Выбора удобного времени для перехода у командования Русской эскадры не было. Это определялось не метеорологическими условиями, а исключительно политическими, которые всецело зависели лишь от решений французского правительства.

Именно поэтому в штормовых условиях, характерных для этого времени года в Средиземном море, по-разному проходил переход в Бизерту кораблей и судов Русской эскадры. Во всяком случае, график их следования, составленный штабом, был полностью нарушен в соответствии с общеизвестным в военном деле принципом: гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

* * *

Эгейское море, называемое еще и Греческим архипелагом из-за бесконечного количества живописных островов и островков, рассыпанных по всей его поверхности, встретило моряков весьма неприветливо, так как в это время года оно подвержено длительным и жестоким бурям. Сильный шторм трепал сравнительно небольшие французские конвойные корабли, которым приходилось оказывать помощь. Не легче было и подводным лодкам. И как впоследствии вспоминал капитан 2-го ранга Монастырев, командир «Утки», у него в самый трудный момент возникло непреодолимое желание погрузиться и следовать дальше уже в подводном положении. Но, как прекрасно понимал и сам командир, это было невозможно: аккумуляторы не могли обеспечить длительное пребывание субмарины под водой, а ее движение в подводном положении с использованием шнорхеля* было небезопасно ввиду возможного заливания этого устройства брызгами, а то и водой из верхушек волн разбушевавшегося моря. А, как известно, подводная лодка, потерявшая ход, а вместе с ним и подъемную силу, тут же камнем пойдет на морское дно.

Этот декабрьский шторм продолжался до самого Наварина, расположенного на юге Греции.

Обогнув ее берега, «Генерал Алексеев» вошел наконец-то в Наваринскую бухту на восточном берегу Пелопоннеса – самого южного большого греческого полуострова, – которую мечтали увидеть все моряки, находившиеся на борту линейного корабля. Это и понятно, ведь Наварин – одна из самых славных страниц истории русского флота. Именно здесь, в 1827 году был уничтожен соединенной англо-франко-русской эскадрой объединенный турецко-египетский флот, имевший в своем составе втрое больше судов. Символично, что герои Севастопольской обороны во время Крымской войны и будущие адмиралы Нахимов* и Корнилов*, будучи еще мичманами, были участниками этого сражения. А линейный корабль «Азов» был первым в русском флоте удостоен Георгиевского Андреевского флага. Примечательно, что кораблем командовал капитан 1-го ранга Лазарев*, один из первооткрывателей Антарктиды. Тогда он был капитаном шлюпа «Мирный» в составе экспедиции Крузенштерна.

«Алексеев» вошел в аванпорт* и стал на якорь уже под вечер, и с берега потянуло приятным запахом спелых апельсинов, в изобилии растущих в этих райских местах. А на следующее утро к кораблю направилось несколько яликов с греками и горами апельсинов и мандаринов, издававших сильный аромат. Но, к сожалению, как у матросов команды, так и у воспитанников Морского корпуса не имелось ни валюты, ни вещей в обмен, и только немногие счастливцы могли полакомиться цитрусовыми, а остальным же пришлось лишь наслаждаться их запахом.

Несколько офицеров было направлено на берег для переговоров с местными властями о возможности снабжения линкора различными припасами, в том числе и пресной водой. Когда же выяснилось о существовании речки у селения, этот вопрос был успешно решен. Сразу же спустили на воду вместительные баркасы и повели их к ее устью, чтобы наполнить водой пустые бочки. Все вдоволь пили, наслаждаясь, настоящую свежую пресную воду, а не какую-то порядком осточертевшую и отвратительную полусоленую жидкость из опреснителей морской воды.

Вдоль узкого полуострова, отделяющего бухту от открытого моря, тянулась подобно стене гряда высоких скал, у подножия которых со стороны бухты находилось русское братское кладбище моряков, павших в Наваринском сражении за освобождение Греции от турецкого ига. На этих отвесных скалах виднелся целый ряд надписей, сделанных масляной краской аршинными буквами, с названиями русских кораблей, посетивших эту историческую бухту, команды которых отслужили панихиду на братских могилах. Такова была традиция еще со времени Наваринского сражения, свято хранимая в русском флоте: каждый военный корабль, проходя мимо Наварина, заходил в его бухту и их команды служили панихиду.

Поэтому с «Алексеева» во главе с директором Морского корпуса в сопровождении настоятеля Георгия Спасского съехала на эту гряду кадетская рота и большая группа матросов помолиться на могилах за упокой душ наших моряков. Какое-то особенное таинственное чувство влекло всех туда. Было очень торжественно и особенно трогательно слушать возгласы священника и пение корабельного хора в этих исторических местах, думая о том, что, может быть, они были последними, кто под Андреевским флагом исполнял этот священный долг. Во всяком случае, на скале появилась надпись: «л.к. “Генерал Алексеев”».

