На казачью стоянку я натолкнулся к вечеру следующего дня. Собственно, наткнулся на него не я, а Полкан. Прибежал, красноречиво показал мордой в нужную сторону, а потом, для особо тупых, еще широко зевнул и опустил вниз хвост. Я намеки понял, приготовил оружие и поехал туда, куда он указал.

Казаков было пятеро. Они развели костер и готовили ужин. Их стреноженные лошади паслись тут же на поляне. Мое неожиданное появление произвело сильное впечатление. Особенно лисья шапка и татарский лук. Казаки, решив, что на них напали степняки, вскочили и схватились за оружие. Я спешился, поклонился и спокойно стоял, ждал, что они будут делать. Разглядев в свете костра европейские черты лица и то, что на мне русский камзол, они успокоились. Какое-то время мы просто разглядывали друг друга.

— Ты кто такой? — наконец нашелся один из них, здоровый малый так экзотично одетый, что определить стиль и национальную и половую принадлежность его платья было невозможно. Такое смешение мужских и женских нарядов, востока и запада, в архитектуре называется эклектика, а в одежде просто немыслимо. Единственно, что красноречиво говорило о его казачестве, это оселедец и сдвинутая на ухо папаха.

— Сам не видишь? — ответил я, подражая южному говору. — Казак!

Добровольно назвать себя казаком в то время не пришло бы в голову никакому нормальному русскому человеку.

Чтобы не обидеть нынешних казаков, оговорюсь, что в это время казаки были совсем другим этносом, чем, скажем, в восемнадцатом и девятнадцатом веках. Кому интересно представить, что являл собой этот необузданный, смелый и бесшабашный народ, тот может прочитать статью Гоголя по истории Малороссии.

— Казак говоришь? — переспросил ряженый, почесывая за ухом обнаженным кинжалом. — А имя у тебя есть?

С именем у меня было все в порядке:

— Звать меня Тарас Бульба! — нагло заявил я.

— Не слыхал, — сказал он. — Ты из чьей ватаги?

— Из своей, — осторожно ответил я, что бы назвав какое-нибудь известное казачье имя не попасть впросак. — Товарищей растерял, один домой возвращаюсь.

— Говор у тебя вроде как не наш, — продолжил сомневаться он.

— И ты не по-нашему говоришь, — согласился я. — Сами то вы откуда будете?

— С Днепра, — вмешался в разговор человек небольшого роста с круглым лицом и редкой азиатской бородкой. — Садись, Тарас, с нами, отведай, что Бог послал.

Бог им послал большие куски свинины, варившиеся в закопченном медном котелке и мучную похлебку в котле побольше.

— А почему у тебя платье татарское? — не поддержав приглашение, продолжил цепляться любознательный эклектик. — Может ты басурманин?!

— А на тебе, почему бабий летник надет? — вопросом на вопрос ответил я. — Ты случаем не баба?

Ответ казакам понравился, и все кроме любознательного рассмеялись. Он же только хмыкнул, но ничего не ответил. Все вновь расселись вокруг костра. Похлебка пахла так аппетитно, что я решил отложить расспросы до окончания ужина. Меня продолжали рассматривать, но вопросов больше не задавали. Казаки заговорили о возвращении на Дон. Путь им предстоял неблизкий, но по этому поводу сетований не было.

То, как они общались между собой, мне понравилось. Казаки в разговорах казались людьми степенными и положительными. Никто не хвалился воинскими подвигами и разгулом. Все это как-то не вязалось с захватом деревни, убийствами и угоном жителей в рабство. Однако пока делать выводы было рано. Я скромно сидел возле костра, стараясь не привлекать к себе внимание, в разговор не лез, только отвечал на вопросы.

Когда поспела тетеря (похлебка из ржаной муки), кашевар, самый молодой из ватаги, симпатичный парень лет двадцати, снял котел с огня, положил на тряпицу соломаху (ржаное квашеное тесто), и пригласил всех к трапезе. Казаки помолились Богу, сели вокруг котла и по команде старшего, того самого любознательного человека в разномастном платье, начали по очереди черпать варево. До мяса пока дело не доходило, сначала ели тетерю. Для каши она была слишком жидкой, для бульона — густой, но, в общем-то, довольно вкусной. Я сидел вместе со всеми, как гость, участвуя в очередности совать ложку в котел сразу после главного.

