проткнула пальцем слой шоколадной глазури. — Ну, говори правду. По какому случаю торт?

— В честь годовщины победной подачи Теда Уильямса.

— Ты издеваешься?

— Нисколько, — ответил Чарли, ставя торт на стол. — На этой неделе в тысяча девятьсот сорок первом году Тедди Мяч сыграл свой лучший матч.

И благодаря ему наши выиграли: восемь — шесть. А парню было всего двадцать три года.

— О нет, только не это! — воскликнула она. — Ты фанат «Ред Сокс».

— А ты?

— Ненавижу бейсбол. Это же скука смертная. Я его называю стендболл. Девять иннингов они просто стоят на месте, и только кто-то один бегает. Футбол гораздо больше мне по душе, там все-таки скорость есть, и я болею за «Патриотов».

— Серьезно? — спросил он с некоторым недоверием. — Не представляю, чтобы тебе нравились парни без шеи.

— Очень даже нравятся, и особенно самые волосатые.

В этот миг Тесс внезапно почувствовала, как напряжение ее отпускает. Пузырь лопнул. Выяснилось, что их с Чарли мнения не во всем совпадают, и от этого ей сразу стало легче и уютнее. Значит, Чарли не совсем идеальный. Футбол против бейсбола. Конечно, это тривиально, но, в сущности, не так уж важно. Потом она поймала себя на мысли, что пытается вспомнить, как сейчас обстоят дела у бостонской бейсбольной команды. Обычно она этим не интересовалась и никогда не говорила с парнями на эту тему. Но сегодня она даже пожалела, что, с тех пор как умер папа, перестала следить, что там происходит с «Сокс».

Чарли положил ей кусок торта. Она попробовала, закрыла глаза и ничего не сказала.

— Ну как, ничего? — спросил Чарли. — У меня времени не было, пришлось готовить по самому простому рецепту — смешал все вместе и сразу.

— Вполне съедобно, — сообщила Тесс, катая кусочек шоколада на языке. Ей нравилось, как Чарли «завис», ожидая приговора своему кулинарному творению. Наконец она улыбнулась. — На самом деле просто чудесно. Как и все, что было сегодня вечером. — Она замолчала, посмотрела на то, что осталось от «Сэма Адамса», и поняла, что теперь у них с Чарли идет «пивной разговор».

— А ты любишь готовить? — спросил Чарли.

— Нет, я люблю есть, — ответила Тесс, медленно разжевывая следующий кусок торта. — Я могу приготовить заливное из полуфабрикатов, но результат не гарантирую, а мое коронное блюдо — макароны с сыром. Но во всем остальном я на кухне — пустое место. — Третий кусок торта. — Самое паршивое в одиночном плавании — это еда. Сплошной замороженно-сушеный рацион. — Четвертый кусок.

— Ты сбавь обороты, — сказал Чарли. — Я только один торт сделал.

Тесс улыбнулась. Почему все сегодня имеет какой-то особенный вкус, даже десерт? Может, это из-за Чарли, парня, который способен сделать лучше все, даже еду.

— А где ты научился так готовить? — спросила она. — У мамы?

В этом вопросе был некий подвох: если он маменькин сыночек, то это даже к лучшему: слезет с него часть позолоты и станет видно, какой он на самом деле.

— Да, у мамы, — ответил он без малейшего замешательства. — Я и сегодня звонил ей в Орегон, чтобы почерпнуть некоторые идеи для ужина. И знаешь что? Она была просто в ужасе, узнав, что на первом же свидании я собираюсь кормить тебя едой собственного приготовления. Она предупредила меня, что это большая ошибка с моей стороны и что у тебя после этого ужина может случиться несварение желудка или даже пищевое отравление. — Он подмигнул. — Слава богу, я не всегда ее слушаюсь.

— Может быть, она и была отчасти права. У меня в желудке что-то начинает бурлить.

— Я слышал, что алкоголь убивает все вредные микробы и бактерии. Как насчет того, чтобы еще по пиву?

— Напоить меня хочешь?

— Естественно, — ответил он и пошел к холодильнику на кухню.

— Знаешь, я тебя не только перепью, но и переем. Давай тащи свое пиво, — сказала Тесс.

В ее глазах Чарли только что сдал еще один зачет. Он не стеснялся признаться, что прислушивается к мнению матери и поддерживает с нею тесные отношения, но, судя по всему, сумел установить здравую для взрослого мужчины дистанцию, а это, должно быть, далось ему нелегко после той страшной аварии.

— А что же твоя мама делает в Орегоне?

— Она переехала туда сразу после аварии, — пояснил Чарли. — Не хотела, чтобы тяжелые воспоминания бередили душу. Там у нее жизнь заново началась. Она даже вышла замуж, и у нее теперь новые дети — ее мужа.

— Ты хочешь сказать, что она бросила тебя здесь?

— Нет, я сам отказался ехать. Я жил в семье Инголлов, пока не окончил школу, а после стал жить самостоятельно.

Тесс встала из-за стола, пошла в темный угол комнаты, увешанной картами, и зажгла лампу. На всех листах было изображено Восточное побережье — дороги, береговая линия, ближайшие острова. Карты были утыканы булавками, а еще Тесс заметила на всех них странные концентрические окружности. Их центром неизменно был Марблхед, а сами окружности доходили до Нью-Йорка и Канады. Рядом с картами висели таблицы, указывавшие точное время восхода и захода солнца на каждый день месяца.

— А это что такое? — спросила она, когда Чарли вернулся из кухни. Тесс приложила палец к одной из окружностей. — Я понимаю, что это как-то связано с расстоянием от нашего города, но не возьму в толк, как именно.

— Это просто один мой проект, — сказал Чарли, протягивая ей пиво и отходя в противоположный конец комнаты. — Ты лучше расскажи мне о своей кругосветке.

— А что тебя интересует?

— Для начала хотя бы маршрут.

— Ну вот: я стартую из Бостонской гавани в пятницу и иду на юг до самого Карибского моря, а потом, разумеется, прохожу через Панамский канал.

— Покажи мне.

Он стоял перед большой старинной картой, убранной в раму под стекло. Тесс подошла к нему. В комнате было тепло; Тесс сняла через голову верхнюю рубашку и бросила ее на диван. Теперь на ней был белый открытый топ, и Тесс не могла не обратить внимание, что Чарли непроизвольно проследил взглядом, как она поправляет выбившуюся бретельку лифчика. Потом он сделал несколько шагов и остановился рядом.

— Ты прихрамываешь, — сказал он, стараясь поддерживать разговор, чтобы в нем не возникало неловких пауз.

— Да, помяло меня во время последнего тренировочного плавания.

— Синяки на руках тоже после этой «прогулки»?

— Да, если честно, потрепало меня довольно сильно.

Они еще долго стояли у карты буквально в нескольких дюймах друг от друга. Тесс подробно показывала намеченный маршрут через Тихий океан. Она ощущала дыхание Чарли на своей шее, когда водила рукой по карте, задерживаясь у Маркизских островов, Туамоту, Тонги и Фиджи. Чтобы уследить за стремительно разворачивающимся маршрутом и увидеть, как она поплывет мимо северного побережья Австралии, через Индийский океан в Дурбан, вокруг мыса Доброй Надежды в Южную Атлантику и оттуда ветры вернут ее наконец домой, ему пришлось придвинуться еще ближе.

