К тому моменту, как прибыл флот метрополии, спасать кого-либо было уже поздно. Адмирал Тови стоял на крыле флагманского мостика вместе со своим начальником штаба «Папой» Бриндом, глядя на остатки медленно исчезающей вдали завесы тумана. Он присмотрелся в бинокль. Его лицо поникло, а во взгляде читались боль и недоумение. Седые волны улеглись, но он все еще мог рассмотреть отблеск странного свечения, освещавший перевернутую тушу линкора «Миссисипи», дрейфовавшую, словно убитый гарпуном кит, медленно погружаясь в мутные серые воды.

Море вокруг было наполнено обломками кораблей Оперативной группы 16, уничтоженных одним небывало мощным взрывом, который британцы заметили за сто километров. Тови знал, что никогда не забудет яростный столб пара, взлетевший грибовидным облаком высотой полторы тысячи метров. То, что он видел сейчас, было, в основном, рассеивающимся столбом пара. По периметру зоны поражения начался слабый дождь, словно дополняя ощущение обреченности.

— Что это, Бринд? Что это было?

Седой начальник штаба не смог ответить. Его взгляд застыл с выражением шока и какой-то странной тоски. Он ничего не ответил адмиралу, и они просто молча смотрели. Они никогда не испытывали такого отчаяния, даже после гибели «Худа» несколько месяцев назад. Тогда море поглотило больше тысячи человек, но это было гораздо хуже.

Белый туман начал оседать, когда прибыли быстроходные крейсера американской 19-й оперативной группы, присоединившиеся к эсминцам в поисках выживших. Они спасли из воды 212 человек, но никто из них не прожил больше двух недель из-за радиоактивных осадков, выпавших на них после ударной волны жуткого взрыва. Смертоносный рукотворный дождь продолжался более часа после взрыва, убивая выживших в течение следующих дней и недель.

Тови заметил желтый фонарь семафора, когда «Король Георг V» отправил далеким американским крейсерам сообщение о том, что готов оказать любую помощь, но в ответ получил лишь серию коротких, словно сердитых сигналов, от которых на них точно взвалило тяжелую ношу — выживших больше не было. Крейсера отходили на север, постепенно набирая ход, пытаясь найти вражеский корабль, устроивший это опустошение. Тогда они отправили последнее сообщение поникшим экипажам линкоров Тови. «Советуем рассредоточиться».

Адмирал посмотрел на Бринда.

— Я не могу представить себе оружия, сделавшего такое, Бринд, но не могу поверить, что у немцев на этом чертовом корабле могло быть его больше одного. Американцы, возможно, дали нам хороший совет, но я думаю, что буду держать флот в текущем построении.

— Очень хорошо, сэр, — ответил Бринд.

— Пожелайте Янки удачи, — сказал ему Тови с посеревшим лицом. — И доброй охоты.

— Никаких докладов о немецком корабле, сэр. Он словно исчез. Американские PBY с базы Арджентия прочесывают море в пределах нескольких часах хода от нашей позиции. Они сообщают о неких странных явлениях на море, но не видят никаких признаков присутствия немецкого рейдера. От группы американских эсминцев, которым удалось подойти к этому монстру вплотную, тоже ни слова.

— Ничего поганее в жизни не слышал, — опустил бинокль Тови. — Что же… Тогда приказываю развернуться и присоединиться к премьер-министру, — угрюмо сказал он. — И помоги нам Бог завершить эту проклятую войну, Бринд, Если у немцев есть такое оружие…

— Бог нас не забудет, сэр.

* * *

HMS «Девоншир» плавно вошел в залив Арджентия, направляясь к якорной стоянке старого линкора «Арканзас», спокойно стоящего в свете умирающего дня. Он выполнил точно рассчитанный разворот и плавно замедлил ход, вставая борт о борт с американским кораблем.

Премьер-министр Черчилль стоял на палубе с тяжелым лицо и мрачной решимостью во взгляде. Адмирал Паунд стоял по его правую руку, и когда они увидели множество офицеров и чиновников на палубе «Арканзаса» и услышали, как оркестр заиграл «Боже, храни королеву», позволил себе слабую улыбку.

Черчилль увидел высокую худощавую фигуру президента Рузвельта, вставшего в знак приветствия. Он отметил, что лицо президента имело землянистый цвет, брови над глубоко посаженными глазами были нахмурены и то, что он опирался на руку молодого офицера, в котором он узнал сына президента. А мне придется опереться на твою руку в самом ближайшем времени, подумал он. Нам нужно сделать это вместе. Сам я не справлюсь.

