Проклятый род. Часть 1. Люди и нелюди

Шипаков Виталий Евгеньевич

ЧАСТЬ I.

ЛЮДИ И НЕЛЮДИ

 

 

ГЛАВА I.

ЕСАУЛ ВОЛЬНОГО ВОЙСКА КАЗАЧЬЕГО ИВАН ПО ПРОЗВИЩУ КНЯЖИЧ

1

Бойкий луч высокого послеполуденного солнца пробрался сквозь пробитое под самым потолком конюшни маленькое оконце и осветил лицо лежавшего, укрывшегося тулупом то ли парня, то ли молодого мужика. Он давно уже не спал, но ночь любви да винный хмель сделали его настолько слабым, что сил не было размежить веки. Однако неугомонное небесное светило принялось бесцеремонно ласкать курчавые светло-русые волосы, высокий лоб, по-девичьи припухлые, украшенные тонкими шляхетскими усами губы, мягкий бритый подбородок, и обладатель их открыл оттененные густыми темными бровями большие карие в зеленую искорку глаза, сразу полыхнувшие разбойной лихостью.

Именно глаза делали это немного женственное лицо редким образцом сочетания мужества и красоты.

Сладко потянувшись, парень скинул с себя тулуп и, взмахнув далеко не богатырскими, но мускулистыми руками, ловко вскочил на ноги. Золотая цепь на шее с православным крестиком, белого шелка рубашка, подпоясанные кожаным поясом красного сукна шаровары, заправленные в того же цвета остроносые сапоги, подбитые серебряными подковками, и пальцы, сплошь унизанные перстнями, придавали ему чуждый для московита вид. Но древнеросская белокурость волос, едва приметная монгольская раскосость глаз вкупе с чуть широковатым носом не позволяли сомневаться, что это русский человек. Любой, даже не шибко искушенный соглядатай, легко признал бы в нем казака. Лишь казак мог нарядиться столь дорого и пестро, а уж тем более сбрить бороду, как какой-нибудь немец иль поляк. Торчащая из-за голенища сапога усыпанная самоцветами рукоять кинжала и пристегнутая к поясу сабля в старых побитых ножнах только подтверждали это звание. Он и вправду был казак, да не простой, а есаул по имени Иван со звучным прозвищем Княжич.

Долгий и тернистый путь привел Ивана в дом его невенчанной жены, красавицы-княгини Елены Новосильцевой, а начался он, конечно же, на Дону.

2

В станицу Княжич угодил не по своей охоте, а прибыл в маминой утробе, от того считался коренным казаком. Вообще-то девки-бабы на Дон не бегали, но тут особый случай. Боярской дочери Наташе полюбился лихой красавец, начальник батюшкиной стражи Андрей. Чем любовь кончается в такие годы – Наталье было восемнадцать, а Андрюхе двадцать пять – догадаться немудрено. Чтобы избежать вселенского позора для нее и лютой смерти для него, влюбленные решили убежать в казачьи земли. По закону братства, вольных воинов с Дона никого никому не выдавали, даже грозному царю, а про боярина и говорить нечего.

Поначалу жизнь у молодых в станице непросто складывалась, потому как бабы там большая редкость. Ну, наложницу иметь из полонянок еще куда ни шло, а чтоб жену…

Но Андрей не только был отчаянным рубакой силы богатырской, мог коня ударом кулака свалить, он еще и в пушкарском деле разумел, оружие помельче – пищали, да пистоли всякие, чинить умел, а нужный человек, даже с такой причудой, как слабина на бабий пол, всегда людьми достойно принят будет.

Имел отец Ивана и другие, более редкие для казака таланты. Знал грамоту, три иноземных языка – турецкий, польский да татарский, а потому достойно мог любых посланников принять, чем сослужил большую службу войску вольному, за что и прозван был не абы как, а Княжичем.

Как ни странно, но Наталья на Дону тоже ко двору пришлась. Еще в девичестве в отцовском доме подружилась она с лекарем немчином и много навыков полезных у него переняла. Знала травы целебные, умела снадобья из них готовить, но особо преуспела в лечении ран, что рубленых, что стреляных. Не землей их присыпала, как другие горе-знахари, а прижигала ножичком каленым или вовсе, что одежду рваную, штопала иглой. Не в пример другим, гораздо лучше заживали раны, ею пользуемые, многим казачкам Наталья жизнь спасла.

Так и жили, не сказать, чтобы особенно тужили. Андрюха даже дом построил, да не просто дом, а целую усадьбу, наподобие тех, что на Руси ставят дворяне-однодворцы.

3

Маленькие беды начались, когда Ванюшке было от роду пять лет, когда отец ушел с ватагой малоросских казаков воевать нечистых турок. Это позже чубатые черкассы присягнули королю шляхетскому, а донцы царя Ивана поддержали, но тогда еще все вместе ходили за море добычу брать и христианский люд освобождать, томящийся у нехристей в неволе.

Ушел и сгинул где-то, то ли в бою свою головушку сложил, то ли угодил к магометанам в рабство, на турецкие галеры веслом махать. Год прошел, другой и третий, а от Андрея не было вестей. Нелегко пришлось бабенке молодой одной с мальчонкой на руках, но обид, по крайней мере осиротевшему семейству Княжича, никто не чинил. На то имелось несколько причин. Явных сведений о гибели Андрея не было, а то, что он уж третий год в станицу не является, ровным счетом ничего не значило. Бывали случаи, и через десять лет возвращались казачки из дальних странствий. Поэтому охотники заполучить Наталью, конечно, находились, но до поры до времени в узде себя держали. Жизнь, она дороже сладостных утех. Да и сама боярышня своей породой знатной, особенно огромными зелеными очами, вселяла многим суеверный страх. За глаза да за умение израненных с того света возвращать коекто считал ее колдуньей. А еще имелся у Ивашки сильный покровитель – станичный поп отец Герасим. Ходили слухи, будто в молодости был святой отец разбойным атаманом, да таким, что нынешние злыдни ему в подметки не годились. Но с годами образумился казак, к богу потянулся, лет пятнадцать в лавре Киевской монахом жил, заветы божьи познавал, и на Дон уже священником вернулся. Шибко приглянулся казачьему попу беленький да худенький мальчонка – статью Ванька в маму удался. Скорей всего, потому, что других детей в станице просто не было.

Однако настоящая беда пришла через три года с той поры, как запропал отец. Она и сделала Ивашку не просто казаком, а несокрушимым, известным всему Дону Ванькой Княжичем.

4

Шибко обезлюдела станица тем летом. Оно понятно, ну не в лютые ж морозы вольным воинам на разбойный промысел ходить. А тут еще и те немногочисленные, что остались, в степь отправились зверье на мясо бить. Как про то поганые прознали – неведомо, но, добычу легкую почуяв, нагрянула в станицу татарва. Первым делом их мурза срубил отца Герасима. Тот с крестом навстречу вышел, хотел, наверно, выкуп предложить да миром все уладить. Не получилось миром, блеснула в солнечных лучах татарская кривая сабля, и лег священник православный с головой, порубленной у церковной ограды. Ордынцы свой, особый промысел имели, пуще всякой рухляди они любили полонянок брать. Большую выгоду имели супостаты от продажи в Турцию, Персию и далее самого великого богатства земли русской – ее зеленоглазых, белокурых дочерей.

Наталья с Ванькой скрыться не успели, связали их веревкой да погнали, как овец, вместе с остальными пленницами. Ордынцы в Крым обратно из набега возвращались, много девок и бабенок молодых на продажу в свой Бахчисарай вели, а в станицу, видно, забрели случайно.

Шли по выжженной степи без роздыха весь день. Торопились нехристи, погони опасались, лишь когда совсем стемнело, стали на ночевку. До разграбленной станицы уже далече было, а потому, особо не таясь, разожгли костры, забили лошадь и принялись, по своему поганому обычаю, конину жрать. Пленниц развязывать не стали, налили им воды в корыто да, как собакам, бросили обглоданных костей.

Мурза, в отличие от остальных своих сородичей, не бритый наголо, а шибко волосатый, красавцем, видно, мнил себя, мурло немытое, сидел в кругу сподвижников невдалеке от полонянок. Сначала лопотал о чем-то на своем собачьем языке, ордынцы его ржали, словно лошади, затем что-то строго выкрикнул, и татары с явной неохотой подались подальше от костра, а сам патлатый нехристь направился к Наталье. Он ее еще в станице заприметил, да в дороге к ней раз десять подъезжал, все разглядывал. Первым делом Ваньку пнул огромным сапожищем, чтоб за мамку не цеплялся, потом схватил боярышню-казачку за косы длинные и потащил к своему лежбищу. Наталья стала отбиваться: как волчица вцепилась белыми зубами в потную ручищу, но мурза в общении с полонянками, видать, изрядно был поднаторевшим. Даже бить не стал, обвил ей шею плетью да малость придушил, а как сомлела, начал расстилать. Платье распорол от подола до горла, оголил бабенку и любуется, по-девичьи небольшие груди, живот упругий лапает, аж слюни распустил от удовольствия. Все, как надо, сотворил насильник многоопытный, только о волчонке позабыл.

Когда пнул его мурза, Иван от боли впал в беспамятство, а как очнулся, видит – татарин маму волочет к костру. Поначалу до смерти перепугался, умишком своим детским порешил, что он ее зажарить хочет да сожрать. Но даже в ту, младенческую пору, – Княжич казаком себя считал и с оружием расставался лишь во сне. В сапожонке под штаниной, чтоб Наталья не увидела да не отобрала, хранился у него кинжал заветный. Иначе назвать клинок сей было нельзя – золотая рукоять драгоценными каменьями усыпана, лезвие недлинное, но прочности и остроты необычайной, ковал его умелец из далекой земли гишпанской. Достался он Ивашке от отца, а тот в бою со шляхетского хорунжего добыл. Рванул свои ручонки Ванька, что были связаны узлом, рассчитанным на взрослого мужика, они и выскользнули из веревки. Много раз потом случалось Княжичу ползти, не поднимая головы, чтоб, подкравшись незаметно, вырезать вражеский дозор, но этот, первый, Иван запомнил навсегда. Подоспел как раз в тот миг, когда татарин ноги мамины стройные раскинул и, опустившись на колени, стал штаны снимать, тут и он сообразил, что к чему, и уже не страх, а ярость поселилась в маленьком казачьем сердце.

Чутким нехристь оказался, как только Ванька за его спиною встал, сразу оглянулся. Только так оно, наверно, к лучшему, казаку, пусть даже малолетку, не пристало в спину бить врага. Движимый совсем не детской яростью, парнишка саданул клинком прямо под брыластую харю. Хорошо вошло на обе стороны заточенное лезвие в глотку, лишив мурзу возможности орать. Татарин попытался было на ноги подняться, но Иван схватил его своею маленькой рукой за космы и запрокинул навзничь.

Наталья очнулась от брызнувшей в лицо нечистой крови. Поглядев вокруг своими зелеными глазищами, сразу догадалась обо всем. Мешкать, по дурному бабьему обычаю, не стала, лишь запахнула сарафан с сорочкой, как могла, ухватила сына за руку и побежала прочь от костра. Только баба, она баба и есть, даже если очень умная. Им бы в степь податься да раствориться в кромешной темени, тогда б еще была какая-то надежда на спасение, а она взяла, да на дорогу выскочила.

Далеко уйти им не пришлось. Хоть мурза отогнал сородичей, но любопытство татарам тоже свойственно. Отчего ж хотя б издалека не посмотреть, как хозяин русскую красавицу уламывает, вона аж хрипит от удовольствия. Подкрались, глянули тайком и увидали, как он с горлом перерезанным да голым задом своему аллаху душу отдает.

У ордынцев нюх на след, что у собаки. Полверсты Наталья с Ванькой не успели пробежать, как настигла их погоня. Вновь ловить-вязать казачку с сыном нехристи не стали. Сбили с ног на всем скаку и принялись топтать копытами да сечь плетьми. Единственное, что Наталья успела сделать, так это Ваньку по себя подмять, своим телом, которым жизнь ему дарила, укрыть от смерти. Постояли крымцы над растерзанною пленницей, поорали что-то и назад к стоянке подались. Ваньку то ли в темноте не разглядели, то ли тоже за мертвого сочли. Правда, Княжич всего этого не видел: как ни укрывала Наталья сына, ему тоже очень крепко досталось. Лишь к рассвету от росы да утреннего холода очнулся. Долго он сидел над матерью убитой, встать, пойти куда-то силы не было. Когда почуял стук копыт, подумал, что татары возвращаются, чтоб его, как маму, в землю втолочь. То ли с горя, то ли по малолетству даже не испугался, встал среди дороги, зажав кинжал в руке, и скорого конца своей недолгой жизни начал дожидаться. Однако это оказались не ордынцы, а станичники, но не свои, какие-то чужие, вел же их отец Герасим с головою, окровавленной тряпицей перевязанной. Подъехали казаки, посмотрели на то, что крымцы сотворили и, лишних слов не говоря, далее в погоню понеслись, Ваньку поп Герасим подхватил. Нагнали супостатов, когда они уже с ночевки начали сниматься. По овражку незаметно подобрались, из пистолей вдарили по окаянным да взялись за сабли, первым делом норовя отсечь татар от полонянок, чтобы те с ними не расправились.

5

Не зря молва ходила, что Герасим в молодые годы неодолимым был. И на этот раз ему не изменила капризная красавица по имени удача, спасла скуфья монашеская да крепкий, привычный бить поклоны, поповский лоб. Очнувшись от удара, он достал из тайника саблю редкостной булатной стали, лук со стрелами и поехал в степь искать станичников.

Там и встретил ватагу разбойных казаков, тех, что с Волги с грабежа купецких караванов возвращались. Уговаривать особо не пришлось, особенно их атамана, горбоносого, чернявого, широкоплечего, обличием чуток на турка смахивающего.

Молодой еще совсем был казачок, лет двадцати с небольшим, но весь в бархат, да шелка разряжен, на каждом пальце перстень драгой. Об одном он только поинтересовался у Герасима:

– Как бабу звать

Услыхав в ответ:

– Наталья, – аж побледнел и строго вопросил:

– А Андрюха, муж ее, куда глядел?

– Так он уж третий год, как где-то на Туретчине запропастился, – пояснил святой отец.

Оказалось, этот атаман и Андрея, и Наталью прежде знал, про их сына Ваньку только услыхал впервые. Все другие казаки тоже изъявили бурное желание ордынцев покарать. Седоватый есаул так и заявил:

– Тут им не забитая Московия, которую ленивый лишь не грабит. Тут им казачий Дон. Непременно надобно острастку дать паскудам, чтобы впредь в станицы не совались. С тем в погоню и пошли, правда, времени уже прошло изрядно, потому-то только на заре другого дня настигли нехристей.

Яростнее всех рубился поп Герасим, даже атамана превзошел. Первого ордынца он рассек напополам, перепрыгнул на вражьего коня, а своего безжалостно по морде плетью вдарил, чтоб тот взбесился да мальчонку куда подалее от сечи унес. Затем неторопливо осенил себя крестом, прочел молитву и врезался в самую гущу татарвы. Выше всех его булат взметался, радугой на солнце отливая. Многих супостатов сразил святой отец, не оставлял надежд им меч его карающий, разваливал, как говорится, от макушки до седла. Решив, что он казачий предводитель, ордынцы навалились на попа со всех сторон, а великан татарин, который мурзу сменил, изловчился со спины зайти и уже занес секиру над пораненной поповской головой. Казалось, все, конец пришел воину православному. В последний миг Герасим обернулся, однако отразить удар, наверно, б не успел. Но тут из ощеренной пасти великана кровь ударила с зубами вперемежку, и стрела змеиным жалом высунулась, ее казак-священник сразу за свою признал. Были стрелы у него особенные, с оперением двойным да острым, как игла, наконечником, потому летели очень метко и любую кольчугу могли пробить. Понял поп, что это Ванька воротился и с лука в нехристей стреляет. Стал из свалки выбираться, чтоб мальца сберечь, а на того уже летит татарин с занесенной для удара саблей. Однако младший Княжич и здесь не сплоховал. Убегать и не подумал, подпустил врага почти что на сажень и вдарил в упор. Полетел с седла поганый, но все ж успел Ивана по плечу чуток клинком достать.

6

В Лету канули те времена, когда Орда непобедимою считалась, помельчало татарское племя. Хоть казаков было вдвое меньше, быстро они с крымцами разделались. Видя, как часто падают на землю их порубленные соплеменники, дрогнули нехристи, побежали кто куда, только мало кому удалось уйти, не уступали казачьи кони татарским в резвости. Но война, она без жертв не бывает, у станичников убиты были трое, да с десяток ранено, среди них и Ванька Княжич.

Как покончили с татарами, первым делом атаман велел освободить полонянок, а затем казаки принялись делить добычу. Закон в ватаге вольной был простой – кого убил, с того бери, что хочешь, хоть портки снимай, ежели с души не воротит. Когда дело до мурзы дошло, озадачились станичники, нет средь них его победителя, а чужую брать добычу никто не захотел, для казака-разбойника это позор великий. Тут-то атаман и посмотрел на Ваньку, который с перевязанной ручонкой стоял возле Герасима и в дележе, понятно дело, не участвовал.

– Тебя как звать?

– Иван.

– Я тоже Ванька, – шаловливо подмигнул лихой варнак и вдруг, потупившись, почти что со слезою в голосе, добавил еле слышно:

– Выходит, моим именем Наталья сыны нарекла.

Печаль его, однако, была недолгой, ее сменило удивление. Заметив в сапожке у мальчика кинжал, который тот теперь носил уже открыто, бывалый воин тотчас же сообразил, кто порешил мурзу.

– Чего ж молчишь, рассказывай, как угораздило тебя такого зверя завалить, рана-то от твоего клинка, – с восхищением глядя на тщедушного даже по своим годам парнишку, вопросил атаман.

Разодетый в пух и прах разбойник понравился Ивану, но даже и ему почему-то не хотелось говорить о том, что пытался сотворить татарин с мамой, а потому он коротко ответил:

– Так уж получилось.

– Ловко получилось, видать, на то была причина. За мать, поди, вступился.

– За нее, – тяжело вздохнув, ответил Ванька, глядя на удалого казака глазами взрослого, изведавшего горя человека. Тот больше ни о чем расспрашивать не стал. Вынув свой кинжал, он подошел к мурзе, что по-прежнему валялся у погасшего костра, и метнул его в распростертую на земле ладонь татарина. Метнул искусно, так что напрочь срезал безымянный палец, на котором красовался золотой с большим рубином перстень. Палец атаман брезгливо отшвырнул, а перстень подал Ваньке.

– Держи, от добычи с бою взятой, грех отказываться. – Ну вот, связался черт с младенцем, еще один Иван Кольцо на нашу голову свалился, – засмеялся седоватый есаул.

– Он не Кольцо, а Княжич – сразу видно, весь в батьку удался. Погоди, дай срок, этот парень всем нам сопли утрет, – заверил Ванька-старший и, протянув Ивану руку, предложил:

– Согласен быть мне побратимом, как твой отец.

– Согласен, ежели не шутишь, – строго заявил малец.

– Да уж какие тут, Ванюшка, шутки, – вновь потупя взор, печально вымолвил Кольцо.

Вот так судьба-злодейка обратила мамкина сынка Ванюшку в неодолимого бойца Ивана Княжича. Да и кем еще мог стать обычный смертный человек, который уродился на Дону, восьми лет от роду повидал погибель лютую родной матери, научился убивать людей, сам отведал, что такое боевая рана да, вдобавок ко всему, побратался с лихим разбойным атаманом Ванькой Кольцо, самим царем заочно к смерти приговоренным. Ни заслуги, ни вины Ивана в этом не было, потому что иные пути-дороги в этой жизни ему были просто-напросто заказаны.

7

Схоронил Иван свою маму за окраиной родной станицы на высоком Донском берегу. Вообще-то хоронили Кольцо с Герасимом, а он лишь только сидел у свежевырытой могилы да горько плакал. Когда закончился обряд печальный, поп водрузил на холмике могильном деревянный православный крест. Издали был виден этот крест путникам, к станице подъезжающим, ранее крестов на куполах церковных он их взору открывался. На него и стал молиться Княжич, возвращаясь к родным местам из походов дальних да боев кровавых.

Когда пришли обратно с похорон в теперь уж до конца осиротелый дом, разбойный атаман спросил Герасима:

– Святой отец, может, ты возьмешь к себе Ивана, покуда не подрос, а то при моих нынешних занятиях трудно будет парня добрым человеком воспитать.

– Возьму, конечно, с превеликой радостью, давно мечтал счастья отцовского изведать, да не сподобил бог иметь своих детей. Так же вот, как ты, мотался по свету, в делах греховных счастья искал, ни дома, ни семьи не нажил.

– Вот и хорошо, а как малость повзрослеет, я его в свою ватагу заберу, – пообещал Кольцо.

– Я те заберу, ступай отсюда, шаромыжник, нечего парня с толку сбивать.

– Да ладно, не серчай, Герасим, нет причины нам с тобою ссориться. Вырастет Иван, сам разберется, с кем ему дружить – богом или чертом, хотя в душе казачьей они довольно мирно уживаются, – примирительно сказал разбойник и стал прощаться.

– Ну, мне и впрямь пора. Ты уж не обессудь, но я частенько буду сюда заглядывать, потому как кроме Ваньки, другой родни у меня нет, всех кромешники царевы извели.

– А кем тебе Наталья доводилась? – полюбопытствовал священник.

– Это долгий сказ, после как-нибудь поведаю, – печально улыбнулся Ванька-старший и, махнув рукою на прощание, вышел за дверь.

– Добрый малый, по всем статьям подходит для великих дел, жалко будет, ежли попусту себя растратит, – подумал поп, глядя ему вслед. Он, конечно же, не знал, что атаман Кольцо на века останется в народной памяти как сподвижник покорителя Сибири Ермака, но если бы узнал, наверное, не очень удивился.

8

Рана на плече Ивана затянулась на редкость быстро, почти как на собаке, зато воспоминания о жуткой смерти матери оставили в душе его глубокий след. Дабы сильно не страдал малец, отец Герасим поведал ему святые истины. Разъяснил, что путь земной для человека только испытание пред другой, загробной жизнью, и вечное блаженство обретает только тот, кто сей путь прошел достойно, кто не отступил от веры праведной и в этом мире многие невзгоды испытал. Поповы проповеди привели к тому, что Ванька сделался совсем бесстрашным, совершенно справедливо рассудив – чего бояться смерти, коль там, в небытии, встреча его ждет с любимой мамой. Тут уж вновь священнику пришлось Ивану проповедовать, мол, только бог способен назначать страданья человеку, а искать погибели своей волей – великий грех.

Славным стал для сироты наставником отец Герасим, поил-кормил, за две зимы грамоте и счету обучил, так что тот теперь уж сам мог читать Священное Писание, а в остальном Иван был предоставлен самому себе и смело шел путем, судьбою предназначенным. Богатырской статью, как родителя, господь его не наделил, поэтому, еще с младенчества познав оружья силу, он обучился им владеть столь совершенно, что взрослые бывалые казаки могли лишь только позавидовать. К пятнадцати годам Княжич младший стал одним из самых ловких бойцов в станице. На всем скаку мог пикой шапку подхватить с земли, птицу на лету подбить хоть пулей, хоть стрелой, Дон переплыть на самой быстрине, но особо преуспел в рубке сабельной. В ней могли с ним посоперничать лишь Кольцо, да еще другой разбойный атаман, Захарий Бешеный.

9

Долго удавалось казачьему попу оберегать воспитанника от неугодных богу дел, однако, все, чему положено случиться, рано или поздно происходит. На пятнадцатом году своей нелегкой жизни Иван отправился впервые в поход за зипуном, то есть на разбойный промысел. Сманил его на это, конечно же, Кольцо.

Сам лихой варнак не жил в станице, но Ваньку попроведать приезжал исправно. Вот и на этот раз явился со своей ватагой душ в тридцать, вина, подарков разных понавез. Иван гостей в родительском доме принимал, не в церкви же разбойничкам давать приют. Пили с вечера до поздней ночи, а когда под утро захмелевшие казаки по – усадьбе разбрелись да завалились спать, побратимы уселись на крыльцо, и начался меж ними задушевный разговор. Его, кстати, не Кольцо, сам Княжич начал.

– Ты куда сейчас, опять на Волгу, купчишек грабить? – Да нет, скорей, наоборот. От турецкого Азова вверх по Дону один боярин знатный караван ведет, видать, от бедности великой решил торговлей подзаняться. Вот меня купцы и попросили его малость потрепать, чтоб неповадно было мужу благородному не в свои дела соваться, – ответил атаман. Испытующе взглянув на Ваньку, он неожиданно спросил:

– Может быть, со мной пойдешь, в бедности-то проживать еще не надоело? Ты парень уже взрослый, пришло время оружие, коней да одежду казаку подобающую справить, а у тебя, как погляжу, кроме батькина кинжала да перстня давешнего нету ничего. Сам вон какой тощий, наверное, с попом только рыбой и питаетесь, хлеба даже вдоволь не едите. И испытать в бою себя давно пора, одно дело сабелькой играючись махать, а вражью кровь пролить – совсем иное.

– Да я бы всей душою рад, но боюсь, Герасим воспротивится, – неуверенно ответил Ванька.

– Ты погости еще маленечко в станице, а я тем временем его уговорю.

– Ну, к попу тебе ходить, пожалуй, незачем, благословенья на разбой Герасим все одно не даст, ему по сану это не положено, – засмеялся разбойный атаман. – Да и тебе не пристало за грехи свои ответ на чужие плечи перекладывать, – поучительно уже добавил он.

– Сам решай, как дальше жить, чернецом-монахом становиться – занятие тоже неплохое, правда, для убогих, или вольным воином быть. Тут ни я, ни поп тебе не советчики.

Мало кто в пятнадцать лет откажется пойти за славой и богатством, Княжич тоже не устоял перед соблазном. Однако, чтоб развеять до конца свои сомнения, он вопросил Кольцо:

– Иван, а добро чужое грабить шибко плохо иль не очень?

– Об этом, парень, вовсе не печалься, мы ж не у какогонибудь бедолаги кусок хлеба отнять намереваемся, мы за боярским золотом идем. Не знаю, кому как, но моя душа в подобных случаях всегда спокойна, потому что во всем мире, а на Руси особенно, богатство лишь обманом с грабежом и наживается. Вот пускай царев любимец тоже ощутит, как своего добра лишаться. Наше дело – грабь награбленное, на то мы и казаки. Должен же кто-то кровососов проучить, коль у самих холопов на это духу не хватает. Ну так как, идешь со мной?

В пестрых Ванькиных глазах разбойным блеском полыхнули зеленые искорки, и он уверенно ответил:

– Иду. Когда отправимся, мне же надо еще справу раздобыть да с мамой попрощаться.

– Конь да сабля для тебя найдутся, этого добра у нас хватает, а более ничего не понадобится, – заверил побратим. – Ну а мать сейчас иди проведать, вон заря уже загорается. Да о Герасиме особо не тужи, никуда не денется, простит твое ослушание, такова уж его доля поповская – прегрешенья наши отпускать.

В предрассветных сумерках Иван пришел на берег Дона к могиле матери. В разум к тому времени вошел он крепко и распрекрасно понимал, на что решился. Как знать, чем кончится набег, может, вскоре и ему на божий суд предстать придется. Посидел под маминым крестом, поговорил с ней, как с живой, о самом сокровенном, а когда собрался уходить да на ноги поднялся, увидел плывущие по реке струги. Сразу же сообразил, что это именно тот самый караван, за которым атаман охотится. На всякий случай сосчитал ладьи, их было пять, проверил, нет ли на них пушек, и только после этого отправился к Ивану Кольцо.

Ванька-старший спать улегся прямо на крыльце, небрежно скомкав и положив под голову свой нарядный синего бархата кафтан.

– Вставай, не то проспишь удачу, караван уже к станице приближается, само время по нему ударить, – тряхнул его за плечи Княжич. Тот открыл глаза и, посмотрев на побратима совершенно трезвым взглядом, спросил:

– Стругов сколько, пять? Мужики, поди, вдоль берега на лямках тянут?

– Так оно и есть, а ты откуда это знаешь?

Не удостоив Княжича ответом, атаман опять закрыл глаза, промолвив сквозь сон:

– Это хорошо, покуда тоже спать ложись, нам теперь отсюда трогаться раньше вечера никак нельзя.

– Почему нельзя, упустим же, – загорячился Ванька.

– Ну и въедлив ты, сразу видно, что попов воспитанник, – посетовал Кольцо. Усевшись по-турецки, он принялся увещевать Ивана.

– Эх, парень, казак ты, может, неплохой, поживем – увидим, но атаман с тебя пока еще никудышный. Я же не юродивый, чтоб возле станицы на людей царевых нападать. У боярина наверняка стрельцы, а может, и опричники в охране состоят, говорю же, он любимец государев. Мы-то хапнем казну, и ищи ветра в поле, но не дай бог сквалыга этот царю пожалуется, и тот пришлет карательное войско, как тогда? Про нас-то никто не вспомнит, всю вину на ваших казачков повесят. Я хоть не поп Герасим, но и не Иуда, свое твердое понятие о справедливости имею. Так что суету не наводи да спать ложись, а к вечеру тронемся. Они за день далеко уйдут, там, в Диком Поле, их и прижмем. Разберись тогда, кто – казаки иль татары печаль боярину доставили. Да и нападать сподручнее средь ночи. Хотя, конечно, ежли сильно хочется, то можно и днем.

Хитро подмигнув, лихой разбойник завершил свое напутствие:

– Будь спокоен, от меня еще никто не уходил.

10

Выступили на закате солнца, шли берегом Дона, дороги не выбирая. Часа в три после полуночи настигли ставший на ночевку караван. Четыре струга были вытянуты на берег, а пятый причален к острову, что едва виднелся посреди реки. По обилию охраны стало ясно – караван идет с большой опаскою, и к нападению лихих людей изрядно приготовился.