— Это трудный путь для тебя одной, — подытожил Чарли. — Не представляю, хватило бы у меня смелости на такое дело.

— Смелость ни при чем, ты просто гораздо умнее, чем я. Благоразумнее.

Они стояли теперь вплотную друг к другу и внимательно разглядывали весь тот огромный мир, который ей предстояло обогнуть. Тесс почесала одну из своих ссадин, потом повернулась к Чарли и посмотрела в его светло-карие глаза.

— Слушай, Чаз, а ты бы куда хотел съездить?

Тесс назвала его уменьшительным именем — оно выплыло откуда-то из глубин подсознания, но ей понравилось, как оно звучит.

— В Занзибар, в Тасманию, на Галапагосы. Много куда…

— Так почему же не едешь?

Чарли засунул руки в карманы и вздохнул:

— У меня здесь слишком много обязанностей.

— Одна работа, а как же отдых?

На это он не ответил. В первый раз за весь вечер возникло ощущение неловкости. Несмотря на всю свою непринужденность и улыбчивость, этот человек что-то скрывал. Тесс и сама не ожидала от себя такой реакции. Вместо того чтобы тактично промолчать и воздержаться от попыток выяснить его секреты, она решила, что для них обоих будет лучше, если она проявит некоторую настойчивость.

— Ну же, — спросила Тесс, — что тебя останавливает?

Его глаза словно пробуравили ее насквозь, потом на губах появилась улыбка, которая, судя по всему, далась ему нелегко.

— Пойдем прогуляемся.

— На кладбище? Посреди ночи?

— Брось. Для того, кто собирается в одиночное кругосветное плавание, не может быть страшна прогулка по кладбищу.

Тесс не была в этом уверена.

— Ладно, пошли, — сказал Чарли, протягивая девушке ее рубашку и снимая с вешалки две куртки. — Я тебе кое-что покажу.

 

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В полночь Уотерсайд был затянут густым туманом. Луна скрылась за облаками, темнота подбиралась со всех сторон плотной стеной, а Чарли спокойно вел Тесс за собой по лужайке. Все было тихо, густой туман глушил все звуки, даже шаги. Мраморные ангелы и гранитные нимфы появлялись словно ниоткуда, когда на них падал луч фонарика Чарли.

Это был колдовской час, и Чарли чувствовал, что его околдовали, и был счастлив. Все, что так или иначе было связано с Тесс, выбивало его из привычной колеи, и он только радовался этому. Конечно, поначалу он перенервничал и, наверно, вел себя не совсем правильно. Судя по всему, он переусердствовал с подробностями, и рассказ о том, откуда взялись в Миннесоте Сент-Клауды и откуда вообще происходит эта фамилия, получился довольно занудным. Скорее всего, он перегрузил деталями и научными подробностями «лекцию» о различиях между перистыми и слоистыми облаками. Но несмотря на все это, он был уверен, что Тесс с ним хорошо. Она весело расправлялась с пивом и смеялась над его шутками.

Чарли хотелось запомнить все, что происходило с ним в этот вечер: каждую деталь встречи с Тесс, начиная с того момента, когда ровно в восемь он вышел ей навстречу к воротам на Вест-Шор. Волосы ее были растрепаны ветром, и, когда Чарли протянул ей руку, она, словно не заметив этого жеста, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

— Ужин готов? — спросила она. — Умираю с голоду.

Тесс действительно съела по две порции всего, что он наготовил, и при этом было видно, что она не стесняется своего аппетита. Чарли нравилось, как она поглощает не только еду, но саму жизнь, наслаждаясь каждым кусочком. Он не рассказывал на этом первом свидании отрепетированные, пропахшие нафталином байки, а говорил о том, что действительно ему интересно, ничего не приукрашивая и не преувеличивая. Сегодня он сбросил уже привычный ему облик простоватого парня, вполне довольного своей работой на кладбище, домоседа, никуда не стремящегося за пределы Марблхеда. Тесс удалось выудить из него настоящего Чарли, который когда-нибудь сумеет освободиться от всего, что его здесь держит, и попасть наконец в большой мир.

Ему даже захотелось рассказать ей про карты на стене, про таблицы заходов солнца и про то, как эти концентрические окружности управляют его жизнью. Круги на картах и схемах обозначали границы его мира. Дальше забираться было нельзя, иначе он не успел бы вовремя вернуться к Сэму. Прогулка на Кейп-Код. Поездка в Нью-Хэмпшир. Внешний круг — это было предельное расстояние, на которое он мог позволить себе отъехать от города и Уотерсайда. Пересечешь эту линию — и не вернешься вовремя домой. Клятва будет нарушена, и Сэм исчезнет навсегда. Посвящать во все это Тесс было опасно, но сейчас, под покровом ночи, он чувствовал себя более уверенно, чем обычно, и готов был поделиться с нею хотя бы частью своей тайны.

— Сначала напоил меня, а теперь устроил марш-бросок по ночному лесу, — сказала Тесс, карабкаясь по склону холма. — Куда мы тащимся?

— Поверь мне, скоро все узнаешь. Это особенное место.

Они пошли дальше, и лунный свет наконец пробился сквозь облака, мягко осветив надгробные памятники.

— Мы еще маленькими прятались здесь от взрослых, — сказала Тесс. — А потом я и со своим первым парнем тут пряталась. По-моему, вон за тем обелиском.

— И кто же был этот счастливчик?

— Тед Бэйлор. Он, кажется, учился в твоем классе.

— Человек-муха?

Тед прославился тем, что был пойман с поличным и предстал перед судом по делам несовершеннолетних за попытку выкрасть в ночь накануне экзамена из учительской комнаты копии итоговых годовых тестовых заданий. Для этого ему пришлось взобраться по стене школы и влезть в окно на четвертом этаже.

— Ну и вкус у тебя.

— Мне было четырнадцать лет, — возразила Тесс, — а он так классно целовался.

Они пошли дальше, минуя одну лужайку за другой. Где-то в ветвях деревьев прокричала сова. Ночь была свежая, и Чарли даже застегнул свою форменную куртку.

— Так сколько ты здесь уже работаешь? — спросила Тесс, когда они миновали участок с могилами жертв Войны за независимость.

— Тринадцать лет, — ответил Чарли. — Барнаби Суитланд дал мне эту работу, когда я еще в школе учился. Он сам лет тридцать служил здесь смотрителем. Помнишь его? У него еще голос был прямо ангельский, и он был регентом хора в Старой Северной церкви. Он целыми днями работал здесь — что-нибудь сажал, полол, подстригал — и всегда пел. Пел не для кого-нибудь, а, можно сказать, обращаясь к Небесам.

Чарли опустился на колени возле одной из могил и осветил фонариком влажную землю.

— Барнаби научил меня всему, что я знаю об этом месте. — Чарли помял в руке горсть земли, издававшей характерный, безошибочно узнаваемый запах. — Ты этот запах помнишь всю жизнь, стоит только выйти в сад во время дождя или сразу после. Издают его колонии особых микроорганизмов, которые выделяют особое вещество — геосмин. Барнаби объяснил мне, как все это по-научному называется и какой имеет химический состав.

Тесс рассмеялась:

— Ну ты даешь! Умеешь девушку рассмешить.

Чарли улыбнулся в ответ. Он видел, что Тесс действительно хорошо с ним, но вовсе не был уверен, что девушка, которая вот-вот должна отправиться покорять весь мир, может вот так, ни с того ни с сего, «запасть» на парня, который живет на кладбище и знает, почему трава и мокрая земля пахнут именно так, а не иначе.