Все обратили внимание на чистоту и порядок, царивший на этом кладбище, благодаря заботам греков по отношению к русским морякам, павшим за их независимость и православную веру. Возможно, что этому способствовало и частое посещение бухты русскими военными кораблями, а также и благосклонное отношение к русским греческой королевы Ольги, дочери великого князя генерал-адмирала Константина Николаевича. В русском флоте она пользовалась большой популярностью, и матросы называли ее не иначе, как «королевушка Ольга». Заботливая к ним, она построила в Пирее морской госпиталь для русских, превращенный впоследствии в дом отдыха для престарелых русских эмигрантов, проживавших в Греции.

После панихиды на кладбище одним из офицеров Морского корпуса, преподавателем истории военно-морского искусства, была прочитана лекция о Наваринском сражении, который прямо на местности указывал в акватории бухты расположение кораблей союзного и вражеского флотов во время сражения. Этот день навсегда остался в памяти юных кадет.

Линкор простоял в Наварине больше недели, в течение которой к его борту ошвартовывались вначале эскадренные миноносцы для снабжения их запасом мазута, имевшимся на нем, а затем и различные суда, доставившие на него уголь, воду для котлов и провизию, необходимые для плавания до Бизерты – конечного пункта перехода.

* * *

Когда эскадренный миноносец «Гневный» пришвартовался к борту линкора, с его высокого борта раздался громкий возглас: «Папа!», и к легко взбежавшему по высокому трапу капитану 1-го ранга, командиру миноносца, в нарушение всех правил воинской субординации тут же метнулся кадет и буквально повис на его шее:

– Здравствуй, папа! Ты все-таки нагнал «Алексеева»!

– Здравствуй, Паша! Я так рад видеть тебя!

Он отпустил сына, и тот с извиняющейся улыбкой смущенно посмотрел на окружавших их кадет и матросов, как бы прося прощения за свой столь эмоциональный порыв. Но те только улыбались, радуясь за его нежданную встречу с отцом, и с затаенной грустью думали о своих отцах: «Увидимся ли с ними когда-нибудь?»

– «Константин» заходил сюда? – сдерживая волнение, спросил Степан Петрович, отведя Павла в сторону через проход, образовавшийся почтительно расступившимися моряками.

– Заходил, папа, и остановился вон там, у самого Наварина, – показал рукой Павел. – А уже во второй половине следующего дня покинул бухту. И я, естественно, не имел возможности встретиться с мамой и Ксюшей, – удрученно заключил он.

– Видимо, после того, как заправился свежей питьевой водой, – предположил Степан Петрович.

– Видимо, так, – согласился Павел.

– А я ведь, честно говоря, хотел нагнать «Константина» именно здесь, в Наварине. Однако был вынужден идти не полным, а лишь экономическим ходом, так как берёг драгоценный мазут, – вздохнул Степан Петрович и осмотрел Павла с головы до ног.

– А как бы было здорово, папа, если бы мы все вместе встретились здесь!

– Согласен, Паша, – вздохнул тот. – Но на всё, как понимаешь, Божья воля…

Помолчали, переживая неудавшуюся семейную встречу.

– А как твое настроение, сын? – поинтересовался Степан Петрович, вглядываясь в уже далеко не детские черты его лица.

– Отличное, папа! Мы стоим здесь уже около недели и успели отслужить панихиду на братском кладбище русских моряков, погибших в Наваринском сражении. Вон там, – показал он рукой в сторону каменной гряды, хорошо видной отсюда.

– Это очень хорошо, Паша! А я вот, к сожалению, в нарушение традиции русского флота, не смогу сделать этого со своим экипажем. Потому как только дозаправятся мазутом большие миноносцы моего дивизиона, сразу же выйдем в море.

– Но зато как здорово, папа, что хоть мы-то встретились с тобой!

– Это так, Паша, но моей заслуги в этом нет. Просто в соответствии с графиком штаба эскадры большие миноносцы типа «Новик», к которым относится и «Гневный», должны были дозаправиться мазутом у вашего линкора именно здесь, в Наварине. Таким образом, это не простая случайность.

– Почаще бы случались такие вот простые случайности! – улыбнулся тот.

– Все в Божьих руках, Паша…

Степан Петрович задумался, а затем достал из внутреннего кармана мундира бумажник и протянул сыну несколько купюр, пояснив:

– Это франки. Здесь к нашим кораблям часто подходят греческие ялики с апельсинами, мандаринами и прочими экзотическими плодами и сладостями. – Павел утвердительно кивнул головой. – Так что купи их при случае и угости своих товарищей. Надеюсь, они у тебя есть? – усмехнулся он, пытливо глянув на сына.

