Проклятый род. Часть 1. Люди и нелюди

Шипаков Виталий Евгеньевич

«Люди и нелюди» – это первая часть романа «Проклятый род». Действие охватывает реальные исторические события: борьбу донского казачества с Крымской и Ногайской ордами, Ливонскую войну. Однако главные герои романа не царь Иван Грозный, не король Речи Посполитой Стефан Баторий и даже не лихой разбойный атаман Иван Кольцо, а простые казаки, истинные защитники Отечества и православной веры. Это повествование об извечных человеческих страстях, пороках и добродетелях, особо ярко проявляющихся в эпоху великих перемен. Перед вами книга о загадочной русской душе, в которой, по словам одного из героев, Господь и черт довольно мирно уживаются.

 

ПРОЛОГ

1

Весна года 1583 от Рождества Христова выдалась на Руси довольно поздней. Холодное мартовское солнце не спешило растопить снега, словно опасаясь обнажить скрытые под ними, черные от гарева пожарищ раны государства Московского.

Великий князь и первый царь всея Руси Иван Васильевич Грозный покидал Коломенский монастырь. Три дня да три ночи, проведенные в молении пред ликами святых угодников и чтении Священного Писания, не сумели снять холодной пелены тоски с царева сердца, а причина тосковать у государя была. Все чаще подававшая о себе знать телесная немощь убедила владыку православного, что конец пути его земного близок.

Суда людского дел своих Иван Васильевич вовсе не страшился. Делить людишек, как зверье, на две стаи – овец и волков, он еще с младенчества привык. Овец, то бишь рабов, царь просто презирал, но волков-господ еще и люто ненавидел. Дай им волю так, как встарь, растащат державу по уделам, а там глядишь, не с востока, так с запада новая орда нагрянет, и тогда конец Руси Великой, православной – более она уж не поднимется. Нет, государству лишь один правитель нужен. Ведь не волею своей, а по велению Всевышнего стал Иван царем в сей земле. С него за Русь Святую на том свете и спросится. Вот его-то – божьего суда так страшился грозный повелитель. Господь-то видит, что дела творятся на Руси неправедные, что не райскими садами, а головешками горелыми проявилось царствие Иваново.

Покидая божий храм, царь глянул напоследок на иконы, и взгляд его остановился на Георгии Победоносце. Богомаз изрядно постарался над своим творением. Глаза Георгия светились отчаянным, почти разбойным блеском. Угодник божий будто бы хотел сказать:

– Не боись проклятых супостатов, мы с тобой еще им всем покажем, как Русь не уважать!

Да, в заступничестве именно этого святого так нуждался сейчас Иван Васильевич. Подойдя к святому образу, он припал губами к руке, сжимающей копье. Страх отпустил, тело снова ощутило прилив уже, казалось бы, навек покинувших его сил.

– Но ведь я же еще жив, и все поправить можно. В поле, от сухой сор-травы огнем очищенном, лучше хлеб родится, краше цветы цветут, – с надеждою подумал Грозный и, постукивая по полу железным посохом, направился к выходу.

Сойдя со ступеней храма, Иван Васильевич взглянул на свою свиту. Несмотря на сгорбленность и редкие седые волосы, он своим взглядом хищника-орла мог повергнуть в страх любого. Саженного роста стремянные, похожие на вставших на задние лапы матерых медведей, при появлении повелителя встрепенулись, как напуганная стайка малых птах. Не успел еще Иванов посох вонзиться в снег, а конь уже стоял пред ним, и могучий детина, распластавшись на карачках, подставил спину под государев сапог. Царь легко вскочил на вороного, без единой подпалины коня. Почуяв седока, тот взвился на дыбы, государь перехватил свой посох острием вперед и сделался на миг похожим на витязя с иконы. Однако сходство было очень мимолетным – слишком черен оказался конь, слишком сгорблен да угрюм был всадник.

Первыми, пустив вперед собак, тронулись псари и стремянные, составив небольшой, душ в двадцать, передовой отряд. Когда они отъехали саженей на полсотни, Иван Васильевич тронул вороного и тот неспешно зашагал по их следу. Остальная дворня ехала, чуть приотстав, в полном молчании. Вид озабоченного, погруженного в думы повелителя устрашил это сборище много повидавших на своем веку удальцов. Каждый знал, что задумчивость царя может вмиг смениться вспышкой безудержного гнева и тогда…

Пьяный дух весны да ласкающая взор зелень сосен, стражами стоявших по обеим сторонам пути, окончательно успокоили Ивана. Согретый снова пробудившейся в нем жаждой жизни, он стал выискивать причины неудач своих.

2

Как ни прикинь, а корень бед в одном таился: не было у грозного властителя под стать ему столь же грозного войска. Поначалу, пока громил бояр да посылал на плаху родовитых князей, вполне опричников хватало, набранных из всякого отребья. Первый шаг к завоеванию чужих земель тоже без особых трудностей удался. И Казань, и Астрахань у нехристей отвоевали, грань державы до Уральских гор продвинув. Хотя, сказать по совести, походы эти от междоусобных стычек мало отличались. Кто они вообще, люди русские, Иван Васильевичу на – попеченье богом данные, как не народец древней Киевской Руси, изрядно кровью монгольской поразбавленный. Ведь даже у святого князя Дмитрия Донского, когда он на поле Куликовом орду громил, двое лучших воевод – Андрей Черкизов да Семка Мелик, татары-полукровки были.

Основную силу русской рати, как при отце Ивана и даже его деде, составляла конница дворянская да рать в дни военные из мирных мужиков набираемая. Ну, с дворянами еще куда ни шло, хотя почти что половину их, причем особенно лихих, опричники сгубили, но с мужиками дело обстояло вовсе худо – какой в бою с холопа лапотного толк.

Вот с такой ватагой полудикой и задумал православный государь воевать католиков поганых. Затяжною стала та война, что называется, на истощение. Поначалу шляхта сильно не усердствовала, но с избранием на польский трон Стефана-короля все круто изменилось. Силою ума и жаждою завоеваний новый польский король не уступал царю московскому. Однако, не в пример Иван Васильевичу, был Баторий героическим вождем. От того и угодил из захудалых князей мадьярских на польский трон. С его приходом приняла война ход более стремительный и очень опасный для Руси.

Так что на закате царствия Иванова положение дел в его державе сделалось весьма печальным. Было за что Господу гневиться на грозного царя. Непомерной гордыней обуянный, он не к славе Русь привел, а на грань погибели поставил, к временам великой смуты подвинул. И теперь, держа свой путь от Коломенского монастыря в кремль Московский, Иван Васильевич думал только об одном:

– Где взять воинов, за царя и веру православную жизнь отдать готовых, но не только славно помереть, а и одолеть врага способных.

3

Помыслы иметь свойственно не только повелителям. Тем душа живая и отличается от мертвой, что мечется в бренном теле, на поступки разные толкает. Скакавший во главе передового отряда Васька Грязной, тезка и племянник казненного царем за трусость известного опричника, тоже был изрядно озабочен. Искал он, как и государь, спасения, но не души и Родины, а собственной шкуры.

Не в пример своему дяде, Василий оказался очень прозорлив и уцелел, когда была изничтожена опричнина. Как ни чудно, причиною тому стал Крымский хан. Воспользовавшись тем, что войско русское увязло в Ливонии, Гирей прорвался через редкие заслоны и осадил Москву. Тогда Иван Васильевич призвал кромешников на оборону собственной столицы, но те обделались со страху, да почти все сбежали из кремля, словно крысы с тонущей ладьи. Однако Васька был в числе немногих, кто откликнулся на государев призыв. Он-то сразу же уразумел – не станет трусоватый царь биться с нехристями, а скорей всего, укроется в какой-нибудь там Туле или Ярославле. Так оно и вышло, и Грязной не только голову свою на плечах сохранил, но и остался служить при государе.

Однако, на земле ничто не вечно, а уж на русской-то тем более. С недавних пор Васька начал ощущать охлаждение к нему государя. Все реже стал Иван Васильевич прибегать к его советам, все чаще стал на нем недобрый взор останавливать.

В отличие от властелина своего, кромешник быстро отыскал достойный путь к спасению.

– Бежать, похоже, надо из Москвы, причем куда подалее. В ту же Польшу окаянную, как, к примеру, князь Андрюха Курбский. Но бежать так вдруг, конечно, не пристало. Надо рухлядь нажитую, которую на нескольких возах не увезешь, в золото иль камни обратить. С голым задомто не то что в Польше, а и за Урал-камнем делать нечего. Опять же грамоту желательно добыть, лучше из посольского приказа, чтоб служилые людишки на границе не перехватили. Оно, конечно, так, но на все это время надо, а много ль у меня его осталось? – подумал Васька и украдкой глянул на царя.

Даже с расстояния в полсотни саженей он ощутил смертельный холод, исходящий от этого черного, похожего на хищную птицу, человека. Опыт прежних лет подсказывал – состояние отрешенности, в котором пребывал Иван Васильевич во время моления в монастыре, непременно сменится кровавым пиршеством с человеческими жертвоприношениями. Что не он на этот раз станет жертвой, уверенности у Грязного не было. Вряд ли столь долго зреющая буря насытится головою какого-нибудь захудалого псаря.