— Теперь сюда, — сказал он, указывая путь светом фонаря.

— Слушай, а что случилось с Барнаби? Как он умер? — спросила Тесс, идя за ним.

— Однажды зимой он пошел гулять во время снежной бури и не вернулся домой. Потом я нашел его тело на Холме Вечной Памяти, — Чарли махнул фонарем в сторону соседнего холма. — С собой у него был сборник нот, а в нем записка. Он написал, что устал от чертовски тяжелой работы. Прожив семьдесят два года на этой земле, он был готов уйти в другой мир.

— Ты считаешь, это было самоубийство?

— Нет, я так не думаю. Он просто хотел провести оставшуюся в его распоряжении часть вечности, занимаясь пением. Он говорил, что я всегда смогу найти его. Ну, понимаешь: в пении хора и в звучании органа в церкви по воскресеньям.

— И он был прав? Ты действительно его до сих пор слышишь?

— Да, — ответил Чарли. — Если прислушаться внимательно, я всегда слышу в музыке его голос.

Наконец они поднялись на гребень холма, где две ивы склонялись над небольшим квадратным сооружением, фасад которого смотрел на залив. Вход в склеп обрамляли две колонны, а на фронтоне были скрещены две бейсбольные биты. Тесс вплотную подошла к ступеням. Чарли подсветил фамилию Сент-Клауд, выгравированную на поперечной балке над входной дверью.

— Твой брат, — сказала она.

— Да. Сэм. — Чарли обвел лучом фонаря все мраморное строение и сказал: — Это тебе не просто фамильный склеп. Вон, целый мавзолей выстроили.

Тесс грустно улыбнулась, прикоснувшись к гладкому камню:

— Весь целиком из мрамора?

— Да, заказали и привезли прямо из Каррары. Денег не пожалели. Дальнобойщик, который в нас въехал, был пьяный в хлам. Компания — владелец грузовика оплатила тут все до последнего дюйма. Речь ведь шла о репутации фирмы, и отдел по связям с общественностью посоветовал хозяевам раскошелиться, чтобы загладить вину. Водителю дали пять лет, но через три года выпустили за хорошее поведение. Так что сейчас он, скорее всего, сидит где-нибудь в баре и нагружается на дорожку.

— Мне так жаль. Я на самом деле очень тебе сочувствую.

— Да я-то что. — Чарли покачал головой. — На самом деле это моя вина. Не нужно было брать Сэма на стадион, и не надо было ему сидеть на переднем сиденье, особенно когда мы проезжали мост. Если бы я был внимательнее, аварии могло бы и не быть, понимаешь, я мог бы попытаться объехать грузовик, хоть он и выскочил на нашу полосу.

Таким образом, Чарли, сам того не заметив, нарушил одно из своих самых главных правил. Он заговорил о Сэме. Ни с кем и никогда он не заводил разговора на эту тему. Она только заставляла людей чувствовать себя неловко и не в своей тарелке. Но Чарли мог уверенно сказать, что Тесс другая. С самого первого момента встречи он знал, что она поймет.

Он сел на ступеньки мавзолея и сказал:

— Ты все сама поняла сегодня днем. Я работаю здесь из-за Сэма. Я обещал, что всегда буду заботиться о нем и никогда не брошу.

— Так ты думаешь, он где-то здесь?

Чарли посмотрел на нее снизу вверх:

— Уверен в этом больше, чем в чем бы то ни было.

— Господи, если б я только могла быть уверена, что и мой отец где-то недалеко. — Тесс села возле Чарли. Он чувствовал аромат ее шампуня и ощущал тепло ее тела. — Мне бы так хотелось знать, что папа где-то рядом.

— А почему ты думаешь, что его здесь нет? — спросил Чарли.

— Он наверняка подал бы мне какой-то знак.

— Мне кажется, эти знаки и послания от близких — они везде вокруг нас, нужно только уметь их видеть.

Он рассеянно описал в воздухе дугу лучом фонаря, и вдруг его взгляд наткнулся на выхваченную светом из темноты фигуру Сэма: тот свесился с толстой ветки вяза вниз головой и строил смешные гримасы. Чарли вздрогнул от неожиданности, отвел луч в сторону и вскочил на ноги.

— Что случилось? — спросила Тесс.

— Ничего. Просто замерз.

Он снова навел фонарь на то же место, где только что видел Сэма, но тот уже исчез.

— Ты рассказывал мне про Сэма, — напомнила Тесс.

Чарли посмотрел в ее изумрудные глаза. Неужели она действительно хочет знать ответы на все вопросы? Он уже собрался было начать говорить, но боковым зрением заметил какое-то движение. За ее спиной в свете показавшейся из-за туч луны по лужайке носились Сэм и Оскар.

— Ты скучаешь по нему? Чего тебе больше всего не хватает? — спросила Тесс.

— Вот жаль, что я больше не могу его за нос дернуть, когда он озорничает, — сказал Чарли громко, надеясь, что Сэм услышит. — Он любил подсматривать за людьми, причем даже в самые неподходящие моменты.

Чарли снова заглянул за плечо Тесс, но Сэма уже не было видно.

— А если серьезно, — продолжал он, — мне больше всего не хватает того чувства, с которым обычный человек ложится спать и просыпается утром. Это ощущение, что все в порядке в этом мире. Знаешь, как хорошо — ощущать, что ты жив и здоров и у тебя есть все, что тебе нужно, что все близкие с тобой. Иногда, когда я просыпаюсь, у меня бывает такое чувство — в первый момент. Но это длится только пару секунд, а потом я вспоминаю, что произошло.

— Думаешь, это когда-нибудь пройдет?

— Сомневаюсь. — Потом, неожиданно для самого себя, он решил, что может еще больше довериться Тесс. — Некоторые дни бывают лучше других. Знаешь, иногда после работы я ухожу отсюда, «зависаю» в баре или играю в бильярд в клубе «Бэй стейт». Некоторое время мне кажется, что все прошло и что я такой же, как все. А потом, без всякого предупреждения, это возвращается и опять застревает у меня в голове. И я уже не могу чувствовать себя нормально среди других. Тогда я возвращаюсь, запираю за собой ворота, слушаю музыку, думаю и читаю книги. Когда это накатит на меня в очередной раз — я и сам не знаю. Это как погода. Один день голубое небо, на следующий — дождь и гроза.

— У меня бывает то же самое, — почти шепотом проговорила Тесс. — Но вот что странно. Сегодня первый раз за два года у меня не было такого чувства тоски по нему, которое обычно меня мучит.

Потом она улыбнулась и сделала нечто невероятное. Она потянулась и крепко схватила Чарли за руку.

За спиной Тесс хрустнула ветка. Девушка обернулась от неожиданности. Пригоршня хвойных иголок осыпалась ей на плечо. Она взглянула на Чарли и вопросительно подняла бровь:

— Ты что-нибудь видел? Что это было?

Он засмеялся:

— Ты не поверишь, если я скажу.

— Нет, скажи, я постараюсь понять.

— Вполне возможно, это был твой отец.

Тесс недоверчиво усмехнулась:

— Если бы папа был здесь, он не стал бы заниматься такой ерундой. Что толку качать ветки и посыпать меня хвоей? Он бы по-настоящему дал мне знать. — Она встала. — Скажи правду, ты в самом деле веришь во все это?