Чтоб остаться незамеченными стражей, казаки спешились и уложили коней на траву. Обсуждать особо было нечего, Кольцо обдумал нападение заранее во всех тонкостях.

– Степан, – обратился он к седому есаулу, своему верному спутнику в боях и странствиях, – ты с казаками ударишь с берега, отвлечешь на себя стражу. Шуму, гаму понаделай, на стрельбу да крик побольше налегай, в сабли брать их нежелательно. Тоже ведь души христианские, многие не по своей охоте, за прокорм да копейку ломаную целый день пуп в лямке надрывают. Главное, связать охрану боем, чтоб на остров не смогли подмогу выслать. Ну а мы, – взглянул на Ваньку атаман, – вплавь пойдем на пятый струг. Казна, скорей всего, на нем, раз даже к берегу не стали приставать. Берегут ее наверняка стрелецкие начальники, а может, кто из кромешников, этих придется перебить.

– Как от острова отчалим, – продолжил он, снова обращаясь к есаулу, – здесь возню кончайте и догоняйте нас.

– Может быть, мне тоже с вами? Негоже одному с мальчонкой на такое дело идти. Черт его знает, сколько их на том струге окажется, – спросил Степан.

– Не надо, поступай, как сказано, – решительно отверг его Кольцо. Оставив на себе лишь исподние холщовые штаны да пояса с заткнутыми за них кинжалами, атаман и Княжич подошли к воде, обнаженные сабли пришлось держать в руках.

– Давай поближе подберемся, вон до тех кустов, а уж оттуда заплывем, – предложил Кольцо.

– Нет, Иван, отсюда лучше, так нас стража точно не заметит, они ж не за рекой, за берегом следят. Течение к тому же шибко быстрое, как раз на остров вынесет, а заплывем поближе, может мимо струга понести, начнем плескаться – тут нас и прищучат, – ответил Ванька и, зажав зубами сабельный клинок, неслышно окунулся в воду.

– Вот чертяка, поперед батьки в пекло лезет, – беззлобно ругнулся атаман, следуя за своим юным побратимом.

Плыли молча, путеводною звездой казакам служил мерцавший на корме огонек. Расчет – Княжича оказался верным. Влекомые течением, не будоража воду, они в полной тишине коснулись струга. Ванька-младший сразу же всадил в него кинжал и, опираясь на добротную сталь, дотянулся до края борта. Как по сходне, Кольцо забрался по нему на вражью ладью, а затем уж затащил и самого Ивана.

На струге было тихо. Шестеро стрельцов, рассевшись возле разведенного в жаровне костерка, о чем-то мирно беседовали. Из раскинутого на носу шатра вовсе не доносилось ни звука.

– Делай, как я, – шепнул разбойный атаман и бесшумной кошачьей походкой направился к охранникам. Нападение его было столь стремительным, что двое, даже не успев подняться на ноги, завалились порубленные саблей. Из оставшихся четверых лишь трое сумели обнажить оружие, еще один упал смертельно раненый в живот атаманским кинжалом. Однако остальные быстро очухались от страха, сталь лязгнула о сталь, началась лихая рубка.

Это в кабаке в пьяном виде хорошо бахвалиться да рассказывать дружкам, как ты одним махом семерых побивал, в истинном бою все обстоит иначе. Редким мужеством, умением ратным и силою надо обладать, чтоб в рубке сабельной устоять против двоих. И совсем уж редкий воин может биться враз с тремя врагами. Кольцо мог. Численное превосходство стрельцов его нисколько не смущало. Где им, вчерашним мужикам, толком не отвыкшим от сохи иль какого-то другого ремесла убогого, тягаться с ним, вольным воином. Беспокойство вызывало отсутствие Ивана. Нет, атаман нисколь не сомневался в Княжиче, но выстрел, прогремевший на другом конце струга, и раздавшийся ему в ответ звон сабель ясно дали понять, что Ванька-младший тоже отыскал себе врагов. А вот сможет ли юный его собрат устоять перед невесть каким числом противников, Кольцо уверен не был.

Взойдя на струг, Иван уже собрался двинуться вслед за побратимом, как вдруг почуял неладное. Обернувшись, он увидел высунутую из приоткрытого полога шатра пистоль, освещенную искристым огоньком раздуваемого кем-то фитиля. Медлить было нельзя, неизвестный супостат явно целил атаману в спину. В два прыжка казак достиг шатра и наугад взмахнул кинжалом. Удар его достиг цели, заветная сталь со скрежетом разорвала кольчугу, войдя почти по рукоять во вражье тело. В тот же миг из шатра, топча поверженного, выбежали четверо бойцов, одетых в посеребренные панцири, на которых даже ночью виден был золотой двуглавый орел. Иван отпрянул, но успел-таки схватить упавшую пистоль и выстрелить в ближайшего из них.

Так удачно начавшийся бой едва не стал для Ваньки последним. Оказавшись лицом к лицу с тремя одетыми в броню супротивниками, он сразу понял, что долго не продержится, а потому, ловко уворачиваясь от обрушившихся на него ударов, поспешно отступил на середину струга, встав меж левым бортом и грудой сваленных у мачты мешков с какими-то товарами. Маневр был, несомненно, верным. Обезопасив себя от окружения, Княжич начал лихо отбиваться от лишь мешающих друг другу охранников боярской казны и дожидаться атамана. Однако недруги быстро поняли всю нелепость своего положения. Сразу двое принялись раскидывать мешки, чтоб обойти Ивана со всех сторон. Поступили они, конечно, правильно, но все же недооценили своего на вид невзрачного врага. Всего лишь нескольких мгновений ему хватило, чтобы нанести смертельный удар. Поднырнув под занесенную над его курчавой головой саблю неповоротливого, отяжеленного кольчугой кромешника, он оказался позади него и рубанул наотмашь. Колотым орехом хрустнул череп слуги царева под ударом казачьего клинка.

Гибель третьего собрата повергла в страх и ярость двух оставшихся в живых. Один из них, саженного роста великан, с диким возгласом набросился на Ваньку. Клинки скрестились, Иван маленько отступил под богатырским натиском и оказался прижатым к борту. Недолго думая, он бросил оружие, присел и, ухватив за пояс аж двумя руками потерявшего опору великана, перевалил его через себя. Заглушая вопли тонущего, гулко ухнула донская вода. Поднять кинжал иль саблю Княжич даже не пытался, все одно не даст уже занесший свой клинок ликующий кромешник. Не хватало только напоследок голову склонить пред этой сволочью. Скрестив израненные руки на груди, он уставился на звездное небо да принялся читать молитву. К делам мирским его вернул хряск перерубленных костей. Опустил Иван глаза с небес на землю грешную и видит – голова слуги царева стала медленно отваливаться, но не успела она еще упасть, как другая появилась, ликом Ваньки Кольцо, знакомая до боли. Ошалелый Княжич аж зажмурился, отгоняя наваждение, а когда снова глянул, то увидел лежащего у ног его обезглавленного супостата и радостно улыбающегося атамана.

– Ну, ты везуч, прямо как я в молодости, – задорно подмигнув, сказал Кольцо. Подойдя к Ивану, он положил ладонь на кучерявый Княжичев затылок и совсем несвойственным воровской его натуре ласковым голосом проникновенно вымолвил:

– Все кончено, победили мы, Ванюшка, и на этот раз.

По легкой дрожи атамановой ладони да лихорадочному блеску глаз Ванька догадался, что старший собрат так же, как и он, переживает несравнимое ни с чем чувство радостного возбуждения, знакомого всем тем, кому хоть раз улыбалось воинское счастье. Опьяненные победой, они стояли плечом к плечу у борта захваченного струга и глядели на розовый в лучах предутренней зари казачий Дон. Жизнь, право на которую Иваны отстояли в жестокой схватке с царскими кромешниками, продолжалась.

11

Между тем события на берегу тоже приняли весьма успешный для нападавших оборот. Есаул знал свое дело. Получив приказ не ввязываться в настоящий бой, а также зная о намерении атамана выдать их грабеж за набег ордынцев, он решил не применять пороховой пальбы.

Как только Княжич и Кольцо поплыли к острову, Степан велел станичникам сготовить огненные стрелы. Знак к нападению на охрану заранее оговорен не был, а потому есаул стал действовать по своему усмотрению. Заслышав гулкий, отраженный водной гладью выстрел, он взмахнул рукой. Казаки запалили обмотанные просмоленной паклей стрелы и ударили по каравану огненным дождем. Не оченьто стараясь поразить людей, они целили в оснастку стругов, чтобы вызвать пожар. Степанова задумка осуществилась наилучшим образом: разгоняя предрассветные сумерки, ярко вспыхнули приспущенные паруса. Вяло огрызаясь пищальным боем, обезумевшие от страха стрельцы с холопами кинулись тушить охваченные пламенем струги, о высылке подмоги к острову никто даже и не помышлял.

Когда стоявший возле острова струг вначале медленно, а потом все более убыстряя ход благодаря наполненному попутным ветром парусу поплыл вниз по реке, есаул издал протяжный свист, которому мог бы позавидовать сам сказочный Соловей Разбойник, затем вскочил на своего коня да поскакал вдоль берега. Остальные казачки с радостью последовали его примеру. Сомнений не было, что черт с младенцем, как шутливо окрестили Кольцо и Княжича, успешно справились со своей задачей и умыкнули боярскую казну.

12

Малость поостыв после боя, атаман подергал снасти, поднял парус и, ловко правя рулевым веслом, вывел струг на середину Дона.

– Все умеет, даже кораблем управлять, – подумал Ванька с легкой завистью, до поры до времени свойственной любому меньшому брату по отношению к старшему.

– Чего стоишь? Иди, ищи сокровища, хоть поглядим, чего мы ради головами своими рисковали, – распорядился Кольцо и как-то странно посмотрел на Княжича. Прошедшему донскую воду и огонь неравной схватки с царскими опричниками Ивану предстояло выдержать еще одно испытание.

Как ни чудно, но деньги лихой разбойник просто презирал. Может, от того, что бедным никогда особо не был. Однако, так или иначе, скупость он считал грехом гораздо большим, нежели даже трусость. Робким человек уродиться может, а вот жадным делается сам. Со многими, вроде бы и неплохими сотоварищами, но готовыми за серебро и золото черту душу продать, Кольцо расстался на своем тернистом жизненном пути, потому что знал не понаслышке – корыстолюбец рано или поздно, все одно предаст. Внешне вроде бы не чуждый роскоши, он ее нисколько не ценил. За один заход в кабак пропить мог весь свой шелк, парчу да бархат, девкам блудным кольца с пальцев раздарить и, проспавшись, вовсе не жалеть о содеянном. Не в пример другим гулевым атаманам, Кольцо с добычей никогда не шельмовал, был по-своему, пусть по-разбойничьи, но честен, от того-то и тянулись к нему казаки. Вот и сейчас, обретя в Иване проверенного кровью товарища, хотел он посмотреть, как поведет себя собрат, в руках копейки сроду не державший, заимев немалое богатство.

Получив приказ искать казну, Иван не выказал особой прыти, медленной походкой усталого, израненного человека он направился к шатру, в котором без труда нашел обитый железом сундучок, закрытый аж на два замка. Радости от сей находки Княжич не испытал, скорей, наоборот, тягостное чувство запоздалого раскаяния пробудилось в его душе. Как ни крути, а именно из-за какого-то там серебра иль золота, без которых ранее прекрасно обходился, он загубил четыре человеческих души. А ведь эти московиты зла особого ему не сделали, правда, чуть не порубили, так ведь он же сам на них напал. Невольно вспомнился Герасим, вряд ли бы святой отец одобрил подобные дела.

Потягав сундук за навесные ручки и убедившись, что одному ему его не утащить, Иван вернулся к побратиму.

– Нашел? – поинтересовался тот.

– Нашел, похоже. В шатре сундук о двух замках стоит, чему ж еще, как не казне, в нем быть, – совсем безрадостно ответил Княжич. По озабоченному выражению Ванькина лица Кольцо сразу догадался о его переживаниях.

– Вот те на, да ты, гляжу, совсем не рад удаче нашей. Уж не о слугах ли царевых печалиться удумал? Так это зря. Кто им наши головы мешал срубить? Просто надо было не в шатре бока отлеживать да байки у костра рассказывать, а как положено дозор нести. И вообще, это мне еще корить себя есть за что, простых стрельцов побил, а те, которых ты спровадил на тот свет, давно погибель заслужили. Запомни, Ваня, чтоб в Московском государстве право на орленую кольчугу заслужить, большою сволочью быть надо, ты уж мне поверь. Твои-то крестники наверняка опричниками были. За этих гадов, как за ядовитых пауков – чем больше попередавил, тем больше грехов на суде божьем снимется.

Произнеся такую речь, атаман окинул – Княжича тоскливым взглядом.

– Вот еще одна душа неприкаянная. Ну, казалось бы, чего парню надо – смел, умен, красив, словно красна девица, наконец, в бою на редкость удачлив, но счастлив, как и я, вряд ли будет. А все наш нрав казачий непутевый – то грешим сверх меры, то понапрасну каемся, – подумал он.

Иван, не очень-то воспрявший духом после атамановых речей, по-прежнему стоял у борта струга, глядел на воду, да размышлял над извечным на Руси вопросом – как дальше жить. Княжич уже твердо порешил, что из разбойной ватаги уйдет и вернется в станицу к отцу Герасиму. Нет, Ванька вовсе не хотел свернуть с предназначенного ему судьбой пути, а тем более порушить дружбу с Кольцо. Просто вспомнив, с каким легким сердцем он, будучи еще совсем мальцом, разил ордынцев, молодой казак дал самому себе зарок – впредь за деньги православных людей не убивать, даже и царевых московитов. Вот пойдет на крымцев иль ногайцев атаман, тогда другое дело. Еще в народе поговаривают, будто Грозный с поляками затеял свару. Казакам, на ихнем порубежье, от войны от этой никак уж не остаться в стороне. Так что еще будет у Ивана – Княжича возможность воинскую доблесть проявить, а купчишек грабить – не его призвание.

За размышленьями своими Ванька даже не заметил, как струг причалил к песчаной отмели, где их поджидал уже Степан с остальными казаками. Прямо тут же на берегу был вскрыт захваченный сундук, который оказался доверху набит серебряной и золотой монетой. Налюбовавшись вдоволь золотыми цехинами с дукатами, для большинства станичников не совсем привычными, потому как на Москве чеканили одни серебряные деньги, приступили к дележу. Делил добычу есаул. Разложив монеты на тридцать равных долей, на две больше, чем количество людей в ватаге, он начал раздавать их казакам. При этом атаману с его юным побратимом досталось по две доли. На возражения Княжича, что, мол, человек он в их ватаге новый и не заслужил столь щедрого вознаграждения, Степан строго заявил:

– Не ты завел у нас обычай, что особо храбрость проявивший двойную долю в добыче имеет, не тебе его и отменять. Не знаю, как кому, но мне твои слова чуток обидны даже. Мы, чай, не нищие, чтоб подаяние получать. Заслужил – получи, а уж как деньгами этими распорядиться, твоя печаль. Можешь вон хоть в Дон на счастье кинуть.

13

Вопреки своим благим намерениям, к Герасиму Иван вернулся только через месяц. Сразу после дележа они отправились удачу праздновать и делать разные приобретения. В своем разгульном странствии разбойная ватага добралась аж до Смоленска. Этот затянувшийся загул измотал непривычного еще тогда к попойкам Ваньку куда больше, чем набег на караван. После очередной бессонной ночи, под утро ознаменовавшейся дракой с какими-то шпынями, он заявил:

– Все, с меня, пожалуй, хватит, пора в станицу возвращаться.

Как ни странно, но Кольцо особо возражать ему не стал. Встряхнувшись, словно вылезший из воды на берег конь, он лишь утвердительно кивнул:

– Верно говоришь, подаваться надо поскорей к родным местам, а то при эдаком загуле и в застенок царский недолго угодить. Я еще вчера приметил, как крутятся возле нас всякие твари-соглядатаи, того гляди дознаются о происхождении нашего богатства, – и обращаясь к сотоварищам, спросил, – так что, идем на Дон, казаки?

– На Дон, на Дон, – загомонили те еще не протрезвевшими голосами. Несогласных с атаманом, как всегда, не оказалось.

– Только, Ванька, вот какая несуразица, – о чем-то вспомнив, обратился он к Ивану. – Самого главного мы так и не сделали, справу-то тебе не приобрели. Пусть браты пока в дорогу собираются, а мы тем временем к купчишкам в гости сходим.

Выйдя из кабака, Кольцо начал рассуждать уже вовсе трезво:

– На торжище нам, пожалуй, делать нечего, все одно там ничего хорошего не купишь. Пошли к Иосифу, у него все нужное для человека воинского звания имеется. Да и побеседовать с ним не мешало бы, он о делах Московских много знает. Это ж по его подсказке на боярский караван я вас водил.

– А кто такой Иосиф? – заинтересовался Ванька.

– Да то ль поляк, то ли жид, я толком сам не знаю. Одно могу сказать – хитрюга редкостный, но в общем человек он неплохой, среди барыг немалым уважением пользуется. Да и товары у него всегда отменные. Из одежды что иль из оружия я обычно у Иосифа беру. Дерет, паскуда, правда, втридорога, зато в одном месте все приобретем, без догляда посторонних глаз.

Посмотрев на поредевший после женских ласк ряд перстней на своих пальцах, лихой разбойник весело добавил:

– Может быть, и для меня что достойное найдется.

Идти пришлось аж на другой край города, но, судя по тому, как уверенно вышагивал Кольцо, в Смоленске он бывал много раз. Свернув в изрядно позагаженный домашней живностью проулок, казаки наконец остановились у ворот небольшого деревянного домишки. Ванька сразу же почуял разочарование. Вряд ли предмет его мечтаний – сабля с золоченой в самоцветах рукоятью, под стать отцовскому кинжалу, соболья шапка и красного сафьяна сапоги, могли храниться в столь убогом жилище.

Атаман без лишних церемоний пинком открыл калитку и с гордо поднятой головой прошествовал на подворье. Княжичу не оставалось ничего другого, разве что последовать его примеру.

Двор был пуст, но не успели побратимы подойти к крыльцу, как дверь дома распахнулась, и на пороге появился хозяин с выражением радостного удивления на лице. Сбежав с крыльца, он застыл пред атаманом с распростертыми объятиями.

– Здравствуйте, гости дорогие, по делам пришли иль мимоходом решили посетить мое жилище скромное?

– Здравствуй, пан Иосиф, – не то что не обняв, но даже не подав руки, сдержанно поприветствовал его Кольцо.

– По делам, конечно, что ж еще-то может казака к купцу привести. Вот собрата младшего надобно обуть-одеть, да так, чтоб выглядел меня не хуже.

– Тогда извольте в дом пожаловать. Столь красивого юношу достойно обрядить – дело непростое, – растерянно взглянув на Ваньку, пригласил хозяин.

– И недешевое, – хитро подмигнул ему Кольцо, враз сообразив, что растерянность во взгляде пана вызвана не чем иным, как неказистым видом молодого казака. Старая дырявая рубашка, такие же штаны, заправленные в напрочь сбитые сапоги – своих сапог у Ваньки сроду не было, вначале с матери, потом с отца Герасима донашивал – настолько вызывали сомнение в его платежеспособности, что даже сабля в украшенных серебряной вязью ножнах и драгоценный кинжал не могли его развеять.

– Да ты не бойся, разве я к тебе безденежных когда водил, – заверил атаман, похлопав по кожаной суме, что висела на плече у Княжича и сразу же отозвалась монетным звоном, и первым вошел в дом.

Скромное убранство жилища еще более вселило в Ваньку неуверенность, что здесь он обретет достойную одежду и оружие. В обители Иосифа были только стол со скамьями да расставленные вдоль стен сундуки.

– Вы уж не взыщите, паны казаки, что столь скромно вас принимаю, – доставая из одного из них дешевый глиняный кувшин с вином, стал оправдываться хозяин.

Кольцо махнул рукой, мол, черт с тобой, сам налил себе вина и жадно осушил довольно емкую кружку. На предложение его опохмелиться Княжич лишь брезгливо сморщился.

Впервые пережитый длительный загул породил у Ваньки такое отвращение к хмельному, что даже винный дух вызывал чувство дурноты.

– Видишь, пан Иосиф, средь нас, казаков, тоже трезвенники попадаются. А я уж, грешным делом, думал, только ты один на белом свете зелья в рот не берешь, – насмешливо промолвил атаман.

– Что делать, при моих занятиях нелегких надо трезвость ума сохранять, – развел руками купец.

Отказ хозяина от выпивки и его упоминание о какихто особенных делах вызвали у Княжича немалый интерес. Без всякого стеснения, сказалась побратимова наука, Ванька принялся разглядывать торговца, имевшего довольно странный вид. Ростом он никак не уступал далеко не мелкому Кольцо. В плечах широк, но худоват. Толстогубый рот скрывали вислые усы и короткая, остриженная клинышком бородка, посеребренные густою проседью. Совсем седые волосы, росшие почти что от бровей, малость кучерявились. Пан, пожалуй, был по-своему даже красив, однако имелось в его облике что-то нехорошее, отталкивающее. Особенно Ивану не понравились глубоко посаженные, черные как уголь глаза, в которых легко угадывался изворотливый ум и неизживаемый, похоже, ставший уже привычным, страх.

– Либо он трус несусветный, либо дела ведет настолько мерзкие, что мы, разбойники, просто ангелы в сравнении с ним, – подумал Княжич.

Почуяв Ванькин взгляд, Иосиф вздрогнул, но тут же добродушно улыбнулся:

– Я вижу, пану казаку не терпится на мой товар взглянуть.

Затем, открыв один из сундуков, движением руки пригласил осмотреть его содержимое. Увидев множество красивой, совершенно новой одежды, юный воин сразу позабыл о странном хозяине. Так как все приобретения были намечены заранее, он довольно быстро остановился на красного сафьяна сапогах с чуть загнутыми острыми носками да большими серебряными подковками, широких красного сукна шароварах, трех белых шелковых с золотыми пуговками рубашках, белом шляхетском кунтуше и, конечно же, собольей шапке тоже польского покроя, украшенной пером какой-то диковинной птицы.

Пока шальной от радости Иван выбирал себе одежды, Кольцо с купцом вели серьезный разговор.

– Что новое, Иосиф, на Москве творится? Слышал я, будто бы Грозный-государь войну с твоими соплеменниками затеял, – поинтересовался атаман.

– Затеять-то затеял, да только ратные дела идут у вашего царя не шибко гладко. Со шляхетским войском биться – не Казань татарскую покорять. Но это вести старые, а вот встречался я с одним торговым человеком, что недавно из белокаменной вернулся, так вот он о делах куда поинтересней рассказал.

– О чем бы это, – насторожился Кольцо.

– Говорил, что, мол, казаками в кремле изрядно озабочены. Сильно уж набегами своими на Дону и Волге стали докучать, – заговорщически подмигнул Иосиф. – Да и ногайцы с крымцами на вас жалуются. Вот теперь одни бояре советуют царю карательное войско на Дон послать да напрочь извести станичников, а другие – совсем наоборот, дружбу с вами завести и призвать к царю на службу. А кто верх возьмет – один бог знает.

– Да никто не возьмет, – заверил атаман. – Что Грозный-государь решит, то и будет, ему ж, как казаку, никто не указ. Головы сечет всем одинаково, как князьям с боярами, так и мужикам безродным. Ну а насчет того, чтобы карателей на Дон послать, так это песня не новая, не раз уже пропетая. Малой силой придут – побьем, а ежели всем царевым войском навалятся, так снимемся со станиц да в Дикое Поле уйдем, а там – ищи свищи.

– Понятно, – задумчиво изрек Иосиф и, в свою очередь, спросил:

– Как ты думаешь, пойдут казаки на службу государю Грозному, аль нет.

– Казаки, Иосиф, тоже разные бывают, – вздохнул Кольцо. – Как мне, к примеру, дорога в войско царское навсегда заказана, но есть ведь и такие, которые уже успели прежние обиды позабыть, или вовсе на Дону родились, вон как Ванька, – кивнул он на – Княжича. – Эти могут пойти, конечно, ежели над ними начальников из казаков поставят. Только мне их наперед уже жаль. Разобьют поляков – вся слава воеводам государевым достанется, а коль удача отвернется, сразу скажут – предали, разбойники, католикам передались. Так паскудно к защитникам отечества, как у нас на Руси, нигде, наверное, не относятся. Помню, как посланники царевы за крымцев да ногайцев нас бесчестили, дескать, мы магометан поганых супротив державы русской озлобляем. Да кабы не казаки, они бы уж пол-Московии в полон поувели. Так что упаси меня, господь, и от любви, и от гнева государева, а также всех его прихвостней, – заключил атаман.

Беседу их нарушил Княжич, обрядившись в свою новую одежду. Иван поинтересовался у хозяина:

– Пан Иосиф, а как у вас с оружием?

Кольцо с торговцем взглянули на него и невольно залюбовались юношей. В собольей шапке, шляхетском кунтуше да новеньких сапожках он впрямь стал похож на княжича, но не станичника, а настоящего отпрыска княжеского рода.

– Ну ты горазд, – с удивлением и малой толикой насмешки оценил побратимовы наряды Ванька-старший. – Шляхтич, да и только, хоть сейчас лазутчиком в Речу Посполиту можно посылать.

– Оружие достойное имеется, но хватит ли на него денег у пана казака, – уже без всякого стеснения спросил Иосиф.

Ванька принялся выкладывать на стол содержимое своей сумы, вопрошающе глядя на купца. Тот ловко отделил золотые монеты от серебряных, ссыпал серебро обратно в сумку и снисходительно изрек:

– Я полагаю, этого достаточно.

Кивнув Ивану, мол, иди за мной, он вышел в сенцы, запалил светильник, после чего открыл едва приметную дверцу в чулан. Тусклый огонек чадящей масляной лампады осветил развешанные по стенам сабли, кольчуги, пистоли, расставленные в ряд мушкеты с пищалями и еще много всякого оружия.

И в этот раз Иван довольно быстро сделал выбор, который пал на саблю со слегка изогнутым, отливающим голубоватым блеском клинком, в нарядных, украшенных золотыми звездочками ножнах, пистоль, почти такую же, какую добыл на струге у опричников, и короткую, сподручную для конного бойца пищаль. На жест хозяина в сторону кольчуг Княжич лишь махнул рукой. Не объяснять же пану, что броня у него есть, да непростая, а с царским золотым орлом. Он уже собрался идти обратно в горницу, где их ожидал Кольцо, когда Иосиф собственноручно снял со стены и вручил ему пороховницу из простого бычьего рога, но с красивой серебряной крышкой, да узкий трехгранный наконечник для копья, явно иноземной стали.

– Так для нашего расчета честнее будет, – пояснил купец.

Увидев выбранную Ванькой воинскую справу, побратим взглянул на его золото, что по-прежнему лежало на столе, и одобрительно кивнул. Уже собравшись уходить, он мимоходом глянул в невесть откуда появившийся у пана ларец, вынул из него два перстня, с рубином да яхонтом, тоже одарив торговца изрядной горстью золотых монет. Иосиф провожал столь дорогих гостей аж до самой калитки.

– Ну что, купец, как говорится, и нам хорошо, и тебе не обидно, – похлопал по плечу его Кольцо. – О том, что в городе меня не видел и ничего не слышал обо мне, я думаю, предупреждать тебя не надо.

Княжич на прощание лишь кивнул, еще раз взглянув в глаза хозяину, в которых увидал не только страх, но и плохо скрытую за благостной улыбкой неприязнь.

14

Из города казаки выехали беспрепятственно. Стражи у ворот лишь проводили их недружелюбными взглядами, но вступать в какие-либо переговоры поостереглись. Большого войска в Смоленске в ту пору не было и, захоти Кольцо перевернуть в нем все вверх дном, вряд ли стрелецкий голова всего лишь с сотней своих бойцов смог бы помешать ему.

Разодетый, как жених, Иван ехал впереди ватаги рядом с атаманом. Даже не из интереса, а так, чтоб развлечься разговором, он заявил:

– Все же странный он какой-то, друг твой пан Иосиф. – Ну ты, Ванька, сказанул, – не на шутку возмутился Кольцо. – Средь барыг не то чтобы друзей, но и приятелей отродясь не имел. А знакомство, по атаманскому званию моему, мало ль с кем водить приходится. С иным порой беседуешь, винишко пьешь, а рука сама к сабле тянется, так и хрястнул бы по черепу паскуду, но нельзя. Кто богатую добычу укажет, кто купит ее? У кого сам что нужное приобретешь, да так, чтоб о происхождении твоих денег не спросили. Это вы с Герасимом счастливые люди, сидите в церкви, кроме бога, никого не знаете.

Малость успокоившись, он продолжил поучать своего юного собрата.

– А про торгашей не думай, что они такие тихие да ласковые. Погоди, рано или поздно эти твари хитроблудые огромадную силу обретут, всем нам место под солнцем укажут. Того ж Иосифа возьми. Ты за тряпки ему, считай, все деньги отдал и еще от счастья сияешь. А другие казачки сколько золота да серебра за сивуху да блудниц по кабакам спустили, но кабаки-то все в округе Иосифу принадлежат. Вот и получается, что пан одною хитростью головы своей, в отличие от нас, ни под саблю, ни под петлю палача не подставляя и царского любимца осадил и немалые деньжищи положил в карман. Нет, Ванька, нету правды на земле. Коли станешь жить по совести, не обманывать людей да грабежом не заниматься – весь свой век в рванье проходишь и будешь милостыней питаться, правда, ежели ее еще дадут.

С полчаса они ехали молча, притихший Княжич больше не пытался завести беседу, Кольцо продолжил ее сам.