Озираясь по сторонам, Васька принялся искать, куда же можно направить государев гнев, но сквозь редкие прогалины в лесу порой виднелись только скорбные останки ранее сожженных деревень. Лишь около полудня он увидел сверток влево от дороги, изрядно поизрытый конскими копытами. Остановив отряд, Васюха взял двоих бойцов и углубился в лес. Через несколько минут езды меж поредевшими деревьями они заметили огромное, сияющее голубым отливом снежное поле, посреди которого расположилось поселение. По величине его и добротности нетрудно было догадаться – принадлежит оно хозяину далеко не бедному и является, скорее всего, подмосковной усадьбой какого-либо князя аль боярина. Желтизна свежеоструганых бревен возведенного вокруг частокола и самих строений ярко свидетельствовали о том, что сия вотчина поставлена совсем недавно, не далее минувшей осени. И тут Василий наконец припомнил:

– Да это ж земли князя Ромки Новосильцева. Здесь еще большое озеро имеется, сейчас, похоже, льдом да снегом скрыто.

Всплыло в памяти и то, как лет двенадцать–пятнадцать назад он участвовал в грабеже княжеского дома.

– Хорошенькое тут место для людей, лишних встреч не ищущих. Ничего не скажешь, выбрано с умом: от большой дороги рядом, но проезжим путникам в глаза не бросается, – гадливо улыбаясь, подумал Грязной. Непонятным оставалось лишь одно – не вернулся ж с того света казненный князь Роман, чтоб погорелое жилище заново отстроить.

Однако малость поднапрягши память, он и тут нашел разгадку. От кого-то доводилось Ваське слышать, будто брат казненного изменника Димитрий из дальних странствий воротился. Слыл тот Митька человеком непростым. С юных лет отбился от родного дома и скитался где-то по делам посольского приказа. То в Стамбуле, у турецкого султана, то в Крыму послом царя Ивана был. А еще ходили слухи, что сей князь на Дону среди разбойников-казаков порядки наводил и даже вместе с теми самыми казаками в походах польских участвовал.

– Ты знаешь что-нибудь про Митьку Новосильцева? – спросил кромешник своего сподручного.

– Палач Данила говорил, что он минувшей осенью старшин казачьих государю на смотрины приводил, но как прознал про братову погибель – сразу скрылся. А еще тот кат рассказывал – при князе женщина была необычайной красоты, кровей шляхетских, и он ее Бориске Годунову своей женою представлял, – охотно поделился сплетней тот и тут же предложил:

– Да ты Мурашкина спытай, на его подворье и сам князь, и разбойники-казаки останавливались. Мишка тоже со шляхтой воевал, тоже со всякой сволочью якшался.

Превеликая радость охватила все поганое Васькино нутро, от ее избытка аж кругом закружилась голова. Ведь далеко не каждый день даже при его пронырливости удается заговоры против государя раскрывать, жизнь спасать царю Ивану Грозному. Пылкое воображение негодяя ярко рисовало, как подосланные девкой-еретичкой князь с казаками нападают на надежу-государя. Подлый доносчик сам уже почти что верил в свой навет.

Развернув коня, он крупной рысью поскакал к оставленному на дороге воинству. Его люди, сбившись в нестройную толпу, ощетинились на лес стальными жалами пик и бездонными зрачками пищалей.

– Молодцы, этих шибко-то учить не надо, – мелькнуло в голове ретивого слуги царева, но на всякий случай Васька все ж таки предупредил:

– Когда стану государю бить челом, рта не раскрывайте, кивайте только головами. Ежли кто чего взболтнет – языки повырежу.

Как только царь приблизился к принявшему бойцовский вид дозору, Грязной упал с седла и, стоя на коленях, бодрым, исполненным отчаянной решимостью голосом зачастил скороговоркою:

– Надежа-государь, лихие люди подлую измену затевают, убить тебя намереваются. Ватагою с полсотни душ здесь засадою стояли, да я их издали еще заприметил. Похоже, убоялись злыдни нашей силы и в лес ушли. Дозволь пойти вдогон, путь мной уже разведан. Там, не более чем в полуверсте, у супостатов целая крепость, в ней, наверно, и укрылись.

При этом он то прижимал ладони к сердцу, то хватался за стремя повелителя.

Еще более нахмурив свои густые, распластанные над орлиным носом брови, Иван Васильевич строго оборвал Васюхину болтовню.

– Какая крепость, какие люди? Ты что, совсем умом рехнулся от усердия, иль не проспался до се?

– Я так думаю, что это Митька Новосильцев с дружками-казаками подлость эдакую сотворить решил. Видать, за родственников да за сожженное именье мстить удумал, – нисколько не смутившись, продолжил лепетать Грязной. – Он же все эти годы на польском порубежье от гнева твоего скрывался, яко бы при войске состоял, а сам, видать, на той войне с католиками снюхался. Наверно, от Батория, который силой воинской нас не может одолеть, и получил наказ – внутри державы русской бунт поднять да тебя, солнце наше красное, подло извести.

Крепко взволновался грозный царь от этих новостей, но, еще не веря до конца в услышанное, недоверчиво вопросил:

– С чего решил, что он поляками подослан? Мог и сам за кровь родную на месть пойти. Мало, видать, я этих псов княжеского звания пообезглавил да конями разорвал, вот теперь мне доброта моя лихом и отзывается.

– Нет, надежа-государь, наверняка поляками подослан. Верные люди донесли, что шляхтянка-девка красоты невиданной при Митьке состоит. Это только ведь у нас, православных, верное понятие имеется, будто баба почти не человек, а у католиков поганых ни одно большое дело без вмешательства греховниц мокрохвостых не обходится. Более того, доподлинно известно, что венчался Новосильцев с католичкой. Стало быть, он, нечестивец, не одного тебя, помазанника божьего, но и самого Христастрадальца предал.

Грязной уже почуял – семена его навета нашли удобренную землю. Окончательно осмелев, доносчик наконец-то поднял голову и посмотрел на государя. Взглянул – и страшно сделалось. Таким Васька повелителя еще не видел. Из привычно желтовато-бледного лик царя стал темно-голубым, почти что синим. Вылупленными от ярости очами, он, казалось, готов был поглотить не только хитрого раба с его наветами, но и окрестный лес, а может быть, и всю свою неблагодарную державу. На сиреневых губах выступила пена, как у загнанного коня, она ошметками летела на дрожащий подбородок. Жаль, кромешник в душу царскую заглянуть не мог, а то б увидел там кусочек льда заместо сердца. Новая волна холодной жути окутала Ивана Васильевича. С трудом разжав сведенные судорогой челюсти, он, клацая зубами, еле слышно прошептал:

– Ну поехали, показывай.

Взятый в плотное кольцо охраной, по старой памяти одетой в черные хламиды, в которой было на сей раз три сотни душ, царь двинулся за Васькой вслед. Как только миновали лес, Грязной остановился и, указав перстом на вотчину, истошно воскликнул:

– Вот оно, вражье логово.

Однако, как ни напрягал свой взор Иван Васильевич, но не то чтобы вооруженных, а вообще живых людей по наружную сторону ограды, и впрямь напоминавшей крепостной частокол, только шибко низкий, разглядеть не смог. Впрочем, это мало что значило. Ни отсутствие бойниц, ни нарядный вид украшенных железными звездочками ворот, ни даже мирный запах хлеба, исходивший от вьющегося над печной трубой дымка, не могли уже спасти сию усадьбу от погрома.

Упершись полным ненависти взглядом в крест над куполом дворовой часовенки, государь перекрестился, вдарил посохом о землю и голосом, скорей похожим на звериный рык, распорядился:

– Покарать воров-изменников, покарать христопродавцев!

4

Между тем в рядах царевой черной рати наступило оживление. Весть о том, что Васька Грязной государевых врагов, из Польши засланных, в боярской вотчине нашел и сейчас ее придется штурмом брать, обрадовала всех. Надоело добрым молодцам вот уже который день то мотаться по пустынным дорогам, то, подобно истинным монахам, на воде да сухарях в обители сидеть, грехи замаливать. Оно, конечно, христианину покаяться не грех, но не согрешив, чего же каяться? А Иван Васильевич в последнее время шибко присмирел, отошел от дел кровавых, так что его людям вроде и виниться не в чем. Душа-то человеческая лишь тогда очищение от скверны искренне требует, когда в скверну эту самую с головою окунется.

Улыбались слуги царские, глядя на усадьбу. Вид ее особой угрозы не таил, чай, не крепость Казанская, под ударами трех сотен сабель как орех расколется. Зато, надо полагать, за частоколом что поесть-попить найдется, да и девицы-красавицы наверняка имеются. В любой вотчине дворовым девкам быть положено. Хоть одна-то на десяток всяко будет.

