Поэма “Нити”

Шестов Ю.

Порой бывает настроение — подбить итоги. Как прошагал часть выпавшей тебе дороги..

 

Что нужно нам, познав задачу,

И положившись на удачу,

Быстрее к делу приступить,

Трудов нетленных плод вкусить.

Отринем мелкие заботы,

Пустопорожние хлопоты.

Узду накинув на желанья,

Потянем нить воспоминанья.

Сему нехитрому рецепту

Я внял — потомкам в память лепту

Вношу в предвестье перемен,

Пока не цепок жизни плен.

Размер стиха пусть без затей

Былых опишет прелесть дней,

И строчкой беглою сошьёт,

Что время нам на части рвёт.

Представлюсь честно — просто винтик.

В головке есть дыра под шплинтик

(Как и у каждого из нас),

Где будет шплинт тот в должный час.

Когда-то нас горстями брали

И в жизнь сонливую вставляли.

Винты и гайки не при деле,

И как попало, но сидели.

Резьбою каждый был прикручен,

Годам к семнадцати обучен,

Как думать надо, что любить,

В какой струе по жизни плыть.

Всем механизмом управляли

И неусыпно наблюдали.

Ценились высшим баллом знанье

Науки лестья, послушанья.

Величье дел страны Советов

И гнев от вражеских наветов

Объединяли нас в народ.

(Мы без идеи — просто сброд.

Задело слово за живое,

Внутри поднялось ретивое.

Как с неба — тут же молодец

Ручонки греть чрез жар сердец.

Натешится. Ваш поздний разум

Без пелены увидит разом

Обещанных убогость дел…

У каждой веры есть предел.)

Не знав другого, примирились,

И даже, помню, веселились,

Когда с трибуны кумачовой

Нас звали к жизни вечно новой.

Спрошу себя: «А было ль стыдно,

И тот маразм — насколько видно?»

Но отвечать — начистоту,

Иначе труд наш в пустоту.

Сказать, что стыдно? — нет, наверно.

Но фальшь я чуял неизменно.

И знал, в молчании тая,

Что дурня лепят из меня.

Я по-людски за всех стеснялся,

Ни от кого не отстранялся.

Так в жизнь входил я угловато,

С душой небитой и немятой.

Что удивляет — умудрялся

Жить как хотел, и не марался.

Но объясненье здесь простое -

Я рос и жил при этом строе.

Впитались в кровь порядки наши,

Труд за гроши с перловой кашей,

И знал нутром я, абсолютно,

Где ждал меня капкан уютно.

Я был как зверь, который знает,

Что осторожность жизнь спасает.

И что один неловкий промах -

И череп тотчас же в проломах.

И всё же было там пространство

(Немного, место не для танцев).

Скорее просто закуток,

Зато я знал, где мой шесток.

А дале речь что это было,

Как с перестройкой оно сплыло,

И жизнь моя перетряслась…

Эх, лихолетия напасть!…

1. Как я начинал расти

Вообразил ухмылку вашу

Из-за стакана с простоквашей:

Вы прямо как живой сидите,

Вы — зритель или посетитель.

Для вас пишу я это чтиво.

Конечно, надо бы красиво,

Но я пишу как оно есть…

И с кем-то будет, Ваша честь.

Амур, высокий берег, дом,

В райцентре рядом был роддом,

Куда везли мать на телеге.

Плыл утра свет в весеннем следе.

Что дале — по рассказам знаю:

Картофелю быть урожаю,

А в остальном несытно жили,

Как все почти. И не тужили.

Однако вскоре поприжало,

И с мест снялось тогда не мало.

Помыкались туда-сюда,

И — Зеи мчит у ног вода.

Порою дамбы прорывало

(Ох нас тогда и заливало!),

Дома в воде, как корабли,

А между ними лодки шли.

Я как сегодня помню вечер:

Голубизна небес — как глетчер,

В их необъятье тонет слух…

Так сладко жизнь томила дух.

Внизу, затопленным посёлком,

Не торопясь, подстать двуколкам,

Сплавлялись лодки меж домов…

Картина — смесь легенд и снов.

Мужик взобрался на домишко

В исподнем байковом бельишке,

И, ухо наклонив к баяну,

Играл душевно… Может, спьяну.

И безмятежно был спокоен,

Средь бед вселенских будто скроен,

А вкруг спокойная вода

Была всегда, всегда, всегда…

А с лодок были слышны шутки,

Весёлый гогот, прибаутки.

Сосед соседу угрожал

Сжечь дом. А с лодок: «Сеновал!»

* * *

Конец годов пятидесятых.

Мне год тогда шёл где-то пятый,

А вот запомнил навсегда…

Нет? Ну на жизнь свою тогда.

Былое помнил кто-то, где-то,

Я ж будто был окунут в Лету -

Поток беспаматных времён,

Назад где — мрак, вперёд где — сон.

С былых времён пришло немножко,

Кривою узкою дорожкой:

Амур, Хабаров, казаки,

Семёнов, банды, кровь, штыки…

Китай. Тогда легко ходили

Туда, сюда — привольно жили.

Река преграда не была,

Где две руки — там два весла.

И отблеском времён минувших,

Закону не всегда послушных,

Сверкнуло золото в венцах

Избы. Забыт прадеда прах.

Аляска, Колыма, проливы,

И чуждой речи переливы

Дедам диковинкой не были -

До Мичигана доходили.

Вопрос от Вас: «Зачем им это?»

Но я не знаю их секрета.

А вот в себе поразбираться

Могу. Там то же, может статься.

Иначе что же я пьянею

Как быть дороге. Перед нею,

Коль будет дальняя она,

Всю ночь бывает не до сна.

А ветер северный задует -

Душа в смятенье затоскует.

И снег в поземке ледяной

Шуршит мне тихо: «Твой я, твой!»

И поздней осенью в болото

Меня как будто тянет кто-то,

И в снег ли, в дождь — мне наплевать,

Я там как дома — как понять?

И много мне чего досталось

От предков. Жалко, что осталось

Под спудом жизни бестолковой,

Невнятной, суетной и плевой.

* * *

А город звался наш — Свободный

(Был Алексеевск — неудобный).

А так — торжественно и пышно,

Но что же там на деле вышло?

А вышло, что на поселенье,

Годов с двадцатых, как поленья,

Туда сплавляли разный люд:

Экс-зек, кулак — все были тут.

Лесоповал, в горах дороги,

Вкруг зоны, где порядки строги.

Ну, в общем, классика тех лет.

(Я б не сказал: «Следов тех нет».)

Так что народ жил здесь бывалый.

Свой дом в воде был повод малый,

Чтобы печалиться, скорбеть…

Живой — и можно песни петь.

Оттуда, с черных тех времен,

На душу пепел нанесен.

Вползла в те вольные края

Колючей проволки змея.

Я рос, я видел зоны эти,

(Их не держал никто в секрете.)

И жизнь нас часто убеждала,

Что места там еще немало.

Сосед бревно спер — посадили.

Сын Сашка был — мы с ним дружили.

Потом прибрали дядю Лешу…

Он шел, понурый, сквозь порошу.

И как-то к мысли привыкали,

И без печали принимали:

Там может каждый побывать,

Телят с Макаром погонять.

Любое детство, словно призма,

Чиста, прозрачна, чуть капризна.

Что к нам туда ни попадает,

Навеки в душу проникает.

На полотне остались в ряд:

Обрыв, река внизу. Наряд -

Я клоун в детсаду на елке,

Сестра-снежинка мнет иголки.

Там также лесоперевалка.

Щепа, вагоны, бревна, палки.

Меж штабелей нагроможденье,

Дрезины тяжкое сопенье.