Корабли встали борт о борт. Заиграл оркестр, а матросы бросились заводить швартовы, чтобы связать корабли друг с другом. Вскоре с «Арканзаса» на меньший по размерам крейсер опустился трап, и Черчилль, не теряя времени, быстро поднялся по нему, где был встречен цветами. Он отдал честь американскому флагу, улыбнулся и подошел с приветствием к американскому президенту, крепко пожав ему руку. Его глаза светились, но на лице отражались уважение и глубокая обеспокоенность.

— Господин президент, — сказал он. — Примите мои глубочайшие соболезнования в связи с тяжелейшими потерями, которые вы понесли от рук нашего врага.

— Благодарю вас, господин премьер-министр, — ответил Рузвельт. — У нас будет много важных тем для разговора. И я имею честь, наконец-то встретиться с вами.

— Это честь для меня, сэр. Я могу лишь сожалеть, что ваша страна познакомилась с гитлеровской военной машиной столь ужасным и неожиданным образом.

Засверкали вспышки и защелкали камеры, запечатлевая символ нового союза между Великобританией и Соединенными Штатами. Президент и премьер-министр встали бок о бок во время блестящего исполнения гимнов обеих стран, а затем на борт начали подниматься британские старшие офицеры во главе с адмиралом Паундом, который поднялся по трапу и поприветствовал президента и своего американского коллегу. Его суровое лицо несколько потеплело от осознания того, что они обрели новых союзников. И даже адмирал Кинг, долгое время недовольный британским присутствием в Атлантическом океане, позволил себе небрежную улыбку.

— Я опасаюсь, что херр Гитлер держал нас обоих в неведении очень долго, — сказал Рузвельт.

— Согласен, — сказал Черчилль. — Когда я впервые услышал о том, что немцы атаковали ваш авианосец «Уосп», у меня в голове все смешалось, господин президент. С одной стороны я был опечален вашими потерями и оскорблен позорными действиями противника, атаковавшего нейтральную сторону. Но с другой стороны, я понял, что это наилучшим образом продемонстрирует то, что представляет собой наш враг, и мое обращение к вам за активной поддержкой в этой войне будет иметь больше шансов оказаться услышанным. Я был в восторге от того, что теперь Британия получила шанс пережить эту войну и выйти из нее победителем. Однако после того, что мы увидели и особенно после того, как мы узнали об этом ужасном новом оружии, я пришел к выводу, что обеим нашим странами потребуется вся наша кровь, все кости и сухожилия, чтобы выжить и остаться свободными. Мы должны встать плечом к плечу, потому что если мы не сделаем этого, нас ждет только погибель.

— Хорошо сказано, Уинстон. Если позволите, сэр.

— Как вам угодно, — ответил Черчилль с улыбкой.

— Они подготовили для нас несколько стульев, чтобы мы могли посидеть перед камерами или, что более вероятно, чтобы я мог выбраться из этих свинцовых ног. Я полагаю, нам лучше проявить снисхождение и сесть. Затем, я полагаю, у нас будет очень много вопросов, которые нам нужно будет обсудить. Вы соблаговолите присоединиться ко мне на борту «Арканзаса»? Мне заявили, что это очень надежный корабль и более безопасное место, чем любое сооружение на берегу.

— С радостью, господин президент, — сказал Черчилль.

— И раз уже вы позволили мне называть вас Уинстоном, зовите мне Франклин. Я уверен, что для протокола могу говорить «сэр Уинстон», но не я уверен, что ко мне можно будет обращаться аналогично.

— Прошу вас, мой дорогой друг Франклин, — сказал Черчилль. — Я надеюсь, что наша дружба станет действительно долгой и плодотворной.

Оркестр умолк, вспышки камер перестали мелькать, два великих человека покорно улыбнулись и торжественно направились под палубу под звуки снова заигравшего оркестра. Вскоре они обустроились и обменялись подарками — Черчилль вручил Рузвельту украшенную ручку с пожеланием использовать ее для подписания союзного договора между их странами. Рузвельт вручил премьер-министру коробку лучших кубинских сигар.

— Я надеюсь, вам они понравятся, Уинстон, — сказал он. — Потому что вместе нам курить времени не будет.

* * *

О страшном немецком рейдере не поступало никаких новых сведений. Ничего из грозного нового оружия, которым он растерзал военно-морские силы Союзников в судьбоносные семь дней августа 1941 года, так и не было поставлено на вооружение. Ни один из кораблей Кауффмана так и не вернулся, и Рузвельт счел, что отважные эсминцы 7-й эскадры погибли вместе со всеми экипажами, но забрали немецкий корабль с собой на дно. Вся страна охотно поверила в это. Легенда о Давиде и Голиафе была старой и удобной.