– А как же, папа! Вот будет радости-то!.. Спасибо тебе за заботу обо мне. И о моих товарищах! – подчеркнул тот.

– Не за что, – улыбнулся Степан Петрович, довольный тем, что доставит этим хоть какую-то, пусть и не такую уж большую, радость юным кадетам. – А сейчас давай прощаться – ждут дела на миноносце. Я ведь все-таки, как-никак, а его командир, – улыбнулся он. – До теперь уже скорой встречи в Бизерте, Паша!

– До скорой встречи, папа! – дрогнувшим голосом сказал тот, обнимая отца.

* * *

Покинув Наварин, «Генерал Алексеев» вышел в Ионическое море при сильном встречном ветре, вскоре перешедшем в настоящий шторм. Небо покрылось темными тучами, и изредка лил сильный дождь. Встречные волны высотой в четыре-пять метров то поднимали линкор, то стремительно опускали его в очередную налетевшую водяную гору. Особенно высокие волны так называемого девятого вала обрушивались на носовую часть линкора и неслись по ней, разбиваясь о находящийся на палубе стальной волнорез и обдавая крупными брызгами переднюю башню главного калибра с ее тремя двенадцатидюймовыми орудиями.

Несколько кадет, среди которых был и Павел, пытались под прикрытием волнореза, через который, разбиваясь об него, перелетали вспененные верхушки волн, наблюдать захватывающую картину борьбы корабля со стихией. Однако бдительный главный боцман чуть ли не пинками под аккомпанемент забористой ненормативной флотской лексики прогнал их оттуда.

Качка была килевая и очень плавная, не вызывая почти ни у кого морской болезни, но на французские конвойные корабли было жалко смотреть. Иногда они совсем исчезали из поля зрения, зарывшись в волну, а затем вдруг появлялись на ее гребне. Все было интересно для юных кадет, мечтавших стать в будущем настоящими моряками, бесстрашными морскими волками.

На другой день к полудню море начало успокаиваться, небо прояснилось, и на северо-западе стали вырисовываться вершины гор острова Сицилия с доминирующим над ними белоснежным конусом Этны высотой более трех тысяч метров. И еще долго был виден этот мощный вулкан, хотя до него было не менее ста миль.

Когда же берега Сицилии начали исчезать, то к вечеру, уже в дымке, на горизонте появилась темная полоса другого берега. Это был скалистый итальянский остров Пантеллерия, мимо которого «Алексеев» прошел на довольно близком расстоянии.

А рано утром наконец-то открылся африканский берег в виде высокого мыса Кал Бон, у подножия которого виднелся уже прихваченный ржавчиной остов наполовину затопленного французского броненосца, ставшего одной из жертв минувшей мировой войны. Кадеты сгрудились на верхней палубе, молча всматриваясь в останки погибшего корабля и рисуя в своем воображении картину последнего боя, приведшего к его гибели. Ведь далеко не одно и то же – слушать в аудитории лекции о войне по курсу истории военно-морского искусства или воочию видеть результаты ужасной трагедии, разыгравшейся вот здесь, в этом конкретном месте.

Через несколько часов, уже под вечер, линейный корабль «Генерал Алексеев», преодолев канал с помощью двух французских буксиров – спереди и сзади, как и положено столь крупному кораблю, – отдал якорь на внешнем рейде Бизерты в полумиле от города. И все моряки жадно вглядывались в него – что же ждет их здесь, на чужбине?..

* * *

Переход через Средиземное море от Константинополя до Бизерты оказался для его пассажиров неожиданной и приятной переменой обстановки после более чем месячной стоянки в Константинополе, связанной с лишениями и бытовыми неудобствами на многих судах эскадры.

«Константин» хорошим ходом пересекал Эгейское море. Множество островков, где у самого берега белые дома походили издалека на большие белые камни под ярким солнцем, представляли собой красочную картину архипелага.

Иногда «Константин» заходил в какой-либо порт по пути следования. И тут же множество лодок окружало пароход. Горы халвы, апельсинов, сухого инжира, рахат-лукума – чего только в них не было! Трудно было устоять перед этим соблазном, и некоторые дамы, у которых оставались еще драгоценности, спускали на веревочке кольцо или браслет, чтобы обменять их на эти лакомства для своих детей.

Ольга Павловна с Ксенией радовались хорошей погоде, хотя и понимали, учитывая предупреждение Степана Петровича, что в декабре это не могло долго продолжаться. И действительно, ветер стал свежеть, когда «Константин» вошел в Наваринскую бухту. Они с замиранием сердца смотрели на линейный корабль «Генерал Алексеев», который одиноко стоял на якоре в центре бухты. Ведь на нем находился их Павлик. Но, как говорится, видит око, да зуб неймет. И они, конечно, так и не смогли встретиться, ибо уже на следующий день «Константин», наполнив свежей водой из речки свои бочки, покинул Наваринскую бухту.