– Друг Иосиф, говоришь, – усмехнулся он. – Дружба, парень, редкостная вещь. Я вот прожил тридцать лет, а настоящим другом только твоего отца да вон Степана могу назвать, а более, пожалуй, некого. Ну разве что еще Ерему.

Окинув Княжича печальным взглядом и, видно, догадавшись о его намерении покинуть вольницу разбойную, атаман добавил:

– Не знаю почему, но ежли наши пути-дороги разойдутся, мне очень досадно будет.

– О дружбе ты верно говоришь – это как судьба распорядится, а вот в том, что мы теперь врагами никогда не станем, будь уверен, – тяжело вздохнув, ответил Иван.

– Ну, по нынешним временам это тоже немало, – уже весело заверил Кольцо. – Понапрасну не грусти, казак. Будь счастлив от того, что остался жив, непокалечен, чего ещето воину надобно? Воля с нами, кони добрые под нами, дорог впереди много, а потому живи, Иван, и радуйся.

Секанув нарядной плетью своего породистого жеребца и крикнув «Догоняй!» лихой разбойник помчался по бескрайней степи, увлекая за собою Княжича и остальных казаков.

15

Вопреки опасениям Ивана, его встреча с Герасимом не сопровождалась ни упреками, ни вообще какими-либо объяснениями. Воротившись к родным местам далеко за полночь, он первым делом поклонился кресту на маминой могиле, что был ясно виден даже при луне, и только после этого направился, но не до родительского дому, а к церкви. Несмотря на поздний час, в окнах божьей обители горел огонь. Привязав коня к ограде, Княжич поднялся на крыльцо. Сидевший на скамье у входа святой отец, заслышав Ванькины шаги, поднял голову. Увидав своего блудного воспитанника, он совсем обыденным голосом спросил:

– Ну что, вернулся? Набег, как погляжу, удачным был, коль голову сберег, да еще и столь богатой шапкой на нее разжился. С Кольцо, поди, ходил?

На попытку враз утратившего весь шляхетский блеск ослушника просить прощения он протестующее взмахнул рукой:

– Виниться тебе не в чем, такова уж доля казачья, а ты ее себе не выбирал, видно, господу угодно было сына мученицы воином сделать. А за загубленные души уже не предо мной, перед всевышним рано или поздно ответ держать придется, вот ему и будешь каяться. Одно лишь хорошо – раз вернулся, стало быть, грабеж со смертоубийством не шибко по сердцу пришлись. Проходи, снимай свои наряды, вместе будем грехи замаливать. Мне тоже есть, о чем у бога прощение просить.

Так Ванькой Княжичем был сделан второй шаг в жизни воинской. После похода с разбойником Кольцо на боярский караван, а на такое далеко не каждый мог решиться, стал он настоящим казаком.

16

Обещанного, как известно, три года ждут, а уж на Русито испокон веков между намерением и делом имеется большое расстояние. Так что слухи о желании царя призвать на службу вольное казачье войско начали сбываться лишь через пять лет, когда на Дон явился посланник государя Грозного князь Дмитрий Новосильцев.

К тому времени Иван стал уже прославленным есаулом, мог вполне и атаманом быть, но не имел он страсти к первенству, а вести какие-то торговые дела да водить знакомство со всякой нечистью, как тот же пан Иосиф, сын боярышни и вовсе не умел. Зато многие разбойники лихие мечтали Княжича в сподвижники заполучить. Мало того, что есаул один в бою десятка стоил, был еще у Ваньки редкостный талант вовремя беду почуять да умело от нее уйти. О его чутье, почти что волчьем, друзья рассказывали сказки, а завистники считали казака просто-напросто заговоренным покойной матерью-колдуньей. Но Иван себе тоже цену знал: абы с кем никогда не связывался и в набеги лишь на нехристей ходил, с ними был он беспощаден, видать, за маму мстил.

Как и отец, слыл Ванька человеком малость необычным. От несправедливости в такую ярость приходил, что мог обидчика, не глядя на чины да прочие заслуги, и жизни лишить. Примеры тому были. Раз однажды атаман Захарка Бешеный в степи безводной свою ватагу на погибель бросил. Порешил, что в одиночку легче сквозь ордынские заслоны незамеченным пройти. Забрал с собою весь запас воды да золотишко и ночью со стоянки скрылся. Тогда начальство принял есаул, захватил татарина, который все колодцы степные знал, пообещал его в живых оставить, коли выведет на Дон, и нехристь вывел. Когда в станицу воротились, Княжич первым делом слово данное сдержал, отпустил ордынца. Тот, пожалуй, был единственный из всего их племени поганого, кто от Ваньки подобру-поздорову ушел. Ну а потом явился к Бешеному и, лишними расспросами себя не утруждая, убил предателя на поединке. За самоуправство эдакое Иван едва не угодил в мешок да в реку, но не удалось дружкам Захаркиным лихого есаула извести, оправдали на суде своем его казаки. Помимо дел неправедных, ярость в Княжиче вино еще разжечь могло. Пил, пожалуй, он не более других станичников, но, упившись, делался на редкость буйным. В таком случае лишь отец Герасим умел Ваньку утихомирить.

И еще одна особенность у молодого казака была: ни при разграблении вражьих поселений, ни в припадке пьяного безумства женщин он не трогал, не насиловал. Для людей, знавших его с детства, странность эта понятною была, ну а все другие-прочие расспросить иль насмеяться над такой для воина «слабостью» побаивались. Хотя в обычной жизни баб Княжич вовсе не чурался, когда бывали при деньгах, таких блудниц-красавиц с Кольцо в станицу привозили, что отличавшийся особым сластолюбием разбойный атаман Илья Рябой аж зеленел от зависти.

17

О прибытии посланника царева в станицу есаула известил отец Герасим. Случилось это именно в тот день, когда он с побратимом из набега на ногайцев воротился. Поход на редкость был удачен, столько у ордынцев коней поувели, что счесть их еле сил хватило. Да и продали без всяких трудностей за вполне приемлемую цену все тому же Иосифу. Он лошадок с большой для себя выгодой в войско поставлял, неизвестно только лишь в какое, то ли в царское Московское, то ли в королевское шляхетское.

Гуляли Ваньки, как обычно, широко – рамею пили, с девками барахтались. Тут-то и явился к ним божий человек. Блудниц Герасим вроде как и не заметил. Перекрестив Ивана, он довольно дружелюбно поздоровался с Кольцо:

– Здравствуй, атаман, как жизнь разбойничья? Вижу, бог грехи покуда терпит, удали мужской не убавляется.

– Ох, Герасим, удаль-то есть, а вот удача задницей ко мне оборачиваться стала. Сижу сейчас да думаю, не пора ль нам с Ванькой местами поменяться. Вон какой волчара с него вырос, так ногайцев нынче вокруг пальца обвел, что почти без боя нехристей немытых напрочь безлошадными оставил, – посетовал Кольцо.

Подобрав свою длинную рясу, поп сел за стол и торжественно поведал:

– Вчера гонец ко мне от государева посла, князя Новосильцева прибыл. Просит этот князь именем святой церкви собрать большой казачий круг. Будет он пред вами речь держать и звать вступить в царево войско, чтоб державу православную от нашествия католиков нечистых защитить. На завтра сбор назначен, но уже сегодня со всех станиц окрестных к нам казаки прибыли. Дела с поляками-то принимают шибко нехороший оборот. Латиняне, они хуже татарвы, те на веру нашу хоть не посягают, но для шляхты – все мы еретики. Так что, ежели не дадим отпор, только два пути у нас останется – либо смерть, либо вероотступничество. Вот и думайте, казаки.

Переведя дух и малость поутратив в голосе торжественности, Герасим принялся журить побратимов:

– И не совестно вам, тут земля родная в такой опасности, что с монгольским игом несравнима, а вы винище пьете, баб срамных таскаете за сиськи, – и, обращаясь к Княжичу, добавил:

– Сильно-то не напивайся, а завтра после круга зайди ко мне, разговор серьезный есть.

Приунывшие Кольцо и Княжич с поклоном проводили отца святого до двери. Однако атаман не удержался, уже прощаясь, но блудливо ухмыльнувшись, попросил:

– Отец Герасим, девок наших забери. А то от слов твоих мысли праведные в голове появились, но руки все равно к их телесам греховным тянутся. Есть же у тебя для странников пристанище, там и посели, а заодно исповедуй, это им совсем не лишнее будет.

Посмеявшись, глядя вслед чинно шагающему по станичной улице в окружении блудниц попу, побратимы вновь уселись за стол, но прежнего веселья уже не было. Пили молча, каждый думал о своем, а время делиться помыслами еще не наступило. Слова священника вызвали немалый отклик в буйных головах и пылких сердцах лихих удальцов. Даже хмель, обычно веселивший атамана и повергавший в ярость или сладостную грусть есаула, почти не действовал. Первым начал нелегкий, однако неизбежный откровенный разговор, конечно, Княжич.

– А ведь поп, пожалуй, прав, нет у казаков своей державы, московским хлебом кормимся и без Руси никак нам не прожить. Ну не к туркам же идти. Ладно ты, хоть обличием на них похож, а я-то в евнухи султановы явно рылом не вышел, – мрачно пошутил Иван. – И про поляков Герасим верно говорит. Все мы русские для них «пся крев» и быдло. Я шляхту эту за нашу веру готов зубами рвать. Да не будь заступничества божьего, меня давно бы вороны в степи склевали. И чтоб я своего хранителя небесного, который все грехи мои прощает, вдруг взял да предал. Нет, не бывать такому никогда, – с гордостью заверил он и одним духом осушил целый ковш рамеи. Утерев усы и бритый подбородок, бороду Ванька не носил, росла она у молодого есаула какими-то клочками, делая его похожим на малохольного дьячка, Иван набросился на побратима:

– Чего молчишь? Атаман ты или кто? Отвечай, когда казак спрашивает.

Осадив разбушевавшегося Княжича тяжелым взглядом, тот с горечью, граничащей с отчаянием, ответил:

– Что ты хочешь от меня услышать? Правду? Так она у каждого своя. Твоя – одна, ну а моя совсем другая. Лиха тебе вдоволь довелось хлебнуть, но ты на вольном Дону родился, а потому не знаешь, как на Московии православный христианин над таким же православным умеет измываться. Царь Иван под корень весь мой род извел, а вы с Герасимом меня служить ему зовете. Как приперло государю, так и про разбойников вспомнил. А где он раньше был, чего думал, когда лучших воинов земли русской своим псам на растерзанье отдавал?

Малость успокоившись, Кольцо продолжил:

– Так что мне, в отличие от тебя, прежде чем в царево войско пойти, крепко надо подумать, – и совсем уже подружески добавил: – Сходим завтра, поглядим на князя, тогда и порешим, как быть. Ведь даже неизвестно, с чем царев посланник прибыл. Так чего же попусту болтать да горячиться, а то ведь эдак и до драки дело дойдет, нам с тобою только этого недоставало.

Пораженный своеобразной правотой его слов, Ванька сразу протрезвел:

– Не серчай, я ж о жизни твоей прежней не знаю ничего. Давай лучше выпьем, а то без выпивки в таких делах сам черт не разберется.

Когда выпили еще по кружке, побратимы принялись устраиваться на ночлег. Развалившись на пушистом персидском ковре, Кольцо насмешливо промолвил:

– Одну промашку мы, Иван, уже допустили, девок наших зря Герасиму отдали.

18

Не в пример своим предкам героическим, что служили самому святому князю Дмитрию Донскому, Дмитрий Михайлович Новосильцев воином не был. С детства робкий да болезненный не имел он склонности к ратным делам, но незаурядный ум, умение подчинять ему душевные порывы и талант к языкознанию позволили ему найти себя на посольском поприще. Много пользы принес царю и отечеству посол Московский, отстаивая интересы государства русского пред властелинами иных держав. Нелегка была та служба и опасна, вполне сравнима с воинской.

Как ни чудно, но не в родных краях, а на туретчине довелось князь Дмитрию свести знакомство с казаками. Он, конечно же, и раньше слышал о вольных воинах, но считал станичников обычными разбойниками, которых много по просторам Руси-матушки бродило. Приключилось это в первый год пребывания Новосильцева в Стамбуле. Сначала слух прошел о том, что малороссы на побережье высадились, что между ними и султанским войском произошло сражение, а затем с десяток пленников в тюрьму стамбульскую доставили для свершения казни. Движимый обычным любопытством, князь, не пожалев немалых денег на подкуп стражи, проник в темницу. Очень уж хотелось поглядеть ему на этих людей, родных по вере православной, но вовсе незнакомых.

Больше всех понравился посланцу царскому их вожак. В отличие от бритоголовых собратьев малороссов, атаман своею статью очень походил на московита, а оказался донским казаком. Несмотря на раны тяжкие, в общем-то смертельные – аж две пули угодили в живот, находился он в рассудке здравом, и разговор с ним князь запомнил на всю жизнь.

Как выяснилось, турки-то свою победу сильно приукрасили, а верней сказать, никакой победы вовсе не было. Огнем и мечом прошли казаки по прибрежным турецким городкам, многих христиан из плену вызволили, а когда султан на них все войско двинул, отбились, да обратно за море ушли. Лишь сотня смельчаков, что осталась прикрывать отход товарищей, почти напрочь была истреблена. В плен попали только тяжко раненые, которых добивать сам султанский визирь запретил, чтоб было на кого гнев повелителя направить и тем самым свою шею от удавки палача сберечь. На прощание Новосильцев спросил у атамана, в глазах которого, впрочем, как и всех его товарищей, не было и тени страха:

– Не страшно вам, православные, смерть ведь лютая вас ждет впереди? Это не Московия, турки головы редко секут, все больше на кол сажают да кожу живьем дерут.

Атаман взглянул на князя Дмитрия, как на малое дитя иль на убогого, и проникновенно вымолвил:

– Ступай-ка ты, почтенный, с миром восвояси. Не понять тебе казачьей души. Что нам земные муки, перетерпим как-нибудь, мы народ, к страданиям привычный. Только смерти лучше нашей не бывает. Не корысти ради и даже не по разбойной лихости отправимся на божий суд, а за друзей своих и веру. Не знаю, как на том, но на этом свете нет славнее подвига, чем жизнь отдать за други своя.

Через день посланник царский приглашен был на казачью казнь. Стойко воины вольные приняли свою погибель. Как ни старались палачи, но ни слез, а уж тем более мольбы о пощаде не добились. Только стоном да предсмертным хрипом отвечали казачки на муки адские, так, с зубами стиснутыми, в царствие небесное и ушли. Не было там только белокурого их атамана, с ним господь вовсе милостиво поступил, в ночь после встречи с князем умер он от ран. Крепко Новосильцев его обличие запомнил, особенно взгляд – мудрый, но при этом шалый и бесстрашный, а вот прозвище забыл. Чудное оно было, впрочем, как у большинства станичников, то ли Князь, а может быть, Княжич.

19

После Турции Дмитрий Михайлович побывал послом в Крыму у Гирей-хана. Тот со всей своей ордой одним лишь грабежом кормился. На царя Ивана Грозного с его лапотным войском хану было наплевать, потому как он имел поддержку от султана и твердо знал – не захочет государь московский из-за его набегов со всем миром мусульманским затевать войну. Как любые хищники, татары признавали только силу. Эту силу Новосильцев вскоре увидал в казачьем войске. Как кость в горле стали нехристям донские станицы, преграждавшие им путь на Русь. Немало православных душ от рабства басурманского избавили казаки, а нередко сами ходили за добычей в Ногайскую да Крымскую орду, и тогда уже не русские зеленоглазые красавицы, а черноокие татарские шли в наложницы. Тут-то и дерзнул князь Дмитрий написать послание государю да предложить призвать казаков на службу царскую. Послание это очень кстати пришлось, многие думные бояре, узнав о нем, вздохнули с облегчением. В затею Новосильцева они, конечно, не очень верили – разве может быть надежда на воров, но недаром говорится, что утопающий за соломинку хватается.

Государь сначала было разгневался – какой-то там посланник, да еще из опального роду, вздумал ему советы давать, однако ратные дела настолько худо шли, что не до жиру стало, быть бы живу, а потому решил – раз князь такой смелый да разумный, пускай к разбойникам сам и отправляется. Будет польза – хорошо, а коль не будет – к казненным родичам спровадить наглеца труда большого не составит. Так указом царя Ивана был послан Новосильцев на Казачий Дон. Правда, кроме государева указа о наборе войска да расшитой золотом хоругви с двуглавым орлом, ничего он более не получил. Одна награда казачкам была обещана – в случае победы над католиками посулил им грозный повелитель былые провинности забыть, дела разбойные на Волге и Дону придать забвению.

Тут-то Дмитрий Михайлович уже воочию убедился, что благими намерениями в ад дорога выстлана. Предстояло ему в общем-то ни с чем в стан своенравных воинов явиться, чтобы на смертный бой за Русь и веру православную позвать. Оставалось лишь на бога уповать, что князь и сделал – обратился за помощью к попам, проживавшим на казачьих землях. Одним из тех святых отцов был наставник Ваньки Княжича отец Герасим.

20

В станицу Новосильцев прибыл за полдень. Сопровождал его отряд из трех десятков конных стрельцов да двадцати дворян, коим предстояло стать начальниками в будущем войске. Уже при въезде в казачье поселение князя охватило чувство, какое, видимо, испытывает муха, случайно залетев в растревоженное осиное гнездо. Провожаемый недобрыми, в лучшем случае испытующими взглядами заполонивших улицу вооруженных людей, он, стараясь не глядеть по сторонам, направился к церкви.

Завидев царского посланника, отец Герасим да трое наиболее заслуженных атаманов вышли из церковной ограды и сдержанно поприветствовали князя Дмитрия:

– Казачий Дон тебе желает здравия, посол царя Московского, – слаженно, почти что хором промолвили они. Передав поводья одному из дворян, Новосильцев спешился и со словами:

– Дай и вам бог здравия, воины православные, – поздоровался отдельно с каждым за руку. Когда приветствие закончилось, Герасим на правах хозяина предложил:

– Не желаешь, князь, с дороги отдохнуть, хлеба нашего отведать?

– Благодарствую, святой отец, только время нынче шибко неспокойное, угощаться-прохлаждаться некогда. Да и люди ваши, вижу, в сборе, негоже ожиданием их томить. Дозвольте сразу речь держать, пожелания царя поведать, – почтительно ответил князь Дмитрий. Одобрительно переглянувшись меж собой, священник с атаманами согласно кивнули. Емеля Чуб, еще не старый, лет сорока казак, отвагою и рассудительным нравом давно снискавший себе славу да почет на всем Дону, отвязал от изгороди коня, с юношеской легкостью метнул в седло свое жилистое сухощавое тело и, призывающе мотнув курчавой седоватой головой, распорядился:

– Езжай за мной, на майдане места не хватило, мы за станицей повелели казакам на круг сбираться.

Дабы не смущать станичников своей охраной, Новосильцев, взяв с собой лишь трех дворян, остальные остались возле церкви, поспешил вслед за Чубом. Выехав на середину поросшего разнотравьем поля, они остановились, и князь с волнением стал смотреть на сбор разбойничьего воинства.

Ждать себя казаки не заставили, без малейших признаков суеты они двинулись густой толпой за старшинами и выстроились в ровный полукруг лицом к московскому посланнику. Пестрота одежд и ликов еще более разволновала Новосильцева, дрожа от возбуждения, он принялся внимательно разглядывать этих так им и непонятых людей, один лишь вид которых вселял в него страх.

Возраст вольных воинов был самым, что ни есть разнообразным. Безусые юнцы на равных стояли рядом с разукрашенными сединой и сабельными шрамами стариками. Хотя назвать стариками закаленных, имевших за плечами годов по сорок-пятьдесят, бойцов представлялось лишь с большой натяжкой, но более древних просто не было. Прожить полсотни лет для казака – уже великое везение. Лица большинства станичников мало чем отличались от обычных, московитских – все та же белизна чуток курчавых волос да голубизна широких глаз. Но попадались такие, которые горбинкою носов и чернооким взором выдавали своих мамок-турчанок иль татарок. И здесь не уступили казачки охочим до белотелых русских женщин ордынцам.

Одеяние станичников представляло из себя помесь роскоши с нищетой. Наряду с собольими шапками да бархатными кафтанами князь увидел протертые до дыр холщовые штаны и такие же рубахи. При этом драгоценная, разукрашенная перьями, а то и пряжкой с самоцветами шапка, вполне могла сидеть на голове обладателя драных штанов.

Более всего поразило Новосильцева оружие казаков. Помимо сабли, висевшей на боку у каждого станичника, почти у всех из-за пояса торчала пистоль, а то и две. Кинжалы да ножи были заткнуты за голенища сапог. При всем при этом многие опирались на древко пики иль пищаль. Объединял эту разноликую и разноцветную, но сомкнутую в стройные ряды толпу дух вольности. Ее являли все без исключения видом гордо поднятой головы и небрежно брошенной на сабельную рукоять ладони.

Князь Дмитрий уже собрался говорить, как вдруг в толпе раздались одобрительные возгласы, старики и молодые уважительно подвинулись, пропуская в первый ряд двух всадников. Их необычный даже для станичников вид сразу же привлек Новосильцева. Первым, что пришло в его и так уже вскруженную голову, стало предположение, а не прислали ли поляки к казакам своих послов.

Облик, по крайней мере, одного из этих, явившихся последними, но безоговорочно пропущенных в первый ряд бойцов, не исключал такой возможности. Пред князем Дмитрием в дружном казачьем строю стоял шляхтич. Белый польский кунтуш, соболья шапка с бархатным малиновым верхом, украшенная павлиньим пером, красного сафьяна сапоги, вдетые в серебряные стремена, торчащие из седельных сумок, редкостные, вероятно аглицкой работы, кремневые пистолеты и сабля с золоченой рукоятью в виде одноглавого шляхетского орла – все это могло принадлежать лишь отпрыску какого-нибудь знатного рода из Речи Посполитой. Однако, посмотрев в лицо диковинного всадника, восседавшего небрежно подбоченясь на великолепном белом жеребце, князь понял, что опасения его напрасны. Ни унизанные перстнями пальцы, перебиравшие конскую уздечку, ни бритый подбородок не могли уже сбить с толку Новосильцева.

Это был казак, тот самый, из стамбульского подземелья, видно, заново воскресший и снова присланный господом на грешную донскую землю. Умный, явно доброжелательный взгляд излучающих лихость карих глаз, встретивший его пятнадцать лет назад на пороге турецкого застенка, снова с интересом изучал посланника Грозного-царя. Князя Дмитрия аж в жар бросило. Что это, наваждение или знак, поданный ему всевышним. Кое-как оправившись от нового потрясения, Новосильцев, наконец, уразумел, что представший перед ним красавец-витязь лишь очень похож на покойного атамана. Этот был изрядно моложе. Несмотря на звериную легкость движений, выдававшую опытного воина, похмельную отечность век и мудрый взгляд, ему было вряд ли больше лет двадцати, да и шириною плеч он явно уступал богатырю атаману. Продолжая следить за шляхетского вида воином, князь отметил, что иноземная одежда и оружие не делали его чужим средь казаков. Наоборот, восторженные взгляды молодых, одобрительные стариков давали знать, что это не простой казак, а старшина и любимец всего вольного воинства. Дмитрий Михайлович малость повеселел, но ненадолго. Вскоре он почуял уже недобрый взгляд другого всадника. Тот был полной противоположностью своего товарища – широкоплечий, чернявый, горбоносый. Своей одеждой и оружием сей грозный воин не уступал приятелю. Из-под распахнутого на широкой груди синего бархата кафтана виднелась посеребренная кольчуга с золотым орлом. Откровенно разбойный вид казака не вызывал сомнений в печальной участи прежнего хозяина этого доспеха.

– Кто такие? – спросил у Чуба Новосильцев, который, как и все другие, добродушно улыбаясь, смотрел на «шляхтича».

– Эти, что ли? – не сгоняя с лица улыбки, но укоризненно качая головой, переспросил атаман. – То, ваша милость, черный черт с младенцем. Младенец, правда, уже вырос и тоже в чертяку превратился, только белого.

Почуяв княжью озабоченность, Емельян уже серьезно пояснил:

– Лучшие бойцы нашего войска. Я, по крайней мере, равных им не знаю. Чернявый – это атаман Иван Кольцо, а вон тот, – снова улыбнувшись, Чуб кивнул на «шляхтича», – есаул его, Ванька Княжич.

– Княжич, – словно эхо отозвался голос Емельяна в голове у Новосильцева. Но ведь именно так звали атамана, сгинувшего полтора десятка лет назад в стамбульском подземелье. Да, действительно, смертельно раненый предводитель горстки смельчаков, жизнь отдавших за друзей своих, упоминал о своем семействе – красавице жене да малолетнем сынишке. Сомнений не было, в первом ряду казачьего войска стоял теперь его сын. Новая волна избытка чувств подкатила к сердцу князя Дмитрия, но уже не страха, а уверенности в правоте вершимых им дел. Не иначе, как по божьему велению подарил ему бесстрашный атаман задумку поднять полки казачьи на защиту русской земли, и теперь сын его пришел помочь ее исполнить.

Видно, угадав княжьи помыслы, Чуб продолжил начатый разговор:

– Вот каких бойцов царю Ивану надо, эти не чета мне, старику. С такими можно не только отразить поляков, но до самой Варшавы дойти. И казачество, сам видишь, как их уважает. Ежли Ваньки примут твою сторону, многие станичники в войско государево пойдут. Хотя Кольцо навряд ли царю служить захочет. Он волю вольную превыше всего ценит. Даже здесь, на Дону, со своей ватагой казаков, душой и телом ему преданных, сам по себе живет. А вот младший Ванька, – Чуб снова улыбнулся, взглянув на Княжича, – хоть и атамана друг первейший и молодой еще, но во всем свое мнение имеет. Как-никак отца Герасима приемный сын, а тот его правильно воспитал. Этот в бой за веру православную на католиков поганых может и пойти.

21

Ропот, вызванный явлением Кольцо и Княжича, помаленьку стих. Ждать больше было нечего, тысячи пар глаз с интересом, недоумением и даже ненавистью смотрели на посланника царя. Взяв у одного из сподвижниковдворян дарованное государем знамя, Новосильцев подъехал к казачьему строю и встал напротив есаула. Помолодому звонким от волнения голосом он начал свою речь:

– Воины православные, царь всея Руси Иван Васильевич поклон вам шлет!

Услышав про поклон, многие станичники довольно улыбнулись. Получив сию, хоть малую, но поддержку, князь Дмитрий уже смелей продолжил:

– Доселе небывалая угроза, нависшая над всей отчизной нашей, подвинула помазанника божьего обратиться за вашей помощью. Король шляхетский пришел с войной. Не только московитов, а и прочий русский люд желает обратить Стефан Баторий в поганую латинскую веру. Именем святой церкви православной призывает вас великий государь вступить в его войско и отразить сие, под стать татарскому, нашествие. Кому как не казакам, прирожденным бойцам, встать на пути у супостата и преумножить славу своего вольного христолюбивого воинства. Перед лицом смертельной для Родины опасности предлагает царь Иван забыть обиды, что были между Доном да Московией, и вместе воевать с католиками, посягнувшими не только на жилища и свободу нашу, но и веру православную, самую праведную на всей земле.

Развернув знамя, которое сразу же затрепетало на ветру, Новосильцев уже обретшим твердость голосом от своего имени сказал:

– Мне, князю Дмитрию Новосильцеву, государь вручил это знамя. Под сей хоругвью да под покровительством Георгия Победоносца те из вас, кто отважится вступить в казачий полк войска царского, пойдут в священный бой.

Закончив речь, он вытер пот со лба и вопрошающе взглянул на станичников.

После недолгого молчания из первого ряда, а именно там стояли наиболее заслуженные воины, на круг вышел самый старый атаман Матвей Безродный. Без всяких предисловий он задал волновавший всех собравшихся вопрос:

– А скажи-ка нам, посол царя Московского, что за порядки в полку этом будут, казачьи или царские? Кто станет в нем начальствовать? Мы, станичники, испокон века сами атаманов выбираем, а в царевом войске государь с подсказки бояр воевод назначает.

– Раз казачий полк, значит, атаман и есаулы, вами избранные, командовать им будут, – ответил Новосильцев, аж похолодев от своего скоропалительного решения. Он уже представил, какой отклик оно найдет у прибывших с ним дворян, про царя ж с боярами даже подумать было страшно. Но иного пути не было. Князь прекрасно понимал, что под прямое начальство царских воевод эти люди, давно забывшие о страхе да покорности, просто не пойдут, а его мечты о спасении отечества и веры великим казачьим войском так и останутся мечтами.

Новая волна одобрительного ропота прокатилась по рядам станичников. Лица большинства из них выражали уже явный интерес к речам посланника. Нисколько не смущаясь своей молодости, что еще раз убедило Новосильцева – доблесть ратная в кругу казачьем ценится не меньше прожитых годов, вслед за старым атаманом слово взял Ванька есаул. Размахивая длиннопалыми, унизанными перстнями руками, он громко, чтобы слышно было всем, выкрикнул:

– Верно говоришь, давно пора шляхту рылом заносчивым в дерьмо окунуть. Только как же с татарвою быть прикажешь? Пыль дорожная за нами лечь не успеет, а они уже на Русь в набег пойдут. И кто нехристей сдерживать будет, али позабыли царь с боярами, как крымцы на Москву ходили да огнем ее пожгли?