Лишь начальник ближней государевой охраны князь Никита Одоевский да полусотня его бойцов мыслями похабными себя не тешили и особой радости от предстоящей драки не испытывали. Ангельские крылья у них тоже не росли, но до того, как в кремль попасть, беречь монаршую особу, довелось им побывать на войне и своим телом холод вражьей стали отведать. Так что служба развратнаяопричная честь и доблесть воинскую из их сердец до конца еще не вытравила.

Из всей Васькиной болтовни князь Никита понял лишь одно – за частоколом засели воровские казаки и им сейчас придется не с боярскими холопами бодаться, а скрестить клинки с вольными сынами батюшки Дона.

– Даже если и приврал Грязной и не полсотни казаков, так они от скомороха Васьки и побежали бы, но если хотя б десяток станичников всерьез решили дать нам бой, многих голов недосчитаемся, – подумал он и подъехал к повелителю.

Неотрывно следивший за «крепостью» Иван, почуяв приближение воеводы, обернулся, в глазах царя горел адский огонь лютой ненависти.

– Государь, может, я к ним съезжу да от твоего имени ворота прикажу открыть, авось разбойники и покорятся? А тогда уж как положено дознанье проведем. Сказать по совести, сомнения меня одолевают – с чего это казаки вдруг удумали здесь, под Москвой, шалить, что им, Дона с Волгой и Диким Полем мало?

Огонь в глазах царя Ивана полыхнул еще сильней, губы вновь скривила судорога.

– Какие, к черту, казаки? Что, Никитка, свое княжеское достоинство никак не можешь позабыть? Собратьев Новосильцевых выгораживаешь? Ступай на штурм, тебе главным быть повелеваю. С Грязного в воинских делахто проку, что шерсти со свиньи. Да смотри, чтоб ни один не ушел, ежели что не так, головой ответишь.

Несправедливая обида задела князя за живое. Густо покраснев, он дерзнул сказать ответное слово.

– Государь, преданность моя тебе известна, она не словесами, а двенадцатью рубцами на теле грешном моем доказана. Ну а голову, когда захочешь, можешь снять.

– Не боись, ждать долго не придется, – рыкнул царь, однако тут же более сдержанно добавил:

– Вот что, Никита, князя Митьку Новосильцева мятежного да его челядь, будь то поляки, казаки иль сам черт из преисподни – всех можете кончать. Живьем возьмете – хорошо, казним примерно. А не сдадутся – и не надобно, только головы доставишь на показ. А вот девку, Батореву лазутчицу, непременно живой схватить. Я с ней сам дознанье проведу.

На губах царя отобразилось подобие улыбки, а полыхавший в глазах огонь ненависти сменился похотливым блеском.

– Ну, чего стоишь, пошел, – подтолкнул Иван Васильевич воеводу рукоятью посоха. Затем позвал обретавшегося поблизости Ваську и, кивнув вслед Одоевскому, распорядился:

– Пригляди за ним да насчет девки помни. Живой доставь, нетронутой, не то я тебя, жеребца, до преж того, как на кол посадить, самолично выхолощу.

Поклонившись до земли, тот побежал за князем Никитой, кляня в душе надежу-государя:

– Туда же, старый черт! Уже одной ногой стоит в могиле, а все ему девок подавай, что ты делать-то с ней будешь, пень трухлявый. Хотя, оно, конечно, нежелательно, чтоб царь с полячкой новосильцевской свиделся, – размышляя на бегу, решил Грязной.

– Шляхтянки шибко хитрые и щедрые на любовь, очарует сучка государя своими прелестями да между делом наплетет, чего не надобно. Прощайся тогда, Вася, с белым светом, за неправедный навет Иван Васильевич не помилует.

Поравнявшись с Одоевским, он натянул на свою песью морду доброжелательную улыбку и почтительно спросил:

– Кого первым-то на штурм пошлешь, Никита Иванович? Своих орлов аль моим людишкам дозволишь?

– Ну ты и сказанул, Василий, какой там штурм. Я сейчас ворота вышибу да ребят своих вокруг забора порасставлю, чтоб никто не сбег, а ты уж далее действуй, в грабеже с тобой мне не равняться, – презрительно скривился Одоевский.

– Вот и ладненько, как говорится, каждому свое, – покорно согласился Грязной. На редкость злопамятный, на сей раз он даже не заметил оскорбительной выходки Никиты, не до обид ему было, опять нахлынули воспоминания о делах давно минувших дней.

5

Когда в прошлый раз громили вотчину Новосильцевых, молодому, тогда еще ретивому Васюхе с шибко сладкой девкой довелось здесь переведаться. Нагрянули они не как теперь, средь бела дня, а темной ночью. Бегали по княжескому терему с факелами, вроде как изменников, но на самом деле добычу выискивая. Тут-то он небольшую дверцу под лестницей и заприметил. Саданул плечом для верности, а та незапертою оказалась. Влетел в светелку, чуть лампадкой освященную, да принялся что поценней выискивать. Глядь, а из-под постели чья-то ножка торчит с ноготками розовыми. Рванул Грязной ее к себе и девку выудил. Когда тянул-то, рубашонка задралась, так что она сразу перед ним во всей своей красе предстала – тело белое, словно молоко, волосья черные, кучерявые, длинные и вся такая крупная да мягкая. Тут уж он свою мужскую силу достойно проявил, насиловал несчастную всю ночь почти что беспрестанно, даже про грабеж и службу царскую забыл, сердешный. На этом, правда, сладкие воспоминания и заканчивались, потому что далее было то, что и по сей день вызывало в черной Васькиной душе смутную тревогу.

Нехорошей девка оказалась, под конец всю радость спортила. Василий-то ей лиха не желал, по крайней мере живой хотел оставить, а она…

Поначалу шибко перепугана была, толком даже не противилась. Ну, маленько взвыла да подергалась, когда обабил он ее, так это дело-то житейское. А когда уже все кончилось, и Грязной собрался уходить, тут беда и приключилась. Ей бы, бабе новоявленной, без чувств лежать, иль слезы лить по утерянной невинности. Так нет же, эта тварь неблагодарная вдруг ни с того ни с сего как рысь лесная на него накинулась. Лицо ногтями стала рвать, затем вовсе за нож схватилась, что у Васьки на поясе висел. Тут уж делать было нечего, кистенем негодницу успокаивать пришлось. Вдарил-то всего один лишь раз, правда, угодил в висок. Та тихо застонала, вновь подергалась в недолгой судороге и затихла. Васюха, хоть и молод был, но все ж сообразил – девка-то, видать, непростая, раз в отдельных покоях обитала, наверно, княжья родственница. Княгинь с княжнами, конечно, тоже можно насиловать и убивать – эка невидаль, но только с разрешения царя. За своевольство эдакое Иван Васильевич по головке не погладит. Но и это полбеды, другое хуже. Не всех же Новосильцевых они поизвели, наверняка, какая-то родня осталась. Коль прознают про его злодеяние, да еще свершенное без дозволения государя, непременно станут мстить. Ходи потом и жди, когда тебя ножом пырнут иль удавку на шею накинут. Чтобы избежать огласки им содеянного, Василий сунул убитую в мешок и под видом рухляди награбленной унес из терема, а когда в лес уходили по дороге той, что шла вдоль берега, он ее и вовсе в воду скинул, потому и озеро запомнилось.

– Может, и на этот раз что подобное случится, – подумал Васька, вспомнив про полячку, о которой рассказывал собрат-кромешник, и аж прижмурился от удовольствия. В тот же миг ему явился прекрасный лик замученной девицы, аж касанье губ ее почувствовал, только не горячих, как тогда, от покусов чуть солоноватых, а холодных, словно лед на озере, ставшем для красавицы могилою.

Прозорлив был нелюдь, но не догадался, что сие есть смерти поцелуй, о своем приходе возвестившей. Что господь опять привел его на это место, дабы покарать за злодеяния, и не рукой надежи-государя, а длиннопалою, унизанной перстнями рукой Георгия Победоносца, сошедшего с небес на израненную землю русскую в образе донского казака, лихого есаула Ваньки Княжича.

6

Тем временем сорок всадников из отборной полусотни Одоевского уже пошли на штурм. Молча, ничем себя не выдавая, они приблизились к вотчине и стали брать ее в кольцо. Цепь окружения получилась довольно редкая, но вполне достаточная, чтоб пресечь попытку бегства через частокол. Князь Никита в разговоре с Васькой несколько слукавил, просто он решил сберечь подвластных ему людей.

– Нечего зазря лбы под пули казачьи подставлять, пускай Грязной со своею шайкой их отведает.

Однако распоряжение государя о поимке Новосильцевской полячки делало его участие в погроме неизбежным, а потому сам Одоевский и десяток наиболее испытанных бойцов должны были вершить куда более опасные дела.

Княжья правая рука, Афонька Рубленый – лихой вояка, получивший прозвище за разукрашенное сабельными шрамами лицо, и еще двое воинов уже заканчивали приготовление тарана. В три топора они свалили самую высокую сосну и выволокли ее на дорогу, направив толстый заостренный комель в сторону ворот.