Однако в их души запал рассказ одного из офицеров морского ведомства о морском сражении, произошедшем здесь почти сто лет назад с турецко-египетским флотом, которое закончилось полной победой союзников: русских, англичан и французов. И сердца двух пассажирок «Константина» наполнились гордостью за этот подвиг моряков русского флота, к которому принадлежал и горячо любимый ими Степан Петрович.

* * *

После того как пассажирский пароход покинул Наварин, погода стала портиться и началась сильная качка. Пассажиры стали страдать морской болезнью, а попросту говоря – их укачало. А советы молодых офицеров дамам – «побольше харчить», то есть кушать, – не имели практически никакого успеха.

Бурное море, густой туман, богатая фантазия и несдержанность молодости способствовали появлению видений. Среди толпившихся на верхней палубе пассажиров кто-то, видимо, из молодых новобрачных жен, разлученных на время перехода со своими мужьями, оставшимися на своих кораблях, закричал, что какой-то миноносец несется прямо на них. А кто-то, видимо, под впечатлением рассказа о морском сражении, произошедшем в Наваринской бухте, «поправил», что это, мол, турки идут на нас войной. Поднялся шум, крики, кто-то громко зарыдал…

– Молчать! Кликуши – по каютам!

Неожиданный окрик капитана мгновенно разогнал взволнованную женскую толпу. И это всегда такой вежливый капитан!

Когда Ольга Павловна с дочерью, выполняя его приказ, поспешно спустились в свою каюту, то Ксения, видимо, находящаяся под сильным впечатлением от его громкого окрика, неожиданно для нее спросила:

– А наш папа как командир корабля тоже может вот так же резко обращаться к своей команде?

– А как же, Ксюша! – ответила та, несколько удивленная вопросом дочери. – Только, конечно, тогда, когда в этом есть крайняя необходимость. Как, например, то, что произошло только что сейчас, – пояснила Ольга Павловна и, подумав, добавила: – Тем более, что в отличие от «Константина», на его миноносце нет женщин и детей, так что можно особо и не стесняться в выражениях.

Ксения задумалась над столь откровенными для нее словами матери.

– А папа когда-нибудь подобным образом выражался при тебе? – несколько смущенно спросила Ксения и пояснила: – Раз ты так уверенно говоришь об этом, то, стало быть, это могло и быть.

Ольга Павловна понимающе улыбнулась:

– Только один раз, Ксюша.

– А ты можешь рассказать, как это было? – спросила та, лукаво посмотрев на мать.

– Конечно. В этом нет никакого секрета. Еще во Владивостоке мы с папой как-то ехали на извозчике. А так как этот город расположен на сопках по берегам бухты Золотой Рог…

– Как и бухта в Константинополе? – удивленно перебила ее Ксения, пораженная этим неожиданным совпадением.

– Совершенно верно. Ее так назвали русские моряки, первыми открывшие ее, потому что она очень похожа на эту самую бухту, неоднократно посещаемую ими до этого, – пояснила та и встрепенулась: – Кстати, среди них был и твой дедушка, Петр Михайлович, служивший мичманом на фрегате «Аскольд».

– Еще один из представителей флотской династии Шуваловых! – с гордостью воскликнула Ксения.

Ольга Павловна согласно кивнула головой и продолжила:

– Потому-то там практически и нет ровных улиц или хотя бы с небольшими ровными участками. И вот, спускаясь под довольно крутой уклон на одной из них, кучер, видимо, замешкался, и нашу повозку понесло вниз. «Сейчас разобьемся!» – испугалась я. Кучер же, натянув вожжи, изо всех сил пытался остановить лошадь, но у него ничего не получалось. И тогда папа рывком подался вперед, вскочил на облучок рядом с кучером и, перехватив у того вожжи, направил лошадь в декоративные кусты, росшие вдоль обочины улицы. Колеса повозки запутались в кустарнике, и лошадь, храпя, наконец-то остановилась. Вот тогда-то папа и высказал кучеру все то, что о нем думал. Я же, потрясенная произошедшим, лишь видела, как прохожие, приостановившись, с интересом наблюдали за тем, как лейтенант распекал кучера самыми отборными выражениями из ненормативной флотской лексики.

– И это не оскорбило тебя? – ошеломленно спросила Ксения, заглядывая в глаза матери.