— Конечно. Мне доводилось видеть очень много вещей, которые не поддаются логическому объяснению.

Тесс хмыкнула:

— Ты имеешь в виду такие вещи, как хвоя, падающая с дерева?

— Нет, — ответил Чарли. — Я имею в виду такие вещи, как встреча с тобой. Как наш сегодняшний ужин.

Она долго смотрела на него. Она явно хотела его о чем-то спросить, но не решалась. Потом внезапно сменила тему разговора:

— Скажи мне, Чарли, ты когда-нибудь видел привидение?

Теперь Сэм как раз влез на фронтон склепа и растянул пальцами углы рта, изображая широкую комичную улыбку. Чарли был зол на него и на себя. Он прекрасно понимал, что на этот вопрос нет правильного ответа. Он и так зашел сегодня слишком Далеко и опасался идти дальше по столь зыбкой и ненадежной почве. Он не хотел врать, но не хотел и испугать Тесс в первый же день знакомства, поэтому выбрал самый безопасный маршрут.

— Я слышал знаменитую Стонущую Женщину вон там, внизу, у склепа Ловисов.

— Ничего себе! Это та, которую пираты убили?

— Да, именно она.

— Значит, ты думаешь, что твой брат и мой отец тоже могут быть где-то здесь?

— Возможно. — Чарли поискал взглядом в темноте Сэма, и тот тотчас же нарисовался за могильным камнем. — Но я думаю, духи умерших остаются здесь ненадолго, и то, если очень захотят, — сказал он. — Я полагаю, что твой отец уже давно перебрался в место получше.

— Ты имеешь в виду рай?

— Ну да, рай. Или что-то вроде того. В любом случае смерть не конец. На самом деле это лишь переход на другой уровень. Это то, что удается лишь раз в жизни. Ну, как луну поймать.

— Поймать луну?

— Это трудно объяснить, — сказал Чарли. — Где-то я читал, что семьдесят пять миллиардов человек жили и умерли от начала истории, и думаю, что их души где-то существуют. — Он взглянул прямо вверх, на небо. — Наверное, это происходит как в песне Джона Леннона. Помнишь? «Мы все сияем на луне, на звездах и на солнце…»

Тесс надолго замолчала. Она смотрела в просвет между облаками, где раскинулся Млечный Путь.

— Мне это нравится, Чарли, — сказала она. — Больше всего мне хотелось бы знать, что он где-то есть. Понимаешь? Что ему хорошо.

— Ему хорошо, — ответил Чарли. — Поверь мне. Это трудно объяснить, но я в этом уверен.

— Ты это как-то чувствуешь?

Он улыбнулся:

— Да, чувствую.

Тогда она повернулась к Чарли и сказала:

— Хорошо, что ты привел меня сюда сегодня ночью. Ты даже не представляешь, как много для меня это значит.

— И для меня тоже.

Они теперь стояли почти вплотную друг к другу, и Чарли показалось, что он действительно ощутил притягивающий их друг к другу электрический заряд. Он, конечно, слышал, как всякие странные люди вещали с телеэкрана об энергетических полях, и обычно это казалось ему полной чушью, но сейчас он не мог отрицать, что у Тесс действительно есть биополе. Он чуть подался вперед, надеясь, что и она среагирует так же. Несколько секунд все оставалось по-прежнему, потом она внезапно вздрогнула и, словно очнувшись, посмотрела на часы и сказала:

— Я лучше пойду.

На мгновение Чарли даже согласился с тем, что сегодня они и так зашли слишком далеко и пора остановиться, но вспомнил, что через несколько дней Тесс уезжает, и кто знает, когда они снова увидятся и увидятся ли вообще. Не говоря ни слова, он обнял ее за талию и прижал к себе. Неожиданно для него Тесс даже не попыталась отстраниться. Она запрокинула голову и приоткрыла губы. Он поцеловал ее мягко и нежно, и на несколько коротких мгновений оба провалились в какую-то бездну блаженства. Все тело его налилось необыкновенным внутренним теплом, наполнилось особым чувством восторга, какого он прежде никогда не знал.

— Тед Бэйлор, с сегодняшнего дня ты в пролете, — сказала Тесс, когда они разжали объятия.

Потом взяла фонарик, развернулась и пошла напрямую к огромным железным воротам.

Улицы были практически пусты, когда Тесс торопливо миновала Пять Углов и ресторан «Бурный прибой», — пожалуй, это было чересчур претенциозное название для грязной забегаловки, где она одно время подрабатывала официанткой в каникулы, пока училась в колледже. На другой стороне улицы она увидела растрепанного мужчину, который, пошатываясь, удалялся в сторону бокового переулка. В руках он нес здоровенную кружку пива и безуспешно пытался не расплескать драгоценный напиток. Тесс замедлила шаг. Это был Минти Уикс, вышедший на пенсию рыбак, один из самых больших выпивох во всей округе. Особую известность он получил морозной зимой семьдесят девятого года, когда его застукали катающимся на коньках по льду замерзшей гавани. Он был полуголый, но в каждой руке сжимал по бутылке перечно-мятного шнапса. В редакторской колонке газеты «Марблхед мессенджер» его выходку назвали самым скандальным проявлением публичного нудизма с тех пор, как актриса Таллула Бэнкхед пробежала через весь город в чем мать родила. Ее тогда заперли до полного протрезвления и выяснения обстоятельств дела в оружейной комнате полицейского участка, поскольку в городе не было отдельной камеры для женщин.

— Эй, Минти! — крикнула Тесс. — Помочь тебе до дому добраться?

Старик пробурчал что-то неразборчивое, отвернулся от нее и встал лицом к кирпичной стене. Для большей устойчивости он уперся лбом в стену, одной рукой расстегнул молнию на брюках и стал справлять нужду.

Девушка покачала головой, глядя на этого выдающегося представителя марблхедского населения.

— Желаю удачи, — сказала она.

Тесс миновала Вашингтон-стрит и Миддл-стрит, обошла Эббот-Холл, часы на башне которого приветствовали ее, пробив один раз. Последний поворот на Лукаут-Корт, и вскоре Тесс одним прыжком преодолела три ступеньки своего зеленого дома в колониальном стиле и вошла в незапертую переднюю дверь. В этом районе все знали друг друга и присматривали за соседскими домами, поэтому никто не пользовался засовами и замками.

— Эй, Бобо! — позвала она. — Ты где, мальчик? — Она забыла оставить свет в прихожей и была удивлена, что ретривер не ждет у двери ее возвращения. — Бобо?!

Она включила свет в гостиной и увидела своего пса на большой кушетке. Он лежал, опустив голову на подушку, и смотрел на нее в упор, но не сдвинулся ни на дюйм при ее появлении.

— Что такое? Больше не любишь свою девочку? — спросила она. — Я думаю, ты проголодался.

Она пошла в кухню, включила там свет и вдруг увидела возле тостера записку от Тинка.

Привет, девочка.
я

Выводил Бобо гулять, заодно доел все, что оставалось у тебя в холодильнике. Хотел попробовать надеть что-нибудь из твоих платьев, но размер не подошел. Обидно. Завтра увидимся, твоя мама пригласила меня на ужин.

С любовью,

P. S. Сегодня вечером я занимаюсь йогой с Ла Чаннинг! Загляни ко мне, когда вернешься… проверь, жив я еще или нет.

Тесс хмыкнула. Йога! Тинк уже сколько лет не может не то что до пальцев ног дотянуться, но даже увидеть их — из-за живота. Звонить было поздновато, поэтому она решила покормить собаку. Она насыпала сухого корма в миску Бобо и поставила ее на пол.