– Пора, – взмахнул рукой начальник царской стражи.

Правильно истолковав сей знак как приказ к началу нападения, бойцы разобрались по пятеро с каждой стороны тарана, ухватились за самые толстые сучья и, сначала шагом, а затем все более ускоряя бег своих коней, понеслись к воротам. Скакавший в первой паре Рубленый сумел ударить прямо по засову, тот хрястнул, переломленный чудовищным ударом, створки разлетелись в стороны, и люди Одоевского первыми ворвались в опальное именье. Князь Никита поспешил за ними, напрягая слух, чтобы по пальбе хоть как-то оценить число врагов, но то ли вой опричников заглушил ее, то ли никакой пальбы и вовсе не было.

7

Ох, не прав был грозный царь Иван Васильевич, деля род людской лишь на рабов да господ. Водились в земле русской и иной породы человеки, другим странам вовсе неведомые, которых даже он своими подданными разве что с большой натяжкой мог считать, а звались они казаки. Само слово это от татар пришло, поначалу было вроде как ругательным. Так ордынцы обзывали голь перекатную, дани-подати платить неспособную. На Святой Руси, монгольским игом да междоусобьем разоренной, голи этой много появилось. Но нет худа без добра, в человеке, доведенном до последней крайности, превеликая отвага пробудиться может, безграничной волей порожденная. Волен нищий люд в делах своих и нет на него удержу, ведь терятьто ему нечего. Страх добра лишиться иль родни над бродягой обездоленным не тяготеет, потому что нет их у него. Даже жизнь сама – земное бытие – горемыками не очень ценится, даром, что ль, в народе русском говорится – чем так жить, так лучше помереть.

Чтобы в мире сем существовать, любой твари пропитанье требуется. От того и приходилось людям вольным, злой судьбой от всего освобожденным, на грабеж идти, разбоем бытие свое оправдывать. Грабить – тоже дело непростое. У себе подобной голи перекатной взять особо нечего, да и недостойно для христианина, отвагой воспылавшего, у нищего посох отбирать. Значит, грабь богатых ну и, знамо дело, нехристей. Но богатство то, как девка-потаскуха, завсегда сожительствует с силой, и чтоб взять его, другая сила требуется. Дабы обрести могущество, люди вольныеотважные потянулись к оружию.

Вот таким причудливым манером гости вечные земли священной русской – отчаянье и бедность – из людишек сирых да убогих умудрились выковать доселе небывалую породу человечью – умелых воинов, отвагой окрыленных, ничьей власти над собой не приемлющих, а название сохранилось прежнее – казаки.

Теперь уж не презренье или жалость, а совсем иные чувства это слово стало вызывать: уважение, злобу или даже страх – разно относился православный люд к этим воинам непокорным.

Дабы быть подальше от Москвы с ее ярыгами приказными и прочим «крапивным семенем», обитали казаки на дальних рубежах государства русского. Большей частью на Дону ставили они свои станицы, по-простому говоря, поселенья воинские. Изо всех пределов матушки Руси бежал народ в станицы эти. И не только холопы с мужиками, но и люди познатней, заслужив от батюшки-царя топор или петлю на шею, шли искать спасения в казачьем войске. Начальствовали в той гулящей вольнице избранные атаманы, но их власть была довольно призрачна. За добычи неправедный дележ иль напрасную погибель казаков легко могли собратья взбунтоваться да атаманского звания лишить, а то и вовсе утопить в Дону.

В земле копаться эти головы лихие считали делом недостойным, потому война и стала их призванием. Драться казаки могли что конными, что пешими, притом любым оружием, а умение им владеть ценилось превыше всяких прочих добродетелей. Безо всякого царского указа, по своей разбойной волюшке совершали они набеги дальние в земли чужестранные, так что и турецкие паши, и мурзы татарские, да и шляхта польская хорошо знавали казаков, при одном упоминании о них зеленели от бессильной злобы. Тот же Крымский хан Гирей, Москву предательским набегом разоривший, просьбы слезные царю Ивану слал, чтоб тот унял разбойников. Но что мог сделать государь с лихими молодцами, которые на Волге и Дону не раз его, царевы, караваны грабили.

Одну божью власть и признавали над собой воины вольные. Веры праведной держались твердо и не только оттого, что человеку, ремеслом своим избравшему игру со смертью, лишь на бога остается уповать. Понагляделись казачки в походах дальних, как магометане да католики над людом православным измываются, понаслышались о том, что нечестивцы Русь мечтают покорить. А казаку другого бога и родины другой не надо, ведь это только на Руси жизнь отдавший за друзей, отечество и веру почитается святым.

 

ЧАСТЬ I.

ЛЮДИ И НЕЛЮДИ

 

ГЛАВА I.

ЕСАУЛ ВОЛЬНОГО ВОЙСКА КАЗАЧЬЕГО ИВАН ПО ПРОЗВИЩУ КНЯЖИЧ

1

Бойкий луч высокого послеполуденного солнца пробрался сквозь пробитое под самым потолком конюшни маленькое оконце и осветил лицо лежавшего, укрывшегося тулупом то ли парня, то ли молодого мужика. Он давно уже не спал, но ночь любви да винный хмель сделали его настолько слабым, что сил не было размежить веки. Однако неугомонное небесное светило принялось бесцеремонно ласкать курчавые светло-русые волосы, высокий лоб, по-девичьи припухлые, украшенные тонкими шляхетскими усами губы, мягкий бритый подбородок, и обладатель их открыл оттененные густыми темными бровями большие карие в зеленую искорку глаза, сразу полыхнувшие разбойной лихостью.

Именно глаза делали это немного женственное лицо редким образцом сочетания мужества и красоты.

Сладко потянувшись, парень скинул с себя тулуп и, взмахнув далеко не богатырскими, но мускулистыми руками, ловко вскочил на ноги. Золотая цепь на шее с православным крестиком, белого шелка рубашка, подпоясанные кожаным поясом красного сукна шаровары, заправленные в того же цвета остроносые сапоги, подбитые серебряными подковками, и пальцы, сплошь унизанные перстнями, придавали ему чуждый для московита вид. Но древнеросская белокурость волос, едва приметная монгольская раскосость глаз вкупе с чуть широковатым носом не позволяли сомневаться, что это русский человек. Любой, даже не шибко искушенный соглядатай, легко признал бы в нем казака. Лишь казак мог нарядиться столь дорого и пестро, а уж тем более сбрить бороду, как какой-нибудь немец иль поляк. Торчащая из-за голенища сапога усыпанная самоцветами рукоять кинжала и пристегнутая к поясу сабля в старых побитых ножнах только подтверждали это звание. Он и вправду был казак, да не простой, а есаул по имени Иван со звучным прозвищем Княжич.

Долгий и тернистый путь привел Ивана в дом его невенчанной жены, красавицы-княгини Елены Новосильцевой, а начался он, конечно же, на Дону.

2

В станицу Княжич угодил не по своей охоте, а прибыл в маминой утробе, от того считался коренным казаком. Вообще-то девки-бабы на Дон не бегали, но тут особый случай. Боярской дочери Наташе полюбился лихой красавец, начальник батюшкиной стражи Андрей. Чем любовь кончается в такие годы – Наталье было восемнадцать, а Андрюхе двадцать пять – догадаться немудрено. Чтобы избежать вселенского позора для нее и лютой смерти для него, влюбленные решили убежать в казачьи земли. По закону братства, вольных воинов с Дона никого никому не выдавали, даже грозному царю, а про боярина и говорить нечего.

Поначалу жизнь у молодых в станице непросто складывалась, потому как бабы там большая редкость. Ну, наложницу иметь из полонянок еще куда ни шло, а чтоб жену…

Но Андрей не только был отчаянным рубакой силы богатырской, мог коня ударом кулака свалить, он еще и в пушкарском деле разумел, оружие помельче – пищали, да пистоли всякие, чинить умел, а нужный человек, даже с такой причудой, как слабина на бабий пол, всегда людьми достойно принят будет.

Имел отец Ивана и другие, более редкие для казака таланты. Знал грамоту, три иноземных языка – турецкий, польский да татарский, а потому достойно мог любых посланников принять, чем сослужил большую службу войску вольному, за что и прозван был не абы как, а Княжичем.

Как ни странно, но Наталья на Дону тоже ко двору пришлась. Еще в девичестве в отцовском доме подружилась она с лекарем немчином и много навыков полезных у него переняла. Знала травы целебные, умела снадобья из них готовить, но особо преуспела в лечении ран, что рубленых, что стреляных. Не землей их присыпала, как другие горе-знахари, а прижигала ножичком каленым или вовсе, что одежду рваную, штопала иглой. Не в пример другим, гораздо лучше заживали раны, ею пользуемые, многим казачкам Наталья жизнь спасла.

Так и жили, не сказать, чтобы особенно тужили. Андрюха даже дом построил, да не просто дом, а целую усадьбу, наподобие тех, что на Руси ставят дворяне-однодворцы.

