Ночное приключение окончилось довольно мирно. Оставшихся в живых стражников крестьяне связали по рукам и ногам и заперли в избе. Кое у кого, правда, была мысль, избу вместе с ними сжечь, но я, пока мы с рукастым колодником занимались слесарными работами, расковывали узников, постарался убедить самых агрессивных не перебарщивать с местью.

Когда все оказались свободны, то вопрос, как дальше спасаться, всем вместе или каждому по отдельности, не возник. Бродяги были народом тертым, привыкли рассчитывать только на себя и, освободившиеся от оков, сразу же исчезали, как говорится, во мраке ночи.

Я постепенно приходил в себя. Восстановиться помогло то, что нельзя было расслабляться, и это в свою очередь, мобилизовало организм. Наконец мы с Николаем, так звали рукастого колодника, выбили последнюю кандальную заклепку и освободили последнего пленника. Им оказался удивительно спокойный мужик в ветхом армяке, лаптях и посконных портках. Тогда как все торопились обрести свободу как можно быстрее, он один не суетился, не просил заняться им в первую очередь и вел себя, что называется не адекватно. Лишь только Николай разогнул железную полосу его кандалов, как он перекрестился, поднял свой браслет, внимательно его рассмотрел, и заискивающе заглядывая мне в глаза, сказал:

— Цепь — то хороша! Ты ее себе возьмешь или как?

— Зачем она мне нужна? — удивился я.

— Ну, мало ли, в хозяйстве все пригодится. Так если она тебе не нужна, может, я себе заберу?

Мы с Николаем переглянулись и невольно засмеялись.

— А ты разве не беглый? — спросил он.

— Какой там беглый, я здесь неподалеку живу.

— А как на цепь попал?

— Как все, поймали и приковали.

— Сказал бы что ты крестьянин, назвал у кого в холопах, — наивно посоветовал я.

— Скажешь им, — угрюмо буркнул он, искоса поглядывая в сторону избы, в которой лежали связанные стражники, — сразу же в зубы и молчи! Так можно цепь забрать?

— Бери, — разрешил я.

Мужик обрадовался и низко поклонился.

— Вот за это спасибо, так спасибо!

— А за освобождение? — поинтересовался я.

Он удивленно посмотрел, не понимая, как можно благодарить за такую пустую услугу. Однако вежливо повторил слова благодарности и, не теряя времени начал скручивать длинную, тяжелую цепь.

— Как же ты ее потащишь? — сочувственно спросил Николай.

— Ничего, как-нибудь, своя ноша не тянет.

Теперь можно было уходить и мне.

— Ладно, прощайте, — сказал я товарищам по несчастью, — желаю удачи!

— Послушай, друг, — вдруг сказал колодник, — ты сейчас куда пойдешь?

— Туда, — махнул я рукой в сторону юга, — мне нужно выйти к Оке.

— Можно мне с тобой?

Меня просьба удивила. Николай никак не походил на нерешительного человека не знающего, что с собой делать или склонного кому-то подчиняться.

— Куда со мной? У меня путь далекий, да нам и и не по пути.

— А мне все равно куда идти, а вдвоем все-таки веселее.

Это было сущей правдой, ходить в одиночку по нашим дорогам было рискованно. Другое дело, что в мои планы напарники не входили, потому я отказался:

— Ничего не получится, да и врагов у меня так много, что находиться со мной вместе опасно.

— А у кого их мало! — осклабился он. — Доберемся вместе до Оки, переберусь на ту сторону, а там подамся в казаки, все лучше, чем здесь на цепи сидеть. А тебе, пока не выздоровеешь, цыпленок голову свернет. Давай попробуем вместе, а там как придется. Разойтись никогда не поздно.

По поводу цыпленка я уверен не был, но чувствовал себя и, правда, отвратительно. Нервное напряжение прошло, и теперь навалилась слабость, тошнота. Голова временами куда-то уплывала. Короче говоря, у меня было самое нормальное состояние человека после черепно-мозговой травмы и сотрясения мозга.

— Ладно, давай выходить к Оке вместе, — не очень раздумывая, согласился я. — Пойдем отсюда лесом.

— Это само собой, по дорогам сейчас не пробраться.

Разговаривать нам больше было не о чем, и мы пошли к воротам. Там на связанной в груду цепи сидел ее новый владелец.

— Говорил тебе, что не утащишь, — сказал ему я.

— Не изволь беспокоиться, — ответил он вполне бодрым голосом. — Как-нибудь донесу.