Еле сдерживая улыбку, вызванную задорным видом Княжича, Новосильцев рассудительно изрек:

– Времена, Иван, меняются. Вы, станичники, так пугнули татарву, что они теперь не о набегах думают, а о том, как бы свои улусы от вас уберечь. То султану, то царю шлют жалобы, просят казаков унять. Кому уж, ежели не мне, последние пять лет служившему послом в Бахчисарае, об этом не знать. Хотя, конечно, есть правда в твоих словах. Ордынцам только дай почуять слабину – сразу обнаглеют. Но не все ж казаки на войну уйдут. Полагаю, на Дону в достатке сил останется, чтоб нехристям острастку дать. Ну а то, что вы коней ногайских станете поменьше угонять, может быть, и к лучшему. Не время нынче татар да турок злить, шляхта враг куда опаснее.

Стоявший позади Княжича казак, высунув из-за его спины свою черноволосую, раскосую личину, шутливо заявил:

– Ты, ваша милость, речи есаула нашего в голову особо не бери, он на татарах помешанный чуток. Как только перепьет, они ему мерещиться начинают. Раз на гулянке за ордынца меня принял, так с саблей гнал до самого Дону, пришлось аж на тот берег плыть, только тем и спасся.

Веселье, всколыхнувшее толпу, казалось, остудило накал страстей. Все последующие вопросы были малозначительны, и Новосильцев легко находил на них ответ. Княжич, изумленный тем, что царев посланник знает его по имени и наслышан даже о разбойных Ванькиных делах, тоже более не нарушал спокойствия. Но не тут-то было. Громом среди ясного неба прозвучал для князя Дмитрия спокойный голос Ивана Кольцо, хранившего доселе полное молчание.

– Ну и что же, князь, за все за это будет нам?

Сметливый Новосильцев сразу понял – настоящая схватка за казачьи умы и души только начинается и главным противником его в ней станет разбойный атаман. Стараясь не выказывать своего беспокойства, он столь же бесстрастно вопросил:

– Как прикажешь понимать тебя?

– Да очень просто, – по-прежнему невозмутимо ответил тот. – Какую царь сулит казачеству награду за службу воинскую? Слов красивых, очень даже правильных тобой в избытке было сказано. Одного лишь я не уразумел, чем платить твой Грозный-государь за нашу кровь собирается? Шляхту я не понаслышке знаю, на редкость народ поганый, но ни в трусости, ни в неумении ратном поляков не упрекнешь. Ежели без похвальбы сказать, то в доблести они и нам, казакам не уступят. Так что, князь, зовешь ты моих братьев на дело шибко кровавое. Коли половина станичников до дому живыми возвернутся, уже можно считать – господь великую к ним милость проявил.

Заметив, как помрачнел посланник государев, Кольцо уже запальчиво продолжил:

– Ты не думай, я не из корысти этот разговор веду, просто жажду справедливости. Ведь даже псу сторожевому, когда он от волков овец отару защитил, кусок сладкий полагается, но нам, как погляжу, и этого никто не обещает. Чего там царь с боярами сулит – провинности былые позабыть? Так ведь мы не мужики, мы воины вольные, не сохой, а саблей хлеб свой добываем. Стало быть, все те, кто уцелеет, рано или поздно вновь на Волгу за зипуном отправятся. И как тогда? Опять мы станем воры и разбойники, вновь петля да плаха по нам заплачут. Что на это, князь, ты мне ответишь?

Новосильцев глубоко вдохнул, словно собираясь прыгнуть в омут, затем отчаянно взмахнул рукой, не хуже Ваньки Княжича и, движимый не изменившим ему трезвым разумом, а душевным порывом, заговорил, не выбирая слов, не думая о возможных для него последствиях:

– Я отвечу, что прав ты, атаман. Нет при мне ни обоза с припасами, ни сундука с серебром, даже пообещать особо нечего. Только твоя правда – это правда холопа, недовольного своим хозяином, но для православного христианина другая правда есть. Вижу, ты обиды на власть имеешь. Так эка невидаль, нынче редко встретишь человека, у которого их нет. Только государи-то приходят и уходят, а земля родная остается. Ни тебе, ни мне другой не дадено. Я во многих странах побывал, в иных подолгу жить довелось, но ни одна родной не стала. Русский человек на чужбине трудно приживается. Так что не за государя Грозного и не за бояр московских, а за землю русскую да веру православную зову вас в бой идти, казаки.

Взяв себя в руки и обращаясь уже ко всем станичникам, Новосильцев строго заявил:

– Неволить никого не собираюсь, нету у меня такой возможности, да и охоты тоже нет. Сражения вправду предстоят кровавые. Может быть, не то что половина, а вовсе никто не вернется. Каждый сам пускай решает, стать на защиту Родины иль нет. Думайте, казаки.

Как ни странно, но закончив свою речь, Дмитрий Михайлович ощутил чувство истинной свободы. Сомнения и волнения, не покидавшие его с самого прибытия в станицу, вдруг исчезли. Теперь уже не как посол-проситель, а как атаман, зовущий казаков на рискованное, но праведное дело, глядел он в лица станичникам. Взор Новосильцева скрестился со взором стоявшего напротив Княжича. Одного лишь взгляда его карих, с шальной зеленой искоркой глаз, ему хватило, чтоб понять: «Этот станет».

В них, как в зеркале, предстала перед князем душа самого молодого и самого отважного в казачьем войске есаула. Царев посланник сразу догадался, что встретил человека, который никогда не ищет дружбы с сильным мира сего, но всегда придет на помощь угодившему в беду. Умный есаулов взор так и излучал участие и понимание, он тоже видел все страсти да сомнения, бушевавшие в сердце Новосильцева.

22

Пламенная речь посла изрядно озадачила станичников, приумолкли воины вольные. Жизнь у каждого одна и кому более, кому менее, а все же дорога. Оно конечно, казачки привычны головою рисковать, но одно дело – рисковать ради хлеба насущного или за братов своих, тут все ясно и понятно. Другое дело – за царя Ивана-кровопийцу. Речи-то князь праведные ведет, однако, что он сам за человек, не много ль на себя берет. Вона государя как подвинул, мол, цари приходят да уходят, а мы за Русь и веру воевать пойдем. Нехитрому казачьему уму постичь такие сложности непросто, да еще Кольцо своими словесами сомнений прибавил. Вот если б шляхтичи на Дон пожаловали, другой разговор, тут и думать нечего, все бы как один пошли.

Это только сказочные богатыри без оглядки на погибель идут, в жизни грешной все выглядит иначе. Первыми, кто поддержали Новосильцева, были Чуб и Княжич. Став по правую руку от посланника, Емельян торжественно изрек:

– Иду с царевым войском на католиков. Я немало пожил, пришла пора о смерти подумать, а умереть достойно надобно, так же, как и жить. Чем в набегах на купцов искать погибель или дома на печи ее дожидаться, лучше за святое дело в бой пойти и помереть со славою.

Есаул, одновременно с Чубом ставший слева от посла, как только тот умолк, смущенно улыбнувшись, заявил:

– Мне и вовсе не из чего выбирать. У меня от батьки вон кинжал остался, со шляхетского хорунжего добытый, а сын с отцом одним путем должны идти, чтоб в вечной жизни встретиться, – и вновь, отчаянно взмахнув рукой, закричал: – Чего зря душу себе и князю томить? Решайтесь, братцы, кто на католиков в поход идти согласен, переходи на нашу сторону.

Ряды станичников смешались, отважившиеся вступить в царево войско начали переходить на другой конец поля.

Как и следовало ожидать, желание воевать с поляками изъявили далеко не все. Примерно треть собравшихся на круг казаков откликнулись на государев призыв. Обернувшись к оставшимся спиной, говорить с ними больше было не о чем, Ванька, Емельян и Новосильцев принялись разглядывать свое войско, в котором набралось примерно с тысячу бойцов.

Для неискушенного в казачьей жизни князя особой разницы меж теми, кто изъявил согласие служить царю московскому, и теми, кто отказался, не было. Но Ивану с Чубом сразу стало ясно – за ними потянулись те, для кого воспоминания о причинах, побудивших их сбежать когдато в вольные края, уже утратили былую остроту. В то время как души и разукрашенные шрамами поротые спины большинства оставшихся еще хранили память о «милостях» Грозного-царя, его бояр да опричников. Впрочем, были, как всегда, и исключения из строгих правил жизни. К своему немалому удивлению, в крепко помельчавшем казачьем строе Иван увидел своего ближайшего соседа Сашку Ярославца. Похоже, Княжич немало поспособствовал преумножению числа царевых воинов, коль даже не проживший и полгода на Дону холоп боярский Сашка последовал его примеру. Восторженные взгляды Ярославца и многих прочих молодых станичников поселили в душе двадцатилетнего есаула не гордость, а грусть.

– А ведь я для них сейчас, наверное, как когда-то Кольцо для меня был – все умеющий, все знающий. Может, зря ты, Ваня, побратима не послушал, поспешил в царево войско вступить, – подумал он. – Ну сам-то ладно, до Емельяна мне, конечно, далеко, однако тоже много кой-чего в этой жизни повидал – и людей убивал, и золотишко горстями черпал, даже дочь мурзы ногайского в полюбовницах имел, но за мной ведь и другие потянулись, теперь придется если не перед людьми, так перед богом ответ за них держать.

От этих мыслей и нахлынувших воспоминаний о том, как, стоя над растерзанною мамой, впервые увидал Кольцо, Ивану сделалось совсем не по себе. С трудом дождавшись окончания новой речи Новосильцева, из которой усвоил только то, что выступает полк назавтра поутру и должен соединиться с московитской ратью где-то между Полоцком и Новгородом, он отправился к отцу Герасиму, только поп, пожалуй, мог развеять есауловы сомнения.

А в станице уже царило оживление. Новоявленные царевы воины, разбившись на мелкие ватажки, бурно обсуждали предстоящие сражения. На лицах большинства из них заметно было хмельное веселье. Неизбежная по случаю расставания с родимым домом гулянка помаленьку набирала силу. Ссылаясь на дела, Ванька кое-как отбился от приглашений принять участие в загуле и все-таки добрался до церкви. Новосильцев еще, видно, не вернулся, его стрельцы с дворянами по-прежнему сидели у ограды.

– Принесла нелегкая, – ругнулся Княжич, поворачивая к своей усадьбе. Увидев на подворье побратимова коня, он печально улыбнулся. Предстоящая встреча не обещала особой радости, но все же есаул был рад, что тот пришел к нему проститься. Зная нрав Кольцо, и то, с какою легкостью лихой разбойник расстается с недостойными людьми, Иван сразу понял, что атаман не до конца уверен в правоте своей.

– Проходи, хозяин, будь как дома, – язвительно промолвил Ванька-старший, увидев младшего. – Вот, гостинец тебе принес, – кивнул он на бочонок, что стоял возле стола. – На царевой службе-то еще когда удастся рамеи доброй отведать.

Сбросив шапку да пояс с висевшей на нем саблей на ковер, есаул уселся рядом и напрямую спросил:

– Осуждаешь?

– Ну, то, что ты попрешься на войну, уже вчера было ясно. Где ж такому молодому да горячему дома усидеть, а осуждать людей, на смерть идущих, не в моих правилах. Я, Ванька, о другом сказать хочу, будь, брат, осторожен. Князь, пожалуй, человек неплохой, говорит, по крайней мере, искренне. Только он ведь тоже очень рискует. Так в раж вошел, что сам не понимает, чего творит, – попрежнему насмешливо промолвил атаман, затем нахмурился и, в свою очередь, строго вопросил: – Ты на рожи тех дворян, которые с ним прибыли, глядел, когда речь зашла о том, кому начальствовать? То-то же, никуда ты не глядел, только лапами своими, словно ветряная мельница, размахивал, а я с них глаз не спускал. Как услышали, что не им начальниками быть, так скривились, словно уксусу хлебнули по целому ковшу. А уж про надежу-государя речь когда зашла, то и вовсе чуть с коней не попадали. Наверняка сейчас сидят да на князя твоего донос сочиняют. Ну да черт с ним, с Новосильцевым, за него пускай жена переживает, ежели она, конечно, есть у безумца эдакого, – досадливо поморщился Кольцо. – Я вот чего боюсь – подведут под монастырь вас воеводы государевы, в первом же сражении на убой пошлют. Уж чего-чего, а жизней человеческих на Москве не принято жалеть. Так что это даже хорошо, что ты там будешь, нюх твой волчий казачкам наверняка немало пользы принесет, – с сожаленьем глядя на Ивана, рассудительно промолвил атаман и, как бы возвращаясь к началу разговора, заявил:

– А осуждать тебя иль отговаривать теперь уж поздно, выбор сделан, все пути назад отрезаны. Честь воинскую свято надобно блюсти. Если б ты сейчас своему слову изменил, я бы первый тебе руки не подал.

– Я знал, что ты меня поймешь, – обрадовался Ванька и, моргнув подернутыми мечтательной поволокой очами, поведал: – Хочется мне, брат, в дальних странах побывать, в больших сражениях, что-то очень нужное всем людям совершить и уж коль погибнуть, так со славой, а не ради вон, вина бочонка или новых сапог. Да и за князем надо присмотреть, – в голосе Ивана зазвучала явная угроза. – Коль обманет иль еще какую пакость учинит – долго не заживется. Ты же знаешь, меня однажды только можно обмануть.

Посидели молча, к вину так и не притронулись, пить обоим расхотелось. Первым, как всегда, молчание нарушил Княжич:

– А ты куда подашься? – участливо поинтересовался он.

– Не знаю, к Ермаку, наверное, – пожал плечами Кольцо. – Это, парень, не нам с тобой чета, настоящий вождь казачий. Замысел у него есть навстречу солнцу, за Каменный Пояс пойти, земли новые искать. Здесь-то, на Дону, не русский царь, так король шляхетский – все одно жить вольно не дадут, – задумчиво промолвил атаман, затем, взглянув на опечаленного побратима, рассмеялся: – Как так-то, Ванька, в бой за веру праведную идешь, а креста хорошего не имеешь, серебряшку на шнурке вон носишь. На-ка от меня тебе на память.

Говоря эти слова, Кольцо снял с себя золотую цепь с православным крестиком и прямо через голову повесил на шею другу.

– Ну ладно, мне пора, да и тебе еще сбираться надо, пистолеты свои аглицкие почистить не забудь, – шаловливо подмигнув, сказал он на прощание. Уже стоя на пороге, атаман сорвал с себя шапку и, вдарив ею об пол, обнял своего верного есаула.

– Как-то все не так, не о том с тобой мы говорим.

– Не кручинься, брат, душою чую – еще встретимся, – заверил его Княжич.

– Тогда бывай. Гляди у меня, в царевом войске-то в воеводы государевы не вздумай выбиться, с тебя станется.

Потрепав курчавый Княжичев затылок, как когда-то на захваченном боярском струге, Кольцо ушел в ночную тьму своим разбойничьим путем.

23

Как только атаман удалился, Иван почуял смертельную усталость. Почти бессонная пьяная ночь, волнения, пережитые на круге и при прощании с побратимом, все же дали о себе знать. Не разуваясь, Княжич завалился на ковер, намереваясь лишь малость отдохнуть, но проспал почти что до рассвета. Когда проснулся, тотчас вспомнил о завтрашнем, верней, уже сегодняшнем, выступлении в поход. Первым делом он отправился на Дон купать-поить коня, а заодно умыться, не плескаться ж у колодца из бадьи. Вскочив на своего любимца – белого, тонконогого, необычайной резвости жеребца по кличке Лебедь, Иван помчался к реке и на всем скаку сиганул с крутояра в воду. Плыли Ванька с Лебедем довольно долго, лишь когда на взгорке показался крест, они свернули к берегу. Взойдя на кручу, Княжич ощутил такую слабость, что пришлось прилечь возле маминой могилы. Увидав, как сразу три звезды, ярко вспыхнув напоследок, исчезли в черни небосклона, он подумал:

– Похоже, правы князь с Кольцо, много душ казачьих скоро на небеса взойдет.

Страха не было, хотелось просто позабыть обо всем на свете и лежать вот так вот рядом с мамой. Но небо вскоре стало розоветь от утренней зари, начинался новый день, и жизнь продолжалась, а значит, надо было идти вперед по избранному им вчера пути служения отчизне. Вскочив на Лебедя, Иван понесся во весь дух обратно к дому, будоража топотом копыт покой притихшей после давешней гулянки станицы.

Сборы не отняли много времени, несмотря на всю свою бесшабашность, воинскую справу Ванька содержал всегда в порядке. Осмотрев седло да остальное походное снаряжение и не найдя в них изъяна, он занялся оружием. Первым делом почти с любовью вычистил и зарядил пистолеты. Есаул их добыл пару лет назад в стычке со шляхетскими лазутчиками, которые частенько стали появляться в Диком Поле, с тех пор как у поляков началась война с Московией. Эти пистолеты, саблю да кинжал Иван держал всегда при себе. Затем глянул на нарядную с золотым орлом кольчугу, что висела на стене, и призадумался:

– Взять ее с собой или не брать? Любому ж дураку понятно, откуда она взялась.

Однако, движимый в избытке перенятым у Кольцо нахальным бесстрашием, Ванька все же взял доспех, но не одел, а сунул в мешок.

– Обещал же царь забыть дела разбойные, – вспомнил он. – Вот и посмотрю, надежно ль государево слово, – и принялся кидать в мешок провизию: каравай хлеба, несколько кусков вяленого мяса, большую связку сушеной рыбы и, конечно же, дареный атаманом бочонок с вином. Броня еще сгодится или нет, а харчи в походе да питье всегда нужны.

Дверь с окнами забивать Иван не стал, в его отсутствие за домом вел догляд Герасим или его приспешник, однорукий искалеченный казак дядька Петр по прозвищу Апостол.

Еще все спали, когда Княжич тронулся в путь, решив оставшееся время посвятить прощанию со святым отцом.

Выехав со своего подворья, он увидел, что в землянке Ярославца горит огонь.

– Видать, всю ночь не спал, душою маялся. Ну этого-то куда черт несет. Пищаль ведь толком не умеет зарядить, а туда же, со шляхтой воевать собрался, нетопырь, – беззлобно выругался есаул. Досадовать всерьез на Сашку, служившего посмешищем для всей станицы из-за его мужицкой неуклюжести, но, тем не менее, рискнувшего вступить в царево войско, что забоялись сделать многие бывалые бойцы, ему не дозволяла совесть.

24

Герасим, как обычно, сидел у входа в храм на своей любимой скамейке. Рядом с ним лежали знакомые Ивану с детства колчан с луком да десятком стрел и неказистая на первый взгляд, лишенная какого-либо дорогого украшения сабля.

– Вот те на, наворошили мы делов с Емелей Чубом, так разбередили души казакам, что даже мой старик на войну идти собрался, – не на шутку встревожился Ванька.

– Чего стоишь, садись, – распорядился поп. Окинув Княжича суровым взглядом, он строго вопросил: – Вы что, казаки, совсем сдурели? Со всего войска чуть больше тысячи охотников нашлось на супостатов идти. А дружок твой, видно, вовсе совесть потерял, какую-то награду требовать удумал, прямо как срамная девка, которая без денег ни передом, ни задом не вильнет.

Произнеся эти слова, святой отец перекрестился и, прошептав «Прости меня господи», уже помягче обратился к воспитаннику:

– А ты куда запропастился? Емеля сказывал, мол, Ванька на круге себя достойно вел, первым вызвался на шляхту идти, многим прочим казакам примером послужил и вдруг исчез, как в воду канул. Я уж было сам к тебе пошел, но как увидел возле дома коня дружка твоего, так плюнул, да назад поворотил. Пусть, думаю, сидит со своим турком, рассказы о грехах царевых слушает, коль больше делать нечего в такое смутное время.

Дав старику наговориться, Княжич приобнял отца святого за плечо и доверительно промолвил:

– На Ивана сильно не греши, аль не знаешь, что над ним смертный приговор висит, что всю его родню надежагосударь извел под корень. Ему в царево войско пойти все равно, как мне к хану Крымскому податься в услужение.

– Ну конечно, купчишек грабить да золотыми висюльками увешиваться куда приятней, чем в сраженьях кровь проливать, а веру праведную пускай попы защищают, – сварливо, но уже совсем беззлобно ответил тот, глядя на подарок атамана. Затем вовсе как-то сник и тихо, почти шепотом, спросил:

– Так значит, все-таки уходишь на войну?

Такая перемена в настроении Герасима рассмешила Ваньку:

– Да на тебя, отец святой, не угодишь, то чуть не палкой загонял в царево войско, а теперь, как погляжу, заживо отпеть намереваешься.

– А ты чего хотел? – насупился старик. – Ты ж мне как родной. Думаешь, легко отцу сына на погибель посылать? Это ведь я так, расхорохорился, а откажись ты – я б слова в упрек не сказал. Отец сына должен принимать, каким он есть. Когда между державами или людьми чужими идут раздоры – еще куда ни шло, но когда меж родственниками понимания нет – очень худо, это значит, конец света приближается.

Ванькину смешливость как ветром сдуло. Непривычные к словесному излиянию чувств, молодой и старый воины долго сидели молча. Да и о чем особо было говорить. Что для Руси, что для Дона дело обычное – отец провожал сына на войну. Наконец казачий поп прервал молчание.

– Может, все-таки я с вами пойду? – неуверенно промолвил он.

Поначалу Княжич просто отшутился:

– А кто тогда за моим имением присмотрит, – затем, покрепче обняв старика, уже не как воспитанник, а как наставник, строго заявил:

– Нет, Герасим, твое место здесь. Времена и вправду шибко смутные грядут, а кто, кроме тебя, сумеет наших казачков в Христовых заповедях просветить, кто по совести их жить научит? Видал, как раскололись станичники? Погоди, еще найдутся и такие, которые не только в бой откажутся идти, но вовсе к шляхтичам переметнутся. Сам же знаешь, разбойнику лишь выгода нужна, а мы казаки кто – воины разбойные, на распутье между светом и тьмой стоим. Так что много православных душ от преисподни уберечь тебе предстоит. Еще неизвестно, где тяжелее будет, тут или на войне.

Не найдя, что возразить, священник согласно кивнул своею напрочь седою головой:

– Ладно, будь по-твоему, остаюсь.

Затем взял в руки свою саблю и вынул из ножен сразу заигравший радужным отблеском клинок. Вдоволь налюбовавшись затейливым узором драгоценной стали, он торжественно изрек:

– От меньшого брата в наследство мне достался, ни единой капли крови невинной на нем нет. Братишка мой, царствие ему небесное, был настоящим воином, ни разу в жизни супротив веленья совести не поступил, оттого и сгинул молодым еще совсем от рук предательских. Коли в бой идешь за веру праведную, прими, Иван, в подарок от меня клинок булатный. Нечего оружию такому в тайнике лежать. Пусть увидит солнца свет, пусть напьется кровью вражеской.

Оторопевший от изумления есаул бережно взял в руки диковинную саблю. Заметив его смущение, Герасим ободряюще похлопал Ваньку по плечу:

– Бери, бери, клинок надежный, кольчугу режет, словно корку хлебную. При твоем умении да с такой саблей тебе и среди рыцарей шляхетских равных не найдется.

– Ну спасибо, святой отец, уважил, – поблагодарил польщенный щедрым подарком Княжич. Он прекрасно понимал, что для Герасима булат не менее дорог, чем для него отцовский кинжал.

А в узкие оконца церкви уже лился яркий утренний свет. Пришла пора прощаться.

– Провожать меня не ходи, здесь, перед иконами давай простимся, – преклонив колени, попросил Иван. Поп не стал спорить, лишь провел ладонью по склоненной кучерявой голове воспитанника и, троекратно осенив его крестным знамением, сказал:

– Ступай, спаси и сохрани тебя господь.

Сойдя с крыльца, есаул услышал за своей спиной торопливые шаги, а затем окрик:

– Ванька, подожди, не уходи.

Оглянувшись, он увидел отца, не святого, а обычного, казачьего, который нес ему колчан:

– Лук со стрелами-то тоже возьми, вещь полезная, наверняка сгодится, чтобы стражу снять без шума иль огонь куда метнуть.

Ванька молча принял это, уже однажды им испытанное, оружие, не предполагая, что обратить его придется аж против самого царя.

– Может, что в усадьбе сделать надо? – спросил Герасим.

– Да чего в ней делать, – махнул рукою Княжич. – Там дома в сундуке одежонка кой-какая осталась да денег малость, ежели странники придут какие – им отдай. А главное, себя береги. И вот еще о чем хотел попросить – атаману помоги при случае. Все одно казак он добрый, но через речи свои, как мне кажется, в большую опалу угодил.

– Конечно помогу, – пообещал святой отец и, крестя Ивана вслед, прошептал: – Храни обоих вас царица небесная, мать пресвятая Богородица.

25

Выехав на пыльную по летнему времени дорогу, есаул увидел, что на сей раз поспевает к месту сбора в числе первых. Большинство снаряженных по-походному станичников еще только выходили из своих жилищ.

– А все ж таки не шибко радостно в войско государево идти, особенно с похмелья. До сражений пока далеко, можно будет с казаками Иванов бочонок распить, не киснуть же винишку, – глядя на угрюмые лица собратьев, подумал он и усмехнулся, вспомнив о подарках. – Ну дела, атаман разбойный крест дарит, а священник – саблю острую. И впрямь чудной народ мы, казаки.

– Здравствуйте, Иван Андреевич, – поприветствовал его кто-то из новоявленных царевых воинов. Даже не успев оглянуться, Княжич сразу же узнал Сашку Ярославца. Более никто не мог так по-мужицки поздороваться. Называть по отчеству не принято средь казаков. Сам Иван, к примеру, не знал, как величать даже друга-атамана – ну Ванька да Ванька, Кольцо и Кольцо.

– Здорово, Сашка, – протянул он руку своему попутчику. Встретившись с ним взглядом, Иван прочел на Сашкином лице искреннее уважение к себе, однако даже без малейших признаков подобострастия. Смущенный есауловым рукопожатием, Ярославец было попытался обогнать начальника, но Ванька, неожиданно для самого себя, предложил:

– Не торопись, казак, все там будем. Поехали вместе, мы же, как-никак, соседи.

Следуя неспешным шагом к месту сбора, которое было назначено все там же, в поле за станицей, Княжич принялся разглядывать этого, несмотря на близкое соседство, малознакомого ему человека.

Сашка прибыл на Дон совсем недавно и не как обычно – с ватагой себе подобных беглецов, а в одиночку, что уже о многом говорило проницательному Ваньке. Сбежать на волю по примеру других холопов и вместе с сотоварищами уйти в казаки – это одно, но иметь отвагу в одиночку взбунтоваться против рабской доли, да суметь пробраться из далекой Ярославщины на Дон – уже совсем другое. Годами Сашка был, пожалуй, ровней Княжичу, такой же сухощавый, высокий да белесый. Но на этом их сходство заканчивалось. В отличие от кареглазого, лучащегося лихостью взора есаула, Ярославец смотрел на мир небесноголубым, всегда чуть удивленным, мечтательным взглядом. Не в пример длиннопалым, унизанным перстнями, знакомыми лишь с рукоятью сабли и пистоли, Ивановым рукам, Сашка имел широкие, разбитые тяжелой крестьянской работой ладони, да и сухощавость его широкоплечего стана была, скорее, не природной, как у есаула, а порожденной постоянным недоеданием.

Любой казак, пусть даже самый завалящий, хоть чемто да известен. Ярославец славился своею редкой невезучестью. То на рыбной ловле челн перевернет, потеряет сеть и сам еле выплывет, то пороху в пищаль пересыплет, чем оружие в негодность приведет, глаз едва не лишившись. Но особый повод для насмешек у станичников вызывала знаменитая Сашкина сабля. Как ни точил, ни чистил ее хозяин, она всегда была покрыта ржавчиной, и достать ее из ножен можно было лишь с большим трудом.

Так и ехали они бок о бок – первый есаул с последним казаком, даже не догадываясь, что оба обрели уже истинного друга. Крепкой будет дружба Ивана с Сашкой, не хуже, чем с Кольцо, только очень уж недолгой.

26

На выезде из станицы казаков встречал князь Дмитрий со своею свитой. Завидев Княжича, он призывно помахал рукой и отъехал в сторону от окружавших его дворян да атаманов, давая тем понять, что желает побеседовать с есаулом с глазу на глаз.

– Чего это я князю вдруг занадобился, – пожал плечами Ванька. Простившись с Ярославцем, он направился к Новосильцеву.

– Ну что, Иван, пойдешь в помощники к Емельяну? – без всяких предисловий спросил царев посланник.

– Это как казаки выберут. Недаром говорится, глас народа – божий глас.

– Оно, конечно, так, – снисходительно усмехнулся Дмитрий Михайлович. – Только народ ведь, как табун коней, куда табунщик поведет, туда и повернет. Кого сильней расхвалим, того и выберут.

Заметив недоверие и даже неприязнь в красивых Ванькиных глазах, князь доверительно промолвил:

– Ты меня за злыдня не держи, я с тобой как с другом, откровенно говорю. Сам-то посуди. Со всего Дона казаки понаехали, многие друг друга в лицо даже не знают, как тут выбирать? А вы с Чубом первыми на мой призыв откликнулись, на кого ж еще, как не на вас, мне опереться? – и снова вопросил: – Ну так как, согласен?

– Давай со мной повременим, – чуток подумав, ответил Княжич. – Я ведь прежде боле, чем над сотней, не начальствовал, да и то обычно по необходимости, когда другие надежд братов не оправдывали.

– Как знаешь, – тяжело вздохнул князь Дмитрий, и уже собрался было ехать обратно к свите, но Иван остановил его:

– Позволь мне, княже, разъяснить тебе кое-чего да кой-какие советы дать. Даже на войне есть время боевое и походное, а начальствовать в походе и в бою – это две большие разницы. Вот сейчас, к примеру, какая будет забота у избранных старшин? Людей и лошадей прокормить да речами смелыми дух поднять. Тут тебе с меня плохой помощник. При моей рачительности и умении провизию добывать половина коней в пути издохнет, станичники же так потощают, что обратно домой сбегут. А вот как до сражений дело дойдет – смело можешь на меня рассчитывать.