Некоторые в Адмиралтействе серьезно сомневались в этом докладе. После успешного подписания Атлантической хартии англичане стали особенно бдительны, и ребята в Блэтчли-Парк тщательно следили за любым подозрительным движением немецких кораблей. Было логично, что если немецкий рейдер смог каким-то образом уйти и находился на свободе в Атлантике, то рано или поздно он нанесет визит на трассы движения конвоев. Когда в конец августа поступил неясный доклад, американские и британские силы немедленно вышли в регион.

Из полученного проектом «Ультра» сообщения следовало, что канадский вспомогательный крейсер «Принц Дэвид» из Галифакса заметил неопознанный корабль, который счел крейсером типа «Хиппер». Британский линкор «Родни» был немедленно поставлен в известность и, вместе с американской авианосной ударной группой 2,6 начал охоту. Самолеты с авианосца «Йорктаун» вскоре сообщили о нескольких торговых судах в районе поиска, а затем неожиданно подтвердили присутствие военного корабля, снова «предположительно, крейсера типа «Хиппер».

Вторая американская оперативная ударная группа была немедленно сформирована вокруг авианосца «Лонг-Айленд», чтобы расширить зону поиска. Британский флот направил в район Соединение «F» в составе авианосца «Игл» и крейсеров «Дорсетшир» и «Ньюкасл», а также отозвал с сопровождения конвоев линкора «Ривендж» и три быстроходных крейсера. В целом, объединенная англо-американская оперативная группа включала три авианосца, два линкора, двенадцать крейсеров и двадцать эсминцев. Но предполагаемый противник снова словно просто исчез, а адмиралтейство получило хорошие аэрофотоснимки, подтверждающие, что «Шарнхорст», «Гнейзенау» и «Принц Ойген» спокойно стояли у своих причалов. Однако через несколько дней патрульный корабль американской береговой охраны «Александр Гамильтон» поднял тревогу, доложив о «крейсере типа «Хиппер» у Ньюфайндленда.

Предполагая, что немцы, возможно, пытаются незаметно вернуться домой, США немедленно выдвинули из Рейкьявика новую оперативную группу с ядром в виде линкора «Нью-Мексико», чтобы блокировать датский пролив. Тем не менее, они ничего не нашли, и все более-менее стихло.

После войны стало ясно, что в этом районе могли находиться только два немецких корабля — восстановленные рейдеры «Комета» и «Орион», созданные на базе гражданских кораблей, но и их и близко не было в районе предполагаемого обнаружения «крейсера типа «Хиппер», поднявшего эту бурю. Союзные силы тогда не знали этого, но дни немецкого рейдерства закончились. Больше ни один немецкий корабль не выходил в Атлантический океан, чтобы создать угрозу жизненно важным для Великобритании конвоям. Загадочного корабля больше никто не видел, и не было выдвинуто ни одного заслуживающего доверия объяснения этих трех отдельных столкновений с ним.

К счастью, ничего не было слышно и о новом немецком чудо-оружии. В Блэтчли-Парк пришли к выводу, что немцы не смогли произвести достаточное количество материалов для этих новых видов оружия. Но страх перед тем, что Гитлер, возможно, снова попытается поставить на вооружение эти жуткие ракеты и бомбы заставили ученых Союзников бросить все усилия на то, чтобы попытаться воссоздать нечто подобное и создать ядерную бомбу. В особенности, после того, как ракеты Фау-1 и Фау-2 обрушились на Лондон. Каждая их этих ракет заставляла всякого судорожно затаить дыхание в ожидании того, что сейчас Лондон окажется стерт с лица земли — но этого так и не случилось. Вместо этого на Германию оказалась сброшена ядерная бомба, так как проект «Манхэттен» оказался завершен на целый год раньше.

Помня о судьбе «Миссисипи», «Уоспа» и всех других кораблей и людей, погибших в 1941, президент Рузвельт приказал применить оружие в этот же год. Целью был выбран Гамбург, в котором находились важные объекты Кригсмарине. Американцы сочли, что это будет ответом на немецкую бомбу, сброшенную на их корабли немецким флотом три года назад.

Союзники подготовились к немецкому контрудару с использованием ядерного оружия, но его так и не случилось, что убедило их, что Германия больше не обладала подобным оружием. В свою очередь, Соединенные Штаты имели в своем распоряжении еще только одну бомбу, которую окрестили «Толстяк», однако Рузвельт немедленно предупредил Гитлера, что армии Союзников без колебаний применят новые бомбы и уничтожат Берлин, если Германия не капитулирует. Гитлер бежал в секретный подземный бункер и увидел разрушение города, но не капитулировал. Тем не менее, его генералы, видя безумие, постигшее мир, наконец решились положить этому конец. Гитлер был убит в ноябре 1944 года. Вскоре Германия официально запросила мира.

