С чердака выстрелил штуцер. За первым раздалось еще три выстрела. Ровно по числу стрелков, занявших там позиции. Я сидел в траншее во дворе и не знал, по кому штабс-капитан со своей стрелковой командой открыли огонь. Мне оставалось наблюдать, как будут развиваться события, чтобы вовремя включиться в бой. Действуя по принципу «хочешь, чтобы сделали хорошо, сделай сам», я выбрал для себя самый ответственный участок обороны. Из траншеи, в которой я сидел, пороховые дорожки шли к нашим самодельным минам и одному из осветительных костров. Политые керосином, они должны были загореться, как только начнется штурм стен.

— Лезут! — закричал со стороны ворот Ефим.

Тут же с крыши ударил новый залп. С дороги ответили одиночными выстрелами. Кто-то закричал. Потом в ворота начали бить чем-то тяжелым, вероятно, пытались их протаранить. Опять выстрелили с чердака. Там сидели штабс-капитан, Похлебкин и оба перебежчика. Ефим сторожил ворота, купец и парикмахер — каждый свой фланг, а Александр Егорович — заднюю стену в районе калитки.

Я опасался мощной атаки всеми силами противника, только тогда мы могли не устоять. Пока гайдуки штурмовали нас самым простым способом, пытаясь выбить ворота.

Между тем перестрелка усиливалась и делалась, что называется, регулярной.

Стреляли с обеих сторон примерно в одном темпе. Снаружи — из десятка ружей. Я всматривался в свой участок стены, чтобы не прозевать начала штурма. Однако, здесь пока было спокойно.

Внезапно стрельба прекратилась. Стало понятно, что нападающие сгрудились у входа и стали невидимы для наших снайперов.

— Ефим, — закричал я.

— Понял! — ответил он, и спустя несколько секунд за воротами почти одновременно раздалось два мощных взрыва. Черные клубы дыма, подсвеченные багровым пламенем, взметнулись выше забора, после чего раздалось несколько душераздирающих криков, и наступила тишина.

Больше никто не пытался выломать ворота. Я выскочил из своей траншеи и побежал к избе. Влетел в горницу и вскарабкался на чердак. Там стрелки через свои щели высматривали противника в клубах дыма, заполнивших всю дорогу. Я припал к свободной дыре в кровле.

— Пятерых уложили! — восторженно сообщил штабс-капитан, вероятно, имея в виду не результаты взрыва, а предшествующую ему перестрелку.

Из того немногого, что мне удалось увидеть, стало понятно, что первую атаку мы отбили с большим уроном для противника.

— Как жахнет! — довольно сказал губернский секретарь. — Это что, чугунки взорвались?

— Чугунки, — ответил я и спешно спустился вниз.

Там у ворот уже собрались остальные участники обороны.

— Нужно сделать вылазку, — решил я. — Выходим разом!

Александр Егорович сбросил запорный брус со створок ворот, и мы выскочили наружу. Дым здесь уже рассеивался, и были видны результаты нашей самозащиты. Прямо возле ворот лежало несколько тел, то ли убитых, то ли оглушенных людей. Дальше в темноте ничего нельзя было разобрать, но мы и не рвались в глубокую контратаку, удовлетворившись и этим жутковатым зрелищем.

— Думаю, на сегодня с них хватит, — сказал я.

Однако, оказалось, что это не так. Теперь ружейный залп ударил со стороны леса и, вскрикнув, к воротам торопливо заковылял Александр Егорович. Остальных, включая меня, как ветром сдуло.

— Все по местам, — приказал я, а сам подбежал к опустившемуся на землю хозяину. — Что с вами?

— В ноги иуды попали, — проговорил он сквозь зубы. — Кровища хлещет!

— Дойдете до избы? — спросил я, помогая ему подняться.

— Не знаю, — ответил он и, опираясь на меня, запрыгал на одой ноге в сторону крыльца.

— Ефим, — окликнул я кучера, — посиди в моем окопе, я посмотрю, что у него с ногой.

— А здесь кто останется? — спросил он.

— Думаю, что сюда больше не сунутся.