— Давай, мальчик. Пора перекусить.

Бобо было уже двенадцать лет, и в последнее время он стал немного туговат на ухо, хотя в остальном держался молодцом. Тесс получила его в подарок от папы, когда вернулась домой после первого дня занятий в средней школе. Бобо ждал ее в плетеной корзинке прямо на крыльце. Потом в ее жизни появлялись и исчезали парни и иногда даже разбивали ей сердце, но Бобо был верным всегда.

Тесс вернулась в гостиную.

— Эй, да что случилось, мальчик? — (Пес встряхнул головой, сонно зевнул и снова сунул нос под лапы.) — Ну ладно, утром я вытащу тебя на большую прогулку, добежим до самого маяка. А на завтрак я тебе яичницу с беконом сделаю. Идет?

Тесс увидела мигающий огонек автоответчика. Одно сообщение. Она подошла и нажала на клавишу. Она услышала голос мамы: «Тесси, это я. Напоминаю, что званый обед завтра в шесть. Если вернешься раньше и тебе не захочется убивать вечер на старых перечниц, хотя бы загляни утром в церковь. Все будут очень рады увидеть тебя, пока ты не уехала». Пауза. Потом мама добавила: «Я тебя люблю».

Тесс поднялась по крутым ступенькам на второй этаж.

— Ну иди, мальчик, — позвала она. — Бобо пора спать.

Девушка включила телевизор и выбрала канал погоды. Репортер как раз рассказывал о прошедшем шторме: дел он натворил немало. Целая бригада шхун-тунцеловов была изрядно потрепана на обратном пути в Глочестер, где-то неподалеку от Провиденса затонул буксир. Теперь шторм уходил дальше на юг, к Делавэру и Мэриленду. «Да, и меня этот чертов шторм чуть не угробил», — сказала Тесс, покачав головой.

Она сбросила рубашку и джинсы, сняла лифчик и натянула свой любимый потертый футбольный свитер — «Дрю Бледсоу», номер одиннадцать, — и толстые шерстяные носки.

Затем Тесс повалилась на кровать, устроилась поудобнее на подушках и поняла, что не заснет, скорее всего, еще долго. Волнение настолько переполняло ее, что она, казалось, готова была взлететь. Это было из-за Чарли Сент-Клауда и его невероятного поцелуя. Черт, жалко, что все так быстро кончилось. Ей стоило задержаться подольше и дать ему возможность еще немного поразмяться, но Тесс знала: это опасно. В таких ситуациях она не могла полагаться на собственное самообладание и благоразумие. Она была вполне способна вернуться с ним вместе в его коттедж и провести там ночь. Конечно, не обязательно было с ним спать. Ведь Тесс не такого типа девушка. Но они могли бы заняться еще чем-нибудь.

Так почему же она убежала? Эта привычка выработалась у Тесс за долгие годы опыта и разочарований. Она даже не могла вспомнить, когда приняла для себя это правило, но так сложилось: она не могла даже вообразить, что потеряет вдруг голову из-за мужчины. Она сознательно отключила часть эмоциональных рецепторов, и теперь они, заржавев за ненадобностью, пришли в негодность. Наверно, это и к лучшему. В свое время Тесс подсчитала, что даже по теории вероятности где-то в мире есть человек — по крайней мере один из шести миллиардов трехсот миллионов населения, — который способен полюбить ее крепко и надолго. Она даже уверяла себя, что отправляется в кругосветку именно затем, чтобы найти его. Это была чрезвычайно романтическая идея, но в глубине души Тесс знала правду. Она проведет четыре месяца в море совершенно одна, заходя в порты лишь на самое короткое время, за которое невозможно завязать с кем-нибудь отношения.

Девушка вылезла из постели, набросив большой красный купальный халат, и спустилась вниз в холл. Потом она опять поднялась — в так называемую вдовью комнату, небольшое помещение под самой крышей дома. Из этой маленькой квадратной комнатки с большим окном во всю стену видна была не только гавань, но даже мерцающие огни Бостона вдали на юго-западе. Веками женщины карабкались по таким чердачным ступенькам и высматривали своих мужчин, возвращавшихся с моря. Тесс рассмеялась. Ей всегда нравилось переворачивать обычаи и традиции с ног на голову. Вот и на этот раз все будет наоборот: не она будет сидеть тут, у вдовьего окна, высматривая мачту судна, а ее друзья и родственники станут дожидаться ее возвращения с другого конца света.

Тесс зажгла свечи и поставила их на подоконник, потом она свернулась калачиком на маленькой кушетке и закуталась в плед. Прислонив голову к холодному стеклу, она смотрела, как появляется и исчезает на нем запотевшее пятно от ее дыхания. Отсюда было видно и Уотерсайдское кладбище. Впервые Тесс обратила внимание на слабый огонек за темными рядами деревьев. Судя по всему, это горит свет в окне дома Чарли. Что за странное и магическое место, где он живет! Там царят печальные и скорбные воспоминания о его потере, и в то же время там так тепло и уютно — в комнате со всеми этими книгами, картами, музыкой и едой.

Тесс боролась с собой как могла, но мысли снова и снова возвращались к одному и тому же: она ощущала его руки на своей талии и вспоминала то чувство восторга, которое испытала, когда прижималась к его телу. Ей хотелось целовать его снова и снова, и она едва преодолела в себе искушение вскочить, спуститься вниз по ступенькам, сесть на велосипед, пересечь город, позвонить в звонок. И броситься к нему прямо там, у ворот. От этого безрассудного поступка ее смогло удержать лишь предчувствие, что завтра все будет еще лучше. Она закрыла глаза и вообразила, что может ждать ее впереди. До рассвета оставалось всего несколько часов. Завтра будет незабываемый день.

 

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Чарли сел на край деревянного причала возле Уотерсайдского грота, прислонился к старой деревянной свае и глотнул крепкого кофе. Он совсем не выспался: большую часть ночи провел, перебирая в памяти все детали вечера и надеясь, что Тесс делает то же самое. Уже после полуночи он проводил ее к огромным железным воротам и с большой неохотой попрощался.

— Ты уверена, что мне не стоит провожать тебя домой? — спросил он, надеясь еще на пару поцелуев.

— Нет, все в порядке, — ответила она.

— А как же привидения и всякие гоблины, которые по ночам ошиваются на улицах?

— Я уже большая девочка, и у любого ума хватит не связываться со мной.

И она исчезла в ночи.

Когда Чарли вернулся домой, у него кружилась голова, приятно щипало губы, и, вместо того чтобы прибраться на кухне и в гостиной, он достал себе еще пива, поставил в музыкальный центр соул голубоглазой Дасти Спрингфилд и предался блаженным воспоминаниям. Судя по всему, понял Чарли, с этого дня он уже никогда не будет тем человеком, каким был раньше. Внешне, может быть, ничего и не изменится. Так бывает, когда по весне оттаивает промерзшая за зиму земля. Со стороны — все по-прежнему, но попробуй ступить на эту почву, и сразу поймешь, какие глубокие изменения произошли там, внутри.