Ели молча, как говорится, с чувством и толком. Вдруг кашевар насторожился, и с криком «волк!», вскочил на ноги. Остальные тоже напряглись, но присутствия духа не потеряли, не вставая, смотрели на моего Полкана, который подошел к костру и красноречиво вытянув шею, принюхивался к пище.

— Это не волк, а моя собака, — успокоил я кашевара. — Оголодала, вот и подошла на запах.

Намек был прозрачный, но его никто не понял. Это и понятно, отношение к домашним животным было совсем другим, чем в наше время, когда собаки и кошки сделались у многих людей самыми значимыми членами семьи. «Пес смердящий», не мог рассчитывать на человеческую пищу и место за столом, даже импровизированным. Мы продолжили ужин, а Полкан живым укором сидел рядом со мной. Поделиться с ним своим куском я не мог, это было бы не вежливо в отношении хозяев.

Впрочем за пса я не переживал, в переметной суме оставалось вяленое мясо, так что накормить его, чем было. Однако оказалось, что я недоучел казачьих обычаев. Когда показалось дно котла, старший, дождавшись своей очереди зачерпнуть из котла, облизал ложку и закончил трапезу. Никто ему не возразил.

— Покорми его в сторонке, а то лошади пугаются, — сказал он, вставая.

Мне такой подход понравился. И вообще оказалось, что казаки симпатичные ребята и в своем кругу ведут себя вполне адекватно. Я забрал котелки, сорвал несколько листьев лопуха и на них разложил остатки еды. Полкан церемониться не стал и жадно проглотил и кашу и куски мяса. Я дошел до ручья, вымыл посуду и вернулся к костру. Там уже готовились к ночевке, расстилали на траве попоны.

— С нами останешься или дальше побежишь, — спросил один из казаков.

— Сегодня с вами заночую, а утром посмотрю, — ответил я. — У меня тут есть дело.

Казак согласно кивнул, не приставая с расспросами. Все легли. Вечер выдался прохладным, уже подступала осень, и ночи становились все прохладнее.

— Не нравится мне здесь, — сказал кто-то из хозяев, — еще лето в разгаре, а уже холодно. То ли дело у нас на Сечи…

Я навострил уши.

— Да, у нас еще, поди, в реке купаются, — поддержал его товарищ.

— А вы что, разве не Черкасские? — назвал я главный казачий город.

— Нет, мы Запорожские казаки, — ответил, не скрывая гордости старший, — из Запорожской сечи!

— Не может быть! — воскликнул я. — Как же вы сюда-то попали?

— Так и попали, — пробурчал голос из темноты.

— Вот не думал встретить тут запорожцев!

Я лег на спину, радуясь нежданной удаче. Дело в том, что запорожцы почти принципиально отличались от всех других украинных казаков.

Начальная история Запорожской сечи во многом еще не выяснена. Самое время основания Сечи как постоянной казацкой общины, имеющей местопребывание за днепровскими порогами, не может быть определено с точностью; можно лишь сказать, что она возникла в конце XVI века. Этому предшествовал целый ряд обстоятельств и условий, содействовавших образованию особого запорожского казачества.

Решительный толчок к образованию такой общины был вызван действиями польского правительства как по отношению к южно-русским землям вообще, так и специально по отношению к казачеству. Люблинская уния 1569 года, слившая Польшу и Литву в одно государство, стремилась к распространению польских общественных порядков, шляхетского землевладения и полного закрепощения крестьян в украинских землях. Население, стремясь избавиться от грозившей ему неволи, в значительном числе стало стекаться к низовьям Днепра, находя здесь средства существования в промыслах и в войне с татарами, тем более неизбежной, что польское правительство само не имело достаточной силы для охраны Украйны от татарских набегов.

Тогда-то видимо и появилось само понятие Сечи. Эта община называлась еще «кошем» (слово татарского происхождения, означающее стан), и это же слово употреблялось для обозначения сечевого правительства. Доступ в ряды сечевого товарищества был совершенно свободный: от вновь вступающего требовалось только признание православной веры, обязательство защищать ее и подчинение общим правилам войска.