И слухи: ногу оторвало,

Там придавило, искромсало.

На сплаве утонул рабочий -

Сначала — страх, потом — не очень.

* * *

Природа… Край какой богатый!

Вбегал на улицы сохатый…

Дальневосточные края.

Где ж твой певец, моя земля?

* * *

И напоследок. Детский сад.

Стоят кроватки к ряду ряд,

Окно большое, высоко.

В нем небо — сладко далеко.

Дня бесконечного тягота

И подконтрольных дел тенета,

Не озорник, в огляд играл…

Неволя — вот что ощущал.

Звучала жизнь из-за забора,

Как вечер приходил нескоро!…

Желаний школа обузданья

Навеки въелась в подсознанье.

Там я учился выживать,

Вниманье чтоб не привлекать.

Совет держал лишь сам с собой

И, как в лесу, топтал путь свой.

Но кожуру носить уменье

Лишь телу дарует спасенье,

А для души сия короста

Лишает все побеги роста.

 

2. Переезд

Прощай, Восток, — пора в дорогу.

Набрал ход поезд понемногу,

И под неспешный стук колес

Я вспоминал, что день принес.

Опять разлив, мутна вода.

Луж к переправе череда,

Я с мамой в лодке закачался.

Восторг и жуть… И в борт вцеплялся.

Последний, пламенный закат,

Крыльцо скрипит… Чему я рад?

И почему, не сожалея,

Покинул, что душой лелеял?

Пространство ли родит движенья,

Дарует силы для сомненья.

Я торопился — жизни сок

Прозрачен лишь недолгий срок.

Жизнь — это хрупкое созданье,

Это все время созиданье

Себя. 3а счет великих дел,

Иль малых (это мой удел).

Далек наш путь — чрез полстраны.

И как вы сердцем не нежны,

Но приедается дорога.

И вы скучны… Ну, ради бога.

Проста причина переезда -

Нам сердце тешила надежда,

Что будет как-то легче жить…

(Я чую-путь мне повторить.)

* * *

Теперь мы к маминой родне,

Таежной, топкой стороне

На время обратим свой взор.

Пусть режет наш «ФзДэ» простор.

* * *

Сибири топкие края

Известны Вам — дает земля

Нефть «за бугор», природный газ

(Но то богатство не про нас).

А в те года, что речь ведется,

Медведь, бывало, продерется

Сквозь бурелом тайги глухой -

Над Обью ветер, волн покой…

И небо северное близко,

И облака так низко-низко,

Что кто Европы небо знает,

Тому пространства не хватает.

Что говорить, в края глухие

Вели дороги непростые.

И мало кто своею волей

Житье с медведем выбрал долей.

Сослали их в Сибирь с семьями

3а бунт — не ладили с царями,

Иль с теми, кто поближе был -

Я тень тех лет не ворошил.

Прощай Воронеж, черноземы,

Какие ни на есть хоромы.

Сломали жизнь. Как веха миг:

Полудень… Лето… Бабий крик…

Судьба дедов не баловала,

Не показалось бы Вам мало

В долбленке, с голыми руками

Поплыть обскими берегами.

Но приживались понемногу.

Кормил их плуг. Когда острогу.

И лодку (звался обласок)

Чрез мель прапрадед вброд волок.

Коль здесь судьба, то будем жить.

Детишки вон… А их растить.

Посеем рожь, посеем лен,

Ничо, ребята. Проживем…

Тайга кормила: кедр, брусника,

Морошка, клюква, голубика…

Глядь, — и дома в два этажа.

Возами рыба в город шла.

В тайге пушнину добывали.

И, в общем, милостей не ждали

Ни от природы, ни от власти…

Далеко было до напастей.

* * *

Ходил прадед тайгой дремучей,

На берег вышел по-над кручей:

«Эх, красота!» Избу поставил,

К весне и семью переправил.

Потом пришла еще семья,

И скоро вновь-кругом родня.

А Парабель-река течет,

Пройдет их жизнь — и наш черед.

* * *

Но мы придем, а по-над кручей

Опять стеною лес дремучий.

«Ну чудеса, — сказал бы дед -

Все вроде то — деревни нет»

Еще б, наверно, подивился

На Парабель — ручей извился,

Когда вёл лошадь под уздцы,

Теперь ей берега тесны.

Гадаю, что б прадед спросил:

«Медведь вам, что ли, досадил

Как староверам? Те подале

Забрались в лес. Коров их рвали…

А может, как в болотах дальних

Тяжел стал дух, и вновь в бескрайних

Просторах лошадь сын повел,

И место новое нашел?»

Но вряд ли бы спросил он так.

Кто-кто, а прадед не простак,

И знал — лютее нет напасти,

Чем та, что даруют нам власти.

И что не испугать медведю

Того же, скажем, брата Федю -

Он с них полсотни шкур содрал.

Один. А братьев бы позвал?…

Вот дух… Бывали там болота

(Природный газ теперь, всего-то).

Так не гоняй туда коров

И стерегись с тех мест ветров.

«Нет, тут похлеще дело было, -

Решил бы он. — Тут вражья сила

Нужна, чтоб все искоренить,

Дома — пожечь, людей — побить».

Вы — как? А я бы с ним не спорил.

Наоборот, ему бы вторил,

И рассказал бы, как потом

Детей сравняли со скотом.

* * *

Год был, пожалуй, тридцать пятый.

Уклад как встарь. Но вот помятый

Привесили флажок у дома.

«Петь, ты чего?» — «Эт, дядь, райкома!»

«Слышь, выдрал бы тебя отец,

Да он на небесах жилец.

Придумал ведь, дурной: «Райкома!»…

Нужон ты ей — в избе солома».

И обманулись. Петька ей

Всех крепких мужиков милей.

Ну, в общем, глазом не моргнули,

А уж колхоз. Всех затянули…

Кого силком, где обманули,

А были — вечным сном уснули

3а этот самый за колхоз.

Да… Жизнь он новую принес.

Пролилась человечья кровь -

Из ряда вон для мест тех новь.

Досель суровы нравы были,

Но был порог — Христа здесь чтили.

Без ханжества, с простою верой.

В людей и труд, добра примеры.

И вдруг — разлом, наискосяк,

Представь. Мозги нараскоряк…

* * *

Но время лечит и калечит -

Там жизнь идет, и в ней не вечен

Ни он, ни я, ни наша скорбь,

Одно всегда — хребет свой горбь.

Во все века налоги были:

Оброк, на барщину ходили,

Но это, братцы, все цветочки,

То сладкий сказ для малой дочки.

Теперь куда как просто стало:

Сколь ни дал бы — им было мало.

Хоть сутки напролет протопай,

А все затирка в печке — лопай!

Все, что нажили, отобрали.

Отрез сукна, и тот прибрали.

«Дом двухэтажный?!» — «Рыбконторе!»

Да разрослась, убрали вскоре.

И то сказать, как без нее?

Учет, контроль — гори хоть все.

Не дай бог что-то недобрать -

Хозяин может и поддать.

Конторским тож кормиться надо

(Знавали там вкус шоколада),

А потому тот ихний враг,

Кто на хозяина батрак.

* * *

Война. Всех мужиков призвали.

Потом ребят. В семнадцать брали.

И бабы в вой по ним рыдали -

Почти что всех поубивали.

Добавили еще налоги

(На баб, детишек-где вы боги?!)

От голода среди тайги

Впервые мерли старики.

Но говорят: кому война,

А кой-кому и мать родна.

Деревню просто раздирали

Как воронье, ее клевали.

Брала косая ребятишек,

Но все же мало. Тех мальчишек

И их сестренок лес спасал:

Что взять могли — то отдавал.