Я помог хозяину взобраться на крыльцо и доковылять до лавки. Теперь, при свете керосиновой лампы, было видно, что вся штанина на его левой ноге потемнела от крови. Не мудрствуя лукаво, я разрезал ее снизу доверху ножом и видел, как из пулевого отверстия в бедре, пульсируя, вырывается кровь.

Женщины медленно сползали с печи, видимо, намереваясь хоть чем-нибудь нам помочь. К сожалению, заниматься лечением раненого я не мог. Судя по решительности нападавших, они в любую минуту могли начать новую атаку. Потому я лишь перетянул бедро выше раны веревкой и попросил Катю продезинфицировать рану водкой и перевязать чистой холстиной.

— Ты же говорил, что выпить ничего не осталось! — недовольно заворчал хозяин, когда я вытащил спрятанную заначку. — Совести у тебя нет, Григорьич, похмелиться не дал!

Однако, мне было не до того, чтобы выяснять отношения. Оставив Кудряшову разбираться с фермером и его раной, я побежал на свой боевой пост. На дворе после недавних взрывов пахло серой. Ворота на этот раз кто-то заботливо запер. Никого из наших людей видно не было, вероятно, все заняли свои места. Я добежал до своего окопа и спрыгнул вниз. Там, прижавшись животом к брустверу, стоял Ефим и глядел в сторону ограды.

— Ну, что здесь? — спросил я, присоединяясь к нему.

— Кажись, готовятся перелезать, — ответил он, не поворачивая головы.

— С чего ты решил?

— Шум за оградой, — ответил он. — Как будто обо что скребут.

Я прислушался, но ничего особенного не услышал. Только что опять выстрелили наши с чердака, и в ответ прозвучало несколько ружейных хлопков примерно оттуда же, откуда стреляли и раньше.

— Ничего не слышу, — признался я.

— Не мешайте, — цыкнул на меня кучер, вылезая на бруствер. — Сейчас полезут!

Я не поверил, хотя уже не раз убеждался в превосходном зрении и слухе ездового.

Невдалеке что-то то ли хрустнуло, то ли стукнуло. Я вытянул шею и даже добросовестно повернул в нужную сторону ухо, но так и не понял, что означает такой непривычный звук.

— Это что такое? — не удержавшись, спросил я у Ефима.

— Лестницу приставили, а она концом съехала, — ответил он, не отрывая взгляда от изгороди, — сейчас полезут, готовьте спички.

Я послушался и вынул из кармана коробку отменных фосфорных спичек.

— Запаливай! — приказал Ефим, и я чиркнул головкой о специальную терку. Спичка вспыхнула, я прикрыл огонек от ветра и ждал дальнейших распоряжений кучера.

— Полезли, поджигай! — напряженным голосом прошептал он, и я подпалил нужную пороховую дорожку.

По земле змейкой помчался юркий огонек и вдруг пыхнул на конце ярким, живым пламенем. Оно взметнулось вверх, и сразу стало светло как днем. Во дворе уже было не меньше десяти гайдуков, еще четверо перебирались через ограду. Ослепленные светом и неожиданностью, все нападавшие словно застыли на своих местах.

— Пали, пали! — шептал мне в затылок Ефим.

Я поднес спичку к очередной пороховой дорожке. Она вспыхнула, а я тотчас скорчился на дне окопа.

— Вниз! — закричал я Ефиму, который то ли замешкался, то ли любопытствовал, что будет дальше, и потянул его вниз.

В этот момент, как будто со звоном лопающихся барабанных перепонок, рвануло так, что посыпалась земля со стенок траншеи. Над нами с визгом пролетели осколки чугуна и металлической начинки мины. Сразу же истошно закричали несколько человек. Я вскочил на ноги и высунулся наружу. Как и во время прежнего взрыва, из-за густого дыма в уже нескольких шагах ничего нельзя было разглядеть,

— Готовь пистолеты! — крикнул я в самое ухо оглушенному кучеру.

Однако, его, кажется, контузило. Он посмотрел на меня ставшими круглыми глазами и растерянно затряс головой.