Теперь он сидел на причале, смотрел, как пар из чашки растворяется в голубовато-сером утреннем воздухе, и слушал, как салютуют рассвету сигнальные пушки яхт-клубов по всему побережью. Так принято было встречать утро в Марблхеде. Кофе на причале. Капитаны рыбацких шхун обмениваются последними новостями и спорят о том, где застряли их подчиненные и где в прибрежных водах появились акулы. Ветеран Второй мировой войны жалуется на северо-восточный ветер, из-за которого обостряется артрит.

Потом — работа.

По воскресеньям жизнь протекала иначе. В этот день на кладбище не было официальной работы и Чарли мог распоряжаться своим временем. Ворота открывались для посетителей в восемь утра, но похороны по воскресеньям не проводились. Вскоре за ним должен был заехать Джо на своем катере, носившем название «Рогатая жаба», и они собирались отправиться на другую сторону залива, в ресторан «Дрифтвуд», чтобы позавтракать. Там всегда можно скоротать время, болтая с завсегдатаями — морскими волками и портовыми крысами: а потом начнется трансляция очередного матча Национальной футбольной лиги, и все уткнутся в телевизор.

— Берегись! Воздух! — послышался знакомый голос.

Чарли обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть пролетевший рядом с его головой теннисный мяч, за которым со всех ног помчался Оскар.

— Привет, большой брат, доброе утро, — сказал Сэм, ступая на причал из пелены утреннего тумана.

На нем был серый свитер-кенгуру, капюшон которого он набросил на голову. Непокорные кудри лезли ему в глаза. Хотя ежевечерняя игра в мяч была залогом соблюдения данной клятвы, иногда Сэм являлся и по утрам — перед тем, как отправиться на целый день на поиски своих неведомых приключений.

— Доброе утро, — отозвался Чарли.

— Ну-у-у-у-у? — спросил Сэм, подсаживаясь к брату.

— Ну-у — что?

— Да не прикидывайся идиотом! Как прошел вчерашний вечер?

Оскар успел догнать мяч, схватить его, примчаться обратно и теперь ждал следующего броска, радостно виляя хвостом.

— Не твое дело, — сказал Чарли и бросил мяч подальше на каменистый берег. — Не будь ты покойником, я бы тебе таких кренделей навешал за то, что шпионишь за мной.

— Эй, полегче. Я правила знаю. Я держался на расстоянии.

— Как же ты меня достал! Ты все время вертелся на границе дозволенного.

Одно время люди поговаривали, что Чарли сходит с ума и разговаривает вслух с призраком своего брата. Тогда Сэм согласился не появляться в присутствии посторонних. Но порой он просто не мог отказать себе в удовольствии заставить старшего брата понервничать.

— Мне она понравилась, — заявил Сэм. — Классная девчонка, хотя и болеет за «Патриотов».

Чарли не ответил.

— Посмотрел бы ты на себя со стороны, мистер Крутой. Что случилось-то?

— Ничего.

— А почему она так быстро ушла вечером? Ты ее поцеловал, а потом она сразу слиняла. Ты что, язык ей прикусил или что-нибудь в этом роде?

— По-моему, просто было уже поздно. И потом, это ведь у нас только первое свидание.

— А ты не думаешь, что она испугалась болтаться с тобой ночью по кладбищу?

— Нет, ее, пожалуй, так легко не напугаешь.

— Может, ты ей наскучил до смерти своими лекциями про облака?

— Очень смешно.

Сэм стал ковырять ногтем старую сваю, пытаясь подцепить шляпку торчавшего из нее гвоздя. Оскар принес мяч и сел передохнуть, не переставая колотить хвостом по доскам причала.

— А целоваться по-настоящему — это как? Что при этом чувствуешь? — спросил Сэм. Он сел на настил причала рядом с собакой. — Я имею в виду настоящий поцелуй, ну, со всем, что положено?

— Со всем, что положено? — улыбнулся Чарли младшему брату.

Несмотря на то что после аварии прошло столько лет, Сэм оставался все тем же двенадцатилетним мальчишкой и частенько задавал вполне невинные вопросы о том, чего не успел узнать в так рано оборвавшейся земной жизни. Он имел возможность забыть о неудавшемся эксперименте и перейти в другой мир, на другой уровень, где ему открылись бы вся мудрость и все величие Вселенной, но он решил задержаться здесь.

— Поцелуй — он ни на что не похож, — ответил Чарли, — да и сами поцелуи бывают такими разными. Некоторые — возбуждающие и сексуальные, и еще…

— Головокружительные? Так что земля уходит из-под ног, да?

— Даже не знаю, как сказать.

— Ну давай, рассказывай. Я хочу знать!

Чарли задумался. Поцелуй… Как объяснить, что такое поцелуй и какой он?

— Помнишь тот матч в детской лиге, когда вы играли против «Гигантов»?

— Ну.

— Вот расскажи, как тогда все было.

Сэм улыбнулся:

— Последний иннинг мы продували со счетом один — четыре. Я вышел на подачу с двумя аутами за спиной, а Гиззи Грейвз перехватывал. Я промазал первые две подачи — пробил чуть ли не на милю мимо. Надо мной уже смеяться стали. И вдруг я сделал следующую подачу аж через ограждение поля с левой стороны, и мы успели сделать хоумран.

— Ну и как ты себя при этом чувствовал?

— Это было самое лучшее чувство в мире.

— Так вот, поцелуй — это почти так же, только без биты.

Сэм засмеялся:

— И без Гиззи Грейвза.

— Вот именно.

Чарли посмотрел на младшего брата и почувствовал боль. «Господи, как же многого оказался лишен Сэм по моей вине», — подумал он. Чисто абстрактно Сэм мог понять концепцию идеального поцелуя, но одно дело — понимать, а совсем другое — испытать самому. Какой же короткой и несправедливо неполной оказалась жизнь Сэма!

Чарли заметил пожилую женщину, которая спускалась по склону кладбищенского холма к заливу, пробираясь между надгробными памятниками. Это была миссис Фиппс, и Чарли увидел, что она уже начала переход в иной мир — контуры ее тела были слегка зыбкими и неясными. Иногда это происходило очень быстро, в других случаях занимало несколько дней или недель. В общем, люди переходили в иной мир, когда оказывались к этому готовы. Мягкий утренний свет уже просачивался сквозь тело женщины. Ее черное платье, чулки и остроносые туфли куда-то делись. Сейчас на ней было летнее розовое платьице, шляпка в тон и серебристые сапожки. Черты ее лица смягчились. Кожа стала более гладкой, седые волосы вновь потемнели. Она не выглядела ни молодой, ни старой, а была хорошо сохранившейся дамой средних лет. Чарли сразу осознал причину этой трансформации. Так сама миссис Фиппс хотела бы выглядеть при жизни. Этот образ вобрал в себя сверкающие воспоминания о прошлом и в некотором роде мог быть спроецирован на будущее. Это было сочетание той женщины, какой она когда-то была, и той, какой всегда надеялась быть. Так бывало всегда, когда люди окончательно переходили в иной мир.

— Доброе утро, — сказала она, ступая на причал.

— Вы прекрасно выглядите, миссис Фиппс, — откликнулся Чарли. — Как вы себя чувствуете?

— Гораздо лучше. Я думаю, это потому, что шок прошел, как ты и говорил.

Чарли жестом показал брату, чтобы тот встал в знак уважения.

— Миссис Фиппс, это мой брат Сэм.

— Здравствуй, как дела?

— Привет, — сказал Сэм. — Симпатичная шляпка у вас.