* * *

Конец войне, а жизнь все та же,

Посвирепее еще даже.

Подняли головы ублюдки:

Войне конец! Смелее, урки!

А этих урок за войну…

Заполонили всю страну.

Пусть не сидел тот счетовод,

Но уркой стал. И тем живет.

А кто не урка — жилы рвал,

Иначе — на лесоповал.

И дива нет — с петлей на шее

Стал люду хлеб Христа милее.

Когда в глаза лгут раз за разом

Немногим не грозит зараза.

И все. Деревня умерла. -

Так, по инерции была…

Какие только ухищренья,

Чтоб усыпить неволи бденье,

Ни применяли на те поры.

Добыли паспорт — тут же сборы.

Бежать, бежать куда угодно,

Чем смертью умирать голодной,

И жить в разрухе бытия…

Приють людей, земля моя.

* * *

Так получилось, старший дядя

Служил. А после — в Омск, и, глядя

На этот мирный городок,

Решил собрать родню под бок.

Привез он мать с меньшим братишкой,

С стройбата средний, шинель под мышкой.

(Недаром есть «любил, как брата»)

И вскоре мать сказала «свата…»

Ну, в общем, в Омск стучат колеса.

Вагон то вверх, а то с откоса.

Байкал, тоннели начались…

Что мне дарует эта «жисть»?

 

3. В Омске

Припомнить надо. Было так:

Дом дядин. Лестница, чердак.

Я трогал мягкость нитевы

Из коей сети сплетены.

Сушилась рыба. С чердака

Я видел — меркли облака.

День в сумерки упал без цвету -

Чуть красноты, и дня уж нету.

После Востока мне казалось -

Травы на свете не осталось.

Континентальных сушь степей

Прошла везде косой по ней.

Шесть лет мне. Вроде и ребенок,

Но не принял, считай, с пеленок

Эти прозрачные колки,

Сушь, ветер, мелкие балки.

Восток оставил мне в подкорке:

Леса — густы, крутые — горки.

Ущелья, скалы, дикий лес,

Вода кругом… Я ж в степь залез.

Ну ладно, это между прочим,

Чтоб уставали вы не очень.

Но, согласитесь все ж — природа

Для нас важнее год от года.

* * *

Я думаю, отец и мать

Те дни крутились, чтоб достать

Деньжат (ведь не было запаса),

Добыть прописку (Жизнь ты наша!…)

Родне спасибо, помогли

С пропиской. И отцу нашли

Работу. Комнату нам дали.

Так рады были — уж не ждали…

Но то родители, а мне

Катилась жизнь по трын-траве.

И, каюсь, братьев обижал -

Так благодарность выражал.

Но я малой был. Средь людей

Обычай тот стократ сильней.

И очень часто за добро

В ответ нам с чувством шлют дерьмо.

Наверно, это им приятно,

Чтоб благодетель безвозвратно

Навеки с грязью смешан был

И с тем из памяти уплыл.

Не знаю я, как в дальних странах,

А в наших городских урманах

Столь милые привычки есть

И продолжают пышно цвесть.

* * *

Так вот. Где жили: длинный дом

Из бревен, и три входа в нем.

За каждым — тусклый коридор,

Бачки, тазы и прочий вздор.

Я, может, вам чуть надоем

Деталями, обильем тем.

Но что поделать. Жизнь— плетенка.

То нить толста, а то вдруг — тонка.

По нитям, как по паутине,

Цепляясь в жизненной рутине

Мы семеним к своим мечтам.

Но чаще — к будничным делам.

Есть — ходят поступью бесстрашной.

Есть — нити пробуют с опаской.

Там — по наследству из капрона,

А тут — крутили из картона.

И чтобы связи все объять,

Нам очень много нужно знать.

И мелочей здесь не бывает -

Примеров каждый тьму встречает.

* * *

На юг посмотрим — метрах в ста

Поднялась насыпь. Поезда

По ней стучат и ночь и день.

Левее мост бросает тень.

(Да-да, опять на берега

Забросила нас всех судьба.

Иртыш, мой добрый землерой…

И ты не тот, и я другой.)

Болотце, тут же огороды

(Они все те же через годы).

А если дом мы обойдем,

То небольшой пустырь найдем.

За пустырем сараи в ряд.

В землянках держат кур, крольчат.

Еще сараи, и конюшня

(И сразу запах сена душный).

Кругом всего стоял забор.

3а ним колючка до сих-пор.

(Колючей проволоки ряд).

Мост охранялся — жил отряд.

Все это называлось «зона»

(Хоть вроде нет на то резона).

Но чей-то вымолвил язык,

Тот повторил — и люд привык.

Вообще-то было б интересно

На плане города бы вместо

«Обкома» — видеть «Пентагон»,

Читать с пивною рядом — «Слон».

А магазин 6ы звался «Красный».

И если честно, труд напрасный

Искать абстрактный сто шестой,

А в «Красный» ткнет малец любой.

Под ногтем смотрим: «Бабьи слезки».

У забегаловки березки,

Сухой и меленький фонтан,

Дверь нараспашку — как капкан.

А вот в сторонке вязь петита:

«Безрукий друг» (не Афродита).

Вино в разлив здесь продают,

И мужики шумят, снуют…

* * *

Сказать по правде, я доволен,

Что в детстве жить пришлось на воле.

Для ребятишек воспитанья

Целебно естество познанья.

Пример: ползу я по траве,

Прожилки вижу на листве,

Неповторимый цвет листочка,

А в книжке «зелено» — и точка.

Но эту зелень не познаешь,

Пока в траву не поныряешь.

Не ощутят колени влаги,

Стеблей, земли в глухом овраге.

Простая истина познанья

Навроде хлеба добыванья:

И тот же пот, но солонее,

И то ж мученье, но светлее.

Пусть истина в душе ребенка

Лишь стебельком взрастает тонким.

А сил душевных он потратит

Порою так, что нам не хватит.

И благодарен я судьбе

Не за забавы, смех в гурьбе.

Спасибо, что она давала

Быть одному — не так уж мало.

Что на себе земля носила,

Все без утайки подносила.

И я, как мог, всему внимал,

И чувством жизнь я познавал.

* * *

Наверное, пропустим детство.

Не очень нужное нам средство

Понять дальнейший ход вещей.

Наивен, дорог смысл тех дней.

Четырнадцать. Еще немного,

И в нашу жизнь ведет дорога.

Я приобщен к простому люду -

Мне быдлом быть — всегда и всюду.

Но если подводить итог,

То чистым был той жизни сок.

Хоть грязь я видел, и немало,

Но уберегся — не пристало.

И как последний миг в игре

(Чем жизнь бывает на заре),

Запомнил бег на восемьсот…

И сразу — новых игр черед.

Да, восемьсот… Бежать два круга.

Через один цепочка цуга

Прижалась к бровке — разобрались,

Кто здесь почем, и дальше мчались.

Но свежесть ног— всего на круг.

Второй — и тяжелеешь вдруг.

Вот тут, когда подзапалился,

Пошла игра (вперед коль влился).

(А если, парень, в арьергарде,

Будь как огурчик, в авангарде,

Хоть счас спуртуй, уже не быть.

Замешкался — тебе платить.)

Бегу вторым — сберечь силенки.

Расслаблен бег, но нервы тонки.

Не дай бог прозевать рывок -

Не мне вам петь, что значит «в срок».

Сквозь бега ритм и жару

К себе пробился и твержу:

«Терпи, еще быстрей, не бойся,

Дотянем, друг… не беспокойся».

Теперь пора. И человечьим,

Безумно трудным и извечным

Усилием собрал остатки

Сил, гордости и бывшей хватки.

Он не успел, проспал рывок.