Союзники к тому моменту были на Рейне, и никакого Арденнского сражения в декабре не произошло. Советы вошли в Эстонию, Латвию, Восточную Пруссию и Венгрию, а также сосредотачивали силы на границе Польши. Рузвельт направил Сталину личное послание с просьбой остановить войну. Тот согласился, но занял Польшу прежде, чем остановил боевые действия на Восточном фронте. Крики «На Берлин!» утихли, когда русские поняли, что никакого Берлина уже не было. Война в Европе завершилась в конце января 1945 года.

И, тем не менее, это более раннее окончание войны изменило долгосрочную перспективу, породив противостояние между Западом и Советским Союзом. Вскоре русские сами заполучили бомбу, и обе стороны долгие годы следили друг за другом, пока отношения между ними постепенно разъедались. Однако на этот раз не было побегов через минные поля, мелких инцидентов и балансирования на грани ядерной войны. На этот раз случилось нечто иное.

* * *

Адмирал Вольский смотрел на экран радара Роденко с беспокойством в глазах. С экрана пропали все цели, которые они отслеживали.

— Вероятно, произошел отказ систем, как в прошлый раз, — обнадеживающе сказал Роденко. — Нам потребовалось время, чтобы восстановить полную функциональность после первого инцидента.

— Я считаю, нужно поднять вертолет, — сказал Федоров. Новое назначение несколько развязало ему язык, побудив высказывать свое мнение без боязни. — Он достаточно быстро обеспечит нам данные по целям.

Адмирал отдал приказ, и через несколько минут Ка-226 взлетел и направился на юг. По мере его удаления связь и телеметрия также испытывали помехи, как и прошлый раз, но вертолет оставался на связи с кораблем. Вскоре адмиралу доложили, что не видят никаких признаков присутствия британских или американских кораблей, которые они отслеживали ранее.

— Возможно, они ушли на высокой скорости на юг, — сказал Федоров. — Мы могли обойти их и направиться к Ньюфаундленду. Если они все еще присутствуют в регионе, мы, скорее всего, с ними столкнемся. Однако в свете явления, с которым мы снова столкнулись, мы должны определить свою позицию… Я имею в виду во времени.

— Я не хочу нового боя, — сказал Вольский. — Мое чутье подсказывает мне уйти на восток, в Атлантической океан и направиться к тропическому раю, но так уж и быть, я побалую вас, Федоров. Курс на юг. Если Ка-226 не обнаружит противника, прикажите ему двигаться вперед по нашему курсу и обойти залив Арджентия, где должны были встретиться Резувельт и Черчилль. Однако при первых же признаках противника, вертолет должен уходить на корабль на полной скорости.

— Так точно, товарищ адмирал.

Николин передал этот приказ по радио, и вертолет выдвинулся вперед. Вскоре связь с ним пропало и воцарилось напряжение. Вольский думал о самолетах, которые они видели ранее, и о многом другом. Бесконечно медленно тянулись минуты. Однако вскоре после 17.00 Роденко заметил вертолет на радаре. Вскоре он вышел на связь. Голос пилота казался напряженным и обеспокоенным.

— Мы прошли над Сент-Джонсом на пути к заливу Арджентия, — доложил он. — И обнаружили признаки сильного взрыва. Весь город уничтожен — ни одно здание не уцелело. Мы не заметили никакого движения на перешейке, и залив Арджентия тоже совершенно пуст. Ни одного корабля. Мы сделали видеозапись и можем передать ее вам, адмирал.

— Просто возвращайтесь на корабль. Записи просмотрим позже. — Вольский посмотрел на Федорова:

— Старпом? — Вопрос в его голосе был очевиден.

Федоров покачал головой.

— Американцы не могли отойти настолько быстро, — сказал он. — Адмирал, я считаю, что мы попали в еще одну аномалию. Мы, вероятно, снова переместились во времени. — Эти слова все показались ему нелепыми, но после того, что они пережили за прошедшую неделю, говорить и думать об этом было уже проще, хотя и не менее страшно.

— Но мы все еще не ответили на два главных вопроса, — сказал Вольский. — Переместились мы дальше назад во времени или вперед? И насколько? И почему это случилось? В море произошло немало ядерных взрывов, но ничего подобного никогда не было зафиксировано.

Он на мгновение задумался, вспомнив, что говорил ему командир инженерной части Добрынин. В обоих случаях реакторы корабля испускали странный поток нейтронов. Могли ли взрывы вызывать подобный эффект? Или что-то случалось в собственных реакторах корабля?