В Сечь принимались люди всех национальностей, но большинство было малороссов, как тогда называли нынешних украинцев. Вся жизнь сечевого товарищества построена была на полном равенстве его членов и самоуправлении. Войско делилось на курени, возникшие первоначально, по всей вероятности, из групп земляков; каждый курень выбирал себе куренного атамана, ведавшего его хозяйством и всеми внутренними делами. Начальником над всем войском был избираемый им на общем собрании или раде кошевой атаман с его помощниками — войсковыми судьею, писарем и есаулом.

Все эти должностные лица избирались на один год, но могли быть сменены и ранее, если войско было ими недовольно. Кошевой пользовался почти неограниченною властью в походе, но в Сечи, в мирное время, он ничего не мог предпринять без совета с радой и ее согласия. В тех случаях, когда поход предпринимался лишь частью войска, и кошевой оставался дома, для начальства над экспедицией избирался особый полковник, власть которого продолжалась только во время похода.

Всякий казак имел право участия в раде, всякий мог быть избран на любую должность. Жизнь запорожцев отличалась чрезвычайною простотою. Самою выдающеюся чертою ее было безбрачие. Запорожцы смотрели на семью как на прямую помеху их деятельности. За введение женщины в Сечь грозила смертная казнь. «Блудодеяние» принадлежало к числу наиболее сурово караемых, по запорожским обычаям, преступлений. Все это войско состояло из холостых, вдовых или бросивших своих жен казаков.

Та же причина, которая заставила запорожцев признать безбрачие основным принципом своей жизни, определила и характер их мирных занятий. Земледелие было невозможно из-за соседства татар, совершавших частые набеги. Потому главными занятиями сечевиков, помимо войны, сделались охота и рыбная ловля, для которых степи и Днепр представляли чрезвычайно благоприятные условия.

Порядок внутри запорожской общины охранялся строгой дисциплиной: жившие военной добычей запорожцы строго преследовали воровство в своей собственной среде, казня за него смертью; смертною же казнью карался всякий разбой и насилие в мирных христианских селениях.

Уже то, что казаки оказались запорожцами, говорило о том, что они никак не могли быть причастны к преступникам, разгромившим и сжегшим русскую деревню. Напротив я мог рассчитывать на их помощь в освобождении пленников и наказании виновных, кем бы они ни оказались.

Заводить разговор о сожженной деревне я не стал, отложил до утра. Говорят, что он вечера мудренее. Да и усталость брала свое. Целый день сидеть в седле и рыскать за псом по полям и перелеском не самое приятное занятие. Я вытянулся на пропахшей острым лошадиным потом попоне и смотрел в звездное небо. Получалось, что тут великое, как бы смешивалось с обыденным, составляя общую картину единства противоположностей.

Неожиданно ко мне подполз Полкан и бесцеремонно улегся рядом, прижавшись теплым боком. Я погладил его по голове и заснул.

Утром мы встали на рассвете. Пока все занимались туалетом, а потом завтракали, разговора не получалось.

На меня посматривали с любопытством, но ничего не спрашивали. Только когда я подошел к своей мохнатой лошаденке, казак, тот, что вечером вспоминал купание в Днепре, малый дет тридцати с бритым подбородком и длинными вислыми усами, задумчиво сказал:

— Я эту лошадь, кажется, уже видел. Никак Селимка-крымчак на ней ездил.

— Точно, Селимкина лошадь, — подтвердил и старший. Он, конструктивно воспринял мои вчерашние насмешки, переоделся и теперь без женского летника смотрелся значительно мужественнее. — Ты, Тарас, где этого коня раздобыл?

— Отбил у какого-то степняка, — ответил я. — Он на меня напал, требовал червонцы, только мне повезло больше чем ему.

Казаки бросили свои дела и всем скопом уставились на меня. Молчали с минуту, так что я уже не знал, что и подумать.

— Никак ты Селимку убил? — с непонятным для меня удивлением спросил старший.

Мне вопрос не понравился. Мало ли какие у них были отношения с погибшим кочевником, если дружеские, то могла сорваться моя просьба о помощи. Однако и врать было не с руки, кроме лошади, казаки вполне могли узнать его шапку и саадак.

— Ну, в общем-то убил, — после заминки ответил я, потом добавил обычное в таких случаях оправдание, — он первый начал.

Меня окружили и рассматривали как чудо морское.