Я первый, финишный бросок

Уже идет, но впереди

Сто метров. Трое — позади.

«Терпеть!» — шепчу своим ногам.

«Терпеть!» — ни метра не отдам!

«Ну что ж так финиш далеко?!…

Терпеть! Им тоже нелегко!»

Всё. Лег на ленту. Дотянул.

Сквозь вату будто гул трибун.

Внутри прозрачна тишина,

И так легка, светла она.

* * *

Я обещал и ставлю точку.

Читатель сам домыслит строчку,

Что нам из детства забирать…

Но лучше нам уже не стать.

 

4. Началось…

Вначале, вместо предисловья,

Чтоб избежать сетей злословья,

Я вам скажу начистоту -

Вплетает жизнь в себя мечту.

А коли так — не обессудьте.

Никто не даст вам чистой сути.

И в теорему математик

Ввернет себя, как в жизнь — прагматик.

* * *

На комбикормовый завод

Заглянем. Что здесь за народ,

И может вспомним, почему

Не равнодушен я к нему.

Пути, вагоны, лето, душно,

И запашок такой… Нескушный.

Вот мясокостная мука…

Вас не взяла еще тоска?

Ну, если нет, тогда продолжим.

Хлопковый шрот — сказать я должен,

Напомнить — рыбная мука,

Мел, соль, зерно, комбикорма…

И кроме соли — все пылило,

Что мехлопата ворошила.

И что совком перекидал…

Что? Респиратор? Не слыхал.

* * *

А осенью квартиру дали.

Не бог весть что быстрей собрали,

И в этой скорой суматохе

Порастерялись детства крохи.

Извольте. Перемена мест

Разбила жизнь на «был» и «есть».

(Читатель может быть поправит,

Напомнив, что кого исправит.)

И все же нету абсолюта.

Как ни была б натура люта -

Зависит несколько от места,

Что там попало в наше тесто.

Пятиэтажки из панелей,

В них окна-буквы нонпарели.

Не прочитать — стоят слепые,

И не сказать — они глухие.

И эта серость неживая,

Окаменелая, нагая

Плодит уродливых детей.

Комочки серых душ за ней.

Чем мне хвалиться… До сих пор,

Дожив до зрелых, в общем, пор,

Живу все в той пятиэтажке.

И год шестой идет уж Сашке.

А впереди, сколь хватит взор,

Ждет совести немой укор:

Нам даже больше жизнь давала,

Чем детям нашим. Как же мало…

* * *

Что впереди, то беспросветно.

Жизнь так и канет неприметно.

Она уйдет в труху, песок,

В борьбу за хлеб, воды глоток.

Крепчает жизнь, и в полвосьмого

У магазина сто шестого

Растет толпа день ото дня

(Путь на работу у меня).

Так с год назад одни старушки

С утра, прочистить дабы ушки,

Стояли с гвалтом у дверей…

Толпа молчит. Полно детей.

* * *

Вот осень. Зябко, темень. В школу

Бреду в грязи я, очи долу,

В незримой хляби, без задора

Вдоль блёсток мокрого забора.

Прошли уроки. Кто куда.

Мой путь — мои комбикорма.

Автобус, давка, вспышки ссор,

Смех с матом, рокот: «Контролер!»

Надсадный «Ох» рессор просевших,

Неспешно мне годами певших

О невеселой, тяжкой доле

И жизни, что идет в неволе.

Но мы, не жившие на свете,

Малы умом, что наши дети.

Нам мнится: песня не для нас,

Мы здесь случайно в этот час.

А так прикинуть без прикрас

В закатный наш осенний час

И взвесить жизни урожай…

Достанет вам на каравай?

* * *

Работал разный там народ.

Вкраплялся откровенный сброд:

Украсть, подраться и напиться,

И, словно кот шкодливый, смыться.

Тогда с работой было просто -

Штат всей страны был не по росту.

Но пять-шесть сроков — не медали,

А здесь им двери открывали.

Бывали драки, пьяный спор,

И поножовщины напор

У складов с мелом неприметных…

Я избегал тех мест заветных.

Но были кремни-мужики,

О них не скажешь, что «жуки».

Могли за смену два вагона

Муки скидать без слов трезвона.

И так же прочно, деловито,

Ухватисто и шито-крыто,

Но и без спешки, с расстановкой,

«Кончали» тару с белой пробкой.

Молчали мирно так, уютно.

Бытовка. Шкафчики каютно

Их обрамляли уголок -

Получка, душ и праздник в срок.

* * *

Скажите: «Мало им для счастья…»

А где грань солнца и ненастья?

Да обратитесь хоть к себе:

Нужна ли вам вся жизнь в борьбе?

Не все ж бойцы… Недолго — можем.

И кости старые погложем,

Но станем несколько лютей

И как бы мягче — позверей.

И неприязнь сосед внушает:

Чего он дверь свою строгает…

Мы извести себя готовы,

Чтоб недруг наш надел оковы.

(Ах, Александр Сергеич Пушкин,

Ведь Ваши рифмы, как игрушки.

И, каюсь, взял, не удержался -

Сравнить я нравы попытался.

У Вас: «друзья… надеть оковы».

У нас: «друзьям» слог ныне новый.

Во время Ваше слово «честь»

Шло чаще в ход. У нас — «поесть».

Людские мы поправ понятья,

Гранитный крест несем заклятья.

Продавлен след… Мозги в тумане…

Саднит душа… Греха гвоздь в ране.)

И каждый бьется не на шутку,

Как пес цепной, забравшись в будку.

Остервенело огрызаясь,

Быть обойденным опасаясь.

Смутны настали времена.

(Кто вденет ноги в стремена?…)

Призыв «Спасайся в одиночку»,

Пожалуй, будет точка в точку.

И сразу все его поймут

Спасать, чем животы живут.

И не о нравственном познанье

Речь поведут — недоеданье.

Чем провинилась ваша мать,

Чьи думы только как достать,

Как накормить, во что одеть,

Обуть, прикрыть — ну надо ведь!

…А в общем, жизнь для философий

Дает изрядно. И утопий

Счас можно ворохи наместь,

Да мимо все. Охота есть.

Нет тормозов. Вот это страшно.

Всяк по себе — уже опасно.

А неумен, голодный, злой,

Труслив, но жаден… Бог ты мой!…

Не все, согласен. Индивиды

Есть до сих пор, но инвалиды

Души, мозгов необычайно

Порасплодились. Что, случайно?

Случайной жизни не бывает,

Из моря рек не вытекает.

Вы в дней сплошном круговороте

Все время сеете и жнете.

Веселый экскурс закруглив,

Сравним, как яблока налив

Вбирает соки все подряд…

Но только здесь, увы, не сад.

* * *

Так чем питались корешки,

Что за делишки в гумус шли,

Под слой пролетных наших лет

Заглянем — вдруг найдем ответ.

* * *

Труд на износ. Гроши платили.

Бывало, кости даже ныли.

И понимал я — обирают.

За что — теперь младенцы знают.

Но я ругался с мастерами,

Хитрил, халтурил, слал их к маме

Не потому, что был плохой,

Раз вы мне так — и я такой.

Вот случай. Как вагон ячменной

Муки (глаза сорит отменно)

Пришлось зимою выгружать

Рублей за десять, не соврать.

Да, кстати, россыпь, не в мешках.

Лежал до крыши тяжкий прах.

Само собою, напахался.

И то — червонец! Постарался…

А в бухгалтерии наряд

На два рубля… Я не был рад:

Дня три глаза с муки кровили,

И два рубля — вы б тоже взвыли.

Я так ругался первый раз.

Не деньги жаль, но в этот час

Я ощутил плевки нам в души,

И тухлость слов, что лезли в уши.