Последовал момент тревоги, когда Роденко доложил о внезапном появлении на радарах нескольких надводных и воздушных целей, однако они пропали через несколько секунд и он пришел к выводу, что это был лишь сбой системы.

— Товарищ адмирал, — сказал Федоров, пожимая плечами. — Я полагаю, нам следует направиться к американскому побережью, или, возможно, к Галифаксу в Новой Шотландии. Это займет не больше суток пути, и это крупный и важный город. Мне очень не нравиться то, что пилот сообщил о разрушении Сент-Джонса. Давайте направимся к густонаселенным районам и проведем разведку. И Николин, отслеживайте все обычные радиочастоты.

— Уже отслеживаю, товарищ капитан-лейтенант, — ответил Николин. — И не слышу ничего, даже на коротких волнах. Хотя я должен слышать большую часть европейских радиостанций и все передачи из обеих Америк, однако в эфире тишина.

— В прошлый раз сигналы тоже начали улавливаться только через некоторое время, — сказал Федоров. — Продолжайте отслеживать.

* * *

Они обошли с юга оконечность острова Ньюфаундленд, ища любые признаки присутствия чего-либо в море и в воздухе, но так и не обнаружили никаких следов человеческой деятельности. Все были уставшими и голодными, так что Вольский сменил операторов всех систем и даже приказал камбузу прислать на мостик еду и несколько термосов с хорошим горячим кофе. Затем они прошли залив Святого Лаврентия и направились к Галифаксу на побережье Новой Шотландии. Чем ближе они подходили, тем более напряженным становился экипаж, несмотря на кофе и горячую еду.

Вольский задремал прямо в кресле, не желая оставлять мостик и не намереваясь пока иметь дела с Орловым и Карповым. С ними он поговорит потом. Федоров ушел с мостика на несколько часов, чтобы поспать, а затем вернулся для следующей вахты, когда Роденко снова доложил о воздушной цели, находившейся достаточно близко, чтобы быть заметной с корабля! На этот раз Тарасов также обнаружил нечто подобное на сонаре, указывающее на присутствие кораблей в непосредственной близости и новый старпом уже собирался объявить тревогу, как объекты столь же загадочным образом исчезли и потянулись долгие часы без всяких событий на море. От Галифакса их отделяло триста морских миль и даже на скорости 30 узлов требовалось десять часов, чтобы достичь его.

Адмирал позволил Федорову подвести корабль в непосредственную близость к побережью, которое они начали изучать при помощи биноклей и камер высокого разрешения, но не заметили никаких признаков человеческой деятельности. Побережье представляло собой лабиринт небольших заливов, бухт и островков, которые должны были быть покрыты россыпью крошечных рыбацких поселков. Однако пока что они не увидели никаких зданий и сооружений. Пройдя Митчел-Бэй, Шит-Харбор, Собер-Айленд и Тэйлорс-Хеад, они не увидели ничего примечательного. Ни рыболовецких судов в море, ни признаков жизни на побережье. Конечно, они были еще слишком далеко от берега, чтобы увидеть слишком многое. Однако, Вольский не хотел тратить авиационной топливо для проведения разведки.

— Давайте подождем, пока доберемся до Галифакса, — сказал он. — Энергия реактора дешева, но авиационное топливо — совсем другой вопрос. Мы должны сохранить его как можно больше.

Несколько часов спустя они снова были удивлены докладом Тарасова о том, что он слышит шумы винтов. Несколькими секундами спустя Роденко доложил о цели на радаре, очень близко от них, и глаза Федорова широко раскрылись, когда ему показалось, что он видит небольшой похожий на резак силуэт в тумане на горизонте. Объект снова исчез, словно растаяв и растворившись в тумане, однако на этот раз они отправили вертолет Ка-226 для тщательного поиска в районе обнаружения цели. Но снова ничего.

— Нам что, все это показалось? — Спросил Федоров. Он задавался вопросом, не было ли происходящее не более чем кошмаром, порожденным или самими. Затем Добрынин доложил на мостик о необычных показаниях реакторов, и адмирала это, похоже, весьма обеспокоило.

— Появляются и исчезают, товарищ адмирал, — сказал он по системе связи. — Сейчас был уже третий раз… Но потом все нормализуется. Сейчас ничего необычного.