Оставив его в покое, я наблюдал, не продолжится ли атака. Дым медленно расстилался по двору. Уже стало видно несколько неподвижных тел. Из самого эпицентра взрыва выплыл какой-то человек и, качаясь, побрел в нашу сторону. Он упал метрах в пяти от окопа, попытался встать, опять распластался на земле и с тоской посмотрел мне в лицо.

Осветительный костер, сложенный из соломы и сухих веток, да еще политый карасином, давал достаточно света, чтобы понять, что атаки на нас не будет. Об этом закричал кто-то из наших с чердака:

— Уходють!

Я вылез из окопа и помог выбраться на поверхность Ефиму, который все еще не пришел в себя. Он продолжал трясти головой и прижимал ладони к ушам. Оставив его, я пошел проверить, что мы натворили. Двигался крайне осторожно, готовый стрелять при любой опасности. Однако, ничего такого не происходило. На месте, где во время взрыва находилось с десяток гайдуков, лежало всего два тела, еще двоих я обнаружил возле забора. Остальное воинство бесследно исчезло.

Пока я осматривался, не очень представляя, что нам дальше делать с павшими противниками, ко мне подбежал парикмахер:

— Родиона убило! — закричал он. — Идемте же скорее!

— Как это случилось? — спросил я, на ходу.

— Не могу знать, у него вся голова в крови и лежит как мертвый!

Мы подбежали к избе, где прямо на земле лежал Посников, слава Богу, живой. Он ворочался и даже пытался отереть кровь, заливающую глаза. Вокруг него толпились стрелки с чердака.

— Несите его в избу! — закричал я, сразу же включившись в событие.

Купца аккуратно подняли и понесли внутрь.

— Больше никого не зацепило? — спросил я, хотя это было ясно и так. Все, кроме раненого в ногу хозяина и штабс-капитана, оставшегося на чердаке, были в наличии. Даже Ефим уже приковылял и маячил у меня за плечом.

Спустя несколько минут изба превратилась в лазарет. Я только успевал отдавать распоряжения, как их немедленно выполняли. Очень удачным оказалось то, что с вечера была протоплена баня, и не было недостатка в горячей воде. Даже женщины, еще окончательно не восстановившиеся, активно помогали. Рана у хуторянина оказалась несложной, хотя он и потерял много крови. Другое дело с Посниковым. Самое нелепое, что ранила его наша же мина. У него, как мне показалось, была серьезная черепно-мозговая травма. Копаться у него в голове при свете керосиновой лампы я просто не решился. Промыв и продезинфицировав рану, оставил лечение до утра.

После того, как наших раненых разложили по лавкам, мне пришлось заняться врагами. Ходатайствовали за своих прежних товарищей перебежчики. Самое удивительное было в том, что никто из нападавших не погиб. Тела, которые я посчитал безжизненными, довольно скоро начали подавать признаки жизни и подниматься со смертного ложа. Так что мы вскоре обзавелись восемью ранеными пленными. Работы с ними хватило до самого утра, и к рассвету я устал до крайности.

Впрочем, измучился не только я, все участники обороны бродили как сомнамбулы, не реагируя на окружающее. Потому, как только была перевязана последняя жертва минной войны, все улеглись и мирно заснули, оставив единственным часовым нашего бессменного впередсмотрящего, штабс-капитана Истомина.

Проснулись мы только к обеду, и для меня опять началось все то же самое. Теперь, при дневном свете, я, наконец, разобрался с Посниковым. Его рана подсохла и перестала выглядеть такой ужасающей, как ночью. Правда, сам он пока был без сознания. За ним трогательно ухаживала Кудряшова, практически не отходя ни на шаг. Женщины уже почти отошли после недавнего кошмара и чувствовали себя удовлетворительно,

Я этим утром впервые толком рассмотрел спасенную девушку. На вид ей было около двадцати лет, и, если бы не осунувшееся лицо и болезненная бледность, ее можно было посчитать красавицей. После пристрастного допроса она сказалась дочерью местного помещика. Как и большинство пленников Моргуна, как оказалась в заточении, не помнила,