— Он правду говорит, — после паузы, сказал кашевар, — шапка-то на нем Селимкина и лук его! Я точно помню. А вот сабля не его. У Селимки сабля была татарская, в позолоченных ножнах.

— Моя лучше, — сказал я, как бы невзначай трогая рукоять сабли и теряясь в догадках, чем все это может для меня кончиться.

— Как же ты сподобился самого Селимку убить?! — после долгого тревожного для меня молчания, спросил он.

Пришлось говорить так, как было:

— Он подо мной стрелой коня убил, потом хотел и меня застрелить. Уже стрелу наладил, да тут на него сзади Полкан бросился. Получилось, что мы его вместе и перемогли.

В кровавые подробности я вдаваться не стал.

Теперь все повернулись и посмотрели на собаку. Полкан, как актер на выходе, встал и дал возможность себя детально рассмотреть.

У него явно были артистические способности. Держался он с достоинством, но не без манерности. Что поделать, пес он и есть пес!

— Значит, успокоил ты Селимку-крымчука, — с непонятной интонацией сказал старший, кончив рассматривать Полкана.

— Получается так, — подтвердил я, интонационно подтверждая этот скорбный факт. — Не я первый начал…

— Ну, что теперь будем делать, казаки? — не отвечая мне, спросил старший товарищей.

— А может, Тарас ошибся и не Селимку убил, — рассудительно сказал тот, что опознал лошадь. — Да и я коня мог перепутать. Вот саблю бы увидеть, тогда и решать можно.

— Саблю я на месте оставил, — вмешался я в разговор. — Лук с подлучником, да саадак могу показать, и еще переметную суму.

— По стрелам узнать можно! — обрадовано воскликнул казак с длиннющим хипповым оселедцем. — У Селимки наконечники особенные!

Идея понравилась, казаки дружно закивали головами, а старший, попросил:

— Покажи стрелы.

Я принес все свои трофеи и передал ему. Из колчана тотчас вытащили стрелы, которые были в нем представлены тремя видами. Короткие тяжелые для ближнего боя, средние чуть длиннее и легче, с раздвоенными наконечниками, и длинные для дальних целей. Казаки взялись рассматривать наконечники, оперение, древки. После начали исследовать переметную суму. Мешочки с золотом их не заинтересовали, зато вяленое мясо, шарики сухого сыра и сухие лепешки изучали придирчиво, обмениваясь не понятными для меня замечаниями.

— Точно Селимкины стрелы и припасы, — наконец произнес кто-то из следователей. — Обманул таки нас собака, от чужой руки сгинул! Можно поворачивать назад.

— Так вы что, сами за ним гоняетесь? — догадался я.

— За ним, иудой, — хмуро подтвердил старший, — Много на его совести христианских жизней.

Я облегченно вздохнул.

— Он нашего кошевого атамана Свирка в глаз стрелой убил. Подстерег и убил. Потому и стрелы его мы знаем, — добавил «лошадник». — Мы за ним от самого перекопа идем, да больно хитер Селимка, каждый раз как уж уползал. Диву даюсь, как тебе с ним удалось сладить!

— Это не мне, а Полкану. Если бы он его с ног не сбил, да за горло не взял, то мы бы с вами не встретились…

Все вновь посмотрели на выдающегося пса.

— Да, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь, — сказал юный кашевар, внося свою лепту в разговор. — Такой большой батыр, а от простого пса смерть принял!

— Если хочешь, можешь с нами идти до Днепра, — предложил старший, — мы хорошему товарищу всегда рады!

Этот вопрос я ждал. Теперь наступило время моего выхода.

— Я бы с радостью, только и у меня здесь дело трудное, нужно за веру и справедливость порадеть.

Теперь все казаки опять смотрели только на меня, ждали объяснений.

— Какие-то люди деревню сожгли, а крестьян кого убили, кого в плен увели. Один только старик в живых остался, он мне все и рассказал. Вот я за ними и иду, православных от неволи спасать.

— Кто же такое подлое дело сотворил, крымчуки или нагаи? — спросил старший.

— Старик, что в живых остался, сказывал, что наши, казаки.

— Казаки! — разом воскликнуло несколько голосов. — Быть такого не может!

— А вы пойдите со мной и проверьте. Я вам помог, теперь вы мне помогите.