3

Маленькие беды начались, когда Ванюшке было от роду пять лет, когда отец ушел с ватагой малоросских казаков воевать нечистых турок. Это позже чубатые черкассы присягнули королю шляхетскому, а донцы царя Ивана поддержали, но тогда еще все вместе ходили за море добычу брать и христианский люд освобождать, томящийся у нехристей в неволе.

Ушел и сгинул где-то, то ли в бою свою головушку сложил, то ли угодил к магометанам в рабство, на турецкие галеры веслом махать. Год прошел, другой и третий, а от Андрея не было вестей. Нелегко пришлось бабенке молодой одной с мальчонкой на руках, но обид, по крайней мере осиротевшему семейству Княжича, никто не чинил. На то имелось несколько причин. Явных сведений о гибели Андрея не было, а то, что он уж третий год в станицу не является, ровным счетом ничего не значило. Бывали случаи, и через десять лет возвращались казачки из дальних странствий. Поэтому охотники заполучить Наталью, конечно, находились, но до поры до времени в узде себя держали. Жизнь, она дороже сладостных утех. Да и сама боярышня своей породой знатной, особенно огромными зелеными очами, вселяла многим суеверный страх. За глаза да за умение израненных с того света возвращать коекто считал ее колдуньей. А еще имелся у Ивашки сильный покровитель – станичный поп отец Герасим. Ходили слухи, будто в молодости был святой отец разбойным атаманом, да таким, что нынешние злыдни ему в подметки не годились. Но с годами образумился казак, к богу потянулся, лет пятнадцать в лавре Киевской монахом жил, заветы божьи познавал, и на Дон уже священником вернулся. Шибко приглянулся казачьему попу беленький да худенький мальчонка – статью Ванька в маму удался. Скорей всего, потому, что других детей в станице просто не было.

Однако настоящая беда пришла через три года с той поры, как запропал отец. Она и сделала Ивашку не просто казаком, а несокрушимым, известным всему Дону Ванькой Княжичем.

4

Шибко обезлюдела станица тем летом. Оно понятно, ну не в лютые ж морозы вольным воинам на разбойный промысел ходить. А тут еще и те немногочисленные, что остались, в степь отправились зверье на мясо бить. Как про то поганые прознали – неведомо, но, добычу легкую почуяв, нагрянула в станицу татарва. Первым делом их мурза срубил отца Герасима. Тот с крестом навстречу вышел, хотел, наверно, выкуп предложить да миром все уладить. Не получилось миром, блеснула в солнечных лучах татарская кривая сабля, и лег священник православный с головой, порубленной у церковной ограды. Ордынцы свой, особый промысел имели, пуще всякой рухляди они любили полонянок брать. Большую выгоду имели супостаты от продажи в Турцию, Персию и далее самого великого богатства земли русской – ее зеленоглазых, белокурых дочерей.

Наталья с Ванькой скрыться не успели, связали их веревкой да погнали, как овец, вместе с остальными пленницами. Ордынцы в Крым обратно из набега возвращались, много девок и бабенок молодых на продажу в свой Бахчисарай вели, а в станицу, видно, забрели случайно.

Шли по выжженной степи без роздыха весь день. Торопились нехристи, погони опасались, лишь когда совсем стемнело, стали на ночевку. До разграбленной станицы уже далече было, а потому, особо не таясь, разожгли костры, забили лошадь и принялись, по своему поганому обычаю, конину жрать. Пленниц развязывать не стали, налили им воды в корыто да, как собакам, бросили обглоданных костей.

Мурза, в отличие от остальных своих сородичей, не бритый наголо, а шибко волосатый, красавцем, видно, мнил себя, мурло немытое, сидел в кругу сподвижников невдалеке от полонянок. Сначала лопотал о чем-то на своем собачьем языке, ордынцы его ржали, словно лошади, затем что-то строго выкрикнул, и татары с явной неохотой подались подальше от костра, а сам патлатый нехристь направился к Наталье. Он ее еще в станице заприметил, да в дороге к ней раз десять подъезжал, все разглядывал. Первым делом Ваньку пнул огромным сапожищем, чтоб за мамку не цеплялся, потом схватил боярышню-казачку за косы длинные и потащил к своему лежбищу. Наталья стала отбиваться: как волчица вцепилась белыми зубами в потную ручищу, но мурза в общении с полонянками, видать, изрядно был поднаторевшим. Даже бить не стал, обвил ей шею плетью да малость придушил, а как сомлела, начал расстилать. Платье распорол от подола до горла, оголил бабенку и любуется, по-девичьи небольшие груди, живот упругий лапает, аж слюни распустил от удовольствия. Все, как надо, сотворил насильник многоопытный, только о волчонке позабыл.

Когда пнул его мурза, Иван от боли впал в беспамятство, а как очнулся, видит – татарин маму волочет к костру. Поначалу до смерти перепугался, умишком своим детским порешил, что он ее зажарить хочет да сожрать. Но даже в ту, младенческую пору, – Княжич казаком себя считал и с оружием расставался лишь во сне. В сапожонке под штаниной, чтоб Наталья не увидела да не отобрала, хранился у него кинжал заветный. Иначе назвать клинок сей было нельзя – золотая рукоять драгоценными каменьями усыпана, лезвие недлинное, но прочности и остроты необычайной, ковал его умелец из далекой земли гишпанской. Достался он Ивашке от отца, а тот в бою со шляхетского хорунжего добыл. Рванул свои ручонки Ванька, что были связаны узлом, рассчитанным на взрослого мужика, они и выскользнули из веревки. Много раз потом случалось Княжичу ползти, не поднимая головы, чтоб, подкравшись незаметно, вырезать вражеский дозор, но этот, первый, Иван запомнил навсегда. Подоспел как раз в тот миг, когда татарин ноги мамины стройные раскинул и, опустившись на колени, стал штаны снимать, тут и он сообразил, что к чему, и уже не страх, а ярость поселилась в маленьком казачьем сердце.

Чутким нехристь оказался, как только Ванька за его спиною встал, сразу оглянулся. Только так оно, наверно, к лучшему, казаку, пусть даже малолетку, не пристало в спину бить врага. Движимый совсем не детской яростью, парнишка саданул клинком прямо под брыластую харю. Хорошо вошло на обе стороны заточенное лезвие в глотку, лишив мурзу возможности орать. Татарин попытался было на ноги подняться, но Иван схватил его своею маленькой рукой за космы и запрокинул навзничь.

Наталья очнулась от брызнувшей в лицо нечистой крови. Поглядев вокруг своими зелеными глазищами, сразу догадалась обо всем. Мешкать, по дурному бабьему обычаю, не стала, лишь запахнула сарафан с сорочкой, как могла, ухватила сына за руку и побежала прочь от костра. Только баба, она баба и есть, даже если очень умная. Им бы в степь податься да раствориться в кромешной темени, тогда б еще была какая-то надежда на спасение, а она взяла, да на дорогу выскочила.

Далеко уйти им не пришлось. Хоть мурза отогнал сородичей, но любопытство татарам тоже свойственно. Отчего ж хотя б издалека не посмотреть, как хозяин русскую красавицу уламывает, вона аж хрипит от удовольствия. Подкрались, глянули тайком и увидали, как он с горлом перерезанным да голым задом своему аллаху душу отдает.

У ордынцев нюх на след, что у собаки. Полверсты Наталья с Ванькой не успели пробежать, как настигла их погоня. Вновь ловить-вязать казачку с сыном нехристи не стали. Сбили с ног на всем скаку и принялись топтать копытами да сечь плетьми. Единственное, что Наталья успела сделать, так это Ваньку по себя подмять, своим телом, которым жизнь ему дарила, укрыть от смерти. Постояли крымцы над растерзанною пленницей, поорали что-то и назад к стоянке подались. Ваньку то ли в темноте не разглядели, то ли тоже за мертвого сочли. Правда, Княжич всего этого не видел: как ни укрывала Наталья сына, ему тоже очень крепко досталось. Лишь к рассвету от росы да утреннего холода очнулся. Долго он сидел над матерью убитой, встать, пойти куда-то силы не было. Когда почуял стук копыт, подумал, что татары возвращаются, чтоб его, как маму, в землю втолочь. То ли с горя, то ли по малолетству даже не испугался, встал среди дороги, зажав кинжал в руке, и скорого конца своей недолгой жизни начал дожидаться. Однако это оказались не ордынцы, а станичники, но не свои, какие-то чужие, вел же их отец Герасим с головою, окровавленной тряпицей перевязанной. Подъехали казаки, посмотрели на то, что крымцы сотворили и, лишних слов не говоря, далее в погоню понеслись, Ваньку поп Герасим подхватил. Нагнали супостатов, когда они уже с ночевки начали сниматься. По овражку незаметно подобрались, из пистолей вдарили по окаянным да взялись за сабли, первым делом норовя отсечь татар от полонянок, чтобы те с ними не расправились.

5

Не зря молва ходила, что Герасим в молодые годы неодолимым был. И на этот раз ему не изменила капризная красавица по имени удача, спасла скуфья монашеская да крепкий, привычный бить поклоны, поповский лоб. Очнувшись от удара, он достал из тайника саблю редкостной булатной стали, лук со стрелами и поехал в степь искать станичников.