Мы вышли за ворота и сразу свернули к лесу. Над головой щебетали птицы. Уже начинало светать, но под деревьями еще было совсем темно, так что мы сразу будто ослепли, шли, как ни попадя, продираясь сквозь кустарник и мелколесье.

— А бьемся об заклад, что тот мужик сейчас спалит стражников, — неожиданно сказал Николай.

Я понял, о ком он говорит, но мне так не казалось.

— Вряд ли, он же крестьянин, а не разбойник.

— Спалит. Больно жаден. В конюшне осталась лошаденка, вот он и ждал, когда мы уйдем, чтобы ее забрать. Ему же нужно цепь домой отвезти, а стражники ему полная помеха.

— Что же ты сразу не сказал! Надо было его прогнать!

— Не пойму я тебя, — задумчиво сказал Николай. — Тебе-то что за дело? Ну, сгорят эти, что других гадов на Руси на смену не найдется?

— Я вообще против душегубства, — сердито ответил я, понимая, что сейчас не скажу, ему будет, по крайней мере, непонятно. — Не для того человек на землю приходит, чтобы из него головешки делали. И не тому скопидому решать, кому жить, кому умирать!

Дальше мы шли молча, но Николай, оказывается, обдумывал мои слова и неожиданно сказал:

— Сам-то ты не прошло и часа, как человека убил, это как понимать?

— Я убил не просто так, а защищая свою и ваши, между прочим, жизни. А вот вы зачем забили двоих стражников, когда можно было их просто разоружить!

Николай посмотрел на меня и засмеялся.

— Мы же таких как ты зароков не давали! И как было не убить сгоряча, когда они тебя хотели бердышами на куски покромсать! Простой народ тоже нужно понять, мы другие, чем вы бояре.

— С чего ты решил, что я боярин? — удивился я.

— С того, что гордый очень.

Гордость на Руси испокон века не почиталась добродетелью, и я внимательнее посмотрел на напарника. Он для простого бродяги оказался излишне склонен к рассуждениям и обобщениям. Я о нем, как и он обо мне, ничего не знал и подумал, что возможно, недаром его посадили не только на цепь, но и забили в колодки.

— Может быть и гордый, но не боярин, — буркнул я, и дальше шел молча. Наконец стало совсем светло. Теперь идти по лесу было значительно легче. Вскоре нам попалась подходящая тропа, и я перестал опасаться, что нас смогут нагнать преследователи, ежели таковые найдутся. По расчетам, до нужной мне дороги было не более часа пути, а там можно будет купить лошадей и на них за пару дней добраться до Оки. Там, вблизи реки находилось заветное место, откуда я рассчитывал вернуться домой.

Вопрос правомочности пребывания моего нахождения в смутном времени, был не однозначен даже для меня, не говоря уже об организаторах этой гуманитарной акции. Когда они предложили мне отправиться в эту трудную для страны эпоху, то, как компенсацию или награду, обещали встречу с пропавшей женой. Собственно это и было главной причиной, по которой я согласился участвовать в эксперименте. Однако наша встреча если и состоялась, то чисто формально. Как-то меня подобрали после тяжелого ранения, отвезли в чье-то имение и там, в полубессознательном состоянии, я встретил очень старую женщину, похожую на мою жену.

После выздоровления я так ни у кого и не смог узнать, кто она была на самом деле. Возможно, она и была моей женой, только постаревшей лет на шестьдесят. Конечно, меня это не устроило. Однако спросить было не с кого. С того времени, как я попал сюда, мне не удалось столкнуться ни с одним из кураторов акции. Опять таки, формально, они были правы. Мне выдали карт-бланш на любые действия соотносящиеся с собственным здравым смыслом и нравственной позицией, и не о какой помощи или вмешательстве в мои дела речи не велось. Поэтому никаких требований или претензий предъявить я не имел морального права.

Но теперь, было похоже на то, что силы мои оказались на исходе. К тому же внешние обстоятельства сложились таким образом, что мне нужно было несколько лет прятаться, пока про меня не забудут сильные этого мира, многим из которых я умудрился наступить на мозоли. Вести же где-нибудь в глуши растительную жизнь я не хотел. Для того чтобы передохнуть и набраться сил, можно было подобрать более комфортабельное и спокойное время.