– Нет, Ксюша. Ведь еще раньше папа говорил мне о том, что при возникновении на корабле критической ситуации необходимо немедленно привести растерявшихся матросов «в чувство». И лучшим средством в этом случае будет как раз крепкое слово командира, сразу же прекращающее возникшую было панику. Да что это я, собственно говоря, объясняю тебе, когда ты только что испытала на себе решающее значение окрика капитана «Константина», – улыбнулась та.

Ксения согласно кивнула головой:

– Эффект от окрика капитана был потрясающим!

– Ведь не зря же, – продолжила Ольга Павловна, – командир является на корабле первым человеком после Бога. И это не просто красивые слова. Это, по мнению папы, сущность корабельной жизни. И не дай Бог, если командир потеряет авторитет у своей команды…

Ксения с замиранием сердца слушала мать – для нее это было откровением.

– Мало того, – продолжила та, – в соответствии с Морским уставом командир, находясь в самостоятельном плавании, обязан любыми средствами навести порядок на корабле вплоть до применения оружия.

– Но это же ведь жестоко, мама! – с широко открытыми глазами от охватившего ее ужаса произнесла дочь.

Ольга Павловна согласно кивнула головой.

– Папа считает, что лучше пожертвовать малым ради спасения корабля и его команды в критической ситуации.

Ксения же задумчиво произнесла:

– Как, оказывается, трудно быть командиром корабля… После твоих слов, мама, я еще больше стала уважать нашего папу. Но уже с другой стороны – как командира корабля, – уточнила она. – А ведь он никогда не говорил мне об этом.

– Об этом он, по-моему, должен был непременно поделиться только с Павликом как с будущим флотским офицером, – благоразумно рассудила Ольга Павловна. – А тебе, девочке, знать все тайны флотской жизни совсем не обязательно.

– Но ведь тебе-то он рассказал об этом! – с ревностными нотками в голосе воскликнула Ксения.

– Просто я была свидетелем вспышки его гнева, – примирительным тоном произнесла та, – причем гнева праведного. Ведь папа же спас нас если и не от смерти, то от того, чтобы мы с ним остались калеками на всю жизнь. И, между прочим, тогда бы могло не быть и тебя с Павликом, – улыбнулась Ольга Павловна.

– Как бы это нас не могло бы быть, когда у нас есть папа?! – снисходительно посмотрела та на мать. – Ведь папа же не только наш отец с Павликом, но и твой муж, – безапелляционно заявила она.

Ольга Павловна невольно улыбнулась святой наивности дочери и продолжила:

– А извозчик, без сомнения, заслужил разноса со стороны папы. Ведь когда наша бричка, казалось бы ни с того ни с сего понеслась под крутой уклон, то я, признаюсь, испытала жуткое чувство непреодолимого страха, я бы даже сказала – ужаса. И когда папа неожиданно вскочил со своего места рядом со мной, метнувшись к кучеру, мне показалось, что это все, что это конец… – уже дрожащим голосом произнесла Ольга Павловна.

Ксения, захваченная рассказом матери и сопереживая ее страхам, порывисто обняла мать, а затем воскликнула:

– Но ты же женщина, мама! А вот нашему папе неведомо чувство страха!

– Это не совсем так, Ксюша, – мягко возразила Ольга Павловна, в то время как Ксения с удивлением, смешанным с сомнением, посмотрела на нее. – У каждого человека присутствует инстинкт самосохранения, который просыпается в случае опасности и может даже парализовать его волю к сопротивлению. Однако он проявляется у разных людей по-разному. Это только в книгах существуют бесстрашные герои, которым во всех случаях море по колено…

– Ты уверена в этом, мама? – с сомнением спросила та.

– Конечно. Ведь нам в медицинском училище преподавали основы психологии. А вот когда человек отвечает не только за свою жизнь, но и за жизнь других людей, то ему уже не до страхов. Потому-то команды кораблей так беззаветно и преданы своим командирам. Они ведь для них как Бог, от которого целиком и полностью зависят их жизни. И это на самом деле так, поверь мне. Ведь сам папа говорил мне об этом.

– Так я же ведь как раз и имела это в виду, мама! – торжествующе воскликнула Ксения.

Ольга Павловна улыбнулась горячности дочери, для которой отец был безоговорочным авторитетом.