Федоров тоже выглядел обеспокоенным. Он проскользнул к своему старому посту штурмана и взял «Хронологию войны на море», открыв ее на разделе «августа 1941». Его взгляд застыл на странном абзаце, согласно которому морские силы Союзников три раза приходили в полную боевую готовность после того, как «крейсер типа «Хиппер» три раза замечали в открытом море в районе Ньюфаундленда. Каждый раз корабль двигался, но затем словно исчезал, и больше никаких его следов не было замечено. В его глазах отразилась глубина того замешательства, в которое он пришел, пытаясь четко осознать то, что он читал… Как такое было возможно? Они точно также видели призрачные корабли, которые затем исчезали, так же как «крейсер типа «Хиппер» в августе 1941 года… Он положил книгу и вернулся на свой пост, глядя в море впереди с серьезным и обеспокоенным лицом.

Наконец, они заметили вперед Девилс-айленд, и направились к узкому заливу, который приведет их мимо острова Макнебс к Дартмуту и гавани Галифакса. Это было в 04.00 утра, и они ожидали увидеть в тумане свет городских огней, но лишь плотный туман застилал окрестным мысы, не давай увидеть ничего. Галифакс был одной из самых крупных и глубоководных гаваней в мире, так что Вольский решил найти ответы на вопросы, по крайней мере, на один из них. Он принял решение направиться по судоходному каналу, несмотря на туман. На радарах Роденко не было видно ничего, кроме береговой черты, а Тарасов не видел ничего на сонаре. В качестве меры предосторожности он скомандовал экипажу занять места согласно расписанию и был готов применить внушительные 152-мм палубные орудия в случае какого-либо проявления враждебности. Корабль двинулся дальше.

Федоров хорошо знал эти места.

— Остров Макнебс в основном, необитаем, — сказал он. — Но он должен быть покрыт густым лесом, а я не вижу ничего подобного. Очень странно, адмирал. Мы должны были увидеть гавань через несколько минут. Это очень сильно загруженный порт, в частности, в 1941 это был один из основных пунктов отправления конвоев. И отсутствие здесь кораблей выглядит очень зловеще, чтобы не сказать сильнее. Здесь должно быть множество транспортов, танкеров, гражданских судов… У меня дурное предчувствие, адмирал.

— Рулевой, одна треть вперед, — сказал Вольский.

— Есть одна треть вперед. Так точно.

— Проклятый туман, — сказал Вольский. — Мы настолько зависимы от технологий, а на радаре ничего, у Тарасова ничего, а мне нужно увидеть что-то собственными глазами, дабы убедиться, что мы более не находимся в сражении с британскими и американскими кораблями. Я не могу доверять даже «Железным дровосекам» с их камерами, — он пренебрежительно взмахнул в сторону экранов высокого разрешения.

Они оставили Макнебс Ков по правому борту и направились в гавань.

— Сейчас мы должны что-то увидеть, — сказал Федоров. — По левому борту должен находиться Пойнт-Плизант.

Крейсер замедлился до степенных десяти узлов, медленно следуя через завесу тумана. Утро было тяжелым и тихим, и эта тишина вызывала необъяснимое ощущение страха у каждого, по мере того, как корабль продвигался все дальше и дальше в гавань. Затем в тумане появился просвет, и Федоров увидел берег.

— Господи! — Выдохнул он. Это были почерневшие развалины. Ни одного уцелевшего здания. Длинные коммерческие причалы полностью исчезли, весь берег казался одной огромной грудой обугленного щебня. Было ясно, что здесь когда-то были город и порт, но сейчас это была не более чем груда мусора. Когда корабль подошел ближе, они не увидели ни одного из высотных зданий, которые должны были украшать побережье. На их месте виднелись груды обожженного щебня и перекрученных стальных конструкций.

— Роденко, — тихо сказал Вольский. — Проверьте остаточное излучение.

— Есть… Фиксирую слабое фоновое излучение, несколько выше нормы, но серьезного повода для беспокойства нет.

Вольский кивнул.

— Похоже, целый город был уничтожен.

Впереди виднелся Джорджес-Айленд, голая почерневшая скала, торчавшая из воды, и Федоров скомандовал рулевому направить корабль вправо от обгоревшего острова.

— Это, должно быть, нефтеналивной терминал и перерабатывающий завод «Империал Петролеум», — указал Федоров на то, что представлялось всем грудой обломков, угольно-черных от огня и дыма. Подойдя к внутренней гавани, они заметили что мост Макдональда рухнул, а города Галифакс и Дартмут были полностью уничтожены. Над опустошенным пейзажем все еще висела серая туманная дымка, от которой у всех сжались сердца, когда Вольский скомандовал замедлить ход до пяти узлов.

— Мы могли бы пройти в Бэдфорд-Бейсин, адмирал, — сказал Федоров. — Но я не думаю, что мы найдем там что-либо. Кто мог сделать все это?

— Сколько ракет выпустил этот психопат Карпов? — Спросил Вольский, глядя на Самсонова.