Казаки молчали, угрюмо переглядываясь. Пришлось ждать, что они решат. Помощь в моем деле была бы крайне желательна.

— Я думаю надо Тарасу помочь, — наконец сказал старший.

Остальные согласно закивали.

— Не дело казакам такие дела творить! — продолжил он. — Только как ты их искать будешь, шляхов много, все нам не перекрыть! Это все равно, что искать иголку в стоге сена.

— Полкан по следам доведет, — ответил я, — он сам из той самой сожженной деревни, я его там и подобрал. Он меня и на вас вывел. Я сначала подумал, что вы из тех, но когда сказали, что запорожцы, понял, что ошибся.

Сечевикам скрытый комплимент понравился.

— Ладно, что зря время терять, — сказал старший, — пора выступать. Давай, Степка, — обратился он к кашевару, — собирай припасы.

Спустя четверть часа мы уже выехали. Чистое утром небо затянуло облаками и день обещал быть пасмурным. Я боялся, что пойдет дождь, и собака может потерять след. Пока же пес резво бежал впереди нашей маленькой кавалькады. Мой новый конь, несмотря на неказистый экстерьер, шел первым, не давая возможности более рослым казачьим лошадям себя обойти.

Как сложатся события, если мы догоним похитителей, я не представлял. Это зависело от слишком многих факторов, так что загодя ломать голову в составлении планов смысла не имело. Запорожцы скакали молча, не разговаривая. Скорее всего, за долгое пребывание вместе уже обо всем переговорили и понимали друг друга без слов. Как-то так получилось, что хотя мы были вместе уже несколько часов, ужинали и ночевали под одним звездным небом, я, кроме кашевара, никого из них еще не знал по имени.

Полкан, отъевшись за последние дни, уже приобрел хорошую форму и бежал так быстро, что наши кони, чтобы не отстать, временами вынуждены были переходить с рыси на легкий галоп. Пока наш путь проходил по открытой местности. Двигались мы в юго-восточном направлении. По моим расчетам, скоро должна была показаться Ока. Нетрудно было предположить, что переправляться (если они еще этого не сделали) казаки с пленниками будут не на официальных переправах и не через броды, которые охраняли стрельцы, а приватно и, скорее всего, в темное время суток. Для этого им нужны были лодки или плоты.

Пока же все происходящее было так мутно и непонятно, что я начинал все больше сомневаться в способностях Полкана, вывести нас на похитителей. За все время пути я не увидел ни одного внятного следа того, что где-то здесь проходила большая группа людей. Не могли же они двигаться без остановки, не отдыхая и не оставляя после себя следов жизнедеятельности!

Примерно так же думали и запорожцы. Перед обедом меня догнал старший казак и спросил:

— А твоя собака-то, случаем, след не потеряла?

Вопрос был хороший, только ответить на него было невозможно. Пришлось сказать уклончиво:

— Полкан пес умный, если бы потерял, то как-то дал знать.

— Твой пес, тебе виднее, — задумчиво сказал он. — Только сдается мне, что пора бы им объявиться.

Лучше бы он этого не говорил! Не прошло и получаса, как Полкан остановился, сел на задние лапы, поднял вверх морду, понюхал воздух и вдруг завыл. Все лошади кроме моей, шарахнулись по сторонам. Казаки заставили их подчиниться и съехались в кучу, наблюдая, что пес будет делать дальше. Тот же, посмотрел в нашу сторону и, прекратив вой, побежал в сторону недалекой березовой рощи. Мы поскакали следом за ним.

Сказать, что там, наконец, нашлись следы большого количества людей, значило бы ничего не сказать. Люди там были, и было их много, только все мертвые, Они лежал вповалку, не меньше двадцати-тридцати человек. Сразу понять, сколько здесь окровавленных тел, было невозможно. Слишком зрелище поразило, даже привыкших ко всему воинов. Убиты в основном были старики и дети и, правда, потом, в стороне, мы еще нашли тела нескольких растерзанных молодых девушек.

Мы спешились и обнажили головы. Минуту, даже больше, молча стояли и смотрели в землю. Первым, заговорил старший:

— Это не казаки, — тихо произнес он. — Такое могли сделать только басурмане.

Ему никто не возразил. Тогда он докончил мысль:

— Будем казнить их как басурман, кто бы они ни были.