Впрочем, с этой девушкой, звали ее Софьей Раскатовой, по словам Марьяши, было не все так просто. С ней случилась частая в это время несчастливая любовная история. Барышня влюбилась в какого-то заезжего офицера, отец был против их брака, они бежали, чтобы тайно обвенчаться. Однако, на пути им попался приснопамятный постоялый двор, они остановились там на ночлег, ну, а дальше, как водится, «упал, очнулся — гипс». Что стало с ее поклонником, она, конечно, не ведала, как и того, что делать дальше. Как я понял из Марьяшиного рассказа, путь домой ей был заказан, и, куда деваться, она не знала. В тот момент мне было не до нее, крутом стонали и жаловались на боль раненые, так что пришлось отложить решение ее проблемы до более подходящего времени.

Попавшие в плен гайдуки оказались простыми, безыскусными ребятами, крепостными крестьянами Моргуна, мало знавших о том, кто их господа и чем они занимаются. По их рассказам, нападение на наш хутор особенно не готовилось. В имении последнее время и без того хватало проблем, и на «войну» магистр послал самых ненужных ему людей.

Взрыв пороховой мины так потряс крестьянские души, что о возвращении к барину никто из раненных не хотел и слушать. Почему-то они обвиняли в своих ранениях не нас, а помещика. Что мне делать со всей этой компанией и как помочь решить проблемы всем этим людям, я не знал. Самым правильным было бы оставить, все как есть, но я чувствовал свою вину за все случившееся в последнее время. К тому же в крестьянах-гайдуках было столько наивности и детскости, что выгнать их и бросить на произвол судьбы просто не позволяла совесть.

Так все и вертелось, в беготне и хлопотах. Всю страждущую ораву нужно было лечить, кормить, мирить, когда возникали ссоры, и несколько дней кряду продыха у меня просто не было. Наши отношения с Кудряшовой никак не развивались. Она вполне пришла в себя, но все время находилась возле раненых, я даже начал ее немного ревновать к купцу Посникову, которого она явно выделяла изо всех обитателей хутора. Когда мы изредка оказывались наедине, Катя вела себя как-то смущенно и односложно отвечала на вопросы, да и то только тогда, когда я ее о чем-нибудь спрашивал.

О Моргуне больше ничего не было слышно. Наш штабс-капитан, который так и остался жить на чердаке, лазутчиков больше не видел. Мы даже не знали, какие потери понесли гайдуки. Утром на дороге не осталось никаких следов ночной битвы.

То ли, как и в усадьбе, мои мины произвели больше шума, чем действия, то ли гайдуки увезли с собой тела погибших товарищей.

На четвертый день после боя лежачих раненых не осталось, и я заговорил с Кудряшовой об отъезде. Она меня выслушала, но энтузиазма не проявила. Даже напротив, сидела, хмуро глядя в окно и молчала.

— Ты что, не хочешь отсюда уезжать? — прямо спросил я.

Катя посмотрела на меня каким-то загадочным взглядом, смутилась, потом порозовела щеками и мягко сказала:

— Нам нужно о многом поговорить.

— Давай говорить, — согласился я, не понимая, к чему она клонит, — кто нам мешает?

— Пойдем погуляем, — попросила она. — Ты только не волнуйся!

Я хотел поинтересоваться, чего ради я должен волноваться, но промолчал и согласился:

— Ладно, пошли гулять.

Уже дня три не было дождя, дни стояли холодные, но солнечные. Мы оделись и вышли во двор. Там собралось почти все наше население и грелось на солнышке. Тотчас к Кудряшовой подошел Посников и спросил:

— Вы куда собрались?

— В лес, — ответила Катя, — посмотрев на купца просветленным взглядом, — Мы скоро вернемся.

— Можно, я с вами? — спросил он, косо глядя на меня.

— Нет, — ответил я за Кудряшову. — Нам нужно поговорить наедине.