Я до сих пор ту помню …

(Легко рифмуется с «Минерву»).

Пацан, четырнадцать годков…

Да совесть спит в таких без снов.

И этих шавок бухгалтерий,

Гор-рай-жилкомов, новых мэрий

Не вырезать, не утопить:

Хозяин есть, и шавке быть.

Еще штришок и, в общем, хватит

Обилья трудовых понятий

О совести, рабочей чести…

Сорняк с цветком взрастает вместе.

Тащили все подряд с завода

(Ох, незатейлива природа!).

С овцы паршивой что возьмешь -

Так, комбикорма наберешь.

Но за забором что творилось,

Вам в детских снах бы не приснилось.

Вниманье! Там была продбаза

(Еда мила любому глазу).

И даже я там подкормился,

Свои пьяны — и я годился.

Легло бы на плечи мне прочно,

Груз тянут ноги денно, нощно.

Бродяг в котельной разговоры,

Бичей неконченые споры

О правде жизни на земле…

А рядом пар сипит в котле.

И про детей своих далеких,

И бывших жен, таких жестоких,

Непонимании людей,

Несправедливости судей,

О сроках, паспортах забытых,

И о начальниках сердитых…

Чего я только не узнал,

Пока вагоны с ними ждал.

* * *

Но если честно, то до срока

Досталась тех ночей морока.

Подряд две смены многовато.

Пульс двадцать восемь, ноги — вата…

Без всяких шуток. Испугался,

Когда до цифры досчитался.

Запомнив озаренье нови:

На каждый год — два тика крови.

Мой друг, напарник по работе,

С ним задыхались вместе в шроте,

Постарше был, но все пацан,

И тот же сердца злой канкан.

Я вспомнил год назад у гроба:

Морозно, ночь и два сугроба

Дрожжей белковых под вагоном.

Мешки-каменья рвем со стоном.

Семь-восемь ходок и валюсь

На грязный снег, не отдышусь.

И сна провал, и Витя громко:

«Очнись!» — в ночи скрип рельсов тонко.

* * *

Мне дальше жить — ему лежать.

Мне крест нести — ему не встать.

И будто голос до сих пор:

«Эх, Витя-Витя… Сдал мотор».

* * *

Вопрос: чего я надрывался

И за мешки, как клещ, цеплялся?

Работать мог бы и в тепле

Или полегче — при метле.

Но это было б слишком просто

В стране чудес, где штампик ГОСТа

Лежит на душах и мозгах,

Делах, поступках, вещих снах.

В стране «Артека» и «Орленка»

Как символ, берегли ребенка.

И лишь с шестнадцати годков

Не брать, нести мог в отчий кров.

(Но если вас научат брать,

И государство будет врать,

Что все для вас и все открыто,

Что вам отцов укор сердитый?)

И ясно, там, где потеплей,

Мне шиш казали из дверей.

А где ручонок не хватало,

Там нужен был, и лет не мало.

Я расскажу (как вам понять…).

Грузили дуст вагонов пять.

Там, где потел и дуст попал,

Он кожу,как когтями рвал.

А где потел, вы догадайтесь.

Жара за тридцать (улыбайтесь,

Но я на йоту не соврал).

К тому ж мешки еще таскал.

* * *

Все, утомила тема эта.

Добавлю я, тех лет примета,

Слова и жизнь — один чулок,

Но наизнанку, в этом сок.

* * *

Нутро меняется неброско.

Нас жизнь формует, как из воска.

Не торопясь, но каждый день.

Год прочь, и на — былого тень.

Я понял это, с Витей встретив

Друзей-спортсменов, их приметив

По оживленному веселью…

Зима сочилась с крыш капелью.

Ну, шел в кирзе, неторопливо,

Мыслишек куцых нить лениво

Вилась в подсчетах тонн, вагонов

И бухгалтерии препонов.

Наш шаг размечен ожиданьем

На смену — минимум — заданьем.

Я знал, кувшин моих силенок

К концу работы станет звонок.

Друзья же веселы, довольны.

Сравниться с ними — малахольный.

Их жизнь — туман прошедших грез…

«В команду мне… — Во чушь понес!»

Но мал-помалу все же понял,

Да случай был, до яви пронял.

Пройдут года, и все вагоны,

Пыль, грязь и быдлости кордоны?

* * *

Да, случай. Может, интересно…

Мы шлялись улицей безвестной.

Замерзла грязь, зелен закат,

Проулки меж заборов, хат.

Окраина. Стоят домишки.

Друг другу сунулись подмышки.

И тесно так — сарай, забор,

Крыльцо, собака — все в упор.

(Как будто кто-то издевался:

На, дрянь, клочок, чтоб ты ломался

От тесноты и жил убого,

И почитал земного бога.)

3а домом дом перебирали

(Электрика мы так искали).

А он домой ушел к обеду,

Щиток сгорел — и мы по следу.

«Зажегся свет в кривом окошке:

«Там баба, Вить… Да брысь вы, кошки!

Стучи в окно! Не слышит в двери…

Идет, глухая… Ну, тетеря!»

Я было начал речь о Коле

И вмиг осекся. В старой школе

Меня учила года два.

И на тебе — признал едва.

Она-то первая узнала,

Хоть удивленья не скрывала.

Ведь был отличник, а теперь!…

Бог знает в чем… Колотит в дверь…

О школе что -то рассказала.

Как сон чужой — не взволновало.

«А что вы ходите — ведь ночь…»

«Ну, мы пойдем», — и ноги прочь.

Щиток мы сами починили

(3а Колей дольше проходили).

Вцепились руки в мехлопаты,

Как тонна вон — три «коп» зарплаты.

* * *

Я в душе на пол сел. Вода

Журчит меж пальцев без следа.

Ступни, как будто острова,

В колени ткнулась голова.

Блаженна тела пустота.

Движений тяжких суета,

Настынув ледяным комком,

Покоем скрыта под замком.

И в этой тела тишине

Чутьем узрел, что нужно мне -

Мозгов незримая работа,

Как пряник, сладкая забота.

Открылось мне — еще не вечер!

Как улья гул, желаний вече

Из ничего, из спящих почек

Бессонных и усталых ночек.

Я ощутил цену свободы:

Трудами созидают своды.

Труды, с собой перемножаясь,

Поднимут нас, с судьбой сцепляясь.

И за свободу полной мерой

Платить придется — даже верой.

Но труд окупится сполна,

Где за волной идет волна.

* * *

Согласен — тезис проще репы.

Тут каждый день таит зацепы.

Мозги чтоб с толком приложить

Не год, не два нам нужно жить.

Бывают, впрочем, исключенья,

И гений избежит сомненья,

Почуяв мощный зов природы.

У нас же с вами все на годы.

* * *

Пусть жизнь реке мы уподобим

(Попробуем, подход удобен).

А мы лежим на берегу,

И для удобства — на стогу.

И видим мы — полна река.

Крутые моет берега,

Свободна, властна, величава,

То буйна вдруг, то словно пава.

И в силе все ей удается,

Неудержимо вдаль несется.

Приятны нам теченья мощь

И окаймленье светлых рощ.

Вот мы пригрелись… Вот зевнули…

И незаметно так уснули,

Не слыша, что же там с рекой.

(Нам очень дорог наш покой.)

Поспали. Сели на стогу.

Сонливо радуги дугу

Приметили над дальним полем…

Эх, хорошо, когда на воле!

Но ближе взгляд — и где река?!

И что так тишь нежна, легка?

Где звук упругий вод теченья

И безобидных волн томленья?

Мы словно диво созерцаем,

И ничего не понимаем.