– Так, да не совсем так, Ксюша. Ведь папа сам рассказывал мне о том, как он однажды испытал чувство жуткого страха. – Ксения, напряженно слушавшая мать, опять недоверчиво посмотрела на нее. – Это было еще на Балтике, когда в Рижском заливе он на своем эскадренном миноносце сопровождал линейный корабль «Слава», шедший из Моонзундского архипелага*. Погода была пасмурной, когда из мглы неожиданно появились идущие полным ходом германские эскадренные миноносцы, нагоняя линкор. Что делать? Ведь его эсминец в гордом одиночестве следовал за ним, и германцы, настигнув того, могли торпедной атакой уничтожить или серьезно повредить этот мощный корабль. И вот тогда-то он и испытал чувство страха. – Ксения, как это делала мать, в волнении прижала кулачки к груди. – Но страха не за свою жизнь, нет, а за безопасность линкора. И тогда папа, приказав открыть огонь из всех орудий по вражеским кораблям, решительно повернул свой корабль наперерез курсу германских миноносцев, решив тем самым пожертвовать им, а возможно, и своей жизнью, и жизнями моряков своей команды ради спасения гораздо более мощного линейного корабля. Ведь, как говорил мне еще до этого папа, именно линкор «Слава» был основой обороны Моонзундского архипелага, который стремились захватить германцы.

Ольга Павловна подошла к столу и, налив из графина в стакан воды, сделала несколько глотков, вновь переживая уже давно пережитое. Затем, несколько успокоившись, продолжила:

– Однако на линкоре тоже не дремали – папа заметил, как стала разворачиваться в сторону вражеских миноносцев его кормовая башня главного калибра. И когда из ее стволов со страшным грохотом сверкнуло пламя, а затем за германскими миноносцами взметнулись ввысь два огромных столба воды, на папином миноносце прогремело торжествующее многоголосое «ура!». Ибо, как опять же говорил папа, только воины могут знать, что значит чувство товарищеской поддержки в бою.

Ксения, захваченная эмоциональным рассказом матери, не менее восторженно захлопала в ладоши, а на ее глазах выступили слезы радости. Однако она все-таки неуверенно спросила у матери:

– А почему, мама, два столба воды? Ведь у линкоров, как, к примеру, у «Генерала Алексеева», на котором сейчас находится Павлик, у каждой башни главного калибра по три орудия.

Та изумленно посмотрела дочь, а затем, наконец, сообразив, в чем дело, пояснила:

– Это, Ксюша, на новых линейных кораблях, построенных уже после Русско-японской войны. А вот на старых броненосцах, к которым относилась и «Слава», было по два орудия в каждой башне главного калибра, – пояснила она. – Да что там далеко ходить? Ты только внимательно посмотри на броненосец «Георгий Победоносец», когда он придет в Бизерту, и посчитай количество орудий в двух его башнях главного калибра. Он ведь однотипен со «Славой».

– Я обязательно это сделаю, мама, будь уверена! – опять же безапелляционно заверила та.

– А я ничуть и не сомневаюсь в этом, Ксюша, – с улыбкой кивнула головой Ольга Павловна и продолжила: – Конечно, противостоять огневой мощи линейного корабля эскадренные миноносцы не могли, а внезапность торпедной атаки была ими упущена. И германские миноносцы, круто развернувшись, ушли восвояси.

Ксения в порыве радости обняла мать.

– Какой же отважный и решительный у нас папа!

– Вот за это, Ксюша, он и был награжден орденом Георгия четвертой степени!

– Этим белым эмалевым крестом на его шее с изображением всадника, поражающего копьем змея?

Ольга Павловна утвердительно кивнула головой.

Ксения задумалась, а затем как-то смущенно, чем очень удивила ее, спросила:

– А как ты познакомилась с папой? – И тут же поспешно уточнила: – Если это, конечно, не тайна…

«Растет дочь, – сделала очередное открытие Ольга Павловна, – и простой отговоркой тут уже не отделаться. А ее ведь, как я понимаю, интересует не столько сам факт нашей встречи со Степой, сколько мое эмоциональное состояние при этом. Ну что же, – вздохнула она, – придется быть откровенной…» И, видя ждущий взгляд дочери, рассказала:

– Мы всем медицинским персоналом лазарета, который размещался на госпитальном судне «Монголия», возвращались из Порт-Артура во Владивосток из японского плена под подписку о нашем дальнейшем неучастии в Русско-японской войне.

– Так ты, мама, оказывается, была в плену у японцев?! – ужаснулась Ксения.

– Так уж получилось после падения Порт-Артура, – пояснила та. – Ведь весь его гарнизон, а также и моряки кораблей, потопленных в его гавани, оказались в японском плену. – А затем, переждав, когда снова позволит говорить комок, застрявший в горле, продолжила: – Когда же наш поезд прибыл на железнодорожный вокзал Владивостока, расположенный у самого берега бухты Золотой Рог, то там Марию, мою подругу еще по медицинскому училищу, встречал Андрей Петрович, твой дядя, который был знаком с ней еще в Порт-Артуре, а папа лишь сопровождал своего старшего брата. Но при первом же взгляде на него меня как будто пронзило электрическим током, а когда мы с ним встретились взглядами и он улыбнулся мне, то я сразу же поняла, что наконец-то встретила своего долгожданного «принца»… – доверительно рассмеялась она, поведав уже повзрослевшей дочери одну из самых сокровенных своих девичьих тайн.