Родион явно хотел возразить, но, встретив предупреждающий взгляд женщины, смешался и отошел в сторону. Я усмехнулся, начиная понимать, что потерял контроль над ситуацией. Если быть честным перед самим собой, то нужно признать, что никакой новости в том, что происходило у Кудряшовой с Посниковым, для меня не было. Возможно даже, что я сам подсознательно подталкивал события в нужном направлении. Не то, чтобы Катя мне наскучила, нет, я по-прежнему относился к ней с теплотой, хотел как женщину, но никакого прогресса в наших отношениях не видел. Оставаться с ней навсегда, заводить новую семью, при живой жене, которая невесть что делает в XVIII веке, я не собирался. Это создавало двойственность наших отношениях, мешало мне быть с ней до конца искренним. Катя не то, чтобы давила на меня в смысле брака, но и не хотела мириться с незримой соперницей. Поэтому между нами существовала недоговоренность, мешавшая обоим.

— Мы скоро вернемся, — пообещала она вслед уходящему Посникову, — ничего со мной не случится…

Мы с ней вышли через калитку в лес и медленно побрели по опавшей листве. Здесь остро пахло осенью. Светлое небо в фантастическом узоре голых крон было холодно, как и глаза Екатерины Дмитриевны.

— Я должна вам признаться, — заговорила она, сосредоточенно разбрасывая острым носком ботинка толстый ковер еще не потемневшей, не слежавшейся листвы, — в том, что, — тут она замолчала, видимо, не зная, как продолжить.

Одно обращение на «вы» уже что-то стоило. Мне стало ее жалко, но я не знал, как ей помочь, чтобы не поставить в смешное положение. Предложи я ей прекратить наши отношения, получится, что не столько она меня бросает, сколько я сам не против пристроить ее в хорошие руки. А то, что они с Посниковым будут отличной парой, я почти не сомневался.

— Понимаешь, Алеша, — продолжила она совсем другим, ласковым, нежным голосом и поглядела на меня затуманенными глазами, — так получилось, что я… Мне кажется, что я встретила человека… Нет, ты чудесный, ты замечательный, — заторопилась она подсластить пилюлю, — но так получилось, что я с первого взгляда…

Кудряшова не договорила и пошла вперед, чтобы я не видел ее лица. Я шел следом и, когда прошло достаточно времени, чтобы справиться со страшным ударом, сказал:

— Что делать, насильно мил не будешь. Надеюсь, вы будете счастливы.

— И ты так просто отпускаешь меня! — воскликнула она, круто поворачиваясь ко мне.

— О, это для меня такая трагедия! — признался я, едва не отирая набежавшие на глаза слезы.

Катя пристально всматривалась мне в лицо, видимо, пытаясь понять, насколько серьезно я говорю. Я выдержал испытание, и она успокоилась, хотя и осталось немного обиженной моей покладистостью. Ей, конечно, хотелось более бурных эмоций, подтверждающих ее женскую неотразимость.

Однако, меня в тот момент интересовали более прозаические проблемы:

— Родион знает о наших отношениях? — спросил я, когда она первой отвела взгляд.

— Нет, откуда, ты с ума сошел! Конечно, нет! Надеюсь, ты не собираешься?..

— Катя, — прервал я, — если ты собираешься выйти замуж за Посникова, то нам нужно серьезно поговорить.

— Так я и знала! Ты! — блеснула она глазами, наконец, дождавшись сцены ревности.

— Катя, ты знаешь, что я обвенчан с Алей, Алиной Сергеевной, и не смогу быть с тобой всегда. Поэтому разговор может быть только о тебе. Успокойся и выслушай, что с тобой случилось, когда ты попала в лапы к Моргуну.

Перемена темы выбила Кудряшову из романтического русла, и она тревожно поглядела на меня.

— Что ты хочешь сказать?

Я взял ее за руки и сжал их в своих ладонях. Катя побледнела, подняла ко мне свое лицо, и я едва не поцеловал ее, так она была хороша в эту минуту.

— Когда вы попали в плен, вас опоили…

— Да, я знаю…

— Ты не знаешь другого. Пока ты была без сознания, тебя обвенчали с Моргуном.

— Как это обвенчали? О чем ты говоришь?!

— О том самом. Это у них такой бизнес. Ну, значит, дело, способ заработать.

— И ты хочешь сказать, что он со мной?

— Это вряд ли, мне кажется, что у него другая ориентация.