Убогий, жалкий ручеек,

Как вместо рыбины — малек.

Ну как, знакомая картина?

Из нас под каждым эта мина.

Пусть сил бадья, душа цветет…

А все равно. Возьмет рванет…

Но перемене ль ужасаться?

Не знаю. Вряд ли. Опасаться,

Быть может стоит, и понять,

Творила так природа-мать.

Отлив — прилив, бессилье — сила

(Была — и нет. Вас не бесило?).

И прозорлив, и туп как пень,

И так, пожалуй, каждый день.

Но как тогда, скажите, быть.

Как оседлать удачи прыть?

Стеречь в засаде, на живца,

Бродить — и зверь найдет ловца?

А может, взять и примириться,

Теченьем времени сноситься.

Не споря с матушкой-судьбой

И обретя души покой?

А как кому. Как мы желаем,

Так нить — ответ судьбы свиваем.

И что себе туда вплетем,

То и аукнется потом.

Других учить я не любитель

(Топорщит командира китель).

Но мне чрез тяготы труда

В сухое ложе шла вода.

И если я где спотыкался,

То только сам и поднимался.

Себя хоть чуть не перемог,

Не тот эффект. Пропал урок.

Еще одно соображенье,

И прекращаем эти пренья.

Дается жизнь единый раз.

Я не о том: «Бди каждый час…»

А вот о чем. Ведь интересно

Потрогать жизнь — давно известно.

А будь то высший интерес -

В сколько б бутылок не полез!…

* * *

Пожалуй, хватит про завод,

А то приснится ночью шрот,

И заводская проходная…

Сны лучше с рельсами трамвая.

И все же, все же… В нашей песне

Куплет стоит на видном месте.

Не будь его, другой певец

Пел песнь. И был другой конец.

* * *

Не знаю, будет ли уместно

Воткнуть трактатик в это место

О семенах и о задатках,

И воспитанья нужных латках.

Мы тему далее затронем,

Но пару мыслей в грунт пристроим.

Авось, взойдут… Не очень тесно.

А может, вам неинтересно?

Так если да, беды в том нет -

3нать, без вопроса дан ответ.

Смелее лист переверните

И по душе вам мысль найдите.

А кто остался, те внимайте,

И что вошло, перетирайте.

Как в книгах принято у нас:

«Благодарю…», «Ваш отзыв…», «Вас…»

* * *

Встречали вы в лесу коренья,

Или в поленице поленья:

Чудной изгиб… Глядите, рот!

Вот зуб торчит!… А вот живот!

Повыше руки углядели,

И нос-сучок засохшей ели.

Ну, малость ковырнуть ножом,

И — леший полным естеством.

А может, добрый молодец,

Или медуза-холодец…

Неважно кто, а важно как -

Им всем не нужен был верстак.

С другого края. Вот осина.

Чист ровный ствол, слегка иссиня.

Бела, приятна древесина,

Чуть-чуть дефектик — сердцевина.

Мы из осины — топорище!

Ан хрясь! — топор над ухом свищет.

Мы из осины ладим клин.

Кувалды мах — позор один.

Но поразмыслить, и найдется

Осине место. Разберется,

Кто с головой и понимает -

Для умных хлама не бывает.

Вот все таинство воспитанья:

Провидя с помощью познанья

Игру затейливой природы

Суметь принять умело роды.

 

5. И снова лето…

Вагоны враз не отпустили,

С мешками дале крыл я мили.

Но оперившейся душой

Проведал — здесь не мой постой.

* * *

Я говорил: Прилив, отлив?…

Снят урожай вагонных нив.

Чуть жизни клещи отпустили,

И даже мотоцикл купили.

Пусть из простых была модель,

Но сердце было что свирель.

Простор, мотор и нить дороги

Совсем не то, чем были дроги.

Цилиндры, картер, шестеренки,

И лошадиные силенки.

И немота любви железа

Сродни влиянию шартреза.

И горизонт под звук мотора

Упруго мчит вперед от взора.

И километры, даль даря,

Влекут все так же, новь тая.

Как будто ключик от пространства,

Асфальта лент, проселков танца.

И бисер ниточек-путей:

Деревня… Речка… Лес за ней…

Ночь, грязь и дождь, падений вехи

(Сквозь лет туман — чем не утехи?).

И в знойном мареве степей

Дорога-вьюн промеж.полей.

6. Школа

Не без умысла заголовок:

Добавим к «школе» — школить ловок

И благодарно вспомним тех,

Чей пот пролит на наш успех.

Поклон вам низкий за пример

И неприятье крайних мер,

И за молчание тогда,

Когда черед вершить дела,

Хоть встретил я таких немного,

Кто был — Учителем от бога.

Мне повезло. Я испытал

С ним свой предел, он свой — я знал.

Учить нас должен Человек.

Само собой, из века в век.

Неважно как: спокойно, страстно,

Но во главе всего — он Мастер.

* * *

Когда мы все же вызреваем?…

И как мы это понимаем?

Сумел поесть добыть кусок -

И возмужанья кончен срок?

Да нет, конечно. Вам понятно -

Проста трактовка, да невнятна.

И так же жизни на конец

Не стоит волочить венец.

На ту пору довлеет знанье

Ремесел, жизни, мирозданья.

Но в бреши новые ломиться

Напора нет — слаба десница.

А молодым — наоборот,

Им до ушей в веселье рот.

Их плоть — она им голова,

А остальное трын-трава.

И в безголовую ту пору

Мир подвергается укору

В несовершенстве прагматизма

Иль в недостатке романтизма.

И так оно от века к веку:

Хлопок — отцы бегут по треку.

Еще хлопок, и сыновья

3а ними вслед, свой путь торя.

А их сыны вослед твердят:

Ну, вы не так! Вы невпопад!

Вот мы бойчее пробежим,

И жизнь красивей сотворим.

И хорошо. И в добрый путь.

И (вспомним песню) ветер в грудь.

Но если вы от дуба семя,

Вам не родня каштанов племя.

И дубоватый ваш дедок

В вас заложил до внуков впрок.

И кроме глаз дала прабабка

То, что зовут «по Сеньке шапка».

* * *

Определились. Коль созрело,

То проступило через дело.

Все остальное — мыльный шар,

Эфир, томленье, споров пар.

Вы не согласны? Я ведь тоже.

Себе польстить… Чего пригоже!

Но купля мыльных пузырей

Занятье даже не детей.

А значит, нам за нас заплатят,

Слегка привыкнув к блеску платья,

Лишь цену рук, нутра, мозгов,

Но не эфирных наших снов.

* * *

И я не вам, не в назиданье,

А в запоздалом осознанье

Пытаюсь мыслью осветить

Года свои — как начал жить.

Вот школьные лета пред взором

(Вам кажется, гляжу с укором?

Ни боже мой, не вправе я

Судить его. Могу — себя.)

Что было там — неисправимо,

А значит, все укоры мимо.

И сослагательный настрой

Не подсобит нам в жизни той.

Мы каждый миг чуть-чуть иные.

И дерева так вековые,

Да что деревья — вся Земля,

Вселенский мир и мелка тля.

Не только вас в тупик поставлю,

Коли вопрос еще добавлю:

Тот школьник — я или не я?

А вдруг ответ — вся жизнь моя?

Я с вами вместе размышляю,

И вот ответ какой слагаю:

Мы как растения, а соки

Вбираем там, где нам истоки.

Вы скажите: по древу мыслью…

Но погодите, Хлесткий, кистью

Удар наносится тогда,

Коль в подготовке — пот труда.

Но дале. В тяжкие минуты

Того же быта, скажем, путы

Скрутили нас в бараний рог,

Или терпенью вышел срок,

Иль мы раздеты и разуты,

А жизнь кругом разврат и смуты.