– Любовь с первого взгляда? – лукаво спросила Ксения, завороженно слушавшая признание матери.

– Ты-то откуда знаешь? – рассмеялась Ольга Павловна. – Ведь подобные тайны доступны только женщинам, пережившим это на собственном опыте.

Ксения с долей обиды посмотрела на нее:

– Ты, наверное, забыла, что я же много читаю?

– Небось, Мопассана? – спросила Ольга Павловна, настороженно глянув на дочь.

– И его тоже, – с вызовом ответила та и с назидательным тоном уточнила: – Только об этом чувстве, мама, пишут и другие писатели. И к тому же нередко.

– Сдаюсь, Ксюша! – призналась Ольга Павловна и чуть было не воскликнула, что, мол, в ее время девочки ее возраста об этом еще не читали. Но вовремя остановилась – не время читать нравоучительные нотации дочери во время столь интимного и доверительного разговора. – Но это, не скрою, было именно так.

Та же порывисто обняла ее:

– Какая же ты счастливая, мама! И я так рада, что ты встретила именно нашего папу.

– Ничего, Ксюша, придет и твое время… – задумчиво сказала Ольга Павловна, поглаживая дочь по голове.

– А разве мне может встретиться такой же человек, как наш папа? – недоверчиво, с замиранием сердца спросила та.

«И все-таки ты у меня еще совсем ребенок, Ксюша», – улыбнулась про себя Ольга Павловна, а вслух уверенно сказала:

– Непременно. И не волнуйся – сердце тебе само подскажет.

– Как тебе, мама?

– Как мне, Ксюша, – счастливо улыбнулась Ольга Павловна, нежно поцеловав дочь.

Ксения же была на вершине счастья – ведь впервые у нее с мамой состоялся настоящий разговор «по-взрослому».

* * *

На другой день капитан сконфуженно просил извинения у пассажирок за свое, как ему показалось, довольно грубое вчерашнее поведение по отношению к ним. Но те все уже поняли, что значит резкий мужской окрик при возникновении паники, да еще среди женщин, и были весьма благодарны ему за его столь решительные действия в критической ситуации.

Плохая погода хоть и не сразу, но прекратилась, и остальная часть пути прошла более или менее спокойно.

Однако этого нельзя было сказать про переход других кораблей. Так, старый броненосец «Георгий Победоносец», переквалифицированный после окончания Русско-японской войны в разряд линейных кораблей, только чудом не разбился во время жестокого шторма о скалы у Сицилии. А малые миноносцы «Жаркий» и «Звонкий» чуть было не потонули, и поскольку их машины отказывались служить, то командиры попытались даже идти на них под парусами. Однако ввиду отсутствия у их офицеров опыта управления парусными судами от этого в конце концов пришлось отказаться.

Кое-как, но они все-таки дотянули до Аргостоли, порта на греческом острове Кефалония, куда в соответствии с планом должны были заходить корабли и суда Русской эскадры.

Когда же «Жаркий», уже идя на буксире у морского буксира «Голланд», у которого и своя-то машина была далеко не в полном порядке, вышел из порта, море было спокойное, и целый день стояла хорошая погода, но к вечеру у берегов Калабрии, самой южной части Италии, их настиг шторм.

Как он не затонул в эту страшную ночь, одному Богу известно. Миноносец вдруг лег, опрокинутый крутой волной, на левый борт, и один из буксирных тросов оказался у него под кормой. Огромные волны, перекатываясь по палубе, сносили все, что было возможно: бочки с нефтью, вспомогательную динамо-машину, а также сорвали прожектор с мостика. Пожар бушевал в его кают-компании. К тому же «Голланд» и сам оказался без хода. И в эти безысходные минуты в эфир полетел призыв о помощи: «SOS» – «спасите наши души»…

К счастью, к ним пришел на помощь миноносец Национального итальянского флота под зелено-бело-красным флагом, сопровождавший Русскую эскадру, и дотащил-таки «Жаркого» на буксире до итальянского порта Котрона с удобной гаванью.

Командир этого итальянского миноносца, вспомнив Мессину*, пригласил русских офицеров на обед. Однако узнав, что те колебались за неимением приличных мундиров, он, не без юмора, заявил, что приглашает не шинели, а товарищей по беде. Этот братский вечер вокруг гостеприимного стола, где вермут имел вкус времен давно прошедших, где воспоминания о глубокой древности, о Пифагоре и его законах отодвинули на миг тяжелую действительность, остался светлым пятном в этом трудном плавании.

Вопрос нехватки топлива снова возник, когда «Жаркий» не встретился с «Кронштадтом» у берегов Сицилии, где он должен был загрузиться углем. Оставалось только одно: идти на Мальту, несмотря на строгий запрет проникать в английские воды.