— Что у него? — переспросила она, с ужасом глядя на меня.

— Мне кажется, — повторил я, — что Моргун женщинами не интересуется.

— А кем он интересуется? — окончательно запуталась в сложностях человеческих отношений троицкая мещанка.

— Мужчинами.

— Почему?

— Потому, — неопределенно ответил я. — Вопрос не в том, кем и чем интересуется твой так называемый муж, а в завещании, которое ты написала в его пользу.

— Какое завещание? Я ничего не писала!

— Ты и замуж по-настоящему не выходила, но, пока была под кайфом, ну, опоенной, тебя и замуж выдали, и заставили подписать завещание.

— Зачем?

— Чтобы убить и получить в наследство твое состояние.

— Убить меня? — дрогнувшим голосом переспросила она. — Но что я сделала плохого?

На этот дурацкий вопрос, которым она, видимо, пыталась как-то защититься от неожиданной напасти, я не ответил.

— Они таким образом зарабатывают деньги. Им кто-то помогает находить богатых одиноких людей, и они разными способами отбирают у них деньги. Мужчин, скорее всего, заставляют писать доверенности или векселя, женщин выдают замуж. У них большие связи и все схвачено. Твое завещание, как я узнал, отправили стряпчему в уездный город. Его фамилии я не знаю, но это не проблема, найти его будет нетрудно. Как мне показалось, из разговора твоего так называемого мужа с подручным, завещание у вас с ним двойное. Ты все свое имущество завещаешь ему, а он — тебе. Так что, если с ним что-нибудь случится, ты станешь очень богатой женщиной.

— Зачем мне чужое богатство!

— Ну, деньги лишними никогда не бывают, — рассудительно сказал я, пытаясь перевести разговор на спокойную тему. — Займешься благотворительностью. Поможешь, кстати, Соне, а то у нее крайнее положение.

Кудряшова нахмурилась и попыталась забрать у меня свои руки, но я их не отпустил.

— Я давно догадалась, — вдруг сказала она, пристально глядя мне в глаза, — что она тебе нравится.

— Кто нравится? — не понял я.

— Софья Раскатова, кто же еще!

— С чего ты взяла? — искренне удивился я.

— С того! — ответила Катя и посмотрела на меня полными слез глазами. — Что я, дурочка, и не вижу, как ты на нее смотришь?

— Ничего подобного, кроме тебя, меня никто не интересует!

— Да, не интересует!

— Катя, — сказал я и, крепко прижав к себе, поцеловал ее в губы.

Она ответила и только потом попыталась меня оттолкнуть.

Но я уже не отпустил ее, прижал и начал ласкать руками.

— Нет, — шептала она, когда мы изредка отрывались друг от друга, чтобы вдохнуть воздух, — нет, не нужно, я люблю другого человека!

— Ну, последний раз, на прощанье, посошок на дорожку! — шептал я.

— Но как же здесь, днем! — отказывалась она. — А если нас увидят?!

— Кто увидит! Мы одни на всем свете.

— Прямо на земле?

— Посмотри, какая прекрасная листва, какой ты будешь на ней красивой! — убеждал я, подталкивая ее к куче багряных листьев. — Простимся по-человечески! В память о нашей любви!

Последние доводы ее убедили, и мы, рухнув в опавшие листья клена, начали долгое, нежное прощание. Думаю, что после того, что у нас было, сомнений относительно моего романа с Соней у нее больше не осталось.

Мы как будто первый раз были вместе и не могли насытиться друг другом. В том, что мы делали, была одновременно и горечь расставания, и сладость обладания.

Катя то плакала, то сама проявляла инициативу и осыпала меня поцелуями…

— Как жаль, что мы не можем быть вместе, — с тяжелым вздохом сказала она, когда мы возвращались после затянувшейся прогулки. Потом договорила, видимо, для того, чтобы поставить все точки над «i». — Я люблю совсем другого человека.

Я ничего не ответил, шел молча, держа ее за руку.

— Как я теперь посмотрю ему в глаза! — сказала она, когда мы подошли к хутору.

Однако, посмотреть в глаза Родиону Посникову ей удалось не скоро.