Кивнув на уже выстроившихся казаков, есаул задорно, но без хвастовства заявил:

– Хоть весь Дон пройди сверху донизу, а не найдешь того, кто скажет, мол, Княжич оплошал в бою.

Ванькины слова совсем не удивили Новосильцева, просто он еще раз убедился, что не ошибся в нем. Такие люди в обычной жизни ничем не лучше других, как правило, имеют много слабостей и только в крайних случаях проявляют во всю ширь свою незаурядность.

А есаул тем временем от пояснений перешел к советам:

– То, что Чуба атаманом решил назначить – это правильно, есаулами к нему, коль такие выборы, тех двоих, которые в церкви у Герасима с ним были, выкрикни – оба славные казаки. Только, чтобы целой тысячью бойцов управлять, и поменьше начальники потребуются. Ты весь полк, по примеру тьмы татарской, на сотни и десятки разбей. В сотни по станицам набирай, соседи или даже побратимы друг за друга будут крепче в бою стоять. Сотников с десятниками не назначай, их пускай казаки сами выберут. Ну вот, пожалуй, все, удачи тебе, князь, – шаловливо подмигнув, Иван отправился к своим собратьям.

Выборы, как ожидал царев посланник, прошли быстро и довольно гладко. Атаманом почти единогласно был избран Емельян, а есаулами Кондрат Резанец да Тимофей Большак – оба коренные казаки, ровесники и соратники Чуба, не раз водившие станичников в набеги на татар.

Повелев казакам разбиться по станицам и выбирать самим сотников с десятниками, что вызвало всеобщее одобрение, новоявленный полковник Чуб вопрошающе взглянул на князя. Тот, сделав вид, что вспомнил о чем-то очень важном, снова обратился к войску.

– Вот чего еще мы с вами позабыли, воины православные, – хоругвь, царем дарованную, пуще глаза требуется охранять, она теперь святыня наша, а для этого отряд бойцов особенно отважных надобно набрать и над ними хорунжего поставить.

Поясняя значимость доселе небывалого в казачьем войске чина, он продолжил:

– Это должен быть такой боец, который сможет в одиночку десятку супостатов противостоять, и, желательно, собой красивый, чтоб при случае самому царю не стыдно было показать.

Враз сообразив, куда он клонит, Чуб громко крикнул:

– Я полагаю, такой средь нас найдется, что скажете, станичники, о Ваньке Княжиче?

И на сей раз уговаривать никого не пришлось. Из казачьих рядов тут же раздались одобрительные возгласы:

– По всем статьям подходит!

– Княжича в хорунжии, по справедливости место займет!

– Царице его только не показывайте, не то влюбится и не сможет государя ублажать!

Иван, уже избранный в сотники казаками своей станицы, услыхав о том, что его прочат в какие-то хорунжии, малость удивился. Однако, здраво поразмыслив, решил не артачиться. Несомненно, Новосильцев хотел его отметить за оказанную помощь, и ответить отказом на княжью благодарность было б не по совести. Кроме того, став хорунжим, он попадал пусть в младшие, но старшины, и куда в большей степени, чем сотник, мог влиять на предстоящие события.

Впрочем, решение князь Дмитрия заполучить Ванькуесаула в ближайшие сподвижники было вызвано не только чувством неоплаченного долга. Состоявшийся меж ними разговор убедил его, что он имеет дело не с просто удачливым воином, но с очень умным, совестливым человеком, а разбрасываться таковыми в столь нелегком положении было глупо.

Взяв у Емельяна полковое знамя, Княжич начал вызывать наиболее известных своей доблестью бойцов и в их числе неожиданно для самого себя назвал Ярославца. Объяснить умом сей выбор было трудно. Незадачливый полухолоп-полуказак был для него, скорей, как талисман, взятый в дальний путь на счастье.

Так как казачий полк царева войска стал, по сути, младшим братом вольного воинства Донского, станичники решили его прозвать по имени меньшого брата Дона Хопра – Хоперским, после чего тронулись в путь.

Налетевший теплый южный ветер развеял пыль, поднятую копытами тысячи коней. Обернувшись, чтобы глянуть напоследок на родную станицу, Иван увидел вдалеке на взгорке деревянный крест и стоящего с ним рядом человека в развевающейся рясе. Но тут же пошел дождь, который скрыл его, как и смыл своими каплями следы уходящего на службу государеву казачьего полка.

27

На третий день пути казаки заметили идущих вслед за ними всадников. Поначалу старшины порешили, что это опоздавшие на круг станичники. Однако те не торопились присоединяться к полку. Более того, завидев высланный навстречу дозор, они поспешно отошли подальше в степь.

– Интересно, кто ж это такие? – вопросил у есаулов Чуб, но Тимофей вместо ответа лишь пожал плечами, а Резанец предложил, съезжая на обочину:

– Давайте Ваньку позовем да спросим. Младенец наш весь в свою маманю-вещунью удался, лучше зверя дикого опасность чует.

Издалека заметив чем-то явно озабоченных начальников, Княжич передал знамя Ярославу и, не дожидаясь приглашения, сам подъехал к ним.

– Чего остановились, на ночлег располагаться вроде рано?

– Тут, хорунжий, не об отдыхе речь, ты конных, что идут за нами, заприметил? – указывая плетью на маячащих вдалеке всадников, спросил Емельян.

– Так они еще вчера появились, только нечего и голову зря ломать – лазутчики это. Непонятно, правда, чьи, татарские или шляхетские, – преспокойно заверил Ванька.

– Скорей всего и впрямь лазутчики. Захватить бы их да разузнать, кто за нами доглядывает, – задумчиво промолвил Чуб и, обращаясь к Княжичу, спросил: – Сумеешь языка достать?

– Так ведь вы уж посылали дозорных им наперехват, – усмехнулся Иван. – Только по степи гоняться за ними бестолку. Коли близко не подходят, значит, держатся настороже и от погони легко уйдут.

– Что ж прикажешь делать, так и будем вражьих соглядатаев за собой хвостом тащить? – возмутился Резанец.

– Ну, пока от них большой угрозы нет, пускай глазеют, а как смеркнется, да на ночевку станем, я попытаюсь их накрыть. Тоже ж люди, тоже на роздых остановятся, и, вероятно, где-то недалече, чтоб из виду нас не потерять, – ответил Княжич, вопрошающе взглянув на Чуба.

– Мыслишь верно, действуй, – одобрил тот.

– Тогда нас ночью не теряйте, а наутро ждите с пленниками, или, может быть, сюда их не тащить, на месте спрос произвести?

– Поступай, как знаешь, не мне тебя учить супостатам языки развязывать, – улыбнулся атаман, весьма наслышанный о Ванькиной жестокости к ордынцам.

– Пытать – не воевать, только я от этих дел, не в пример другим мучителям, радости особой не испытываю, – с обидой в голосе промолвил Княжич и поскакал вдогонку за своей знаменной полусотней.

Радостное возбуждение, охватившее хорунжего в предчувствии грядущей схватки, было тотчас же замечено Ярославцем.

– Чем это тебя, Иван Андреевич, так старшины наши озадачили, – поинтересовался он.

– На то они и атаманы, Сашка, чтоб приказы отдавать, а наше дело казачье – их волю исполнять, – поучительно изрек Иван. – Ты вот что, братов предупреди, как станем на ночевку, пусть не разбредаются. Похоже, этой ночью повоевать чуток придется.

28

День миновал довольно быстро, пройдя в вечернем полумраке еще с часок, Хоперский полк остановился на ночлег. Кашевары, по двое от каждой сотни, разожгли костры из сухой травы и принялись готовить трапезу. В немногочисленном отряде Княжича кашевара не имелось. Добровольно выполнять сию не очень-то почетную обязанность среди его отчаянных собратьев охотников не нашлось, а назначать кого-либо начальственным велением беспечный хорунжий не счел нужным. А потому харчевались воины знаменной полусотни у своих станичников, так же поступали Княжич с Ярославцем, присоединяясь на привалах к землякам. Но на этот раз предупрежденные Сашкой казаки остались возле вожака и, уже сообразив, что задержал он их неспроста, вопрошающе поглядывали на Ивана.

Отвязав притороченный к седлу мешок с провизией, Княжич бросил его на траву, затем с легкой укоризной попросил:

– Чего стоите, огонь хоть разведите. Привыкли, как кукушки, по чужим гнездам обитать.

Казаки запалили большой костер, поделили Ванькины припасы, весьма довольные, что ужинать придется не осточертевшей уже кашей. Усевшись в круг, станичники с вожделением уставились на бочонок. Ловко выбив дно, Иван принялся одаривать вином своих бойцов – чуток взбодрить винишком душу перед боем простому казаку не повредит. Обнес лишь самого себя да давнего приятеля Федора Ордынца. Поймав недоуменный Федькин взгляд, он пояснил:

– Извиняй, но нам с тобой начальствовать придется, а потому как солнце ясную голову надобно иметь. Мы свое потом наверстаем.

Как только казаки покончили с трапезой, хорунжий обратился к своему лихому воинству:

– Конных, которые за нами второй день идут, приметили?

– Приметили, – ответил Федор.

– По всему видать, что это вражьи лазутчики. Емельян велел их захватить да выяснить, что за люди, чей приказ исполняют. Выступим, как только все улягутся, пойдем двумя ватагами. Справа от дороги ты пойдешь, – кивнул Иван Ордынцу, – а слева я. Днем они и там и там мелькали, так что поискать придется. Живыми никого не упускать, ну и пленника, хотя бы одного, а лучше нескольких надо захватить. Если татарва окажется – можете на месте их кончать, а коли шляхта попадется, то лучше к князю на допрос доставить. Пускай он сам дознание ведет, со всем усердием. Всем все понятно?

– Не сомневайся, исполним в лучшем виде, – заверил Ордынец.

– Тогда ступайте, можете вздремнуть с часок, ночь-то впереди бессонная, – распорядился Княжич.

Распустив отряд, Иван прилег возле догорающего костра и стал смотреть, как Ярославец готовится к своему первому бою. Когда тот начал заряжать старую, величиной с оглоблю пищаль, хорунжий, наслышанный о ее сомнительной пригодности к стрельбе, не сдержался. Вынув из седельной сумы запасные пистоли, он глянул на них с легким сожалением – как-никак, а память о набеге на боярский караван, о Ваньке Кольцо, и окрикнул Сашку:

– На-ко вот, возьми.

– А как же вы, Иван Андреевич? – попытался отказаться от столь щедрого подарка Ярославец.

– Бери, не сомневайся. У меня, чай, не четыре, а только две руки, – положив ладони на заткнутые за пояс кремневые пистолеты, успокоил его Княжич и начальственно распорядился. – А оглоблю эту здесь оставь. Схватка ближней будет, пищаль не пригодится, разве как дубиной ей махать.

Руководило Ванькой чувство справедливости. Показавшийся ему вначале вовсе пустяковым ночной поиск вражеских лазутчиков после здравых размышлений представился уже в совсем ином свете. Это на словах сказать легко, к утру, мол, пленников доставлю, а ты сперва попробуй, отыщи кого-нибудь в непроглядной темени ночной. Для двух столь малочисленных отрядов, разделивших степь бескрайнюю напополам, уже почти невыполнимая задача. Ну а ежели повезет найти врага – это только начало всего дела. Вряд ли кто пошлет лазутчиками глупых неуков, наверняка народец боевой и, несомненно, опытный за полком догляд ведет, да и сколько супостатов, одному лишь богу известно. Днем Иван их насчитал с десяток, однако вражеских ватаг может быть несколько, скорей всего, даже так. А главное, что они за люди, коли татарва – еще куда ни шло, но если рыцари шляхетские… Легкий холодок – верный признак приближения большой опасности, пробежал по Ванькиной спине. Так что в первый свой, по всем приметам жестокий бой, Ярославец должен пойти во всеоружии.

На какой-то миг хорунжий было порешил не брать с собою Сашку, предлог найти нетрудно, но тут же передумал. Это было б тоже не по совести. Ярославец сам избрал рисковый воинский путь, так зачем ему препятствовать. Щенков, бросая в воду, плавать учат, а людей сражения бойцами делают, другого способа просто не дано.

Вспомнив эту жестокую истину, Княжич отстегнул от пояса свою с золоченой рукоятью саблю.

– И клинок твой ржавый выкинь, хватит им народ потешать, возьми вот мой, а я Герасимов булат испытаю, нечего ему во вьюке зря пылиться.

Но от этого подарка Сашка отказался наотрез:

– Нет, Иван Андреевич. Сабля – это наша честь, ее каждый должен свою иметь, – и, смело глянув в Ванькины глаза небесно-чистым взором, смущенно, но уверенно добавил: – Я ведь все-таки не нищий, а казак.

– Ну что же, гордым быть никому не заказано. Настоящие бойцы такими только и бывают, – усмехнулся Княжич. Ярославцева строптивость его нисколько не обидела.

Сашка тоже был безмерно рад, что хорунжий правильно все понял.

Однако, обратно саблю Иван пристегивать не стал, сочтя сие дурной приметой. Он сунул ее в седельный вьюк, а взамен вынул с виду неказистый булат и колчан со стрелами.

29

На поиски врагов бойцы знаменной полусотни выступили в полночь. Провожаемые недоуменными взглядами выставленных в ночной дозор станичников, они проехали назад саженей триста и остановились.

– Ну что, браты, пора делиться, далее расходятся наши пути, – скомандовал хорунжий.

Прощаясь с Федором, он крепко пожал ему руку. Ордынцева ладонь показалась ему необычайно, почти мертвецки холодной, хотя весь вид отчаянного казака излучал безудержную лихость. По-своему истолковав пристальный взгляд начальника, Федька заявил:

– Не сомневайся, Ванька, отыщем нехристей, я их сердцем уже чую.

– Ты, Федор, будь поосторожней, больше не на лихость, а на смекалку налегай. Это на словах все просто, но, судя по всему, с шибко ушлыми людишками нам схлестнуться предстоит. Смотри, в засаду не угоди.

– Да понимаю, чай, не маленький, – Ордынец сразу сделался серьезным, напускное веселье слетело с его лица.

– Прощай, Иван, – не дожидаясь ответа, Федька двинулся со своими казаками навстречу неизвестности.

Первая половина ночи не принесла удачи. Обшарив все окрестности версты на три назад от казачьего стана, и, пройдя примерно столько же вглубь степи, Ивану с его воинами не удалось обнаружить даже каких-либо следов вражеских лазутчиков. Время шло, и безуспешность поисков начала всерьез тревожить хорунжего. Еще часок-другой и на землю опустится туман, в белесой мокрой пелене которого станет вовсе невозможно кого-то найти, тогда дай бог своих людей не растерять. Более всего Княжич злился на самого себя – надо было давеча перед старшинами куражиться да пустые обещания давать.

– Ночью тепленьких возьму, к утру доставлю…

Вот и взял черта лысого с ведьминой горы. Чтоб совсем не впасть в отчаянье, он приказал отряду остановиться и, усевшись на повлажневшую уже траву, начал размышлять.

Для начала Иван поставил себя на место врагов. Для догляда за полком вполне хватало двух-трех человек, которых никто бы вовсе не заметил, а супостаты выслали несколько, пусть небольших, но отрядов. Значит, вражьи задумки одной слежкой не ограничивались. И тут Иван припомнил, как поутру Новосильцев отправил трех дворян с посланием к московским воеводам. Скорей всего, перед лазутчиками поставлена задача не только следить за их полком, а и перехватывать гонцов, которые и среди ночи могут в путь отправиться. Получалось, что вражьи соглядатаи затаились где-то впереди, в ближайшем придорожье.

Осененный этою догадкой, хорунжий поднял казаков и, растянув их в цепь, повел вдоль дороги. Зайдя на сей раз не менее, чем на пять верст вперед от стана, он уже начал сомневаться в своем предположении, как вдруг ехавший рядом Ярославец тихо, чтоб не будоражить остальных, произнес:

– Глянь, Иван Андреевич, никак, огонь виднеется.

Поначалу Княжич ничего не увидал, он уже собрался ругнуть своего незадачливого друга, но в это время впереди не более чем за версту мелькнул красноватый всполох. Негромко свистнув, Ванька подозвал своих бойцов. Не отрывая взгляда от казавшегося павшей на землю звездочкой огонька, он радостно сказал:

– Кажись, нашли, молодец, Ярославец.

Когда приблизились на расстояние, с которого стал ясно виден вражеский костер, хорунжий вновь остановил отряд. Первым его порывом было пуститься вскачь да сабельным ударом смять вражеских лазутчиков. Будь их побольше, он, скорей всего, так бы и поступил, но малочисленность бойцов заставила Ивана действовать более осмотрительно.

Спешившись, Княжич передвинул за спину пистолеты, взял колчан, после чего полушепотом распорядился:

– Ждите здесь.

В ответ на Сашкин взгляд хорунжий одобрительно кивнул:

– Пойдешь со мной.

Когда прошли с полсотни саженей, он лег на мокрую траву и легко, как ящерица, пополз по ней. Ярославец, словно тень, последовал его примеру.

Шагов за тридцать от костра Иван поднял голову, огляделся. Возле самого огня сидел гигантского телосложения человек непонятной наружности. По его виду даже ушлый Ванька не сразу смог определить, к какой стае рода человеческого тот принадлежит. Могучее, оголенное до пояса тело в лучах костра казалось вылитым из бронзы. Большая, под стать стану, голова была брита, а оставленный на темени пучок волос свисал на ухо, украшенное золотой серьгой. Широкие глаза и курносый нос выдавали его явно неордынское происхождение, что подтверждал висевший на шее крест, православный он иль католический, хорунжий рассмотреть не сумел. Лишь углядев широкие, красного сукна шаровары, заправленные в остроносые сапоги, Княжич наконец-то догадался, что это малоросский казак. Огромные вислые усы да бритый подбородок окончательно развеяли его сомнения о том, какого роду-племени лазутчик.

Положив на колени длинную, слегка изогнутую саблю, богатырь острил ее точильным камнем. На разостланной подле него рубахе лежала пара пистолетов. В один миг они могли оказаться в могучей руке своего хозяина.

За костром виднелся еще кто-то, сквозь языки пламени хорунжий сумел лишь различить направленный прямо на него мушкет. Когда Ванькины глаза привыкли к свету, он увидел остальных врагов. Супротив обыкновенного, те спали чуть поодаль от костра, укрывшись от ночной прохлады овчинными шубами. По лежавшим рядом с ними пищалям да мушкетам хорунжий сразу понял, что это не какой-то сброд, а настоящие вояки, не расстающиеся со своим оружием даже во сне.

Насчитав их ровно десять душ, Иван уже собрался ползти обратно, как вдруг со стороны дороги раздался предупредительный троекратный свист и к костру приблизились сразу трое. По кунтушам, да видневшимся под ними редким для Московии кирасам Княжич без труда признал поляков.

– А ведь кто-то за конями еще смотрит, – с досадою подумал он. Дело принимало скверный оборот, им противостояли не вооруженные лишь саблями да стрелами ордынцы, а шляхта с малороссами. Все они имели оружие огненного боя и числом, наверное, не уступали его отряду. Плохо было также то, что, как только раздался свист, лежавшие подняли головы. Трое же из них без промедленья поднялись и отправились к дороге на смену пришедшему дозору.

– Молодцы, таких нахрапом не возьмешь, – похвалил хорунжий супостатов.

Поблагодарив всевышнего за то, что остерег его лезть на врага очертя голову, Иван оставил Ярославца следить за шляхтичами, а сам пополз обратно. Нескольких минут ему хватило, чтоб решить, чего да как надо делать.

– Тряпье добудьте, хоть штаны с себя снимите, да обвязывайте ноги лошадям, – приказал он казакам. Сделав поступь своих коней неслышимой, станичники направились к вражеской стоянке по уже проторенной тропе. Когда подъехали к Сашке, тот предостерегающе взмахнул рукой:

– Еще трое подошли, видать, из тех, что у коней несут дозор, спать не ложатся, у костра сидят.

Ощущение близости смертельной опасности, как всегда, повергло Ваньку в шальное веселье. Усмехнувшись, он беспечно заявил:

– Вот и хорошо, а то потом гоняйся за ними по степи, – и начал отдавать распоряжения. – Стойте здесь. С коней не слазить, разговоров не вести. Пистоли, пока время есть, проверьте, ежели порох на затравках отсырел – смените. Сейчас мы с Ярославцем, – заметив недоуменные взгляды казаков, Иван строго повторил: – Да, с Ярославцем, снимем тот дозор, что у дороги стоит. Потом под видом смены караула пойдем к костру. Как только шляхтичи подмену приметят и кинуться на нас – не зевать, по первому же выстрелу на выручку идите.

– Зачем такие хитрости, Иван, не проще ль их с налету в сабли взять, – предложил десятник Алешка Красный.

– А они пальбой нас встретят и сразу половину перебьют. К тому же неизвестно, может быть, не только у коней да на дороге дозоры выставлены, но и где еще, а так мы с Александром всех на себя выманим. Главное, тот миг не упустите, когда католики меня и Ярославца станут брать да в толпу собьются. Тут вы и вдарите им в спину.

– Шибко для вас рискованно все это, – попытался возразить Алексей.

– Лучше уж вдвоем, чем всей ватагой рисковать, – весело ответил – Княжич, затем уже всерьез напомнил: – О пленниках не забывайте. Коль живьем хотя бы одного поляка не возьмем, напрасно пропадут наши старания.

30

Карауливших дорогу шляхтичей удалось застать врасплох. Лишь один из них, стоя во весь рост, глядел по сторонам. Два других, усевшись на разостланные шубы, о чемто толковали, изредка кидая завистливые взоры на мерцавший невдалеке костер.

Скрытые уже начавшим оседать туманом казаки сумели подползти настолько близко, что стала слышна шепелявая польская речь. Подавая Ярославцу колчан, хорунжий шепотом спросил:

– С лука-то стрелять умеешь?

Тот лишь усмехнулся и тоже шепотом ответил:

– Получше, чем с пищалью, управляюсь.

Изумленный его спокойствием, Княжич принялся давать наставления:

– Бей в того, который стоит. Подберись еще поближе, чтоб наверняка сразить и целься в шею, она доспехом не прикрыта, да и крику не будет.

Понятливо кивнув, Александр исчез во тьме. Иван, вынув из-за голенища кинжал, стал подкрадываться к двум другим полякам.

Ярославец не подвел. Хитро оперенная стрела-игла, пущенная не более чем с десяти шагов, со змеиным шипом вонзилась в горло шляхтичу. Выронив мушкет, он молча ткнулся лицом в траву. Его собратья с недоумением переглянулись и бросились к нему. Первым был убит немного приотставший. Кинутый умелой Ванькиной рукой кинжал вошел католику прямо под затылок, перебив шейные позвонки. Смерть наступила в тот же миг. Безжизненное тело бедолаги не успело еще пасть на землю, как украшенная самоцветами рукоять заветного клинка вновь почуяла хозяйскую ладонь. Услышав за своей спиной какую-то возню, передний оглянулся. Последним, что увидел он на этом свете, был отблеск окровавленного клинка, который, словно молния, ударил ляха в грудь сквозь вырез кирасы. С дозором было покончено.

Переодевшись в снятые с убитых кунтуши и надвинув чуть ли не по самые глаза их шапки, казаки направились к костру. На ходу осматривая пистолеты, Ванька снова стал напутствовать своего, явно подающего надежды воспитанника:

– Как пальба начнется, ты на месте, Сашка, не стой, не то сразу же подстрелят. Прыгай да крутись, словно трепака отплясываешь. Война, она и есть не что иное, как пляска, только не с бабою в обнимку, а со смертью.

Когда до вражеской стоянки осталось не более ста шагов, хорунжий дважды свистнул. Наблюдая за сменой караула, он решил, что свистом лазутчики оповещают о числе пришедших за сменой часовых, но, видимо, ошибся. Малоросс, который по-прежнему сидел возле огня, встрепенулся и стал внимательно разглядывать возвращающихся раньше срока караульных. Нелепо нахлобученные шапки сразу вызвали у него подозрение. Княжич тоже понял – изображать поляков долго не придется, и зашагал быстрей, чтоб опередить Ярославца. Суровая действительность тут же подтвердила его безрадостные ожидания. Порыв ветра раздул костер, и огонь, который полыхнул сильнее прежнего, ярко осветил изрядно залитый кровью кунтуш хорунжего.

Малоросс, видать, был настоящий воин, долго не раздумывая, он схватил пистоли и пальнул одновременно и в Княжича, и в Ярославца. Много раз стреляли в Ваньку, но то ли мамкин заговор, то ли покровительство господне берегли от смерти лихого казака. Вырывая булат из ножен, он малость наклонился, и свинцовый вихрь лишь сорвал шапку с его курчавой головы. Сашка тоже уцелел. Нацеленная прямо в грудь ему пистоль дала осечку. Не зря, видать, хорунжий приказал своим станичникам поменять подмокший за ночь порох. Налетев на ошалевшего от столь неудачной пальбы врага, Иван обрушил на него град сабельных ударов, смертельных для обычного бойца. Однако не тут-то было, великан почти шутя отбил наскок хорунжего. Тем временем разбуженные выстрелом шляхтичи уже хватались за оружие, а трое тех, что сидели у костра, сразу бросились на выручку чубатому, но были остановлены вставшим на пути их Ярославцем.

Видя, что ему не устоять, Княжич, отскочив назад, вырвал из-за пояса пистолет. На мужественном лице малоросса отобразился страх. Он тоже по достоинству умел ценить врагов и понял – этот с двух шагов не промахнется. Воспользовавшись его замешательством, хорунжий застрелил одного из Сашкиных противников, затем вновь схлестнулся с великаном. Медлить было нельзя, а потому Иван решился на смертельный риск. Якобы разглядывая, удачен ли был выстрел, он сделал шаг вперед, вытянув при этом шею. Лишь ленивый смог бы устоять пред искушением, да не срубить так по-дурацки подставленную голову. Малоросс взмахнул клинком. В тот же миг Княжич рухнул на траву и уже в падении рубанул его низом по поясу. Острейшая булатная сталь развалила великана до самого хребта настоль легко, что Иван почти не ощутил своего удара. Опасаясь промаха, он откатился в сторону и выхватил второй пистолет, но, увидев, как вражеский казак пытается сдержать ползущие из чрева, словно змеи, сизые кишки, пальнул в поляка, который наиболее яростно рубился с Ярославцем. Несмотря на его окрик «Брось ляха, отходи от костра!», распаленный боем Сашка стал наседать на оставшегося в одиночестве врага.

Размахнувшись со всего плеча, он нанес ему удар, отразить который тот не смог, но изъеденный ржавчиной клинок, звякнув о сталь шляхетских лат, переломился у самой рукояти. Воспрявший духом поляк взметнул саблю, однако пущенный в бурный и кровавый поток войны щенокСашка, видно, твердо решил выплыть. Ничуть не растерявшись, он левой голою рукой перехватил – отточенное лезвие, а правой, которой продолжал сжимать предавшее его оружие, вдарил шляхтича по темени. Удар мужицкой мозолистой ладони, утяжеленной зажатым в ней железом, был настоль силен, что католик рухнул наземь, даже не вскрикнув. Вслед за ним упал сам Ярославец, сбитый с ног подбежавшим Княжичем. В тот же миг грянул залп из шляхетских мушкетов. Сашка попытался встать, но хорунжий не дозволил:

– Лежи, сейчас наши по ним вдарят. Обидно будет, ежели свои убьют.

Ванька не ошибся, казачий залп выкосил чуть не половину вражеских лазутчиков, а вылетевшие из темноты станичники принялись рубить того, кто уцелел.

– Всех не перебейте, – закричал Иван, кидаясь в гущу боя.

Но католики и малороссы оказались славными бойцами. Трое шляхтичей да двое казаков дали яростный отпор. Невзирая на призыв Ивана сдаться, они бились до конца, убив троих хоперцев. Как ни пытался Княжич удержать пришедших в бешенство собратьев, взять живьем никого не удалось. Последний лях, выронив саблю из перебитой пулей руки, чтоб не сдаваться в плен, полоснул себя ножом по горлу. Увидев это, хорунжий обложил станичников отборным матом, что означало крайнюю степень Ванькина отчаяния. Унижать товарищей было не в его характере. Но тут снова отличился Ярославец. Подойдя к всерьез разбушевавшемуся наставнику, он преспокойно заявил:

– Охолони, Иван Андреевич, не все так плохо, мой, кажись, еще шевелится.

Тот бросился к лежавшему возле костра оглушенному Сашкой лазутчику, чувствующие за собой вину казаки побежали вслед за ним.

Поляк лежал с закрытыми глазами, тихо постанывая. Хорунжий исцелил его пинком промеж ног. Взвыв от боли, шляхтич открыл глаза и сел.

– Живой, – вздохнули с облегчением станичники. Взяв пленника за подбородок, Княжич повернул его лицом к костру:

– Здорово, пан Иосиф. Да тебя прямо не узнать, на барыгу вовсе не похож, куда больше на шляхетского рыцаря смахиваешь, – с явным изумлением промолвил он.

– Здравствуй, есаул, или кто ты там теперь. Не шибко-то, гляжу, тебя в царевом войске жалуют, коль по ночам с десятком казаков по степи мотаешься, – язвительно ответил пан. Взоры их скрестились и уже не страх да скрытую улыбкой неприязнь, а откровенную лютую ненависть увидел Ванька в черных, словно уголь, глазах Иосифа.

Далее вести расспрос Иван не стал, а принялся давать распоряжения своим бойцам:

– Чего стоите? Убитых наших вон в овчину заверните да кладите на коней. Надобно похоронить, как подобает.

Не нарушая казачьего обычая, хорунжий разрешил станичникам взять добычу. Заметив, что Ярославец, в отличие от остальных, не кинулся снимать одежду и оружие с убитых, он поучительно изрек:

– Ты, Александр, не мнись, как красна девица. Коль пошел на войну, значит, исполняй ее законы. Все имущество убитого победителю его принадлежит, пленника, кстати, тоже.