— Осторожнее, там какие-то люди, — прервал мои размышления колодник, стремительно скрываясь за толстым стволом дерева. Я не раздумывая, автоматически, последовал его примеру. Мы затаились. Никаких людей я не увидел и вопросительно посмотрел на товарища. Николай прижал палец к губам и указал пальцем куда-то в заросли кустарника. Я осторожно выглянул из-за ствола березы. Оказалось, что он был прав. Довольно далеко от нас, так что разглядеть что-либо подробно я не сумел, цепочкой друг за другом, шли несколько мужичин. Я увидел четверых, хотя позже товарищ утверждал, что их было не меньше десяти человек.

Встреча в лесу с превосходящими силами противника всегда чревата неожиданностями. Не только в такие бесправные, суровые времена, но даже в наш просвещенный век. Вдалеке от человеческого жилья, законы как-то сразу перестают действовать. Как говорится в таких случаях в Сибири: «тайга — закон, медведь — хозяин». Мало ли что может придти в головы десятку вооруженных людей, при виде безоружных, а значит и беззащитных путников.

Минут десять мы стояли неподвижно, стараясь слиться с лесом. Наконец, когда показалось, что опасность прошла, я задал риторический, а потому и необязательный вопрос:

— Интересно, что они здесь делают?!

— Беглых ловят, — уверено ответил Николай. — А может быть и разбойники, хотя это вряд ли.

— Почему? — спросил я.

— Разбойники разбойничают на больших дорогах, а не в глухих лесах, — ответил он, употребив подряд два однокоренных слова.

— Нужно быть осторожнее, — сказал я, хотя это было и так очевидно, — а то еще попадем под раздачу… У нас на Руси не очень отличишь разбойников от стражников!

Мы пошли дальше. Лес постепенно светлел. Николай насторожено крутил головой внимательно осматриваясь по сторонам. У меня после всех передряг все еще болела голова, хотелось есть и настроение снизилось до глубокой апатии к окружающему.

— Скоро будет дорога, — обернувшись ко мне, предупредил колодник.

Я посмотрел вперед, но никаких признаков того, что лес кончается, не увидел. Хотел спросить, с чего он так решил, но говорить не хотелось, и я просто кивнул. Дорога, так дорога.

— Нужно переждать, — опять проговорил он, остановился и сел на поваленный ствол дерева.

Я опустился рядом и сразу закрыл глаза. В голове творилось черт-те что, и самое правильное было бы хоть немного поспать. Сон наваливался против воли и я на какое-то время просто отключился. Разбудил голос напарника.

— Что с тобой? — спросил он, трогая меня за плечо.

— Мне нужно отдохнуть, — ответил я, с трудом приходя в себя, — я уже которую ночь без сна.

— Давай сначала выйдем к людям, здесь спать опасно, — сказал он. — Без еды и отдыха мы далеко не уйдем.

— Ладно, пошли, — согласился я, заставляя себя встать на ноги. — Ты эти места знаешь?

— Бывал когда-то, — ответил он, продолжая сидеть. — Тут неподалеку есть маленькая деревушка. Я знаю избу, где за пару московок можно поесть и отдохнуть…

Он замолчал, напряженно глядя на меня. Мне это начинало сильно не нравиться. Николай вел себя, по меньшей мере, странно.

— Ты что? — спросил я, не понимая причину его тревоги. — Пойдем скорее, я тоже умираю с голода.

— У меня нет денег, — помедлив, ответил он и отвернулся.

— Пара московок у меня найдется, — сказал я, удивляясь такой щепетильности. — На еду хватит.

— Ну, — начал он, потом смущенно посмотрел на меня, — деньги деньгами, но тебе бы не мешало помыться. В таком виде идти в деревню… Ты же весь в крови…

Вот уж, действительно, никогда не знаешь, что может волновать людей. Без зеркала представить себя было не просто, но даже на ощупь можно было предположить, что выгляжу не очень презентабельно. После того как Пантелей разбил мне голову, и засохла кровь, превратив волосы на голове в колтун, для светских тусовок я не подходил.

— Попросим в деревне натопить баню, тогда и отмоюсь, — сказал я.

— До деревни еще нужно дойти. Увидев тебя, всякий прохожий побежит доносить…

В этом был резон. Действительно разгуливать с кровавой коркой на голове и лице было рискованно. К тому же и спутник, на которого я теперь посмотрел с той же точки зрения, выглядел не многим лучше меня: был грязен, оборван, со всклоченной бородой.

— Да, тебе тоже не мешает привести себя в порядок, — согласился я, — значит, давай искать ручей или речку. Будем отмываться.