Там и встретил ватагу разбойных казаков, тех, что с Волги с грабежа купецких караванов возвращались. Уговаривать особо не пришлось, особенно их атамана, горбоносого, чернявого, широкоплечего, обличием чуток на турка смахивающего.

Молодой еще совсем был казачок, лет двадцати с небольшим, но весь в бархат, да шелка разряжен, на каждом пальце перстень драгой. Об одном он только поинтересовался у Герасима:

– Как бабу звать

Услыхав в ответ:

– Наталья, – аж побледнел и строго вопросил:

– А Андрюха, муж ее, куда глядел?

– Так он уж третий год, как где-то на Туретчине запропастился, – пояснил святой отец.

Оказалось, этот атаман и Андрея, и Наталью прежде знал, про их сына Ваньку только услыхал впервые. Все другие казаки тоже изъявили бурное желание ордынцев покарать. Седоватый есаул так и заявил:

– Тут им не забитая Московия, которую ленивый лишь не грабит. Тут им казачий Дон. Непременно надобно острастку дать паскудам, чтобы впредь в станицы не совались. С тем в погоню и пошли, правда, времени уже прошло изрядно, потому-то только на заре другого дня настигли нехристей.

Яростнее всех рубился поп Герасим, даже атамана превзошел. Первого ордынца он рассек напополам, перепрыгнул на вражьего коня, а своего безжалостно по морде плетью вдарил, чтоб тот взбесился да мальчонку куда подалее от сечи унес. Затем неторопливо осенил себя крестом, прочел молитву и врезался в самую гущу татарвы. Выше всех его булат взметался, радугой на солнце отливая. Многих супостатов сразил святой отец, не оставлял надежд им меч его карающий, разваливал, как говорится, от макушки до седла. Решив, что он казачий предводитель, ордынцы навалились на попа со всех сторон, а великан татарин, который мурзу сменил, изловчился со спины зайти и уже занес секиру над пораненной поповской головой. Казалось, все, конец пришел воину православному. В последний миг Герасим обернулся, однако отразить удар, наверно, б не успел. Но тут из ощеренной пасти великана кровь ударила с зубами вперемежку, и стрела змеиным жалом высунулась, ее казак-священник сразу за свою признал. Были стрелы у него особенные, с оперением двойным да острым, как игла, наконечником, потому летели очень метко и любую кольчугу могли пробить. Понял поп, что это Ванька воротился и с лука в нехристей стреляет. Стал из свалки выбираться, чтоб мальца сберечь, а на того уже летит татарин с занесенной для удара саблей. Однако младший Княжич и здесь не сплоховал. Убегать и не подумал, подпустил врага почти что на сажень и вдарил в упор. Полетел с седла поганый, но все ж успел Ивана по плечу чуток клинком достать.

6

В Лету канули те времена, когда Орда непобедимою считалась, помельчало татарское племя. Хоть казаков было вдвое меньше, быстро они с крымцами разделались. Видя, как часто падают на землю их порубленные соплеменники, дрогнули нехристи, побежали кто куда, только мало кому удалось уйти, не уступали казачьи кони татарским в резвости. Но война, она без жертв не бывает, у станичников убиты были трое, да с десяток ранено, среди них и Ванька Княжич.

Как покончили с татарами, первым делом атаман велел освободить полонянок, а затем казаки принялись делить добычу. Закон в ватаге вольной был простой – кого убил, с того бери, что хочешь, хоть портки снимай, ежели с души не воротит. Когда дело до мурзы дошло, озадачились станичники, нет средь них его победителя, а чужую брать добычу никто не захотел, для казака-разбойника это позор великий. Тут-то атаман и посмотрел на Ваньку, который с перевязанной ручонкой стоял возле Герасима и в дележе, понятно дело, не участвовал.

– Тебя как звать?

– Иван.

– Я тоже Ванька, – шаловливо подмигнул лихой варнак и вдруг, потупившись, почти что со слезою в голосе, добавил еле слышно:

– Выходит, моим именем Наталья сыны нарекла.

Печаль его, однако, была недолгой, ее сменило удивление. Заметив в сапожке у мальчика кинжал, который тот теперь носил уже открыто, бывалый воин тотчас же сообразил, кто порешил мурзу.

– Чего ж молчишь, рассказывай, как угораздило тебя такого зверя завалить, рана-то от твоего клинка, – с восхищением глядя на тщедушного даже по своим годам парнишку, вопросил атаман.

Разодетый в пух и прах разбойник понравился Ивану, но даже и ему почему-то не хотелось говорить о том, что пытался сотворить татарин с мамой, а потому он коротко ответил:

– Так уж получилось.

– Ловко получилось, видать, на то была причина. За мать, поди, вступился.

– За нее, – тяжело вздохнув, ответил Ванька, глядя на удалого казака глазами взрослого, изведавшего горя человека. Тот больше ни о чем расспрашивать не стал. Вынув свой кинжал, он подошел к мурзе, что по-прежнему валялся у погасшего костра, и метнул его в распростертую на земле ладонь татарина. Метнул искусно, так что напрочь срезал безымянный палец, на котором красовался золотой с большим рубином перстень. Палец атаман брезгливо отшвырнул, а перстень подал Ваньке.

– Держи, от добычи с бою взятой, грех отказываться. – Ну вот, связался черт с младенцем, еще один Иван Кольцо на нашу голову свалился, – засмеялся седоватый есаул.

– Он не Кольцо, а Княжич – сразу видно, весь в батьку удался. Погоди, дай срок, этот парень всем нам сопли утрет, – заверил Ванька-старший и, протянув Ивану руку, предложил:

– Согласен быть мне побратимом, как твой отец.

– Согласен, ежели не шутишь, – строго заявил малец.

– Да уж какие тут, Ванюшка, шутки, – вновь потупя взор, печально вымолвил Кольцо.

Вот так судьба-злодейка обратила мамкина сынка Ванюшку в неодолимого бойца Ивана Княжича. Да и кем еще мог стать обычный смертный человек, который уродился на Дону, восьми лет от роду повидал погибель лютую родной матери, научился убивать людей, сам отведал, что такое боевая рана да, вдобавок ко всему, побратался с лихим разбойным атаманом Ванькой Кольцо, самим царем заочно к смерти приговоренным. Ни заслуги, ни вины Ивана в этом не было, потому что иные пути-дороги в этой жизни ему были просто-напросто заказаны.

7

Схоронил Иван свою маму за окраиной родной станицы на высоком Донском берегу. Вообще-то хоронили Кольцо с Герасимом, а он лишь только сидел у свежевырытой могилы да горько плакал. Когда закончился обряд печальный, поп водрузил на холмике могильном деревянный православный крест. Издали был виден этот крест путникам, к станице подъезжающим, ранее крестов на куполах церковных он их взору открывался. На него и стал молиться Княжич, возвращаясь к родным местам из походов дальних да боев кровавых.

Когда пришли обратно с похорон в теперь уж до конца осиротелый дом, разбойный атаман спросил Герасима:

– Святой отец, может, ты возьмешь к себе Ивана, покуда не подрос, а то при моих нынешних занятиях трудно будет парня добрым человеком воспитать.

– Возьму, конечно, с превеликой радостью, давно мечтал счастья отцовского изведать, да не сподобил бог иметь своих детей. Так же вот, как ты, мотался по свету, в делах греховных счастья искал, ни дома, ни семьи не нажил.

– Вот и хорошо, а как малость повзрослеет, я его в свою ватагу заберу, – пообещал Кольцо.

– Я те заберу, ступай отсюда, шаромыжник, нечего парня с толку сбивать.

– Да ладно, не серчай, Герасим, нет причины нам с тобою ссориться. Вырастет Иван, сам разберется, с кем ему дружить – богом или чертом, хотя в душе казачьей они довольно мирно уживаются, – примирительно сказал разбойник и стал прощаться.

– Ну, мне и впрямь пора. Ты уж не обессудь, но я частенько буду сюда заглядывать, потому как кроме Ваньки, другой родни у меня нет, всех кромешники царевы извели.

– А кем тебе Наталья доводилась? – полюбопытствовал священник.

– Это долгий сказ, после как-нибудь поведаю, – печально улыбнулся Ванька-старший и, махнув рукою на прощание, вышел за дверь.

– Добрый малый, по всем статьям подходит для великих дел, жалко будет, ежли попусту себя растратит, – подумал поп, глядя ему вслед. Он, конечно же, не знал, что атаман Кольцо на века останется в народной памяти как сподвижник покорителя Сибири Ермака, но если бы узнал, наверное, не очень удивился.