С этими словами Княжич воротился к Иосифу, молча сорвал с него отороченный соболем кунтуш да перстень с сапфиром и отдал их Сашке:

– Держи на память. Мне Кольцо когда-то также вот ордынский перстень вручил, – и печально улыбнувшись, добавил: – Сапоги себе подбери, да мушкет возьми, вон – совсем новехонький валяется. Сил моих больше нет на твою обувку да пищаль смотреть, до того они позорные. Сам же говорил, что ты не нищий, а казак. Более того – знаменного отряда воин, и обличием своим должен званию соответствовать.

Сбор оружия да рухляди не занял много времени. Не отходивший от Ивана Андреевича Сашка углядел, что сам хорунжий взял лишь только крест с убитого им малоросса. Причем сорвал именно крест, а золотую цепь оставил. И вообще, Ярославец заприметил – несмотря на победу, его наставник был явно не в духе. Вряд ли только гибель казаков была тому причиной. Даже он, совсем не искушенный в ратном деле, прекрасно понимал – уничтожить вовсе без потерь почти равный им числом отряд шляхетских рыцарей было просто невозможно. Видать, что-то еще терзало мятежную душу друга.

Почуяв Сашкин взгляд, – Княжич обернулся. Кивнув на пленника, он строго приказал:

– Этого свяжи да хорошо за ним присматривай. В случае чего – головой ответишь.

Затем, еще раз пристально глянув на Иосифа, вымолвил с угрозой:

– Много у меня к нему вопросов накопилось. Думаю, и князю есть, о чем с этим оборотнем поговорить.

Положив поперек седел павших в бою товарищей, средь которых оказался и Алешка Красный, победители направились обратно в полк, оставив посреди степи неприбранные тела поверженных врагов. Недолго их подернутым смертной мутью очам глядеть на розовое утреннее небо. Птицывороны, как и станичники, не упустят свою добычу.

31

Не только Княжич да бойцы его знаменной полусотни не спали в эту ночь. Сон не шел и к Новосильцеву. Обсудив с атаманом насущные дела, князь Дмитрий отправился в уже поставленный стрельцами шатер. Сняв одни лишь сапоги, он в изнеможении прилег на укрытую ковром охапку сена. Немолодое, уставшее от длинных переходов тело требовало отдыха, но нахлынувшие мысли не отпускали в царство Морфея. А подумать ему было, о чем.

Отправляясь из царева войска на Дон, князь договорился с воеводою Михайлой Мурашкиным, что в случае успеха известит его. В свою очередь, тот обещал прислать обоз с припасами. Чтоб не держать друг друга в неведении, решили посылать гонцов раз в три дня. Появление вражеских лазутчиков очень беспокоило Новосильцева. Как и искушенный в воинских уловках Княжич, он не исключал возможности перехвата своих посланников. Что грозило в лучшем случае голодом, а о худшем можно было только догадываться.

Чувствуя, что все одно не уснет, Дмитрий Михайлович поднялся со своего лежбища, зажег стоящий посреди шатра светильник и принялся сочинять новую грамоту, задумав отослать ее на этот раз под надежной охраной. Кого отправить – порядком надоевших дворян или ватагу Княжича, которая из знаменной полусотни по сути превратилась в отряд бесстрашных лазутчиков, он еще не решил.

Писать закончил далеко за полночь, но ложиться все одно не стал. Тоскливое беспокойство заставило его выйти из ставшего вдруг тесным походного жилища. Откинув полог, князь с укором посмотрел на спящую стрелецкую охрану, и уже собрался было дать пинка ее нерадивому начальнику, как вдруг услышал где-то справа от дороги гром. Уставившись в ночное небо, он попытался разглядеть отблески молний, но их не было, а раскаты грома, только послабее, повторялись вновь и вновь.

– Уж не пальба ли это. Может, то Иван на супостатов наткнулся и ведет с ними бой…

Незнакомое доселе чувство овладело Новосильцевым. Ему до жути, до неудержимой дрожи захотелось быть не здесь, посреди тысячного полка, а там, в степи, с хорунжим и его отчаянными воинами. Видать, кровь предков дала о себе знать.

Непонятный то ли небесный, то ли все-таки земной гром вскоре стих. Пьянящий запах степной травы и ночной прохладный воздух малость успокоили князя Дмитрия. Так и не разбудив свою нерадивую охрану, он вернулся в шатер. Лишь под утро неспокойный чуткий сон сморил его.

Еще не начало светать, когда взволнованный голос Чуба разбудил государева посла. Сразу же подумав о неладном, Новосильцев крикнул остановленному стражей атаману:

– Заходи, Емельян, да заодно пинка под зад дай этим нетопырям. Ночью дрыхнут – не добудишься, а под утро усердие решили проявить.

О том, что приключилась настоящая беда, он догадался, лишь взглянув на атамана. В подтвержденье его помыслов Емельян печальным голосом сообщил:

– Плохи наши, князь, дела, ляхи казаков побили.

Выработанная долгими годами посольской службы привычка не давать воли чувствам при получении худых вестей подвела посланника царева и на сей раз. Вмиг утратив остатки дремы, он вскочил на ноги, воскликнув:

– Неужто Княжича убили?

– Что с Иваном вовсе неизвестно, от него вестей покуда нет, а вот Ордынец на шляхетскую засаду напоролся. Почти все, включая Федора, погибли, только двое ушли, – ответил Чуб и, тяжело вздохнув, добавил: – Одна покуда польза от этих поисков ночных – теперь хоть знаем, что поляки за нами доглядывают.

– Как же это все случилось, толком расскажи?

– Да подробностей я сам не знаю. Казаки вот только что прибегли, и мы сразу же к тебе отправились. Они вон, возле шатра стоят, давай вместе расспросим.

Выбежав из шатра, Новосильцев увидал двух всадников. Их лица были бледны, глаза лихорадочно блестели, а одежда залита свежей кровью, едва приметной в красном отблеске утренней зари. Из рассказа одного из них перед князем с атаманом предстала печальная картина гибели отряда Ордынца.

32

Поначалу Федору с его бойцами сопутствовала удача. Помотавшись по степи чуть больше часа, они наткнулись на табун коней, который охранял всего один шляхетского вида воин. Взять католика смогли живьем без особых трудностей. Увидав станичников, тот даже не попытался убежать. Из краткого без всякого пристрастия допроса выяснилось, что кони и впрямь принадлежат польским лазутчикам.

Обезумевший от страха лях даже указал то место, где расположились соратники. Как бы в подтверждение его слов вскоре там заполыхал огонь.

Опьяненный удачей Ордынец решил не медлить. Прихватив с собою пленника, казаки двинулись на супостатов и вскоре увидали спящих возле костра поляков. Лишь один шляхетский воин нес дозор, но и он смотрел совсем в другую сторону. Обнажив клинки, казаки понеслись навстречу, казалось бы, такой близкой воинской удаче, но не победа, а смерть поджидала их.

Случилось то, что часто происходит в противоборстве меж отрядами лазутчиков – одолела воинская хитрость. Проявивший редкую сговорчивость пленник простонапросто отвлек станичников и дал возможность своему напарнику незаметно улизнуть. Пока шли допросы да расспросы, сбежавший караульный оповестил собратьев о незваных гостях, и шляхтичи успели приготовить казакам засаду. Уложив вокруг костра свернутые шубы, они поставили над ними чучело, а сами затаились в кромешной тьме.

В последний миг Ордынец все-таки почуял неладное. Несмотря на устрашающий крик и свист его бойцов, дозорный даже не шелохнулся. Осадив коня, Федор рубанул шляхтича по шапке, та слетела, и он увидел не размозженный вражий череп, а вбитый в землю кол. Надежда на спасение еще имелась. Можно было на всем скаку преодолеть вражеский заслон, но Федька был всего лишь отчаянным рубакой, он не имел таланта принимать решения в один миг. Казаки стали сдерживать коней, сбились в кучу возле изумленного начальника, и тут из темноты ударил слаженный мушкетный залп. Сам Ордынец получил аж две пули – одну в голову, другую в грудь. В завязавшейся кровавой схватке погибли почти все. Только двое казаков сумели вырваться из вражьей западни.

33

Выслушав печальное повествование израненных станичников, царев посланник одарил их горстью серебряных монет и вместе с Емельяном воротился в свой шатер.

– Плохо, очень плохо, – усаживаясь на скамью, которая служила князю и стулом, и столом одновременно, вновь посетовал атаман.

– Отрадного, конечно, мало, но не конец же света наступил, не мне тебе рассказывать, что на войне не обойтись без потерь, – ободряюще промолвил Новосильцев, удивленный столь глубокой скорбью казака.

– Ты, Дмитрий Михайлович, еще порядки наши плохо знаешь. Думаешь, ну потеряли два десятка бойцов, эка невидаль. Для тысячного войска убыль-то и впрямь невелика. Скверно то, что в первом же бою нам воинское счастье изменило. Станичники лишь удачливых вождей почитают, только за такими готовы в огонь и в воду идти. Никогда не думал, почему Княжич в свои двадцать лет стал известным всему Дону есаулом? А потому и стал, что, сколько ни водил казаков в бой, ни разу битым не был. Теперь на Ваньку вся надежда. Ежели он сгинет – заволнуются казаки, – с печальною усмешкой сказал Чуб.

– Похоже, кто-то шибко хитрый да в воинских делах изрядно сведущий нам гадит, – задумчиво продолжил он. В ответ на изумленный взгляд князя Дмитрия Емельян лишь руками развел: – А чему ты удивляешься? Со второго дня пути как медведя в берлоге обложили. Целые отряды вертятся возле полка, да не абы кто, а настоящие шляхетские рыцари. Это ж надо было умудриться, Ордынца в засаду заманить.

– Ты думаешь, поляков кто-то о нас предупредил?

– А чего тут думать, и так все ясно. Дела такие не вершатся в одночасье. Чтобы воинов надежных подобрать да пути-дороги разведать, немалое время требуется. Ты, князь, еще в станицу не пожаловал, а ляхам о твоих намерениях, наверняка, уже известно было. Да и не следят они за нами, так понятно, что к цареву войску идем. У них, видать, задача пакостями разными казачков в смятение привести, недовольство или даже бунт посеять, а может, и весь полк, как Федьку, в засаду заманить. Поляки шибко хитрые, с них и такое станется, – заверил атаман.

Речи Емельяна если не убедили Новосильцева, что измена стала на пути Хоперского полка еще до его рождения, то заставили крепко призадуматься.

– Может, Княжича искать пойдем? – растерянно взглянув на Чуба, предложил он.

– Чего его искать, коль жив, так сам заявится. Вот Федора с товарищами надобно прибрать, эти сами никогда уж не вернуться. Пойду, распоряжусь, – ответил тот, выходя из шатра.

34

В жизни место есть не только для печали, наверно, потому она и столь желанна. Не успел еще закрыться полог за спиною Емельяна, как в походную обитель Новосильцева вбежал Кондрат Резанец. Малость отдышавшись, он сообщил:

– Ванька возвращается!

По радостному выражению его лица князь сразу понял, что хорунжий оправдал их надежды. Сопровождаемый старшинами, Дмитрий Михайлович без промедления отправился встречать всеобщего любимца. Не пройдя и ста шагов, они увидели Княжичево воинство. Разобравшись по двое в ряд, бойцы знаменной полусотни пробирались сквозь толпу ликующих станичников. Возвращались все двадцать пять. Правда, один в предпоследнем ряду и оба в последнем не горделиво восседали на коне, сдержанным поклоном отвечая на приветствия братов, а лежали поперек седла, завернутые в шубы. Однако, как бы ни было, живыми или мертвыми – вернулись все. Не клевать черным птицам-воронам казачьих глаз.

В красавце воине, что ехал рядом с Княжичем, Емельян едва признал Ярославца, настолько тот преобразился. В собольей шапке, нарядном кунтуше и новых сапогах внешним обликом он мало уступал даже Ваньке. Углядев богатую Сашкину добычу, знающий казачьи нравы атаман уразумел – возвращаются с победой, и заслуги Александра в ней, видать, немалые.

Новосильцев с Сашкой не был знаком, поэтому его внимание привлек не ехавший плечом к плечу с Иваном витязь – захудалых в знаменной полусотне быть не должно, а привязанный к его седлу арканом человек. Слипшиеся от засохшей крови седые волосы и болтающаяся на шее петля красноречиво свидетельствовали о том, что он никто иной, как пленник.

При виде атамана, хорунжий дал знак остановиться, полупоклоном поприветствовал начальника и звонким, но, пожалуй, чересчур печальным для победителя голосом, поведал:

– Наказ твой выполнен. Ватага вражеских лазутчиков истреблена, пленник взят.

Кивнув на Сашку, Ванька громко, чтоб все слышали, добавил:

– Это Ярославец отличился, если бы не он, могли б с пустыми руками воротиться.

Как только Княжич спешился, Новосильцев заключил его в объятия:

– Молодец, Иван, мы уж было вовсе отчаялись. Федорто в засаду угодил. Только двое из тех, что с ним пошли, чудом уцелели.

Безрадостная весть не шибко удивила Ваньку.

– Я как чувствовал. Руку на прощание ему жму, а она холодная, словно у мертвеца. Получается, что знак мне свыше был, да я им пренебрег.

– Не казнись, нет твоей вины в погибели Ордынца, – ободряюще похлопал по плечу Ивана атаман.

– Ты ведь не кудесник, твое дело казаков в бой водить, а не судьбы им предсказывать. К тому ж они у всех нас схожие – рано или поздно в бою убитым быть. Жаль, конечно, Федора, да только он уже отмучился. Еще неизвестно, какая нас ждет участь, как бы позавидовать Ордынцу не пришлось.

– Что верно, то верно, – согласился Княжич. – Мы тут такого оборотня изловили, что даже и не знаю, радоваться иль в тоску впадать.

– Идем ко мне, вина маленько выпьем, а заодно решим, как дальше жить да быть, – позвал князь Дмитрий.

Войдя в шатер, он первым делом предложил:

– Может, казаков собрать да приободрить речами наше воинство.

– А надо ли, – пожал плечами Чуб. – Зачем людей зря баламутить. Пусть все как шло, так и идет. Ну, схлестнулись с ляхами, и что с того? Им, католикам поганым, вдвое больше нашего досталось. Давай я лучше распоряжусь, чтоб Тимофей с Кондратом поднимали полк и дальше шли, мы ж чуток задержимся. Надо братьев павших с честью схоронить, а воинский совет держать попозже будем, когда пленника допросим.

Получив благословение князя, Емельян отправился давать распоряжения есаулам. Проходя мимо сбившихся в стаю казаков, он услышал, как один из них, пожилой, изрядно лысый, вещал своим товарищам:

– Не зря Кольцо нас упреждал, что ежели половина уцелеет, уже большое счастье. Шляхта – это вам не татарва немытая. Вон, Федьку прихлопнули, как муху. Был казак и нету, а такого воина еще надо поискать.

– Чего разнылся, собрал вокруг себя базар и воешь, словно баба, – наезжая на лысого конем, воскликнул юный, черноглазый казачишка. – Не такие уж они и страшные, твои поляки, коль недотепа Ярославец аж троих уложил, – и с завистью добавил: – Я сам видел, как он из бою возвращался. Весь в соболях, с самим Княжичем рядом ехал, а поляка твоего непобедимого, словно пса шелудивого, на аркане за собой тащил.

– Ты коня-то осади, не то и до поляков не доедешь. Еще будет меня всякий зеленый лягушонок поучать, – пригрозил лысый, однако, не получив поддержки окружающих, уже с явной робостью промолвил: – Княжичу-то что, ведь он заговоренный, и все, кто рядом с ним, такими делаются. У Ваньки мать настоящею колдуньей была. Вот чары ейные, видать, его и спасают. С малолетства в сражениях, а ни разу даже ранен не был.

Завидев Чуба, казаки приумолкли и вопрошающе взглянули на своего полковника – кому, как не ему разрешить сей спор. Мудрый Емельян не стал даже останавливаться. Мимоходом он насмешливо изрек:

– Про колдовство не ведаю, я Наталью Княжичеву плохо знал, а вот о том, что у хорунжего рубцов от ран поболее, чем у тебя волос, уверенно сказать могу.

Дружный смех станичников порадовал атамана.

– Хорошо, что веселятся, значит, бодрость духа не покинула еще казачков. С Ярославцем очень складно получилось. Таким, как Княжич, быть не каждому дано – это все понимают, а вот холопу Сашке в лихости уступить вряд ли кто захочет, казачья гордость не дозволит.

35

Дав подробное напутствие Кондрату с Тимофеем, куда идти и когда сделать привал, Чуб поспешил обратно к Новосильцеву, ему хотелось поскорее допросить пленного лазутчика.

В княжеском шатре атамана поджидало довольно живописное зрелище. Посреди скамейки стоял бочонок с вином, по обе стороны которого восседали царев посланник и хорунжий. Вкушая хмельное зелье, они вели задушевный разговор. И если князь лишь изредка прикладывался к чарке, то Ванька одним духом опрокидывал в себя большой серебряный кубок.

– Только этого не доставало, – озабоченно подумал Емельян, не понаслышке знавший, насколько буен Княжич во хмелю.

Впрочем, хорунжий был пока не очень пьян. Кивнув Чубу на бочонок, мол, присоединяйся к нам, он продолжил разговор:

– Я о том, что царь Иван намерен нас призвать на помощь, еще лет пять назад слыхал. И знаешь, от кого? От Иосифа, которого сегодня ночью Сашка захватил. Он тогда в Смоленске под видом жида-торговца проживал, мне с Кольцо услуги разные оказывал – одежду справную, иноземное оружие продавал. Так вот, любил пан с побратимом новостями делиться, а новости у него никак не хуже товаров были, всегда свежие, часто прямо из Московского кремля. Так что, хочешь – верь, а коль не хочешь, так не верь, но у паскуды этой даже в боярской думе приятели имеются.

Чуб хотел взять Ванькин кубок, вроде как себе, но тот цепко ухватил свою посудину и, кивнув на раскрытый сундук, без зазрения совести посоветовал:

– Вон там возьми, в нем и кружки, и вино – все имеется.

– Тебе не хватит? – с укором вопросил атаман.

– А ты что, намерен сам Иосифа допрашивать? Так знай – эта сволочь по-хорошему ни слова правды не скажет, наверняка пытать придется. Ну а если на меня сию почетную обязанность намерен возложить, то дай напиться. Я в рассудке здравом над людьми глумиться не умею, – нахально, но совершенно трезвым голосом ответил Княжич. Затем поднялся со скамейки, откинул полог и повелительно воскликнул: – Александр, тащи сюда твоего шляхтича.

Вид доставленного Ярославцем пленника явно удивил Чуба с Новосильцевым. Предупрежденные Иваном, они ждали появления какого-то отпетого злодея, а предстал пред ними обыкновенный, насмерть перепуганный человек. Изрядно сгорбившись, чтоб скрыть свой высокий рост, пан дрожал всем телом и беспокойно озирался по сторонам, настойчиво пытаясь заглянуть в глаза князю Дмитрию. При этом взор его выражал полную покорность и почти собачью преданность. Жалкий вид Иосифа, дополненный окровавленной головой да петлей на шее, вызвал чувство брезгливой жалости не только у царского посланника, но даже у сурового нравом Емельяна.

Заметив такую перемену, хорунжий аж вино пролил. Уж он-то помнил, с какою ненавистью смотрел на него старый знакомец там, в степи, в первый миг их нежданной встречи.

– И впрямь, несчастный жид-торговец, да и только, – пьяно усмехнулся он. Но, обращаясь к Сашке, вновь протрезвевшим голосом попросил: – Александр, распорядись, чтоб начали могилы рыть.

От этих слов Иосиф съежился еще сильней, а Княжич невозмутимо продолжал давать наказ сменившему Ордынца Ярославцу.

– Пики порубите на кресты. Как Федора доставят – позовешь, а я покуда здесь посижу, послушаю, чего мой давний друг поведает, – затем поднялся со скамьи и непонятно для чего стал разжигать совсем не нужный днем светильник.

Прежде чем отправиться исполнять приказ, Александр преданно взглянул на своего наставника. Умный и совестливый Ярославец прекрасно понимал, что всей своей славой обязан ему. Нет, в бою Сашка вел себя весьма достойно, но только если б не Иван Андреевич, то наверняка уже не он, а кто-нибудь совсем другой отдавал бы сейчас казакам скорбные распоряжения, и могил пришлось бы рыть на одну больше.

Меж тем нетерпеливый Чуб приступил к допросу лазутчика.

– Ты что за человек, как в Диком Поле оказался?

В ответ Иосиф со слезами на глазах заскулил:

– Не вели казнить, вели помиловать, бесстрашный атаман. Беда великая со мною приключилась. Человек я мирный, маленький – торговец с городу Смоленску, – и, с опаскою взглянув на Ваньку, заявил: – Вот пан есаул меня знает. Завсегда ему и его другу Ивану-атаману от всей души стремился угодить.

– Не юли, толком сказывай, кто тебя следить за нами послал, – строго вопросил Емельян.

– Поляки, будь они трижды прокляты, кто ж еще.

– А сам ты кто, ордынец, что ли, – недобро усмехнулся Чуб.

– Нет, я родом из сынов Израилевых, через то на родине своей, в Речи Посполитой, большие притеснения терпел. По сей день воспоминания о них в дрожь кидают. Вот от гонений шляхтичей заносчивых я в Московию и убежал. Здесь народ куда душевнее, даже нас, жидов, никто не обижает понапрасну.

– Особенно кромешники царевы, которые вас в речках топят, как котят, – встрял Ванька, приняв на душу очередную порцию вина. Чуб осуждающе глянул на него, не мешай, мол, человеку ответ держать, а Иосиф, ощутив поддержку, уже бойчей залепетал:

– Что ж, верить иль не верить – воля ваша, только грех тебе, пан Иван, над своим преданным слугой глумиться, тем более что по причине близкого знакомства с твоим другом атаманом угодил я в эту страшную историю, как кур в ощип.

– Вот те на, что ж ты, бедолага, мне об этом сразу не сказал, я бы Сашке запретил по башке тебя лупить, – снова не сдержался Княжич. Словно не заметив насмешки, пан продолжил свой рассказ.

– Десять дней назад явились ко мне ночью люди, все при оружии да в латах – одним словом, воины и представились слугами князя Вишневецкого. В бытность мою в Польше я в его владениях проживал, водил знакомство с ясновельможным паном Казимиром.

Почуяв, что взболтнул немного лишнего, Иосиф ненадолго замолчал, но очень быстро преодолел свое смущение.

– Так вот, заявились среди ночи и говорят: известно нам, что ты, поганый жид, с разбойником Кольцо дружбу водишь. Я знакомством с Иваном-атаманом всегда гордился, а потому не стал отнекиваться. Тут они стали требовать, чтоб я их свел с Кольцо, дескать, дело есть к нему у Вишневецкого огромной важности. Поначалу я подвоха не почуял, мало ли какие могут быть дела у князя с атаманом. Уже в пути проведал, чего шляхта замышляет. Откуда-то они прознали, ваша милость, – Иосиф обернулся к Новосильцеву и отвесил земной поклон, – что ты донских казаков в рать московскую призвать намереваешься и решили воспрепятствовать, а для этого удумали прибегнуть к помощи Кольцо, который царя Грозного люто ненавидит.

– Ну и как, уговорили ляхи побратима моего христопродавцем стать? – насмешливо поинтересовался Ванька.

– Не знаю. Однако мне доподлинно известно, что была у них встреча с Кольцо да другими атаманами, что власть царя московского не приемлют.

Не очень-то поверивший его навету, Чуб досадливо махнул рукой:

– Ты нам не об атаманах, а про себя рассказывай. С чего ты, бедный жид, как шляхтич разодетый да при оружии оказался? По какой причине с моими казаками насмерть бился?

Сообразив, что обман не удался, Иосиф начал бормотать о том, как в бой вступил лишь с перепугу, а в шляхетском отряде был за толмача.

Иван тем временем поднялся со скамьи. Не дослушав пана, он устало вымолвил:

– Так я и знал, что ты добром ни слова правды не скажешь.

С этими словами хорунжий подошел к лазутчику и без особого замаха вдарил кулаком в живот. Иосиф согнулся в три погибели, но второй удар, под подбородок, заставил его выпрямиться во весь рост. Видно, вспомнив, что на Руси лежачего не бьют, пан стал валиться на пол, однако Княжич безжалостно схватил своего старого знакомого за окровавленные волосы и ткнул лицом в огонь светильника. Дикий вой вместе с запахом паленой шерсти наполнили шатер.

Изумленный Ванькиной жестокостью, Новосильцев хотел было вступиться за пленника, но не дозволил атаман:

– Не надо, не препятствуй.

Как показал дальнейший поворот событий, Емельян был совершенно прав.

Малость припалив лазутчика, хорунжий отпустил его. Тот, ухватившись за обожженное лицо, принялся кататься по полу, продолжая истошно вопить. Как только пан немного приутих, Княжич вынул кинжал, подцепил свою жертву острием клинка за бороду и поднял на ноги.

– Что небылицы твои слушать я более не намерен, надеюсь, понял? – спросил он с пьяной задушевностью. В ответ Иосиф не проронил ни слова, только перестал скулить.

– Вот и молодец, – по-своему истолковав его молчание, похвалил Иван. – А теперь всю правду говори. Кем, зачем подослан? Да не вздумай снова врать – дураков здесь нет, все среди твоих приятелей в боярской думе остались, – для пущей убедительности Ванька двинул пана кулаком по шее.

Оторвав ладони от лица, Иосиф облизнул обожженные губы и замогильным голосом торжественно изрек:

– Не смей касаться меня, казачье быдло. Да ты знаешь, кого пытать посмел, – воина ордена Христова. Правды захотели, а зачем она вам всем нужна, считай, уже покойникам? Дураков, говоришь, среди вас нет, да ты, разбойная харя, на князя своего взгляни. Вот уж кто воистину безумец. Царь Иван весь род его извел, а он, вместо того, чтоб мстить за кровь родную, воровское войско для Ирода задумал собирать.

Повернув к князю Дмитрию безбровое, покрытое багровыми волдырями лицо, пан продолжил свою проповедь:

– И впрямь ровню себе нашел, казачков-разбойничков, такие же, как ты, юродивые. То от власти государевой на Дон бегут, то воюют за нее. Видать, у всех православных в жилах песья кровь течет: чем больше вас мордуют, тем вы преданней мучителям становитесь. За Русь убогую да веру свою дикую поднялись? Ну ничего, как поднялись, так навечно в землю и ляжете. Волей Папы Римского весь христианский мир в поход крестовый на Московию собрался. Так что не мне, а вам, скотам, да вашему безумному царю Ивану конец пришел.

Новосильцев побледнел и отступил на шаг, слова Иосифа крепко задели царского посланника. Увидев это, тот обратился к атаману:

– А тебе чего надобно, смерти, что ли, захотел? Так будь уверен, непременно сбудется твое желание, всех вас князь полоумный до погибели доведет. Ему-то самому терять особо нечего. Если каким чудом от меча уцелеет, так под топор пойдет. Не в привычке у государя Грозного опальных слуг в живых оставлять.

Распаленный устрашающими речами пан до того вошел в раж, что даже позабыл о Княжиче, а зря. Мимолетное смущение, вызванное столь неожиданным преображением торговца, у Ваньки быстро прошло. Теперь он почти с детским любопытством рассматривал Иосифа. Взгляд его красивых глаз выражал лишь удивление, под стать тому, с которым молодой звереныш из породы грозных хищников рассматривает ранее еще не попадавшую ему в лапы добычу.

– Ну дела, так это ж латинянский поп или как они там называются? Мне Герасим говорил, да я забыл, – насмешливо спросил хорунжий Новосильцева.

– Похоже, католический монах, да еще иезуит вдобавок, – преспокойно заявил князь Дмитрий, приободренный Ванькиным примером.

Сообразив, что запугать ему никого не удалось, пан сам утратил страх, вернее, его вытеснила ненависть. Подступив к Ивану, которого возненавидел еще при давней первой встрече, он глумливо и одновременно зловеще изрек:

– Что, доволен Ваня, как всегда – всех победил. Ничего не скажешь, не обделил тебя бог отвагой да умишком, только не пойму, зачем они тебе. Ты ж не рассудком, а порывами души, что с вином, – кивнул Иосиф на бочонок, – что без вина, вечно пьяной живешь. Сам не знаешь, для чего на белый свет родился. Даже золото и власть, вокруг которых все на этом свете вертится, не уважаешь. Вольным рыцарем без страха и упрека себя мнишь, так ошибаешься. Ты всего лишь пес сторожевой, а твоя вольность только в том состоит, что хозяев сам меняешь. Раньше Ваньке-атаману прислуживал, нынче ж, вижу, в гору пошел, для царя Ивана стараешься. На таких, как ты, Русь окаянная и держится. Вдолбили вам православные попы веру в райское блаженство, муками земными обретенное, а вы и рады. На смерть чуть не с радостью идете, потому как на счастье в этой жизни у вас надежды даже нет. Одного понять не могу, за что господь к тебе столь благосклонен? Думаю, он гневаться не будет, если я ускорю вашу встречу.

Выхватив из рукава стилет, Иосиф бросился на Княжича, позабыв от злости, с кем имеет дело. Глазом не моргнув, тот отпрянул в сторону и нацеленное в горло тонкое, как жало, лезвие лишь оцарапало шею. Продолжая отступать, хорунжий рубанул кинжалом по нанесшей предательский удар руке с такою силой, что напрочь срезанная кисть руки с зажатым в ней стилетом оказалась на полу.