Куда нам хочется забиться,

В каких лугах с травою слиться?

Ведь если честно, многим детство,

Как утолитель боли средство.

Невинны тайны юных дней,

Как майский цвет во тьме ночей.

Святое время?… Да, быть может.

И кое в чем оно поможет -

По жизни с твердостью пройти,

Побольше взять и все снести.

Но при условии простецком,

Чтоб в становленье нашем детском

И в майском цвете юных дней

Трудились мы, как сто чертей.

Ну ладно. Детство за горами,

Как. синь за горными хребтами.

А здесь — пустыня, дует ветер,

И ты, как зверь, один на свете.

К каким припасть теперь истокам?

Мозгам, не высохшим до срока,

Душе, приявшей чистоту,

И тела силе, как жгуту.

Семья, детишки — где подмога,

А где-то в ад стрелой дорога,

И сбоку тень нежитых лет…

Что там еще спасет от бед?

А самый главный стерженек -

Наш плот, баркас, мозгов штырек,

Что наполняет жизнью день,

И что седлает нашу лень.

Да-да, вы правы, это просто.

Отгадка — дело нам по росту,

На каждый час, на пять минут,

На жизнь, на десять — как дадут.

* * *

Вам надоело предисловье?

Я сам в смятенье — пустословье,

Как скрип зубной, претит и мне

(А где чужое, так вдвойне).

* * *

Когда и что мы вспоминаем?

Когда в минувший день играем,

Когда волнуют прошлых лет

Событья памятных нам мет.

Воспоминанье — это чувство

(Запоминанье то ж искусство).

Томленье, грусть, душа болит…

У вас — любовь, у нас — гастрит.

Какой-то гранью вдалеке

Блеснет как лучик в синь-реке,

Намек на чувство… Что-то было…

И подались слоенья ила.

И зацепило, потянуло,

Глядишь, сердечко колотнуло,

Подраскраснелись щечки ваши…

И краски дней былых все краше.

* * *

Карьера — плотника помощник,

От комбикорма полуношник -

Закончилась расчетом в кассе.

Я ученик. В девятом классе.

И сразу память предложила

Двор школы, гул… А так ли было?

Да вроде так, а чувства нет -

Позвонче запах смазал след.

Но попытаемся тенета

Распутать. Вызволить из гнета

Младых и зрелых наших лет

Былых событий давний след.

Темно, зима. Скрип жесткий снега,

И позабыто слово «нега»,

Когда за сорок с ветерком.

Спешим… Автобус… Вновь пешком…

Соседа валенки уютно

Шерстят по лестнице попутно.

А рядом, мягонько, мои.

Я их любил. (А вы свои?)

И завсегда перед уроком

Стоим, минут пятнадцать сроком,

В колоннах-классах и внимаем.

Чему — забыл. Так… Ждем, зеваем…

Влекут к себе мороз и тьма,

Пух-изморозь весом едва.

Но знаю я — там воли нету.

Чуть подожду гулять по свету.

Учился. В общем-то с напором.

Как с мехлопатой надо споро,

В ученье то ж — замешкал чуть,

Урок пустой. А чем тянуть?

(Эх, скудновато. В этом месте

Изюма в общепита тесте

И то поболе будет, чем,

В моих воспоминаньях тем.)

Да, что-то с школой не выходит.

Зацепок нет, по льду как водит.

Что толк долбить мне толщу дней -

Там тот же лед. И сон теней.

Но почему?! И в чем причина?!

Ну, если честно, чувств картина

Тех дней напорного труда

Расплывчата — туман, вода…

Почти что все ушло в работу,

И цели понятой заботу.

Мозги, хоть грубо, что мотор -

Залил, завелся и попер.

И ни травинки, ни былинки

Не остаются на картинке.

А датчик масла, зажиганье

Займут вам полностью сознанье.

И чувства все-на те мгновенья

С дорогой дерзкого боренья,

Когда подвеска, и мотор,

И ты — их бог, и сам стартер.

Но позади дорога наша.

(Ведь сделают-с асфальтом каша!)

Забыты кочки и жиклеры,

И стынут жаркие моторы.

В воспоминаньях остается:

Околок белый вбок несется,

Метнулся бык через дорогу…

И завернулось время в тогу.

Немного, да. А как иначе?

Я так решал свои задачи:

Долбил упорно, каждый день,

И отдых был работы сень.

Хотел и сделал. Радость? — Радость.

Собою повеленья сладость.

И нет награды той дороже,

Когда уверуем, что можем.

Мечты тогда, как инструктаж:

Вот здесь пахать, тут абордаж,

И вновь пахать — до исступленья.

Стократ сильней, в ком нет сомненья.

За это стоит претерпеть,

И пострадать, и попотеть.

Пусть жизнь свернет в бараний рог

Не раз, не два — всему свой срок.

Согнуло — надо разгибаться,

Опять силенок набираться.

И безмятежностью души

И в пекле адовом дыши.

* * *

И вся-то суть за те два года -

Развить что мне дала природа.

Но это (чуял или знал)

Не легче, чем лесоповал.

А что мозгам от школы надо?

Как мышцам в меру пот отрада,

Так и плутания ума

Даруют истине корма.

Пожалуй, все. Что дальше — проза.

Вот пряди листьев на березе,

Небес над ней голубизна…

Но жизнь корней нам не видна.

И отблеск как, чуть-чуть в тумане,

Картина-призрак жизни рани.

Сентябрь, дождик. Облака

Нависли серой мглой. Река.

Вверх по теченью ветер гонит

Барашки волн. Неслышно тонет

Меж волн от пены седина,

И мелких капель дробь слышна.

Подмышкой румпель, Вова-боцман,

Средь прочих умных главный лоцман,

Орет про кливер-на ветру.

Давая крен, я планшир тру.

Впередсмотрящий, друг наш Джон,

К мечтам-туману устремлен.

Эй, Джон, на юности заре

Внимай взахлеб своей поре!

Ял, паруса, качели-волны

Бездумной силой мерной полны.

Форштевень в пене, брызг накат,

Безвременье… Я тихо рад.

* * *

В простой и цельной жизни той

Я к лыжам попривык зимой.

В морозы в инее ресницы,

В их окнах — лыжины-сестрицы.

Прозрачно замер лес зимою,

Снежинок скрип… Бегу лыжнею.

День будний. Больше — никого.

Искрился снег… И нет его.

Из-под носка две струйки снега

От лыж стремительного бега…

Чем так чарует нас скольженье?…

Победой призрачною тренья?

* * *

Десятый класс, зима. С друзьями

В поход уральскими местами.

Несложен план был общий наш:

Из Златоуста -в Карабаш.

Рюкзак тяжел — легка дорога,

Безветрен день. Ель-недотрога.

И солнце в холоде небес

Сиянье льет в таежный лес.

Чудным избигом снег на соснах,

Изба в лесу, бушлат на досках.

Тепло дороже тесноты,

Поутру хмарь, следов кресты…

Еще изба. Дружна ночевка.

В лесу снег рыхл, и лыжам топко,

Я тихо весел, вверх ползу…

Ах, чудо дней младых в лесу!…

Лег на снег лапник (ветки сосен).

Костром нагреты… Дух стал росен.

Сон на морозе — подремать,

И хочется скорей вставать.

До боли в мышцах «отдых» тела.

Быстрее на ноги, за дело.

Бахилы, лыжи, рюкзаки…

Вниз! В ложе сонное реки.

(Опять завидую напору,

С каким легко бежал я в гору.

Сейчас и силы боле стало,

Да жизнь ее охомутала.)

Открылся Карабаш внизу,

Огрызки труб торчат в дыму.