8

Рана на плече Ивана затянулась на редкость быстро, почти как на собаке, зато воспоминания о жуткой смерти матери оставили в душе его глубокий след. Дабы сильно не страдал малец, отец Герасим поведал ему святые истины. Разъяснил, что путь земной для человека только испытание пред другой, загробной жизнью, и вечное блаженство обретает только тот, кто сей путь прошел достойно, кто не отступил от веры праведной и в этом мире многие невзгоды испытал. Поповы проповеди привели к тому, что Ванька сделался совсем бесстрашным, совершенно справедливо рассудив – чего бояться смерти, коль там, в небытии, встреча его ждет с любимой мамой. Тут уж вновь священнику пришлось Ивану проповедовать, мол, только бог способен назначать страданья человеку, а искать погибели своей волей – великий грех.

Славным стал для сироты наставником отец Герасим, поил-кормил, за две зимы грамоте и счету обучил, так что тот теперь уж сам мог читать Священное Писание, а в остальном Иван был предоставлен самому себе и смело шел путем, судьбою предназначенным. Богатырской статью, как родителя, господь его не наделил, поэтому, еще с младенчества познав оружья силу, он обучился им владеть столь совершенно, что взрослые бывалые казаки могли лишь только позавидовать. К пятнадцати годам Княжич младший стал одним из самых ловких бойцов в станице. На всем скаку мог пикой шапку подхватить с земли, птицу на лету подбить хоть пулей, хоть стрелой, Дон переплыть на самой быстрине, но особо преуспел в рубке сабельной. В ней могли с ним посоперничать лишь Кольцо, да еще другой разбойный атаман, Захарий Бешеный.

9

Долго удавалось казачьему попу оберегать воспитанника от неугодных богу дел, однако, все, чему положено случиться, рано или поздно происходит. На пятнадцатом году своей нелегкой жизни Иван отправился впервые в поход за зипуном, то есть на разбойный промысел. Сманил его на это, конечно же, Кольцо.

Сам лихой варнак не жил в станице, но Ваньку попроведать приезжал исправно. Вот и на этот раз явился со своей ватагой душ в тридцать, вина, подарков разных понавез. Иван гостей в родительском доме принимал, не в церкви же разбойничкам давать приют. Пили с вечера до поздней ночи, а когда под утро захмелевшие казаки по – усадьбе разбрелись да завалились спать, побратимы уселись на крыльцо, и начался меж ними задушевный разговор. Его, кстати, не Кольцо, сам Княжич начал.

– Ты куда сейчас, опять на Волгу, купчишек грабить? – Да нет, скорей, наоборот. От турецкого Азова вверх по Дону один боярин знатный караван ведет, видать, от бедности великой решил торговлей подзаняться. Вот меня купцы и попросили его малость потрепать, чтоб неповадно было мужу благородному не в свои дела соваться, – ответил атаман. Испытующе взглянув на Ваньку, он неожиданно спросил:

– Может быть, со мной пойдешь, в бедности-то проживать еще не надоело? Ты парень уже взрослый, пришло время оружие, коней да одежду казаку подобающую справить, а у тебя, как погляжу, кроме батькина кинжала да перстня давешнего нету ничего. Сам вон какой тощий, наверное, с попом только рыбой и питаетесь, хлеба даже вдоволь не едите. И испытать в бою себя давно пора, одно дело сабелькой играючись махать, а вражью кровь пролить – совсем иное.

– Да я бы всей душою рад, но боюсь, Герасим воспротивится, – неуверенно ответил Ванька.

– Ты погости еще маленечко в станице, а я тем временем его уговорю.

– Ну, к попу тебе ходить, пожалуй, незачем, благословенья на разбой Герасим все одно не даст, ему по сану это не положено, – засмеялся разбойный атаман. – Да и тебе не пристало за грехи свои ответ на чужие плечи перекладывать, – поучительно уже добавил он.

– Сам решай, как дальше жить, чернецом-монахом становиться – занятие тоже неплохое, правда, для убогих, или вольным воином быть. Тут ни я, ни поп тебе не советчики.

Мало кто в пятнадцать лет откажется пойти за славой и богатством, Княжич тоже не устоял перед соблазном. Однако, чтоб развеять до конца свои сомнения, он вопросил Кольцо:

– Иван, а добро чужое грабить шибко плохо иль не очень?

– Об этом, парень, вовсе не печалься, мы ж не у какогонибудь бедолаги кусок хлеба отнять намереваемся, мы за боярским золотом идем. Не знаю, кому как, но моя душа в подобных случаях всегда спокойна, потому что во всем мире, а на Руси особенно, богатство лишь обманом с грабежом и наживается. Вот пускай царев любимец тоже ощутит, как своего добра лишаться. Наше дело – грабь награбленное, на то мы и казаки. Должен же кто-то кровососов проучить, коль у самих холопов на это духу не хватает. Ну так как, идешь со мной?

В пестрых Ванькиных глазах разбойным блеском полыхнули зеленые искорки, и он уверенно ответил:

– Иду. Когда отправимся, мне же надо еще справу раздобыть да с мамой попрощаться.

– Конь да сабля для тебя найдутся, этого добра у нас хватает, а более ничего не понадобится, – заверил побратим. – Ну а мать сейчас иди проведать, вон заря уже загорается. Да о Герасиме особо не тужи, никуда не денется, простит твое ослушание, такова уж его доля поповская – прегрешенья наши отпускать.

В предрассветных сумерках Иван пришел на берег Дона к могиле матери. В разум к тому времени вошел он крепко и распрекрасно понимал, на что решился. Как знать, чем кончится набег, может, вскоре и ему на божий суд предстать придется. Посидел под маминым крестом, поговорил с ней, как с живой, о самом сокровенном, а когда собрался уходить да на ноги поднялся, увидел плывущие по реке струги. Сразу же сообразил, что это именно тот самый караван, за которым атаман охотится. На всякий случай сосчитал ладьи, их было пять, проверил, нет ли на них пушек, и только после этого отправился к Ивану Кольцо.

Ванька-старший спать улегся прямо на крыльце, небрежно скомкав и положив под голову свой нарядный синего бархата кафтан.

– Вставай, не то проспишь удачу, караван уже к станице приближается, само время по нему ударить, – тряхнул его за плечи Княжич. Тот открыл глаза и, посмотрев на побратима совершенно трезвым взглядом, спросил:

– Стругов сколько, пять? Мужики, поди, вдоль берега на лямках тянут?

– Так оно и есть, а ты откуда это знаешь?

Не удостоив Княжича ответом, атаман опять закрыл глаза, промолвив сквозь сон:

– Это хорошо, покуда тоже спать ложись, нам теперь отсюда трогаться раньше вечера никак нельзя.

– Почему нельзя, упустим же, – загорячился Ванька.

– Ну и въедлив ты, сразу видно, что попов воспитанник, – посетовал Кольцо. Усевшись по-турецки, он принялся увещевать Ивана.

– Эх, парень, казак ты, может, неплохой, поживем – увидим, но атаман с тебя пока еще никудышный. Я же не юродивый, чтоб возле станицы на людей царевых нападать. У боярина наверняка стрельцы, а может, и опричники в охране состоят, говорю же, он любимец государев. Мы-то хапнем казну, и ищи ветра в поле, но не дай бог сквалыга этот царю пожалуется, и тот пришлет карательное войско, как тогда? Про нас-то никто не вспомнит, всю вину на ваших казачков повесят. Я хоть не поп Герасим, но и не Иуда, свое твердое понятие о справедливости имею. Так что суету не наводи да спать ложись, а к вечеру тронемся. Они за день далеко уйдут, там, в Диком Поле, их и прижмем. Разберись тогда, кто – казаки иль татары печаль боярину доставили. Да и нападать сподручнее средь ночи. Хотя, конечно, ежли сильно хочется, то можно и днем.

Хитро подмигнув, лихой разбойник завершил свое напутствие:

– Будь спокоен, от меня еще никто не уходил.

10

Выступили на закате солнца, шли берегом Дона, дороги не выбирая. Часа в три после полуночи настигли ставший на ночевку караван. Четыре струга были вытянуты на берег, а пятый причален к острову, что едва виднелся посреди реки. По обилию охраны стало ясно – караван идет с большой опаскою, и к нападению лихих людей изрядно приготовился.

Чтоб остаться незамеченными стражей, казаки спешились и уложили коней на траву. Обсуждать особо было нечего, Кольцо обдумал нападение заранее во всех тонкостях.

– Степан, – обратился он к седому есаулу, своему верному спутнику в боях и странствиях, – ты с казаками ударишь с берега, отвлечешь на себя стражу. Шуму, гаму понаделай, на стрельбу да крик побольше налегай, в сабли брать их нежелательно. Тоже ведь души христианские, многие не по своей охоте, за прокорм да копейку ломаную целый день пуп в лямке надрывают. Главное, связать охрану боем, чтоб на остров не смогли подмогу выслать. Ну а мы, – взглянул на Ваньку атаман, – вплавь пойдем на пятый струг. Казна, скорей всего, на нем, раз даже к берегу не стали приставать. Берегут ее наверняка стрелецкие начальники, а может, кто из кромешников, этих придется перебить.

– Как от острова отчалим, – продолжил он, снова обращаясь к есаулу, – здесь возню кончайте и догоняйте нас.

– Может быть, мне тоже с вами? Негоже одному с мальчонкой на такое дело идти. Черт его знает, сколько их на том струге окажется, – спросил Степан.