— Мы выпустили ракету MOS-III номер десять. Все «Москиты-2» были с обычными боевыми частями.

— Значит, не мы сделали это своим оружием тогда, — сказал Вольский. — Хотя мы все же можем быть в ответе за то, что видим.

— Товарищ адмирал, — сказал Федоров. — Нужно определить наше положение во времени. Я думаю, можно с уверенностью сказать, что это не Галифакс 1941 года. Я предлагаю отправить на берег десантную группу. Мы могли бы найти что-то, что поможет определить нашу дату или, по крайней мере, получить лучшее представление о том, что здесь случилось.

— Верно, Федоров. Я думаю, у меня есть задание для сержанта Трояка. Давайте определимся здесь и сейчас.

— Если позволите, я бы хотел пойти с десантной группой.

Адмирал отдал приказ и Трояк с пятью морскими пехотинцами и Федоровым отправились на берег на моторной лодке. Они намеревались отыскать все, что могло пролить свет на ситуацию, но найти на берегу можно было не так уж много чего. Было очевидно, что весь регион подвергся сильному удару. Повсюду виднелись следы взрыва, ударной волны и огня. Почти все, что могло гореть, сгорело уже достаточно давно. От груд щебня, металла и бетона не исходило никакого остаточного тепла, которое должно было остаться после того, как это случилось. Трояк даже нашел камень, спекшийся до стекловидного состояния. Они вернулись обескураженными и подавленные новым опытом.

Федоров имел потерянный вид, его взгляд приобрел сломленное выражение.

— Там не было вообще ничего, адмирал. Никаких признаков жизни — даже костей, даже птиц или мух. Что бы там не случилось, оно было разрушительным и совершенно смертельным. Это не могла быть природная катастрофа. Никакое цунами или землетрясение не могли сделать того, что мы там увидели. Металл оплавился, а камни спеклись до состояния стекла! И все это случилось достаточно давно. Уровень радиации очень низок, хотя он становиться почти нормальным спустя сто дней после взрыва. Но это случилось гораздо раньше. Возможно, годы назад.

— Только ядерное оружие могло вызвать разрушения подобного масштаба, — сказал адмирал. — Таким образом, это уже что-то нам говорит. Мы не углубились в прошлое, верно? Галифакс был важным портовым и военно-морским центром. Если случилась война — а кто знает, что произошло — то он был вероятной целью. И мы находимся прямо в эпицентре взрыва, если целью удара было разрушение портовой инфраструктуры.

— Мы видели что-то вроде воронки, адмирал.

— Не удивительно, — сказал Вольский. — Вероятно, это был воздушный взрыв на низкой высоте, по моей оценке, мощностью не менее 150 килотонн. Возможно, две боеголовки. Они могли быть от МБР, возможно, выпущенных одной из наших подводных лодок.

— Наших?

— А чьих же еще? Я не думаю, что англичанам или французам могло зачем-то понадобиться уничтожать этот порт. Даже китайцам, если дело дошло бы до войны. Но он давно находится в списке целей для баллистических ракет наших подводных лодок. Это информация из первых рук… — Он угрюмо покачал головой. — Тип «Борей»… Мы назвали проклятые подводные лодки в честь северного ветра, Борея, и это этот северный ветер причинил все эти разрушения.

— Значит, вы полагаете, что разразилась другая война, адмирал? Что мы снова вернулись не в наше время?

— Понятно одно: северный ветер выдул нас из времен Второй Мировой войны и, похоже, забросил во времена Третьей! Я полагаю, однажды мы окончательно устанем пытаться что-то понять. Но это определенно последствия ядерного удара, и это мне многое объясняет.

Федоров смотрел куда-то вдаль с опустошенным выражением на лице. История изменилась! Он уже ни в чем не мог быть уверен. Ни на что не мог полагаться. Он виновато посмотрел на небольшую библиотеку над своим старым постом. Большая часть книг по истории была теперь не более, чем беллетристикой. Все изменилось, и вызвало какую-то войну. Война была тиканьем часов, подумал он, вспоминая стихотворение Кудрявицкого. Тик-тик-тик — и воздушная тревога застает вас врасплох посреди утра. «Лучше бы тебе слышать это…» — Произнес он вслух тихим, безучастным и покинутым тоном.

— Федоров? — Адмирал смотрел на него, подняв от удивления брови.

— Российский поэт, адмирал, — сказал Федоров, приводя отрывок полностью: — «Порой часы, отсчитывающее твое время, тихо тикают у дверей. Лучше бы тебе слышать это…»

Вольский кивнул.