– До чего же вы, поляки, неуемные, еще хуже татарвы, – насмешливо посетовал Иван, прижигая пламенем светильника кровоточащий обрубок пановой руки. Иосиф снова дико взвыл и лишился чувств. Заметив укоризненный взгляд Новосильцева, Ванька пояснил:

– Кровь-то надо остановить, не то сдохнет, сволочь, раньше времени, а мне тоже хочется кой-чего ему напоследок объяснить, да и спрос еще не кончен – пусть уж до конца о задумках шляхты поведает.

36

Очнулся пан довольно скоро. Телесные страдания и тщетность его угроз окончательно сломили Иосифа. Почти животный страх снова поселился в глазах лазутчика. Сидя на полу с искривленным ужасом лицом, бедолага принялся качать, словно мамка малое дитя, свою искалеченную руку.

Иван тем временем вернулся на скамью, зачерпнул вина и стал уже неторопливо попивать хмельное зелье. Осушив кубок, хорунжий задорно вопросил:

– Что, очухался? Прошла охота убивать меня? А то можешь еще раз попытаться, нож-то вон, перед тобой валяется, – кивнул он на отрубленную кисть. При ее виде Иосиф вновь затрясся, но уже истинной, а не наигранной дрожью.

– Не хочешь? Ну и правильно, а то я тебе, черту козлоногому, второе копыто отрублю. Вовсе нечем станет золотишко грести, будешь, как хомяк зерно, за щекой носить свои сокровища, – одобрил Ванька.

Немного помолчав, Княжич снова обратился к пану:

– И что вы, супостаты, вечно к нам с войною лезете? Чего вам еще надо? И так гостями к себе пускаем, как к равным относимся, несмотря на то, что вы гребете все подряд да наподобие сорок в гнездо свое уносите. Ан нет, и этого вам мало, в какого бога верить нас учить решили. Царь им, видишь ли, пришелся не по нутру. Мне он тоже, откровенно говоря, не очень нравится. Только это наш православный государь, помазанник божий, какой уж есть, с таким и живем, знать, другого не заслуживаем. Или, может, вы, поляки, своего царя на престол московский посадить задумали?

Заметив, как Иосиф вздрогнул, Иван понял, что очень недалек от истины.

– Ну а это уж совсем дурацкая затея, – презрительно промолвил он. – Русский православный человек гонения власти, как божью кару принимает, а иноземное нашествие – как антихриста явление, и никогда с ним не смирится. Ханы вон ордынские не вашим папам да королям чета, но и они о нашу веру лбы разбили. Где ханы эти ныне – в Крыму остались да в Сибири.

Вновь наполнив кубок, Ванька предложил почти подружески:

– Выпить хочешь?

Поляк в ответ лишь помотал головой, отказываясь от угощения.

– А чего так, вы ж, католики, не меньше нашего пьете и не тебе меня душою пьяной корить. Да и не пьяная она, просто не такая, как у вас, латинян, только и всего. О жизни со смертью толкуешь, да что ты про них знаешь, соглядатай несчастный. Сейчас-то вон, сидишь, дрожишь, словно лист осиновый, а как кончать тебя станем – наверняка в штаны напустишь. И знаешь почему? Потому что лживый ты насквозь, не настоящий, от того будешь трудно помирать. Сам священник, хоть и католический, но даже в царствие небесное искренне не веришь, власть да деньги ставишь превыше всего, а чтоб без трепета, достойно помереть, надо совесть чистую иметь и душу, богу преданную. Вот они, когда представимся на страшный суд, понадобятся, а богатство с властью там, пожалуй, ни к чему.

Не замечая, что притихшие князь и атаман, никак не с меньшим интересом, чем пан, внемлют его речам, Иван продолжил свои откровения.

– Что и как ценить, меня ордынцы еще в младенчестве обучили. И без твердой веры в царствие небесное человеку жить никак нельзя. Иначе весь свой век трястись придется от страха пред грядущим небытием, тогда уж лучше вовсе не родиться, – заключил хорунжий и, выпив налитое Иосифу вино, умолк.

В это время в шатер вошел Ярославец. Степенно поклонившись Чубу с Новосильцевым, он обратился к Княжичу.

– Иван Андреевич, все готово, прощаться можно с нашими братами убиенными.

При виде окровавленного ворота Ванькиной рубашки небесно-голубые Сашкины глаза расширились от изумления, но, узрев валяющийся на полу обрубок человеческой руки с зажатым в ней стилетом, он сразу догадался, что к чему, и потянулся за кинжалом.

– Не надо, Александр, незачем тебе поганить руки о такое дерьмо, – остановил его Иван. – Это мне, вражьей кровью по ноздри измазанному, еще куда ни шло.

Встав со скамьи, Княжич обратился к атаману:

– Дозволь пойти, в последний путь бойцов погибших наших проводить. А этот, – Ванька угрожающе взглянул на пана, – теперь все расскажет. Ну а если станет снова хвостом вертеть, мы вон с Сашкой с похорон вернемся, они наверняка души веселья нам прибавят, тогда уже совсем по-свойски с оборотнем этим побеседуем. Слышь, Иосиф, – обратился он к пленнику, – на куски тебя порежу да стервятникам скормлю. И на жалость не надейся, мне гораздо меньших сволочей, чем ты, убивать доводилось.

Опираясь на плечо Ярославца, малость раненый, но изрядно пьяный Ванька направился к выходу. У порога он внезапно обернулся и, столь несвойственным ему надменным голосом, заявил:

– А насчет быдла и песьей крови я, Иосиф, так скажу: мой дед тебе подобного в псари б не взял. Только мне начхать на родовитость, как свою, так и чужую. Господь людей всех создал равными, по своему подобию. Это уж они потом сами князей с боярами придумали.

Крепко удивленный его последними словами Новосильцев после Ванькина ухода вопрошающе взглянул на Чуба. На что тот не без гордости ответил:

– А ты как думал? На Дону любого звания люди встречаются, и прозвища напрасно не даются.

Жестокость – Княжича оказалась не напрасной. Вымолив у царского посланника обещание не казнить его, Иосиф рассказал всю правду о том, как оказался средь шляхетских лазутчиков. Откровения поляка не сильно удивили много чего понявшего за последнее время князя Дмитрия.

На Московию католический монах был заслан в самом начале Ливонской войны. Видать, уже тогда отцы-иезуиты стали приглядываться к русским землям. Известие о решении государя Грозного отправить в донские станицы своего посла да призвать казачество к себе на службу, как и предполагал хорунжий, Иосиф получил прямиком из Москвы, от знакомого боярина. Отослав гонца с сей вестью в Варшаву, пан сам не ожидал, какой поднимется переполох. Не прошло и месяца, как тот вернулся со строгим повелением не допустить вступления донских казаков в войско русского царя. Понимая, что даже хитроумному Иосифу это сделать не по силам, отцы-иезуиты прислали в помощь соглядатаю отряд бывалых, знающих московские обычаи, бойцов. Деньги же на подкуп разбойных атаманов были только обещаны, а потому Иосиф не рискнул сунуться к станичникам, чем дал возможность Новосильцеву опередить себя. Особые надежды ляхи возлагали на наемников малороссов, которые должны были вступить в Хоперский полк, чтоб завести его в засаду и подвергнуть полному истреблению. Причем задумки шляхтичей не ограничивались только уничтожением верных русскому царю донских казаков. Их гибель было решено предать огласке, как очередное бессмысленное зверство царя Ивана, чтоб взбунтовать весь Дон.

Закончив каяться, поляк с мольбой взглянул на князя Дмитрия. Раздавшиеся за стеной удары топора опять повергли пана в трепет.

– Не боись, то казаки пики рубят на кресты, а не виселицу ставят. Впрочем, если Княжичу сказ твой передать, он без виселицы обойдется, как кот крысенка, голыми руками тебя придушит, – насмешливо сказал Новосильцев.

– Но ты же обещал, – еле слышно прошептал лазутчик.

– Коль обещал, так отпущу. У нас, в отличие от вас, уговор дороже денег, – тяжело вздохнул царев посланник и вызвал начальника охраны.

– Отпусти эту сволочь, пускай метется на все четыре стороны, да поскорей.

Заметив недовольство атамана, он виновато вымолвил:

– Не серчай, Емельян, сам знаю, что глупость делаю, но иначе поступить не могу.

– Да я не серчаю, слово данное надобно держать, только если мы к полякам в руки попадем, живыми не уйдем, будь уверен, – ответил Чуб.

– А разве нам с тобой пощада их нужна?

– И то верно, – согласился Емельян, глаза его при этом сверкнули молодо да лихо, не хуже, чем у Ваньки Княжича.

Выйдя из шатра, князь Дмитрий посмотрел на убегающего лазутчика. Несмотря на все свои увечья, тот проворно, словно крыса, юркнул в траву и скрылся из виду.

37

Схоронить своих товарищей казаки порешили у подножия придорожного кургана, дабы видел каждый проезжающий последнее пристанище славных витязей, павших за отечество и веру. Новосильцев с Чубом пришли последними, встав на равных среди скорбно обнаживших свои лихие головы бойцов знаменной полусотни. Возле первой с краю могилы лежал Ордынец. Смерть не шибко изменила лик удалого казака. Лишь восковая бледность красноречиво свидетельствовала о том, что отважная душа навсегда покинула сильное молодое тело. Пригладив черные, растрепанные ветром Федькины волосы, хорунжий поцеловал покойного в холодный лоб, троекратно осенил крестным знаменем и дал казакам знак опускать его в неглубокую, наспех вырытую саблями могилу. Затем черпнул земли в свою нарядную шапку и со словами:

– Прощай, друг, прощай, душа казачья, – высыпал ее на Федьку, чтоб укрыть его навек от мирских печалей да радостей. Остальные казаки последовали Ванькину примеру. Как только князь с атаманом бросили по пригоршне земли на уже выросший могильный холмик, Ярославец воткнул в него сделанный из древка пики православный крест, и траурное шествие двинулось дальше. Простившись со всеми погибшими собратьями, хорунжий принялся читать поминальную молитву. Кода прощанье с убиенными закончилось, Иван почуял на себе полсотни полных скорби взглядов. Что ж, кому, как не ему, пусть приемному, но все же сыну православного священника, надлежало приободрить ужаленные страхом смерти души живых и благословить на божий суд души мертвых.

Став между замершим в скорбном молчании казачьим строем и рядом свежих могил, Княжич вновь заговорил, но уже не словами Священного Писания, а своими:

– Вот и все, проводили мы, казаки, наших братьев в мир иной. Жизнь со смертью, словно день да ночь, соседствуют и каждому рубеж меж ними суждено перейти. На сей раз призвал господь воинов доблестных: Федора Ордынца, Алешу Красного, Степана Ветра, – хорунжий перечислил по именам и прозвищам всех погибших. – Знать, в небесной рати в храбрых витязях тоже нужда имеется. Дай бог нам, как дал им, славно путь земной пройти да с честью пасть в бою за друзей, отечество и веру. Не хмурьте брови, казаки, не томите души мыслями печальными. Каждому свое – им память вечная, – кивнул хорунжий на могилы, – нам же в скором времени с супостатами сразиться предстоит, а печаль в бою плохая спутница, – с задором заключил Иван и, лихо сверкнув своими пестрыми очами, одел простреленную шляхетской пулей шапку.

Новосильцев с Чубом даже оглянуться не успели, как Княжич уже несся вслед ушедшему полку.

38

Ближе к полудню, когда вдали показался ставший на роздых полк, Чуб поравнялся с ехавшим впереди отряда в гордом одиночестве Ванькой.

– Ты чего такой грустный? Казакам печалиться не велел, а сам хмурый, словно туча грозовая. Гони тоску-кручину, Ванька, ты ж у нас нынче именинник. Всего три дня в походе, а уже успел самим шляхетским рыцарям бока намять. Рану-то землею хоть присыпь, – указал он на отметину, оставленную пановым стилетом.

– Землей нельзя, гноятся раны от нее, так мама говорила, – тихо, как бы лишь из уважения к атаману, ответил Княжич. Произнесенное почти по-детски прошедшим сквозь огни и воды казаком слово «мама» обескуражило Емельяна и он умолк.

«Все-таки Иван, даже по казачьим нашим меркам, шибко странный человек. Вражью душу загубить или лазутчика пытать ему что воды напиться и в то же время, как малое дите, никогда не скажет «мать», а всегда «мама» говорит», – подумал Чуб.

Первым их молчание нарушил Ванька. Как бы разгоняя тягостные мысли, он тряхнул кучерявой головой и уже своим обычным звонким, чуток заносчивым голосом спросил:

– Чего Иосиф-то поведал? Иль опять мне жилы из упыря из этого прикажете тянуть?

Услышав про лазутчика, князь, который ехал сзади их рядом с Ярославцем, охотно сообщил:

– Много интересного знакомец твой порассказал. Поляки-то намеревались малороссов к нам заслать да прямиком на все шляхетское войско вывести.

К удивленью Новосильцева, сие известие совсем не удивило Княжича. По достоинству оценив вражескую хитрость, он сказал:

– А что, с умом задумано, – и тут же поинтересовался: – Смерть-то хоть пан принял безропотно, как иезуиту подобает, иль опять свиньею недорезанной визжал?

– Да жив он, сволочь. Прежде чем соратников своих предать, пройдоха этот у меня пощаду вымолил. Вот и пришлось слово данное сдержать, – признался князь Дмитрий.

– Думается мне, что большую ты промашку, княже, допустил, доброту такую проявив, она ведь, как известно, не бывает безнаказанной, – усмехнулся Княжич, не подозревая, что встретится с Иосифом аж через три десятка лет и тот поставит точку в книге его жизни.

– Ну да ладно, чего теперь об этом говорить. Нет занятия глупей, чем жалеть о содеянном. Давайте лучше порешим, как до царева войска станем добираться. Или так и будем с оглядкой идти, новых пакостей шляхетских дожидаться?

– Что ты предлагаешь, – с явным интересом вопросил Емельян.

– Предлагаю отряд вперед послать, чтоб дальнейший путь разведать, заодно обоз, который воевода нам навстречу выслал, встретить, а то как бы ляхи раньше нас его не перехватили.

Атаман и князь согласно кивнули.

– Тогда мою ватагу пополнить прикажите, для такого дела маловато бойцов у нас осталось.

– Приказать-то можно, но найдутся ли желающие на столь великий риск идти после того, как Ордынец погиб, – неуверенно промолвил Новосильцев.

– Эх, князь, пора б тебе понять наши нравы. Да теперь от охотников побыстрее со шляхтою сразиться отбою не будет. В одночасье самых лучших наберем, – заверил Емельян и обратился к Княжичу: – Сотни тебе хватит?

– Я бы и пятью десятками обошелся, но как скажешь. Ты атаман – тебе виднее, – засмеялся тот. Заметив, что заверенье атамана не совсем убедило князя, Ванька пояснил: – В казаках, Дмитрий Михайлович, не сомневайся. Коль за царя Ивана воевать пошли, то за собратьев убиенных полякам спуску не дадут. Теперь уж им деваться просто некуда – кровь товарищей отмщенья требует. Ну и наши скромные старания, полагаю, не пропали даром. Увидели станичники, что прославленных шляхетских рыцарей тоже можно бить, – обернувшись к Ярославцу, он попросил:

– Александр, скачи вперед, оповести по сотням, мол, Ванька Княжич лазутчиков набирает. Да не вздумай уговаривать кого б то ни было, нам сомнениями терзаемые не требуются.

Сашка молча кивнул и с места рванул галопом к стоящему на привале полку, то ли движимый усердием, то ли желанием изведать прыть своего нового коня. Одолеваемый заботами да невеселыми помыслами Княжич лишь теперь заметил под Ярославцем по всем приметам шибко прыткого, бурой масти с белыми чулками жеребца. Добрая улыбка осветила лицо хорунжего.

– Не ошибся я в Сашке, казачье сердце у него. Перстень с одежонкой и даже мушкет чуть ли не силком ему навязывать пришлось, а коня без всяких уговоров в добычу ухватил.

39

При въезде в стан старшин уже поджидали отозвавшиеся на призыв Ярославца станичники. Завидев их, Новосильцев спросил:

– К чему, Иван, эдакая спешка? Погодили бы до вечера, на ночевке подобрать людей куда сподручнее. А так – возьмешь кого попало, первых встречных.

– Да чего тут выбирать. Кто душою риска жаждет, кому со шляхтой поскорей сразиться хочется, те и вызвались, мне именно такие нужны. А до вечера ждать нечего. Наверняка поляки о пленении Иосифа уже проведали и новые козни строят, так что надобно поспешать.

Атаман с хорунжим не ошиблись, пойти в отряд лазутчиков изъявили желание более сотни казаков. Наблюдая за тем, как Княжич подбирает себе бойцов, князь заметил, что на этот раз он не выкрикивал из строя приглянувшихся ему воинов, а, переговорив о чем-то с каждым, либо хлопал по плечу и тот присоединялся к его отряду, либо отрицательно мотал головой. Когда Иван завершил пополнение крепко поредевшей знаменной полусотни, Новосильцев увидал, что многие из избранных были почти вдвое старше своего начальника. Удивленный очередной его причудой, князь обратился к Чубу:

– О чем это он с ними беседовал?

– О родне, похоже, спрашивал. Тех, что сынов или братьев имеют, отбирал. Коль погибнет кто, так чтобы род казачий не перевелся, – предположил Емельян.

– Так ведь сам Иван, насколько мне известно, круглый сирота.

– То сам, на то мы и старшины, чтобы первыми головы свои под вражьи сабли да пули подставлять. Не для нас закон сей писан. Хотя, чего греха таить, нынче и такие атаманы появились, которые очень даже ловко по чужим костям шагают к славе, только Ванька не из тех, в чем – в чем, а в этом будь уверен, – печально улыбнулся Чуб. По внезапно повлажневшим глазам князя и решительному выражению его лица он догадался, что царев посланник решил примкнуть к знаменной полусотне.

Набранный Иваном отряд, который вместе с ним составил ровно пятьдесят бойцов, уже начал было строиться в походный порядок, как вдруг врезавшийся в строй на всем скаку всадник вызвал если не переполох, то – изрядное – замешательство. Сопровождаемый насмешливыми возгласами:

– Совсем сдурел!

– Окстись, оглашенный! – он был пропущен пред начальственные очи. Напустивший на себя грозный вид атаман сразу же признал в возмутителе спокойствия давешнего молоденького казачка, который так восторженно рассказывал о подвигах Ивана с Сашкой. Выпучив и без того большие черные глазищи, парнишка беспрестанно повторял:

– Где тут хорунжий Княжич лихих вояк набирает?

– А ты что, шибко отчаянный? – еле сдерживаясь, чтоб не рассмеяться, строго вопросил Емельян. Незадачливый искатель ратных подвигов чуток опешил, однако, тут же преодолев растерянность, почти нагло заявил:

– А то, мне без войны и жизнь не в радость. Когда негде удаль проявить, такая тоска одолевает, лишь вином от нее спасаюсь.

– А где раньше был? Почему вовремя не явился? – вмешался – Княжич, взглянув на заспанное мальчишечье лицо. – Проспал, видать, свою удачу ты, казак. Ровно полусотня набрана, а я ровный счет люблю.

Жуткое огорчение поселилось в глазах юного рубакипьяницы.

– Вот так всегда, – печально промолвил он. Ивану даже показалось, что удалец вот-вот расплачется. Лишь поэтому уважающий искренность чувств хорунжий не послал мальца куда подальше, а продолжил разговор:

– В сраженьях был?

Нахальная гордость в один миг сменила разочарование на лице парнишки. Откинув голову, он громко, чтоб все слышали, сказал:

– А как же. Три раза на Волгу и раз пять на татарву ходил. Я ордынцев шибко ненавижу. Нынешней весной с ватагой Ермака к ним в гости наведывался.

Услышав имя приятеля Кольцо, Иван проникся интересом к собеседнику. Похоже, тот не врал, и ему действительно доводилось встречаться с ордынцами, о чем свидетельствовал звездчатый шрам на шее – явный след татарской стрелы.

– И ранен был?

– Был, – запросто, без всякой горделивости, ответил казачок. – Дважды чуть богу душу не отдал, но ничего, терпит пока грехи мои господь.

Иван уже почти решил принять его в свою ватагу, а потому, более для порядка, поинтересовался:

– Отец иль братья есть?

Почуяв, что дело принимает благоприятный оборот, казачок лишь беззаботно махнул рукой.

– На этот счет не сомневайся, атаман. Горевать по мне, случись что, некому. Один на белом свете я остался. Отца совсем не помню, а мамка померла, когда татары в Крым нас гнали, ровно за день до того, как казаки отбили. Так я на Дону и оказался.

Трудно было бы наверно даже выдумать какой-нибудь другой ответ, чтоб заставить хорунжего изменить им же заведенное правило. Обращаясь к своему новому бойцу, Княжич распорядился:

– Становись в строй. Только буйный нрав свой придержи, и так из-за тебя порядок нарушаю. Как звать-то?

– Сашка, – бодро ответил донельзя довольный казачок.

– А прозвище? А то у нас уже один Сашка есть, как различать мне вас прикажешь, – кивнул Иван на Ярославца.

– Маленький, – промолвил юноша, чуток смущенный неблагозвучностью своего прозвища.

– Ну, гляди, Сашка Маленький, я хоть попов воспитанник, но проповедей читать не люблю. Ежели натворишь чего – так образумлю, что всю оставшуюся жизнь будешь о знакомстве нашем сожалеть.

– Не имей сомнений, атаман, я свое место под солнцем знаю, – заверил Маленький, занимая место в последнем ряду.

Хорунжий уже собрался дать команду трогаться, но тут к нему подъехал Новосильцев.

– Иван, а может, еще раз порядок нарушишь, еще одного безродного в свою ватагу примешь?

Ванька сразу догадался, о ком речь, и неуверенно спросил:

– А ладно ль будет тебе, князь, полк бросить да с дозором идти?

– О чем речь, атаман, – уподобляясь Маленькому, улыбнулся Новосильцев. – Чуб с есаулами без меня управятся. А дорогой этой я уже хаживал, когда из Полоцка на Дон пробирался, авось и пригожусь. Да и в царево войско лучше мне заранее прибыть, чтоб поведать воеводам государевым о том, что казаки – это не стрельцы, не рать мужицкая, особого с собою обращения требуют.

– Поступай, как знаешь, я тебе не указ. Только Чуба не забудь известить, – пожал плечами Княжич. Он, как и атаман, сразу понял – государева посланника обуревают те же чувства, что и Сашку Маленького, что его русская мятежная душа тоже захотела попытать свое воинское счастье.

 

ГЛАВА II.

ЕЛЕНА ПРЕКРАСНАЯ

1

Расположенный на окраине Варшавы дворец князя Казимира Вишневецкого напоминал библейский город Вавилон. Переполненная множеством различного племени гостей обитель всемогущего Казимежа будоражила притихшую по вечернему времени столицу музыкой и криками разгулявшихся рыцарей. Доблестные католические воины, собранные со всех уголков просвещенной Европы, праздновали начало нового похода на дикую Московию.

Стоя у раскрытого окна своей спальни, что находилась на верхнем этаже, хозяин наблюдал за происходящим внизу столпотворением. Мелкую шляхту да иноземных офицеров невысокого звания в дом пускать он не велел и потчевал их под открытым небом в обнесенном каменной оградой саду. Глядя на это скопище благородных голодранцев, среди которых были не только польские паны, но и легко узнаваемые по скуластым лицам и черным волосам мадьяры, высокие, неповоротливые, как пивные бочки, немецкие рейтары и разряженные в красные шаровары бритоголовые, чубатые малороссы, князь еле сдерживал закипающее в нем бешенство.

– Весь двор, скоты, позагадят. Нет, у царя Ивана всетаки есть, чему поучиться, уж он умеет подданных в железном кулаке держать, а у нас державой шляхта пьяная правит. Дожили, что эти недоумки на своем скотном дворе, который у них сеймом прозывается, мадьяра выбрали в короли. Нашли себе под стать повелителя, – тяжело вздохнув, подумал Казимир. Со своеволием рыцарства приходилось мириться, и не только мириться, но и задабривать его дармовой жратвой да выпивкой. Польша не Русь, здесь не сын становится наследником правителя, монарха избирает наглая, заносчивая шляхта. В них, дворянах-воинах, вся сила Речи Посполитой. И ничего теперь уж не поделать с тем, что не его, родовитого польского князя, и даже не литвина Радзивилла, а удачливого венгра-воеводу возжелали они видеть своим повелителем.

– Да и черт с вами, – выругался вслух Вишневецкий.

– Чем, в конце концов, король Стефан от тех же немцев-наемников отличается? Да ничем. Пускай своим талантом воинским послужит Речи Посполитой. Пусть поставит на колени Московию, а там видно будет. Королиизбранники у нас подолгу на престоле не сидят, французский принц, вон, быстро сбежал, глядишь, и этот не задержится, – попытался успокоить себя князь.

Вошедший в спальню дворецкий пан Мечислав прервал размышления Вишневецкого.

– Ваша милость, указанные особы препровождены в каминный зал.

Казимир аж вздрогнул, слишком уж неслышно вошел его наперсник. Поманив слугу рукой, следуй, мол, за мной, он направился к гостям. Нет, не только чтоб задобрить шляхту, устроил князь это пиршество. Помимо простых рыцарей, им были приглашены все воеводы войска польского и те откликнулись на призыв. Стало быть, не во дворце мадьяра-короля, а здесь, в доме-замке Вишневецкого состоится воинский совет, на котором и решится судьба Московии.

Шествуя в каминный зал, Казимеж услыхал чарующий женский голос. Под звонкий перебор струн лютни кто-то пел грустную литовскую песню. Завороженный его очарованием, князь остановился и вопрошающе взглянул на Мечислава.

– То пани Елена, жена Воловича, – с похотливою улыбкой сообщил вездесущий дворецкий.

При упоминании Мечиславом имени канцлера Литвы, Вишневецкий остановился. Стараясь скрыть свое волнение, он равнодушно спросил:

– Значит, князь Станислав здесь, не пренебрег моим приглашением?

– Заявился, литвин проклятый, вместе с остальными в каминном зале дожидается. А жена его, – глаза дворецкого снова полыхнули похотливым блеском, – своей красой да пением всех гостей уже с ума свела.

О чем-то вспомнив, Казимир нахмурился и угрожающе изрек:

– Чего ты мелешь, какая жена, ведь пани Анна скоро год, как умерла?

Лицо княжеского прихвостня враз утратило столь свойственную ему блудливость. Опасаясь гнева повелителя, он смиренно сообщил:

– Новая жена, пани Елена, дочь полковника Озорчука. Однако, заметив искреннее изумленье господина, Мечислав тут же осмелел и добавил:

– А разве вашей милости про то неведомо? Вот уж месяц, как Волович вновь женился, недолго по своей любимой Анне горевал. Там вообще какая-то темная история приключилась. Люди сказывали, будто бы Станислав поначалу Елену эту чуть не силой взял, а затем уж обвенчался. То ли шибко по нраву пришлась, то ли отца ее забоялся, о большом Яне-то, надеюсь, слышал князь.

Казимеж утвердительно кивнул, имя литовского полковника, прославившегося на всю Речь Посполитую в войнах с турками, ему было хорошо известно. Окончательно утратив робость, дворецкий с явной завистью сказал:

– Хотя, по правде говоря, винить Воловича в чем-либо трудно. Я, грешный, как на княгиню глянул, аж сердце защемило. Уж сколько в нашем доме красавиц побывало, но с нею ни одна не сравнится. Так что князя Станислава можно понять. С такой богиней и жену умершую забудешь и в костел венчаться побежишь.

Злобно ухмыльнувшись, Вишневецкий вдарил верного слугу по толстой харе, не сильно, больше для острастки.

– Смотри у меня, фавн сластолюбивый, о делах не забывай, за Воловичем беспрестанно приглядывай. Шибко важный разговор у меня с ним предстоит и неизвестно, чем все кончится. Сам же мне докладывал, что его люди помешали гонца из Рима перехватить. Не дай бог, чтоб папская грамота у Станислава оказалась. Он, литвин твердолобый, королю ее может передать, тот же непременно внемлет наущенью Папы и отменит поход на Русь. А это так некстати, войну с Московией скорей надо кончать. Пусть шляхта кровь дурную на стены русских крепостей прольет, глядишь, норову поубавится. Вот тогда придет мне время на престол взойти, да не только польский, но и русский.

– Давно пора, сколько можно иноземцев над собой терпеть, – залебезил дворецкий.

– Ладно, ступай к гостям, – приказал Казимеж, но тут же неожиданно спросил:

– От Иосифа какие вести есть?

Застигнутый врасплох Мечислав побледнел, однако, зная строгий нрав хозяина, лгать не посмел и тяжело вздохнув, ответил:

– Вести есть, да очень невеселые. Пустыми хлопотами старания монаха нашего оказались. Теперь уже доподлинно известно, донские казаки поддержали царя Ивана, целый полк в тысячу бойцов ему на помощь послали.

Вишневецкий одарил наперсника таким взглядом, что у Мечислава появилось сомнение, не зря ли он на белый свет родился? Еле сдерживая бешенство, Казимеж ласково поинтересовался:

– Не засиделся ли ты, друг любезный, в моем доме? Может, лучше свиней пасти тебя отправить? Сдается мне, что в этом случае я гораздо больше пользы от столь мудрого слуги поимею.

Выросший вместе со своим хозяином и, как никто другой, знающий его повадки, дворецкий опустился на колени. Уж ему-то было ведомо о том, что бывает вслед за этой лаской. Вишневецкий не замедлил оправдать предположения своего наперсника. Побагровев от дикой ярости, он сдавленным от гнева голосом тихо, почти шепотом, изрек:

– Кто эту сволочь иезуитскую ко мне привел? Кто говорил, что умней да изворотливей его человека во всей Польше не сыщешь? Намудрили, выродки, допустили степных волков к царю Ивану на службу. Я как тебе велел: ежели на подкуп не польстятся, собрать всех в стаю и на засады вывести. Эти вольного Дона сыны еще похлеще наших выродков чубатых будут. А ну как они на подмогу московитам не одним полком, а всем войском выступят? Я тогда до дряхлой старости над Русью победы не дождусь.