Миссис Фиппс покачала головой:

— Я была в ней в тот день, когда мой дорогой Уолтер сделал мне предложение. — Она улыбнулась. — Вы знаете, я всегда ненавидела это старое черное платье, которое на меня напялили в похоронной конторе. Ума не приложу, в каком только закутке шкафа моя дочь его откопала. Вот уж не хотела бы быть в нем, когда вновь увижусь со своим мужем.

Чарли понял, что миссис Фиппс полностью готова к переходу, и действительно, она уверенно сказала:

— Я, собственно, на минутку — только попрощаться. Мне пора. Он меня ждет. — Она помахала своей полупрозрачной рукой. — До свидания, и спасибо.

— Удачи вам, — сказал Чарли.

— Пока, — добавил Сэм.

Миссис Фиппс прошла мимо них, и к тому моменту, когда она оказалась на краю причала, фигура ее была уже почти прозрачна и контуры тела едва угадывались. Тут над водой раздался сигнал клаксона, и в узкую гавань грота вошел катер Джо.

— Здорово! — приветствовал он Чарли.

На нем была кепка с эмблемой «Бостон Брюинз», надетая задом наперед, красная клетчатая рубашка и джинсы.

— Добрейшего тебе утречка.

Чарли помахал рукой, а затем тихо, сквозь зубы, сказал младшему брату:

— Пойду я.

— Увидимся вечером, — ответил Сэм, прижимая к себе Оскара.

Чарли прыгнул на катер, и Джо дернул рычаг газа. Катер развернулся и лег на курс к противоположному берегу залива.

— Эй, что это с тобой сегодня? — спросил Джо. — Довольный какой. Я бы даже сказал — счастливый.

— О чем это ты?

— Да ты даже держишься по-другому. И улыбка на физиономии. Ладно, выкладывай. Что, потрахался сегодня ночью?

— Без комментариев.

— Ах ты, змей! Кто она такая?

Джо заложил лихой вираж, вплотную обогнув пришвартованный у причала катамаран.

Чарли подставил лицо ветру и покачал головой. Тесс была его тайной, и он намеревался хранить эту тайну столько, сколько будет возможно. Еще не хватало, чтобы Джо стал выдавать похабные шуточки на ее счет или, того хуже, начал бы сам подкатываться к ней.

— Хороший денек, а?

— Хороший денек, хороший пенек. Давай, Влюбленный Чаки! Выкладывай быстро. Кто она такая? Где ты ее подцепил?

— Ты сегодня поставишь за «Патриотов» или против? — спросил Чарли.

— Ладно, ладно, все равно правда наружу выплывет, — пробурчал Джо и заглушил мотор.

Катер по инерции подошел к пристани и, повинуясь движению руля, ткнулся носом между другими пришвартованными лодками. Пристань была уже полна разных суденышек, и им едва удалось найти узкий свободный промежуток. Чарли перебрался на нос, вылез на причал и закрепил швартовый конец катера, а затем направился вверх по склону к «Дрифтвуду» — небольшому деревянному зданию с облупившейся, некогда красной крышей. Джо шагал за ним, и вдвоем они вошли в широкую дверь.

В этот час в зале было уже многолюдно. Большинство маленьких столиков было занято. Оформление ресторана не менялось десятилетиями: под потолком висели рыболовные сети и гарпуны, лакированная голова песчаной акулы скалила зубы со стены, словно бросая вызов такой же оскалившейся барракуде, закрепленной над дверью кухни. Чарли всякий раз улыбался при виде установленной над стойкой бара урны с золоченой табличкой, надпись на которой гласила: «Прах проблемных клиентов».

Ходди Сноу, капитан порта, со своими двумя заместителями забрался в дальний угол за музыкальный автомат. Тинк и целая ватага моряков сидели за своим обычным столом посреди зала. Чарли подошел к Бони и его компании, сел на свободный стул и спросил:

— О чем речь?

— Да вот обсуждаем сенсационные новости из полицейской хроники, — сказал один из парней. — Представь себе: полночь. Пятница. Из кустов на Роуз-авеню доносятся стоны. Патрульная машина выехала на вызов. Расследование ничего не дало…

— Спорю, это был Бони со своей подружкой, — засмеялся Чарли.

— Эх, хорошо бы, — мечтательно сказал Бонн. — Но если ты когда-нибудь услышишь, что я стону в кустах, лучше вызывай «скорую».

Чарли заметил, что Ходди встал со своего стула в углу.

— Ребята, попрошу внимания, — сказал он тревожным голосом.

Это был крупный мужчина с гладкими, блестящими волосами, коротко подстриженными на армейский манер, одетый в аккуратно отглаженную рубашку поло, на нагрудном кармане которой печатными буквами были вышиты его имя и должность.

— Прошу внимания, — повторил Ходди, и в зале сразу стало тихо. — Извините, что отвлекаю вас от завтрака, но у нас сложилась серьезная ситуация, требуется помощь.

Ходди любил драматизировать события. Несколько лет назад его пригласили сняться в передаче из цикла «Неразгаданные тайны», где он рассуждал об одном так и не раскрытом убийстве, случившемся пятьдесят четыре года назад в Атертоне. Ну а когда Такер Гудвин вытащил тралом вместо лобстеров утопленника, для Ходди наступил звездный час: несколько дней подряд его атаковали журналисты из бостонских газет и с телевидения.

— Ситуация действительно тяжелая, — сказал он.

— Кто-то купается нагишом в гавани без лицензии? — спросил Бони.

— Заткнись! — оборвал его Ходди. — Мне только что позвонили из штаба Береговой охраны в Глостере. Они просят нас помочь в поисках. Один рыбак возле мыса Хэлибат-Пойнт выловил из воды спасательный круг и обломок руля. Они считают, что пострадавшее судно было из Марблхеда.

— Что за судно? — спросил Чарли. — Чье?

Ходди прищурился, и всем стало ясно, что время шуток прошло. Теперь никто не сомневался в серьез ности дела.

— Это «Керенсия», — ответил капитан. — Шлюп Тесс Кэрролл пропал.

 

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Бобо несся галопом по берегу залива, словно за ним гналась стая собак.

Тесс остановилась и позвала его, но он не откликнулся и побежал дальше вдоль кромки прибоя. Стоило ей утром открыть дверь, как пес выскочил на улицу и помчался, не дожидаясь ее. Он был старый, глуховатый и страдал артритом, но они по-прежнему вместе делали пробежку каждое воскресное утро по тихим улицам старого города, вдоль пляжа и всегда заканчивали ее у кладбища. Обычно Тесс брала Бобо на поводок, и он вразвалочку трусил рядом с ней, облаивая на ходу кошек у дома Блейни на Мерритт-стрит и наскоро обнюхивая мусорные контейнеры на задворках Рыбного порта. Но не сегодня. Ощущение было такое, словно пес куда-то ужасно торопился.

Тесс чувствовала, как ветер со стороны океана усиливается, и смотрела, как Бобо приближается к рыболову, сидевшему на траве в шезлонге. До него было еще около пятисот футов, но она уже могла сказать, что это Дабби Бартлетт. Перед ним воткнуто в песок несколько хороших, дорогих спиннингов, а на волнах прибоя покачиваются поплавки. Он всегда рыбачил здесь по воскресеньям, пока его жена молилась в церкви за них обоих.

— Дабби! — окликнула Тесс. — Придержи Бобо! Я хочу взять его на поводок.