Он согласно кивнул, наконец, встал, и мы пошли дальше, теперь уже с определенной целью. Оказалось, что Николай был прав, мы скоро вышли на пустую дорогу.

— Там должна быть река, — указал он на уклон. — Пошли на всякий случай по опушке, мало ли кто встретится…

Реки под уклоном не оказалось, дорога просто спускалась в большой овраг и, когда мы его миновали, мне пришлось из последних сил взбираться на крутой склон. День выдался теплый и душный, и в шерстяном кафтане было жарко. Теперь уже хотелось не только есть, и спать, но и пить. Мы молча брели по высокой, уже пожухшей траве, продирались сквозь кустарник. На побег все это никак не походило, скорее на уползание из опасной зоны.

— Была здесь где-то речка, — время от времени бормотал Николай, — я точно помню, что была…

Наконец, когда у меня в глазах уже начала разливаться чернота, мы наткнулись на чахлый ручеек с черным дном и топкими берегами. Оба разом бросились на мокрую землю, и припали к живительной влаге.

— Все, — сказал я, отрываясь от воды, — место глухое, здесь можно и остаться.

Мы отошли подальше в лес, разделись и занялись гигиеническими процедурами…

Удивительно, но после всех усилий, которые мы потратили, что бы хоть как-то привести себя в божеский вид, силы не только не кончились, но наоборот, мы оба чувствовали себя значительно бодрее, чем раньше. Я даже был готов идти дальше, но теперь нужно было ждать, когда высохнет простиранное платье. Тогда я прилег на траву и мгновенно уснул.

Сколько времени продолжался сон не знаю, когда я открыл глаза солнце не было видно за облаками, а надо мной стоял какой-то клоун в островерхой войлочной шапке и собирался ткнуть меня в грудь косой, привязанной к палке, на манер пики.

Я уставился на него, со сна не понимая, что происходит. Встретив мой удивленный взгляд, он испуганно спросил:

— Да ты, никак, живой!?

— Сам не видишь, — ответил я, оглядываясь в поисках своего напарника. Однако того на старом месте не оказалось.

— А что ты здесь в лесу голый делаешь? — подозрительно спросил мужик.

— Как голый? — не понял я, но, глянув на себя, обнаружил, что действительно, на мне надеты одни подштанники.

Эта часть туалета, которой будет суждено сыграть большую роль в моей жизни, требует некоторого уточнения. Это замечательное для суровой эпохи нижнее белье сшил мне один немецкий портной. Было оно выполнено из китайского, как клялся немец, шелка. Носить на чреслах такие подштанники было приятно, и не зазорно перед боярышням, но для людей непривычных к тонкому, дорогому белью они выглядели несерьезно. Особенно в сравнении с обычными льняными портками.

Пришлось придумывать правдоподобный ответ.

— Сам не понимаешь, меня разбойники ограбили, — объяснил я.

— Разбойники, говоришь, — хитро улыбнулся он, словно поймав меня на явной лжи, — где же те разбойники-то?

— Тебя дожидаются! Ограбили, бросили и убежали. Видишь, какая шишка на голове, — ответил я, поднимаясь с земли.

Ни Николая, ни моих сохнувших вещей на своих местах не оказалось. Исчезли как дым, как утренний туман.

— Да, шишка здоровая. Чем били-то? — сочувственно спросил мужик, разглядывая мой пострадавший затылок.

— Известно чем, кистенем, — ответил я, проклиная свою доверчивость, если не сказать, глупость. Поверил неизвестно кому и оказался голым в лесу. Пока это не выглядело катастрофой, но скоро таковой будет. К тому же вместе с одеждой пропали оба моих ножа и все деньги. Подлец не оставил ничего, унес даже нательную рубаху. Отличная благодарность за спасение из колодок!

— А какие они из себя? — продолжил допрос крестьянин.

— Кабы знать, — неопределенно ответил я, — напали-то сзади, я ничего не успел рассмотреть.

— Да, — сочувственно сказал крестьянин, — как же ты теперь? Сам-то издалека или местный?

— Издалека, — ответил я, мучительно придумывая как выкрутиться из патовой ситуации, — А ты как сюда попал, да еще с косой?

— А, — небрежно махнул он рукой, — одного беглого ищем. Говорят, царского ослушника. Велели найти живым или мертвым. Со всех деревень мужиков согнали. Я пошел водицы испить, смотрю, ты здесь лежишь. Думал, что ты помер.