Средь гор, лесов, в закатном свете

Сам по себе, за все в ответе.

Забытый богом городок,

Как жил тогда, закончен срок.

Взалкала жизнь до перемен,

И встреча наша — ныне тлен.

Автовокзал, Кыштым. Сидим.

Автобус ждем, чудим, бузим.

В буфет зашли, там обсчитали.

Валера в мат. Шум, крики в зале.

Народ угрюмый. 3а душою

Как камень, сложенный с пращею.

Лежит давно, заплесневел.

Лукавья смог в мозгах засел.

И где обидчик — не узреть,

Пространство все — тугая клеть.

Поток словес казенных в уши,

Как зной — язык, нутро всем сушит.

Кыштым опаску в жизни дал -

Средь дня мелькнул там тьмы провал.

В ней жуть чудовища-машины

И слепородый ход пружины.

Наверное, из-за контраста -

Искрился снег в изломах наста,

И в сумрак сосен лес манил…

Вдруг путь нас жизнью окатил.

Тут теснота тебе и давка,

Билет автобусный — затравка.

И лучше дрема на снегу,

Среди людей ночлег — врагу.

* * *

Дорога к дому утром сонным.

(О, что за ужас быть бездомным!)

Валере завтра на завод.

И он молчит. Меня бы в шрот…

* * *

Мир праху твоему, как говорится,

И (вымысел живых) пусть спится.

Душа для нас капкан, марионетки.

И долго нам еще, как в клетке.

 

7. Москва, физтех

Трудов два года позади.

Что нам за это впереди?…

Ты скудноват насчет утех,

Но плох ли, нет — я твой, Физтех.

* * *

Сел на кровати у сынишки,

На столик детский ручку, книжки.

Склонился меж колен к стихам,

Я больше здесь, а надо — там.

Сейчас, потянем нитеву,

И лягут дни в одну канву.

Как частокол стоят года,

Один к другому череда.

И каждому свое местечко,

И свой, особый, ритм сердечка.

(Теперь мои годины-колья

Кривы, вразброд, и, честно, — голь я.

Ну, правда, сильно не печалюсь,

Живу, кручусь, скорее маюсь.

А как работать бы хотел!…

Бардак в стране. Я не у дел.

И вместо прежней пахоты

Строчу отчетные листы.

Где трепет был, и жил напор,

Все реже бисер, больше — вздор.)

* * *

Курс первый. Многое в новинку.

Но общежития картинку

Я вспоминаю с легким сердцем.

И так же светло — вектор Герца.

Втянулся в дней круговорот,

И пошагал далекий год.

На три вёрсты весь городок,

А не прошел. Опять не срок.

С утра и до ночи учеба,

Скорее на здоровье проба.

Мышленья крепость и мозгов.

А ум — кристалл таких трудов.

Подспорьем был велосипед.

Крутил педали и сосед.

Но как я к боксу притянулся?…

Ни дать ни взять, скорей рехнулся.

А может, жаждал ощущений,

От прозы жизни устремлений.

Азарт борьбы, единоборства

Целит наш дух от язв притворства.

Вот так и жил. Тренировался,

Учился, экзаменовался.

Цеплялась «англичанка»-дура…

Живуч их штамм. (Оно ж — «культура».)

Бывают люди — два потока,

Навстречу только, волей рока.

И вот она, взглянув едва,

Во мне учуяла врага.

А может, сам я виноват.

Что человечек мелковат,

Чутьем каким -то верхним понял,

Но мне-то что? Живи. А — донял.

Как чуют эти люди ловко -

Дала осечку маскировка.

И в мелкой злобности своей

3а то кусают хоть детей.

Вот Вам критерий, кто Вы есть.

Желанный враг — в нем Ваша честь.

Он Ваше в зеркале обличье,

А также доблестей наличье.

И если с ним в борьбе душою,

И мыслей рой о нем с собою,

Гнев лютый в голову стучит…

Он ровня Вам. А бит, не бит…

Да… бог простит их (поговорка).

А мне их труппа — тренировка,

Как душу цельностью лечить,

Себя ценить, а их простить.

Репей пристанет, если тряпка.

Там, где помягче, встрянет цапко.

А если, скажем, стали твердь,

Он прыг да прыг — не одолеть…

* * *

С машиной редкой перекресток,

Его же в ямах в лес отросток.

Здесь корпус наш. Студгородок

Стучащим рельсам лег под бок.

Через дорогу — институт,

«Столовка» (что сейчас дают?).

Мне неуютно было в зданьях

(Укора нет в моих признаньях).

Но очень гол и неприютен

Был главный корпус. Как-то смутен

Занятий облик ежедневный…

Студент я был обыкновенный.

Четыре в комнате кровати

Для будущей ученой рати.

Попали вместе Миша, Боб,

Да я, да Леха, крепкий лоб.

(Про Лехин лоб не рифмы ради.

По нашей глупости не ладил

Он с нами. Из-за пустяка

Я без стипендии. Пока.)

Мы с Борей сразу после школы.

Весной, скатав шинели полы,

Уралец Миша впрягся в гуж,

И дальше чем, тем больше дюж.

Ну, Боб повыше планку ставит,

И что бы ни было, руль правит

До цели жестко, по прямой.

Не промах парень. Непростой.

Пахали мы, конечно, крепко.

Но Боб и Миша — хватко, цепко,

С пружиною души тугой.

Кремни… Таким на кой покой.

Конечно, главное богатство

Тех дней улетных — дружбы братство.

Без кожуры грядущих лет

Душа легко цветет в ответ.

(Пусть разбрелись теперь, ребята,

Пусть жизнь сюрпризами богата,

Маразм кругом… Переживем.

Другого нет, а свой — пройдем.)

О чем угодно разговоры,

В футбол, в «столовку» общи сборы.

И откровенья нараспашку,

И в душе выстирать рубашку.

И были ночью догонялки.

Пяток лосей (ну елки-палки!)

Несутся вслед по этажам,

И аспирант в трусах: — Я вам!…

Ну, в общем, зря я распинаюсь.

Известна жизнь (чего копаюсь?)

Неглупых молодых парней -

В ней много от игры детей.

Само собой, души движенья

На ту пору фальцетом пенье.

И мироздания проблемы

Не задевали трепа темы.

* * *

Тоннельная мозгов работа,

Учебы в спину штырь-забота

Забрали все. Я дивовал,

Что музыки не понимал.

Забыл, как долго это было,

Но не мелодия мне плыла

В забитые вконец мозги,

А треск ломаемой доски.

* * *

Хм… Помню много я чего.

О чем сказать верней всего?…

О мокрой осени в Долгопе?

Безветрен сумрак. Тих… Как в гроте.

Конец занятиям одним,

В общагу переход к другим.

Кровать, а к ней кусок стола,

И жизнь-учеба вновь пошла.

И все нормально, так и надо.

(Как хорошо! Эх, жизнь-отрада!)

Так ясно все — работа, сон,

Как благодатью осенен.

И кувыркаешься в задачах,

И озарениях-удачах,

Томясь, теорию природы

Под «лабника» вгоняешь своды.

(Вам, если «лабник» невдомек,

Я поясню, коль сам изрек:

По физике «лабораторки»

В нем были все. Шедевр до корки.)

Как из кирпичиков дома,

Страничек пестрых череда

Дает чудесное Творенье…

Труда в нем взлет или везенье?

Все просто, близко, и с понятьем,

И все, что надо, без изъятья.

Умов дотошных ясный слог,

Как луч, пробьет незнанья смог.

В любом предмете нить — познанье

Нам расплетать самим заданье.

Но сколь же радостней, когда

Кудель свивала голова!

* * *