— Некоторые люди никогда не хотят слушать… — Тихо и задумчиво сказал он. — Если этот город был разрушен в результате войны, я боюсь, что это был полномасштабный обмен ядерными ударами между Россией и Западом. Я полагаю, что если мы продолжим следовать вдоль американского побережья, мы увидим то же самое. Все эти города оказались бы поражены при массированном ракетно-ядерном ударе.

— Но почему, товарищ адмирал? — С побелевшим лицом спросил Самсонов.

— Почему? — Вольский смерил его взглядом. — Вы не смотрите дальше этого корабля, чтобы ответить на этот вопрос, Самсонов. Мы строим эти боевые машины, эти тикающие часы, и они делают свое дело со смертоносной эффективностью. Вспомните, как мы растерзали британские и американские силы — имея один-единственный корабль. И какой еще ущерб мы могли бы причинить, продолжи Карпов свое дело. А потом мы исчезли с места преступления, словно вор в ночи. Без всяких сомнений, нас искали еще очень долго, но все было напрасно. А мы оказались здесь, в каком-то черном будущем, о котором только начинаем получать представление — и это последствия того, что мы сделали, столь беспечно выйдя в море, загруженные ракетами и бомбами. Разве это не то, что вы обучены были делать? — Его взгляд несколько смягчился. — Нет, я не обвиняю вас, Самсонов. Но мы делали именно то, чему были обучены. Форма, приветствия, устав и ранги — все это лишь ширма, которой мы отгораживаемся от того, что мы делаем — от войны. В конечно счете, все сводится к ней, верно? И вот последствия. Кто знает, осталось ли в этом мире что-либо для нас?

— Тогда что нам делать, товарищ адмирал? — Спросил Самсонов. Глаза всех на мостике были прикованы к адмиралу, ибо его слова словно опалили их осознанием того, что все это произошло потому, что они слепо и бездумно исполняли приказы Карпова, как велел им долг. Долг? Неужели они были лишь часами, настроенными на то, чтобы пробить в полночь, а не людьми, способными протянуть руку и выключить будильник? Тем не менее, тогда они не слышали ничего. Да, конечно, лучше было слышать… Изменили ли они историю и был ли их конец предопределен, и тикали ли их часы? Никто не мог дать ответа.

— Что же нам делать? — Сказал Вольский, сцепив руки за спиной. — Уйти искать берег, о котором говорил доктор Золкин. Значит уходим, и ищем тот остров.

Адмирал похлопал Федорова по плечу.

— Федоров, корабль ваш. Мне нужно пройтись по кораблю и поговорить с экипажем. Они заслуживают узнать, что произошло. Кроме того, мне нужно повидать Карпова и Орлова.

На мостике повисло молчание, пока адмирал не отдал последнего приказа.

— Рулевой, разворот. Уводите нас в открытое море. Затем две трети вперед.

— Есть. Разворачиваемся и уходим в открытое море.

* * *

Эсминец «Планкетт» наконец выровнялся, преодолев еще одну волну, и оказался в странно светящемся зеленым море. Кауффман держался за переборочную балку, чтобы не упасть, и был поражен, когда море внезапно успокоилось, и его корабль снова мягко помчался вперед на высокой скорости. Они получили несколько попаданий, но не видели ничего на горизонте. Пылающая огнем стальная тень куда-то исчезла.

Капитан немедленно вышел на крыло мостика с биноклем, оглядывая море во всех направлениях. От его дивизиона эсминцев ничего не осталось. «Бенсон», «Майо» и «Джонс» были уничтожены, но по правому борту он увидел корабли 14-го дивизиона. Они шли несколько позади его кораблей, и меньше пострадали от вражеского огня. «Хьюз» оставлял за собой дымный след, но «Мэдисон», «Гливз» и» Лэнсдейл» на вид были в порядке.

— Да уж, черт меня бери, — выдохнул он, продолжая осматривать море.

— Джимми, свяжись с 14-м дивизионом и спроси, видят ли они немецкий корабль.

Ответ пришел семафором: впереди чисто. Кауффман приказал всем кораблям собраться вокруг «Планкетта» — горстка из пяти эсминцев, гордый остаток седьмой эскадры. Они некоторое время вели поиск в районе, но так и не обнаружили никаких признаков немецкого рейдера. Не было и новых грозных гейзеров, подобных тому, что они заметили на востоке. Тогда Кауффман решил выйти на связь, надеясь услышать ОГ-16 или «Миссисипи». Однако вокруг не было ничего, кроме тишины и странного зеленого моря.

Капитан почесал в затылке. К счастью, пожар на корабле был потушен, и «Планкетт» оставался на плаву. Потеряв три корабля и не видя противника, он решил направиться в бухту Арджентия. Где его ждало величайшее удивление в его жизни.