— Понятно… А что за ослушника ловят, не знаешь?

— Нам это ни к чему, не мужицкое дело в такие дела встревать. Нам велели всех подозрительных забирать, мы и забираем. Ты как будешь подозрительный?

— Не знаю, — невесело усмехнувшись, ответил я, — по шишке и порткам, наверное, подозрительный.

— Вот и я в разум не возьму, можно ли быть подозрительным когда ты в одних подштанниках. Ты как, здесь останешься или со мной пойдешь?

Мужик, несмотря на простецкий вид, был явно не дурак, потому я ответил так, что бы отвести от себя подозрения:

— Если с собой возьмешь, пойду, нельзя мне в таком виде в лесу оставаться, комары сожрут.

— Это точно, к вечеру их тьма налетит. Сам-то идти сможешь или людей позвать?

— Смогу, — ответил я. — Ваши далеко отсюда?

— Нет, рядышком, обедать сели. А я за водой пошел, а тут ты лежишь!

Мы вылезли из овражка по которому протекал ручей и минут через пять подошли к группе отдыхающих крестьян. Было их пятеро, считая моего знакомого. Мой вид вызвал сначала удивление, а потом безудержный смех. Наверное, я и, правда, выглядел достаточно нелепо. Однако когда мужики рассмотрели мою шишку, смеяться перестали и принялись ругать разбойников и бродяг, от которых мирным людям нет жизни. Мне тоже поступок недавнего товарища совсем не понравился, и я вполне мог к ним присоединиться, но все мысли в тот момент занял кипящий над костром котелок с кашей, источающий неземные ароматы.

Пока мужики проклинали лихих людей, а потом принялись рассказывать поучительные истории из жизни, я присел к костру и не сводил с варева влюбленного взгляда. Это было замечено и послужило поводом к новым шуткам. Однако мне было не до того, голод прижал так, что простая каша казалась манной небесной.

Наконец варево было готово, котелок сняли с огня и мужики расселись вокруг него тесным кружком. У всех, как водится, были свои ложки, один я оказался без ничего. И тут произошло то, за что, как мне кажется, нашим народом можно только восхищаться. Все без исключения крестьяне предложили мне свои ложки. Причем делали это не ради показухи или похвальбы, а искренне, даже с каким-то милым смущением.

Как ни был я голоден, но есть вместо кого-то, отказался наотрез. Когда они начали настаивать, попросил оставить немного каши, и этим, как мне кажется, сделал мужиков полуголодными. Они оставили мне почти половину всей своей еды.

Когда старший в группе решил, что с них довольно, он красноречиво крякнул, облизал ложку и с поклоном передал ее мне. Остальные тотчас отодвинулись от котелка и пересели в сторонку, вероятно, для того чтобы меня не смущать.

Наконец голодный язык почувствовал вкус пищи. Больше не церемонясь, я съел все, что осталось, и тщательно собрал корочкой остатки каши со стенок. Мужики, по-прежнему посмеиваясь, молча наблюдали за моими судорожными действиями, вполне понимая жадность к пище очень голодного человека. Только после того, как я вернул ложку старшему, начали шутить вслух.

На этом, пожалуй, кончилась лирическая часть нашей встречи. Больше мне помочь им было нечем. Мне же предстояло идти голым и босым по лесным тропам. Вот тут-то я до конца испил горькую чашу собственного легкомыслия.

Уже спустя полчаса я не шел, а тащился, не чувствуя израненных ног. Мужики сочувственно придерживали ход, но я все больше отставал и, наконец, попросил их оставить меня в лесу.

— Как же ты один, — спросил старший, разглядывая мои окровавленные конечности, — может понести тебя на руках?

— Спасибо вам за все, — поблагодарил я. — Вы идите, а я уж как-нибудь сам потихоньку доберусь до дороги.

— Ты лапти сплети, — посоветовал один из крестьян. — Надери лыка и сплети.

— Хорошо, попробую, — ответил я, подумав, что именно это нехитрое искусство, мне совершенно недоступно. К тому же у меня не было даже ножа, что бы это лыко надрать. Объяснять им это, значило намекать, чтобы мне оставили нож, слишком большую ценность для бедных крестьян.

Новые знакомые попрощались, оставили мне тыквенную бутылку с водой, поклонились и пошли своей дорогой, а я опустился на землю и чуть не заплакал от боли и обиды. Что мне делать дальше я представлял с трудом. Точнее будет сказать, совсем не представляя. Даже повеситься с горя было не на чем.