Дабби тем временем погладил подбежавшую к нему собаку, а затем огляделся по сторонам так, словно ожидал увидеть Тесс в паре шагов от себя.

— Дабби! — снова крикнула она. — Я здесь!

Ветер дул все сильнее, поднимая на пляже настоящие песчаные вихри. Судя по всему, голос Тесс тоже отнесло куда-то в сторону очередным порывом. Бобо прыгнул на рыболова, облизал его лицо, залаял, затем снова отскочил. Какой-то момент Дабби смотрел вслед удаляющемуся псу, затем снова вернулся к своим поплавкам.

Тесс опять побежала за собакой, время от времени подзывая ретривера к себе. Она уже начинала сердиться. Да что же это такое с ним случилось? Он вел себя как непослушный щенок, которому захотелось порезвиться, и пошел, не останавливаясь, наматывать уже вторую милю по берегу залива.

— Бобо! — громко закричала она. — Иди сюда сию же минуту!

Но пес, не обращая внимания на команды, пронесся по узкой тропинке, огибавшей береговую линию Уотерсайдского грота, и, взобравшись по крутой каменной набережной, забежал на кладбище через задние ворота.

Тесс потеряла его из виду, но она прекрасно знала, что нес прибежит на вершину кладбищенского холма. Она решила срезать часть пути, зашла через боковую калитку и стала подниматься по склону между рядами могил. Тут она увидела Мидж Самнер на другой стороне лужайки. Это была одна из самых близких подруг ее мамы. Мидж, одетая в старую бордовую куртку, сосредоточенно чистила ступеньки возле выполненной в полный рост надгробной статуи. Это был памятник на могиле ее сестры Мэдж, умершей в детстве от воспаления легких. Мидж приходила сюда каждый уик-энд, чтобы почистить сестренке гипсовые ушки ватными палочками и хорошенько помыть ее тело сандаловым мылом.

Мидж была слишком занята, чтобы заметить Тесс, так что та направилась прямо к могиле отца, где и увидела Бобо, сидящего возле надгробного камня.

— Плохая собака! — воскликнула Тесс. — Что за черт в тебя сегодня вселился? — (Бобо повалился на спину и стал чесаться ею о траву.) — Не думай, что я куплюсь на эти твои штучки, — сказала она. — Я просто вне себя. Что за глупость ты устроил?

Она села возле пса, не обращая внимания на его поскуливание.

Тесс окинула взглядом залив и была поражена тем, что день сегодня кажется каким-то особенно ярким. Все словно сверкало. Синева океана была еще более синей и живой, чем всегда, паруса на судах сияли, словно зеркала на солнце. Место, где обычно швартовалась «Керенсия», было скрыто роскошной сорокадвухметровой яхтой «Дийкстра», которая, скорее всего, зашла в гавань, чтобы забрать снасти в мастерской «Дойл сэйлз». Вдохнув поглубже, Тесс безошибочно уловила донесшийся до нее ни с чем не сравнимый запах селедочной наживки для ловли лобстеров, разложенной на причале. Даже ее обоняние сегодня обострилось, а запах рыбы напомнил ей об отце: каждый вечер, когда он возвращался с моря, в дом врывался такой же незабываемый запах. Потом Тесс услышала смех и какой-то шум позади себя. Обернувшись, она увидела небольшую собаку — бигля, выскочившего из рощи, а за ним гнался нескладный долговязый мальчишка в джинсах и серой футболке.

— Я тебя все равно догоню! — кричал мальчишка в красной бейсболке «Ред Сокс», из-под которой выбивались непослушные кудри.

Тесс встала и окликнула его:

— Эй! Помощь нужна?

Мальчишка увидел ее и остановился как вкопанный. На его лице появилось изумленное выражение — он явно не ожидал здесь никого увидеть. Он медленно подошел к ней. Его бигль зарычал на Бобо, и мальчик вежливо спросил:

— Он не кусается?

— Нет, — ответила Тесс. — Он уже староват. Потерял большую часть зубов.

Мальчик положил на траву бейсбольную перчатку-ловушку, опустился на колени возле ретривера и почесал ему живот. Потом он с любопытством уставился на Тесс.

— Ему это нравится, — сказала она, но мальчик не ответил. Он продолжал пристально смотреть на нее.

— Что? — спросила она.

— Ничего.

— Ничего? Если кто-то на кого-то так пялится, как ты на меня, то это не «ничего».

— А ты меня видишь?

— Конечно вижу.

— Но это невозможно.

Тесс решила, что мальчик играет в какую-то игру.

— А что, ты невидимка или кто-то в этом роде?

— Ну да.

— Ух ты! Круто. И как же ты этого добился?

Сэм не ответил. Мальчик и его собака просто продолжали с изумлением смотреть на Тесс. Это начинало ее уже немножко нервировать. Наконец после долгого молчания Сэм спросил:

— А что с тобой случилось? Ты давно сюда попала?

— Несколько минут назад, — ответила Тесс. — Мой папа похоронен здесь. А также бабушки с дедушками, и их родители тоже.

— Тогда понятно, — сказал Сэм, подбирая перчатку и мяч. — А ты хорошо себя чувствуешь?

— Просто отлично. Послушай, ты играешь за Марблхед?

— Теперь уже, конечно, нет.

В разговоре возникла неловкая пауза. Потом он сказал:

— Ты Тесс, правда?

— Откуда ты знаешь?

— Я слышал про тебя.

— В самом деле?

— Да, от Чарли, — ответил мальчик.

Оскар залаял при звуке знакомого имени.

— От Чарли?

— Он убьет меня, если узнает, что я с тобой разговаривал. Поклянись, что не скажешь ему.

— Клянусь. — Девушка улыбнулась.

— Он ведь ни с кем уже давно не водился, — сказал Сэм. — Я думаю, ты ему нравишься.

Тесс почувствовала смущение.

— Да, он мне тоже очень нравится. — Она ощутила, что краснеет. — А ты не знаешь, где я могу его найти прямо сейчас? Он дома?

— А он знает, что ты должна прийти?

— Нет. Я ему не говорила.

— А чего еще ты ему не говорила? — спросил Сэм. Его глаза стали суровыми.

— Я не вполне понимаю, что ты имеешь в виду?

Мальчик снова пристально уставился на нее. Это все дурацкие видеоигры, подумала она. Разрушают детям мозги.

— Послушай, можешь сделать мне одолжение? Передать кое-что Чарли?

— Конечно.

— Передай ему, что я заходила.

— Договорились.

Мальчик размахнулся и бросил свой мяч, и бигль сразу понесся за ним.

— Эй, Тесс, — спросил Сэм, — а ты в мяч играешь?

— Само собой.

— А подаешь как девчонка?

— Обижаешь.

— Тогда возвращайся сюда сегодня вечером. Чарли всегда приходит на закате. Видишь эту рощу наверху? Ту большую голубую ель?

— Вижу.

— Ну так вот: перелезешь через старое поваленное дерево и пойдешь вглубь рощи по тропинке.

— А потом что?

— Найдешь нас на поляне. Мы там играем в мяч.

— Здорово придумано, — сказала Тесс. — Скоро увидимся.

Она сделала несколько шагов вниз по холму. Ей понравилась идея поиграть в мяч с Чарли и этим мальчиком. Затем она вдруг обернулась и спросила:

— Эй, парень, а как тебя зовут?

Долю секунды он помедлил, а потом все же ответил:

— Я Сэм. Сэм Сент-Клауд.