Избегая лоцмана, которому нечем было заплатить, «Жаркий» вошел в Ла-Валлетту и стал на якорь посреди порта. Реакция портовых властей не заставила себя долго ждать. Английский офицер в полной форме появился на его палубе уже через пять минут. Он был любезен, но тверд: английский адмирал, будучи очень занятым, освобождал командира русского миноносца от протокольного визита к нему и просил не спускать никого на берег.

– Замечательный народ эти англичане! Умеют говорить самые большие грубости с безупречной вежливостью! – усмехнувшись, заметил командир «Жаркого», старший лейтенант Манштейн своему старшему офицеру.

Тот согласно кивнул головой, безоговорочно, как и положено по его должности, поддерживая своего командира.

Но как быть с углем? Однако этот вопрос благополучно разрешился на следующее утро. Помощник начальника штаба английской эскадры, офицер, прослуживший все время мировой войны на русском фронте и награжденный орденами Владимира и Станислава, дружески представился своим бывшим соратникам. Он предложил лично от себя обратиться к французскому консулу, который, в свою очередь, очень любезно и с согласия Парижа, полученного по телеграфу, снабдил миноносец углем.

«Жаркий» покинул Ла-Валлетту в праздничный день нового, 1921 года, и вслед ему долетали на плохом русском языке пожелания новогоднего счастья, и даже несколько букетиков фиалок, брошенных с мальтийских гондол, крутились в струе воды за его кормой.

А через непродолжительное время он уже был в Бизерте, несмотря на то, что ввиду его запаздывания командующий Русской эскадрой вице-адмирал Кедров считал вполне возможным и даже вероятным неподчинение молодого и увлекающегося, по его мнению, командира, который мог зайти в Грецию или в один из портов Италии и остаться там. Не мог же знать адмирал о том, что на «Жарком» просто-напросто вышел из строя радиопередатчик…

А вот конвоировавший отряд русских кораблей французский сторожевой корабль «Бар ле Дюк» в жестокий шторм затонул в ночь с 14 на 15 декабря 1920 года у мыса Доро греческого острова Эвбея.

* * *

Казалось чудом, что все корабли и вспомогательные суда Русской эскадры, вышедшие из Константинополя, смогли все-таки без потерь дойти до Туниса. И тем не менее это так.

Несмотря на все трудности, к середине февраля 1921 года в Бизерту все-таки прибыли все корабли и суда Русской эскадры – 33 корабля, включая линкоры «Генерал Алексеев» и «Георгий Победоносец», крейсера «Генерал Корнилов» и «Алмаз», 10 эскадренных миноносцев, 4 подводные лодки и 15 вспомогательных судов и транспортов. К тому же на судах помимо матросов и офицеров флота находилось около 5400 беженцев, включая и значительное количество раненых.

Рано утром 23 декабря 1920 года «Великий князь Константин» первым из всех русских кораблей и судов, вышедших из Константинополя, благополучно миновав волнорез, поврежденный германской торпедой, вошел в Бизертский порт.

Особенно торжественно был отмечен приход флагманского трехтрубного крейсера «Генерал Корнилов», бывшего «Кагула», а еще раньше «Очакова», с которого в уже далеком 1905 году лейтенант Шмидт руководил Севастопольским восстанием. Ведь «Корнилов», как и положено флагману, покинул Константинополь последним. Командующий эскадрой вице-адмирал Кедров со своим штабом стоял на мостике крейсера и приветствовал каждый русский корабль и каждое судно, уже стоявшие в порту.

Таким образом, тысячи русских людей оказались вдали от своей Родины, уже на африканской земле. Одни из них вместе со своими семьями спасались от грозившей им смертельной опасности, а попросту от гибели в условиях тотального красного террора. Другие же потому, что не могли принять власть большевиков, несовместимую с их представлениями о справедливом устройстве общества, несмотря на то что и существовавшая до октябрьского переворота система государственного устройства также устраивала их не в полной мере.

Но как бы то ни было, какие бы причины ни заставили их стать беженцами, изгоями на чужбине, все эти люди, без исключения, свято верили в то, что их многострадальная Россия все-таки возродится, скинув ненавистное им большевистское иго, и они непременно вернутся на свою ставшую такой далекой родину. И эта святая вера в справедливость объединяла их здесь, за многие тысячи километров от своего горячо любимого Отечества, и помогала пронести светлую память о родной земле через остаток полной лишений жизни.

Ведь они, несмотря на неопределенность их положения и лишения, которые им еще только предстояло пережить, по-прежнему оставались русскими людьми, жившими с непоколебимой надеждой вернуться в свободную и возрожденную Россию.