– Не надо, поступай, как сказано, – решительно отверг его Кольцо. Оставив на себе лишь исподние холщовые штаны да пояса с заткнутыми за них кинжалами, атаман и Княжич подошли к воде, обнаженные сабли пришлось держать в руках.

– Давай поближе подберемся, вон до тех кустов, а уж оттуда заплывем, – предложил Кольцо.

– Нет, Иван, отсюда лучше, так нас стража точно не заметит, они ж не за рекой, за берегом следят. Течение к тому же шибко быстрое, как раз на остров вынесет, а заплывем поближе, может мимо струга понести, начнем плескаться – тут нас и прищучат, – ответил Ванька и, зажав зубами сабельный клинок, неслышно окунулся в воду.

– Вот чертяка, поперед батьки в пекло лезет, – беззлобно ругнулся атаман, следуя за своим юным побратимом.

Плыли молча, путеводною звездой казакам служил мерцавший на корме огонек. Расчет – Княжича оказался верным. Влекомые течением, не будоража воду, они в полной тишине коснулись струга. Ванька-младший сразу же всадил в него кинжал и, опираясь на добротную сталь, дотянулся до края борта. Как по сходне, Кольцо забрался по нему на вражью ладью, а затем уж затащил и самого Ивана.

На струге было тихо. Шестеро стрельцов, рассевшись возле разведенного в жаровне костерка, о чем-то мирно беседовали. Из раскинутого на носу шатра вовсе не доносилось ни звука.

– Делай, как я, – шепнул разбойный атаман и бесшумной кошачьей походкой направился к охранникам. Нападение его было столь стремительным, что двое, даже не успев подняться на ноги, завалились порубленные саблей. Из оставшихся четверых лишь трое сумели обнажить оружие, еще один упал смертельно раненый в живот атаманским кинжалом. Однако остальные быстро очухались от страха, сталь лязгнула о сталь, началась лихая рубка.

Это в кабаке в пьяном виде хорошо бахвалиться да рассказывать дружкам, как ты одним махом семерых побивал, в истинном бою все обстоит иначе. Редким мужеством, умением ратным и силою надо обладать, чтоб в рубке сабельной устоять против двоих. И совсем уж редкий воин может биться враз с тремя врагами. Кольцо мог. Численное превосходство стрельцов его нисколько не смущало. Где им, вчерашним мужикам, толком не отвыкшим от сохи иль какого-то другого ремесла убогого, тягаться с ним, вольным воином. Беспокойство вызывало отсутствие Ивана. Нет, атаман нисколь не сомневался в Княжиче, но выстрел, прогремевший на другом конце струга, и раздавшийся ему в ответ звон сабель ясно дали понять, что Ванька-младший тоже отыскал себе врагов. А вот сможет ли юный его собрат устоять перед невесть каким числом противников, Кольцо уверен не был.

Взойдя на струг, Иван уже собрался двинуться вслед за побратимом, как вдруг почуял неладное. Обернувшись, он увидел высунутую из приоткрытого полога шатра пистоль, освещенную искристым огоньком раздуваемого кем-то фитиля. Медлить было нельзя, неизвестный супостат явно целил атаману в спину. В два прыжка казак достиг шатра и наугад взмахнул кинжалом. Удар его достиг цели, заветная сталь со скрежетом разорвала кольчугу, войдя почти по рукоять во вражье тело. В тот же миг из шатра, топча поверженного, выбежали четверо бойцов, одетых в посеребренные панцири, на которых даже ночью виден был золотой двуглавый орел. Иван отпрянул, но успел-таки схватить упавшую пистоль и выстрелить в ближайшего из них.

Так удачно начавшийся бой едва не стал для Ваньки последним. Оказавшись лицом к лицу с тремя одетыми в броню супротивниками, он сразу понял, что долго не продержится, а потому, ловко уворачиваясь от обрушившихся на него ударов, поспешно отступил на середину струга, встав меж левым бортом и грудой сваленных у мачты мешков с какими-то товарами. Маневр был, несомненно, верным. Обезопасив себя от окружения, Княжич начал лихо отбиваться от лишь мешающих друг другу охранников боярской казны и дожидаться атамана. Однако недруги быстро поняли всю нелепость своего положения. Сразу двое принялись раскидывать мешки, чтоб обойти Ивана со всех сторон. Поступили они, конечно, правильно, но все же недооценили своего на вид невзрачного врага. Всего лишь нескольких мгновений ему хватило, чтобы нанести смертельный удар. Поднырнув под занесенную над его курчавой головой саблю неповоротливого, отяжеленного кольчугой кромешника, он оказался позади него и рубанул наотмашь. Колотым орехом хрустнул череп слуги царева под ударом казачьего клинка.

Гибель третьего собрата повергла в страх и ярость двух оставшихся в живых. Один из них, саженного роста великан, с диким возгласом набросился на Ваньку. Клинки скрестились, Иван маленько отступил под богатырским натиском и оказался прижатым к борту. Недолго думая, он бросил оружие, присел и, ухватив за пояс аж двумя руками потерявшего опору великана, перевалил его через себя. Заглушая вопли тонущего, гулко ухнула донская вода. Поднять кинжал иль саблю Княжич даже не пытался, все одно не даст уже занесший свой клинок ликующий кромешник. Не хватало только напоследок голову склонить пред этой сволочью. Скрестив израненные руки на груди, он уставился на звездное небо да принялся читать молитву. К делам мирским его вернул хряск перерубленных костей. Опустил Иван глаза с небес на землю грешную и видит – голова слуги царева стала медленно отваливаться, но не успела она еще упасть, как другая появилась, ликом Ваньки Кольцо, знакомая до боли. Ошалелый Княжич аж зажмурился, отгоняя наваждение, а когда снова глянул, то увидел лежащего у ног его обезглавленного супостата и радостно улыбающегося атамана.

– Ну, ты везуч, прямо как я в молодости, – задорно подмигнув, сказал Кольцо. Подойдя к Ивану, он положил ладонь на кучерявый Княжичев затылок и совсем несвойственным воровской его натуре ласковым голосом проникновенно вымолвил:

– Все кончено, победили мы, Ванюшка, и на этот раз.

По легкой дрожи атамановой ладони да лихорадочному блеску глаз Ванька догадался, что старший собрат так же, как и он, переживает несравнимое ни с чем чувство радостного возбуждения, знакомого всем тем, кому хоть раз улыбалось воинское счастье. Опьяненные победой, они стояли плечом к плечу у борта захваченного струга и глядели на розовый в лучах предутренней зари казачий Дон. Жизнь, право на которую Иваны отстояли в жестокой схватке с царскими кромешниками, продолжалась.

11

Между тем события на берегу тоже приняли весьма успешный для нападавших оборот. Есаул знал свое дело. Получив приказ не ввязываться в настоящий бой, а также зная о намерении атамана выдать их грабеж за набег ордынцев, он решил не применять пороховой пальбы.

Как только Княжич и Кольцо поплыли к острову, Степан велел станичникам сготовить огненные стрелы. Знак к нападению на охрану заранее оговорен не был, а потому есаул стал действовать по своему усмотрению. Заслышав гулкий, отраженный водной гладью выстрел, он взмахнул рукой. Казаки запалили обмотанные просмоленной паклей стрелы и ударили по каравану огненным дождем. Не оченьто стараясь поразить людей, они целили в оснастку стругов, чтобы вызвать пожар. Степанова задумка осуществилась наилучшим образом: разгоняя предрассветные сумерки, ярко вспыхнули приспущенные паруса. Вяло огрызаясь пищальным боем, обезумевшие от страха стрельцы с холопами кинулись тушить охваченные пламенем струги, о высылке подмоги к острову никто даже и не помышлял.

Когда стоявший возле острова струг вначале медленно, а потом все более убыстряя ход благодаря наполненному попутным ветром парусу поплыл вниз по реке, есаул издал протяжный свист, которому мог бы позавидовать сам сказочный Соловей Разбойник, затем вскочил на своего коня да поскакал вдоль берега. Остальные казачки с радостью последовали его примеру. Сомнений не было, что черт с младенцем, как шутливо окрестили Кольцо и Княжича, успешно справились со своей задачей и умыкнули боярскую казну.

12

Малость поостыв после боя, атаман подергал снасти, поднял парус и, ловко правя рулевым веслом, вывел струг на середину Дона.

– Все умеет, даже кораблем управлять, – подумал Ванька с легкой завистью, до поры до времени свойственной любому меньшому брату по отношению к старшему.

– Чего стоишь? Иди, ищи сокровища, хоть поглядим, чего мы ради головами своими рисковали, – распорядился Кольцо и как-то странно посмотрел на Княжича. Прошедшему донскую воду и огонь неравной схватки с царскими опричниками Ивану предстояло выдержать еще одно испытание.

Как ни чудно, но деньги лихой разбойник просто презирал. Может, от того, что бедным никогда особо не был. Однако, так или иначе, скупость он считал грехом гораздо большим, нежели даже трусость. Робким человек уродит