Как и все вспыльчивые люди, Казимир готов был тут же выместить свой гнев на попавшемся под горячую руку Мечиславе. Все больше и больше распаляясь, князь положил ладонь на разукрашенную алмазами рукоять висевшего у него на поясе гусарского палаша и начал медленно вытягивать клинок, приговаривая:

– Ты на колени-то не падай, а ну, рыло подними и отвечай. Как казаки в русской рати оказались, где отряд, Иосифу в помощь высланный?

Зная по опыту прошедших лет, что от безудержного гнева Казимира спасти может только дерзость, дворецкий поднялся с колен, смело заявив:

– А чего хотела твоя милость? Недаром у русских говорится – сила солому ломит, не сумели совладать наши рыцари, как ты сам сказал, со степными волками. Не хотел тебя дурною вестью в праздник огорчать, но теперь, видать, придется. Вчера ко мне Юрко Ангел заявился, тот, который вместе с хорунжим Лятичевским в Смоленск к Иосифу ходил, он о неудаче и поведал.

Заметив, что хозяин перестал тянуть клинок из ножен, Мечислав с упреком в голосе продолжил:

– Я ж советовал на подкуп атаманов денег не жалеть, но ты меня, светлейший, не послушал. Вот с этого все и началось. Ну какой с монаха нашего боец? Он же больше хитростью да золотом дела вершить приучен, а потому не дерзнул в станицы донские заявиться. Его тоже можно понять, дураков среди старшин казачьих нет, и одними лишь посулами корыстными склонить их к бунту – затея глупая и очень опасная.

Осознавая свой просчет, уж который раз подвела всесильного Казимежа скупость, Вишневецкий злобно, однако как бы в оправдание, прорычал:

– Ты мне зубы-то не заговаривай да не выгораживай дружка своего. Недаром Иосиф в Смоленске жидомторговцем прикидывался, жид по своей натуре он и есть, хоть и роду знатного шляхетского. Да на те деньжищи, которые монах твой за эти годы поимел, мехами русскими да конями татарскими торгуя, можно было бы не только казачьих атаманов, а всю думу боярскую скупить. Сиротами, сволочи, прикидываетесь, сами ж столько уже наворовали, что меня богаче скоро будете. Забыли, кто вас, христопродавцев, в люди вывел. Да если бы не я, Иосиф по сей день стоял бы на паперти с кружкой, милостыню собирал.

Выговорившись, князь умерил гнев и, кинув в ножны так и не вынутую саблю, распорядился:

– Ладно, дальше рассказывай.

– Вот я и говорю. Пока люди наши возле донских станиц околачивались, православные попы по наущению царского посланника князя Новосильцева стали баламутить казаков, а тем только этого и надо. Они ж, как наша шляхта, не могут мирно жить. Вот и подались в царево войско, за свою схизматскую веру воевать. Лятичевский поначалу вслед за ними шел, перехватывал гонцов, дозоры вырезал. Однако уже на третий день несчастья начались, когда Иосиф с отрядом в два десятка душ запропал. Правда, вскоре появился, но один, с лицом пожженным, да отрубленной рукой. На ночевке волки их подстерегли, все паны с малороссами погибли, лишь монах каким-то чудом спасся. Ну а дальше еще хуже. Из чубатых один Ангел уцелел, он при Лятичевском постоянно находился. Только смысла засылать Юрка к донцам не стало, коль казаки уже проведали, что соплеменники его у нас на службе состоят. На десятый день пути, казалось, снова счастье нашим рыцарям улыбнулось. Обнаружили они обоз со съестным припасом, который воеводы царские станичникам навстречу выслали. К той поре перелески стали по дороге попадаться. Вот в одном из них и порешил хорунжий соорудить засеку да разгромить обоз, чтоб лишить схизматов пропитания. Только бог расположил иначе, чем Лятичевский предполагал. Как только наши приблизились к дубраве, оттуда вдарили огнем. Им бы сразу ноги уносить, да шляхетская гордость не дозволила, ну тут и началось. Казаки, все как на подбор, в рубке сабельной до того яростными оказались, что в один миг их опрокинули. На что уж Лятичевский – рубака, на всю Речь Посполитую известный, так ему вожак казачий одним махом, как барану жертвенному, голову смахнул.

Увидев, как заинтересовался Вишневецкий его рассказом, Мечислав вкрадчиво спросил:

– Интересно, откуда они там, в трех переходах впереди своего полка оказались? – и тут же сам ответил: – Думается мне, что без измены дело не обошлось. Особенно казачьи вожаки внушают подозрение. Один по всем приметам на боярина похож – в собольей шубе, бородатый, но это еще куда ни шло, а вот другой, который пана Лятичевского сразил, был словно шляхтич разодет. Его Ангел хорошо рассмотрел. Юрко, паскуда трусливая, как только началась пальба, сразу же прикинулся убитым, а потом в кусты уполз да схоронился. Так вот он слышал, что величали казаки своего предводителя не атаманом или есаулом, как у них заведено, а на наш манер – хорунжим. Я вот думаю, может, кто из литвинов православных к государю Грозному на службу перешел.

Окончательно сменивший гнев на милость Казимир, намного поразмыслив, возразил:

– Ну, уж это ты, пожалуй, через край перехватил. К нам в Польшу от царя Ивана народец убегает, тот же Курбский тому пример, но чтоб из Речи Посполитой шляхта на Московию бежала, я такого не припомню. А что казак на шляхтича похож, так эка невидаль. Ты просто этих сволочей мало знаешь, вон хотя бы наших ублюдков чубатых посмотри. Они не только шляхтичем, но и арапом вырядиться могут. Одно слово – быдло схизматское, – Казимир аж сплюнул и его лик вновь принял озлобленное выражение. – Гляди, Мечислав, еще раз оплошаешь – не прощу. А теперь идем к гостям, ты мне там понадобишься.

Заметив изумление дворецкого, князь с угрозою добавил:

– Идем, идем, я ведь добрый, нынче же тебе возможность дам вину загладить. Будешь на совете мои речи братьям Бекешам разъяснять, ты же по-венгерски разумеешь. Да смотри, чтоб эти чертовы мадьяры, кроме того, что мы Стефану всей душой и телом преданы да под его началом Москву мечтаем покорить, ничего не поняли. Ну а если кто, хотя бы тот же Волович, супротив войны какие речи станет говорить, объяви его изменником и трусом. Все понял?

Изобразив всем своим видом собачью преданность, слуга припал губами к руке хозяина.

– То-то же, – довольно усмехнулся князь и быстрыми шагами направился к гостям.

Спускаясь вниз по лестнице, Вишневецкий внезапно ощутил чувство какой-то непонятной тревоги. Нет, конечно ж, не известие о неудаче посланного им на Дон шляхетского отряда взволновало его жестокую душу. И не такое случалось. Переживать по поводу чужой погибели у князя не было в привычке. Скорей всего, волненье это породил тот самый чудный женский голос. Желание увидеть красавицу Елену на какой-то миг даже отвлекло Казимежа от государственных дел, но мечты о ней невольно вернули Вишневецкого к мыслям о ее строптивом супруге. Впрочем, чтобы овладеть чужой женой, светлейшему не раз доводилось переступать через труп ее мужа. На сей раз это было б очень кстати. Хищно ухмыльнувшись, Казимир ускорил шаг и вихрем влетел в каминный зал – это святая святых фамильного замка Вишневецких. Немало решений, повлиявших на историю всей Речи Посполитой, было принято в его стенах.

2

Вокруг огромного дубового стола, обильно уставленного редкостными винами с закусками, в креслах, роскошью своей способных посоперничать и с троном королямадьяра, восседали избранные гости. В ожидании хозяина они вяло переговаривались, с интересом рассматривая висевшие на стенах живописные портреты предков князя. Увидев Вишневецкого, многие из них встали и с радостной улыбкой поспешили навстречу Казимиру, чтоб заключить его в дружеские объятия. То были старые друзьясоратники, князья: Острожский, Збаржский, Замойский, воевода Броцлавский, известные своими громкими победами в войне с Московией. Вскоре их примеру последовали приглашенные Казимежем предводители венгерского войска, братья Гаспар да Гавриил Бекеши. Правда, с ними приветствие ограничилось лишь крепким рукопожатием.

Здороваясь с мадьярами, Вишневецкий украдкой глядел на остальных гостей. Заносчивый, кичащийся своею родовитостью не менее Казимира, Радзивилл, встал с кресла и сделал шаг навстречу хозяину лишь тогда, когда тот, отойдя от Бекешей, сам направился к нему. Также поступил Волович, но, в отличие от своего соплеменника, литовский канцлер не стал утруждать себя притворным добродушием. На лице его застыло полное бесстрастие, а в маленьких серых глазах промелькнула скрытая тревога.

Обменявшись приветствиями с литвинами, князь направился к гостю, который так и не поднялся с кресла при его появлении. Впрочем, это было обусловлено не пренебрежением к хозяину, а саном последнего. Единственной персоной не воинского звания, приглашенной на тайный совет, был Полоцкий епископ Петр Вольский – предводитель здешней иезуитской братии. Подойдя к преподобному отцу Петру, облаченному в лиловую мантию, Вишневецкий склонил голову, поцеловав его наперсный крест. Тот, в свою очередь, осенил князя крестным знамением, а в знак особого расположения провел ладонью по длинным с изрядной проседью волосам Казимира.

Обойдя гостей, хозяин занял место во главе стола и подал знак Мечиславу наполнить кубки. Этим самым началось испытание дворецкого на верность. Важность предстоящей беседы сделала невозможным присутствие в каминном зале других слуг, поэтому ему пришлось трудиться сразу за семерых.

После первых трех тостов, провозглашенных, а затем выпитых во здравие Речи Посполитой, короля Стефана да хозяина, в зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием горящих в камине смоляных поленьев. Первым нарушил это затянувшееся молчание самый молодой из князей-воителей Михай Замойский. Переглянувшись с Вишневецким, он сам наполнил изящный, дорогого венецианского стекла кубок и встал, ожидая, когда все остальные последуют его примеру. Посвященные в сговор поляки не заставили долго ждать себя, вслед за ними вскочили порывистые венгры. Взяв свои наполненные расторопным Мечиславом чары, поднялись и Волович с Радзивиллом.

Не приученный к витиеватым словоизлияниям князь Михай, окинув всех присутствующих испытующим взглядом, без всяких предисловий громко провозгласил:

– За победу над ордой царя Ивана Московского! Слава доблестным рыцарям Речи Посполитой, смерть схизматам! – переглянувшись с Казимиром, он добавил: – Несмываемый позор тому, кто на войне с еретиками малодушие проявит.

Произнеся сию немногословную, но зажигательную речь, отчаянный католик одним духом осушил кубок, после чего безжалостно швырнул его на каменный пол. Радужным фонтаном брызнули мелкие хрустальные осколки. Все остальные, включая венгров с Радзивиллом, также не удержались от соблазна и вдарили своими чарами о гранитные плиты с такой силой, что звон разбитого стекла сделался похож на пистолетную пальбу.

Волович, услыхав последние слова Замойского, невольно замер и сжал пальцы, да так, что кубок треснул, а на рукав его нарядного камзола покатились красные, как свежепролитая кровь, капли вина.

– Началось. И зачем я на Еленин уговор поддался – это ж надо от любви так одуреть, чтоб своей волею забраться в волчье логово, – с запоздалым раскаянием подумал он. – Верно мудрые люди говорят – жену слушай, но поступай ее советам вопреки. Еленка, правда, тоже хороша. Еще вчера босая бегала, цветы в лугах собирала, а теперь дня не может без выезда в Варшаву прожить. «Вечно дома сидим, на людях не показываемся», – передразнил мысленно Станислав молодую красавицу-жену. – Вот и вышли в свет, попали в общество князей благородных. Да на лесной дороге с разбойничьей ватагой иль волчьей стаей встретиться куда безопаснее.

Вспомнив про жену, Волович еще более встревожился. Уж он-то был наслышан о любовных похождениях Вишневецкого и его друзей.

Однако, будучи человеком далеко не робким, князь тут же устыдился своего малодушия.

– Эко меня разобрало, видать, и впрямь старею, коль испугался Казимира. Нет, какой бы вурдалак он ни был, но тронуть гостя в своем доме не посмеет, это ж несмываемый позор, а Вишневецкий явно метит в короли. Просто так такой скупец шляхту спаивать не будет. Так что из Варшавы мы с Еленкой вырвемся, а там…

Станислав довольно усмехнулся. У городских ворот их дожидался тесть – славный полковник Озорчук с отрядом прошедших под его началом огни и воды литовских шляхтичей.

– Меня-то Ян, конечно, малость недолюбливает, сказать по правде, есть за что, но за Елену не только Вишневецкому, но и Стефану-королю, случись в том надобность, без колебаний горло перережет. А потому бояться нечего, надо этим разудалым рыцарям их место указать, чай, пока еще не короли.

Засунув в карман руку, чтоб достать платок да утереть забрызганный вином рукав, князь прикоснулся к лежащей в нем папской грамоте и ощутил такой прилив сил да уверенности в своей правоте, что, не дожидаясь, пока улягутся страсти, как бы одобряя призыв Замойского, провозгласил:

– Истину изрек ты, князь Михай. К речам твоим, столь справедливым, даже добавить нечего. Действительно, сколько ж можно с лапотной Московией тягаться.

Почуяв на себе недоуменные взгляды поляков, Волович с явной издевкой заявил:

– Уж который год сражаемся, а победы не видать. И виной тому не наше воинство, ратной доблестью прославленное на весь мир, а нерадивость иных начальников. Еще в прошлом годе войну закончить могли, когда все воеводы царя Ивана побиты были, а остатки их полков по крепостям попрятались. Но не ты ль тогда с гусарами своими, – Станислав ткнул перстом в князь Михая, – еще до первых холодов в Варшаву воротился, поближе к полюбовницам да каминам. А победа-то почти у нас в руках была. Мы с Янушем, – кивнул Волович на хитро улыбающегося Радзивилла, – после вашего ухода с литвинами своими, коих лишь шесть тысяч было, чуть ли не до Новгорода дошли. Но и нам пришлось вернуться, где ж со столь малым войском со всей ордой московской совладать? И вообще, с войною этой что-то непонятное, моему простому разуму вовсе недоступное творится. Может ты, князь Казимир, мне разъяснишь, – литвин бесстрашно устремил свой взор на перекошенное злобой лицо Вишневецкого. – На сколь я помню, весь раздор из-за земель Ливонских приключился. Только кто теперь в Ливонии хозяин – шведы-лютеране. Интересные получаются дела. Шляхетской крови не жалея, схизматов православных от Варяжского моря отринули, а взамен других еретиков туда пустили. И что теперь? Еще со шведами станем воевать? Ну да ладно, не о землях сейчас речь, нам своих пока в избытке хватает. Лучше вспомни, князь, о чем вы с прежним королем Августом Сигизмундом нам и шляхте на сейме говорили. А говорили вы, мол, не дадим на поруганье православной нечестии нашу веру католическую. Приведем все христианские народы в лоно церкви папской Ватиканской. Только быстро сей призыв забытым оказался. Радеть за веру нынче стало не в чести, и кого только теперь в нашем войске нет, – Волович указал на выходящее в сад окно, из которого неслись разноязыкие выкрики. – И немчины, и французы с датчанами, я уж молчу про венгров с малороссами, те вовсе как родные сделались. Чего уж там греха таить, у меня в литовском ополчении чуть не половина воинов по-русски говорит да справа крестится.

– Да уж наслышаны о твоем новом тесте, князь, – язвительно промолвил Любомир Збаржский, ближайший дуг Казимежа.

Нисколь не выказав обиды, а наоборот, согласно кивнув, литовский канцлер продолжил наседать на Вишневецкого:

– Вот я о чем и говорю. Да будь ты хоть язычником, но только изъяви желание в войско вступить, отказа не будет. Никто про веру твою даже не спросит.

Переведя дух и обращаясь уже ко всем собравшимся, Волович с издевкой заявил:

– Вон, казаки малоросские, прежде чем кого к себе принять, первым делом спешат узнать о том, какому богу он молится, и нас, католиков, к примеру, ни под каким видом в свое братство не возьмут. А мы им всегда рады, превеликой важности тайны доверяем. Или может, так теперь заведено – все люди братья, все твари божьи, – Станислов вопрошающе взглянул на епископа. – Но скажите мне тогда, панове, из-за чего с Московией воюем, коль ни земли ордена Ливонского, ни святая вера католическая тут ни при чем. За что более десятка лет кровь наших воинов льется, и чего достигнем мы, подобный путь избрав?

Ни епископ, ни польские князья и уж тем более Радзивилл не нашли ответа. В каминном зале опять воцарилась недобрая тишина, нарушаемая лишь тихим бормотанием Мечислава, который, стоя возле братьев Бекешей, что-то лопотал им на венгерском языке. При этом норовистые мадьяры, усердно слушавшие толмача, стали с нескрываемым презрением поглядывать на не в меру разошедшегося литвина, а поляки ждали, что скажет Вишневецкий. Ясно было, что именно к нему обращены обличительные речи Воловича. Однако Казимир счел за благо до поры до времени помолчать, вальяжно развалившись в кресле, он лишь улыбнулся своему строптивому гостю. Не получив ответа, Станислав вновь заговорил, распаляясь все больше и больше.

– Молчите, ну так я отвечу. Как говорится, кому война, а кому мать родная, – кивнул он на Вишневецкого, но, вспомнив, что все же находится у него в гостях и должен соблюдать хоть какие-то приличия, причислил к виноватым и самого себя. , – Нам воеводам, больше всех она выгодна. Каждый год теперь на Русь, как на разбойный промысел, ходим. Крымский хан, на успехи наши глядя, поди, от зависти лопнуть готов. Только как бы от этой войны сама Речь Посполитая в упадок не пришла. Зачем такой порядок завели – мужиков в войско сманивать? Им ведь тоже страсть к наживе присуща, валом в ополчение идут. Скоро сеять хлеб да за скотиною ходить будет некому, все солдатами сделаются. И куда такой дорогой мы придем – неизвестно. Или все гораздо проще, кто-то льстит себя надеждой, что ослабеет держава наша от сражений нескончаемых и начнется в ней смута. Тут-то он ее подавит рукой железной да станет править самовластно, наподобие царя Ивана Грозного.

Недоверчиво покачав головой, Станислав уже без всяких недомолвок обратился к Казимиру:

– Помни, князь, Речь Посполитая не Русь, татарами к покорности приученная. У нас народец побойчей, может не пойти под власть самодержавную. В каждом племени свои найдутся вожаки, власти жаждущие. Те же малороссы захотят от Польши отколоться, а не смогут сами по себе существовать, так к своим единоверцам московитам переметнутся. Так что как бы вся эта война за веру большим безверием не обернулась, дело-то уже к тому пошло, – Волович повернулся к епископу. – Тут недавно мои люди нападение на папское посольство отразили. Нашлись же нехристи, что на слуг святейшего дерзнули напасть. Просто нелюди какие-то и видом очень странные – одеты были словно нищие, а вооружены не хуже шляхтичей или казаков. Жаль, мы подоспели поздновато, всю охрану живорезы успели перебить, но сам посланник был еще жив, хоть и весь израненный. Умирая, грамоту сию он мне вручил да просил в Варшаву поскорей доставить, но кому доставить, не успел сказать, вот и пришлось ее прочесть, – Станислав вынул из кармана запятнанный кровью свиток с сорванной печатью и положил его на стол.

– Королю послание оказалось предназначено. Просит в нем святейший Папа повелителя Речи Посполитой поскорей раздор с Московией уладить да условиями мира царя Ивана шибко-то не притеснять. По всей Европе еретики подняли головы. Во Франции, Голландии, не говоря уж о неметчине да прочих землях лютеранских, большие неудобства католическая церковь от протестантов терпит. А мы вместо того, чтобы помощь оказать, лучших воинов за веру к себе сманиваем.

Епископ Полоцкий в ответ не проронил ни слова, он лишь посмотрел на Вишневецкого со злобным недоумением. Досадовать преподобному отцу Петру было от чего. Кому, как не ему были известны настроения, царившие в последнее время в Ватикане. Это по совету Вольского князь попытался перехватить послание Папы к королю.

Почуяв его более чем укоризненный взгляд, Казимир, к великому удивлению своих сподвижников, с лучезарною улыбкой на лице и чрезвычайно мягким, почти заискивающим голосом обратился к канцлеру Литвы.

– Право, зря ты так расчувствовался, князь Станислав. Всех нас, даже самого себя, обвиняешь непонятно в чем. Ну какая от войны быть может выгода. Это кажется, что добыча велика, а копни поглубже – так, крохи малые имеем супротив того, что тратим на содержание своих полков. Ты вот Августа покойного припомнил, мол, он с помощью моей войну затеял. Может быть, оно и так, да только нынешний король Стефан еще большую приверженность к ратным подвигам имеет, оттого и получил корону польскую. Так что обличать друг друга невесть в чем, да задавать вопросы, ответы на которые не нам держать, я не вижу смысла. Надо грамоту сию передать по назначению, – взяв свиток, Казимир вернул его Воловичу. – Пусть Папа Римский от имени господнего, а король Стефан от имени народа, его избравшего, решают – воевать с Московией иль нет, а мы люди служивые, любому их веленью подчинимся.

Обескураженный смиренной рассудительностью своего недруга, Станислав не нашел, что ответить. Стоя, как затравленный кабан пред сворой псов, он уже искренне сожалел о своей несдержанности. Откуда простоватому литвину было знать, что, вынув грамоту, он вынес себе смертный приговор. Это пред Мечиславом легко куражиться и делать вид, что не боишься никого. На самом деле все немного иначе. Король, он и в Речи Посполитой все ж таки король. Казимир прекрасно понимал – за тайный сговор да убийство Ватиканского посла можно поплатиться головой. На заступничество молчаливого епископа и прочих братьев иезуитов в данном случае рассчитывать не приходилось. Виной всему этому был ненавистный теперь как никогда Волович.

Продолжая безукоризненно играть роль радушного хозяина, Вишневецкий задушевным голосом обратился к заклятому врагу:

– Хороший человек ты, князь Станислав. Из всех знакомых мне людей, пожалуй, самым честным будешь. Поверь, делить нам с тобой нечего. Верно я, панове, говорю, – вопросил он остальных князей, при этом так взглянув на Радзивилла, что, несмотря на задушевный тон хозяина, тому сделалось явно не по себе.

«Боится меня, сволочь чванливая. Это хорошо, значит, помощи Воловичу ждать не от кого», – обрадовался Казимир и продолжил свою речь:

– В нынешнее время непростое нам, истинным сынам великой Речи Посполитой, друг за друга крепко надобно держаться, а потому предлагаю за дружбу выпить.

Не дожидаясь Мечислава, Вишневецкий сам, наполнив кубок, начал обходить гостей. Когда дошел черед до Станислава, он обнял малость ошалевшего литвина и, не снимая руки с его плеча, весело спросил:

– А что, друзья, не пора ли нам свое уединение нарушить, дамы-то, наверное, заскучали без нас? Коли князь Станислав не дозволяет схизматов покорять, то пусть любезен будет предоставить нам возможность быть покоренными его красавицей женой.

Окончательно сбитый с толку, Волович безропотно принял несколько игривое предложение Казимира и первым направился к выходу, желая только одного – поскорей увидеть свою Елену. Когда он да устремившиеся вслед за ним мадьяры вышли за порог, Вишневецкий строго заявил:

– А идти в Московию иль нет, мы после решим.

Поляки с Радзивиллом лишь кивнули в знак согласия, только молодой, бесхитростный Замойский растерянно спросил:

– Так как же все-таки поступим, Казимир, готовить мне мой полк к походу?

– Готовь, конечно, Михай, неужели ты думаешь, что этот твердолобый канцлер моей воле может воспрепятствовать.

3

Когда все гости удалились, князь поманил перстом дрожащего от страха дворецкого.

– Чего трясешься-то, как девка пред грехопадением? – обратился он с издевкой к своему верному рабу. – Как будто бы тебе впервой душегубством заниматься. Ну да ладно, объяснять, я вижу, ничего не надобно, сам уж обо всем догадался.

– То-то и оно, что догадался. От одних лишь помыслов о предстоящем деле жуть берет. Шутка ли, не какогонибудь шляхтича простого, а канцлера Литвы лишить жизни приказываешь. Гляди, князь, коли прознает кто об этом, не только мне, но и тебе между плахой да петлей придется выбирать.

– Коли прознает кто, – глумливо передразнил Казимир наперсника. – Непременно прознать должны, сучьи дети, чтоб неповадно было никому перечить моей воле. А ты слюни подбери, смотреть на тебя тошно. Я обещал тебе возможность дать вину искупить – вот и радуйся доверию моему, – с угрозою напомнил он и уже более спокойно добавил: – Дурак ты, братец, как я столько лет такого недоумка возле себя терплю, ума не приложу. В том-то вся и суть, что извести литвина надо так, чтоб доказать мою причастность к его смерти никто не смог, – Казимеж примирительно дотронулся до плеча Мечислава. – Я что, тебя с топором к нему в карету посылаю? Сам-то можешь не убивать, душегубов у нас, что ли, не хватает. Чего ты давеча о казаке из отряда Лятичевского мне плел? Как он там – ангелом иль бесом прозывается?

– Юрко Ангел, – враз воспрянув духом, радостно ответил Мечислав.

– Вот его и озадачь, нечего без пользы слоняться здесь, в Варшаве. Кстати, где он сейчас?

– У нас в саду, со своими малороссами бражничает, похваляется, как казаков донских рубил.

– Стало быть, не одному тебе известно, что он недавно на Московии да на разбойном Дону побывал? – задумчиво спросил Вишневецкий.

– Надо полагать, Юрко шельмец от своих россказней выгоду немалую имеет, наверно, уже всех своих дружков чубатых на выпивку раскрутил.

– Ну что ж, видать, удача сама плывет нам в руки. Казак, само собою, православный, недавно с Дону воротился, он-то ясновельможного канцлера и убьет. Все, как нельзя лучше, сходится. Мы таким манером не только от Станислава избавимся, но и ненависть к схизматам в сердцах шляхетских разожжем. Вона до чего уже дошло, что русские лазутчики в самой столице Речи Посполитой стали резать наших воевод. Да после этого, я думаю, речи мирные вести и от похода на Московию отговаривать ни у кого язык не повернется, – обрадовался Казимир.

– Оно, конечно, так, да только вот какой промашки бы не вышло. Ну, прикончит Юрко Воловича – кинжалом там пырнет или стрельнет, это уж его души разбойной дело, но уйти-то ему вряд ли удастся, – попытался возразить Мечислав. Однако, завидев недовольство на лице господина, боязливо залепетал: – Это я к тому, что где б нам лучше задуманное совершить. Если прямо здесь, так непременно гости Юрка схватят, а по пути домой достать Станислава невозможно будет. Не такой Волович дурак, каким кажется. Сюда-то он со своей красавицей, считай, что без охраны заявился, только кучер да два лакея с ними прибыли, но наверняка где-нибудь поблизости, скорей всего, у городской заставы, их верные слуги поджидают. Они-то душегуба нашего близко к князю не подпустят. Ну и потом, даже если Ангелу удача шибко улыбнется и сможет убежать, то эта ж сволочь речистая проболтаться может о содеянном, а уж если схватят да начнут пытать, – непременно нас выдаст.

Досадливо скривившись, князь прервал его болтовню:

– Зря обидел я тебя, Мечислав, дураком обозвал. Ты, оказывается, не дурак, вон как наперед все просчитал, а всего лишь полудурок, – и дав дворецкому затрещину посильнее прежней, злобно прорычал: – Только кто тебе сказал, что твой Ангел, Воловича убив, сам в живых остаться должен. Такого допустить нельзя ни в коем случае, но вот уж это, друг любезный, твоего ума и рук забота.

Озадачив своего наперсника, Казимеж легкой, танцующей походкой направился к гостям. Спускаясь вниз по лестнице, он придирчиво взглянул на перстни, украшавшие его левую руку. Даже преданный Мечислав не знал, что в одном из них, который с яхонтом, хранится медленный яд, а в другом, украшенном рубином, сонное зелье. Глядевший вслед ему дворецкий вдруг почуял жуткий страх.

– Лихо князь судьбой Юрка распорядился. Как бы он меня с ним вместе не отправил к праотцам. Слишком в страшную я тайну оказался посвящен, а молчать-то, как известно, лишь мертвые умеют, – подумал дворецкий. Однако, малость, поразмыслив, все-таки решил: – Нет, не посмеет. Ведь выросли же вместе, да и кто еще ему служить так верно будет.

Рассуждения Мечислава были, в общем-то, довольно наивны. Нагрешили они с князем предостаточно и были крепко связаны чужою кровью, но до убийства канцлеров раньше дело никогда не доходило. Между тем коварный Вишневецкий неспроста любовался своими перстнями. Первый, с ядом, предназначен был как раз наперснику, а второй – красавице Елене.

Привыкший привлекать всеобщее внимание, Казимир был очень удивлен, когда, спустившись вниз к гостям, не был встречен их восторженными возгласами. Зачарованные взоры всех без исключения мужчин и ревнивоненавидящие большинства присутствующих дам, были направлены в сторону Воловича. Гордо подбоченясь левой рукой, правой канцлер опирался на спинку кресла. Рыцари, обступившие его, не позволили Казимежу сразу разглядеть ту, к которой, как подсолнухи к солнцу, тянулись головы этих лучших воинов Речи Посполитой. Новая волна сладостной тоски подкатила к сердцу злодея-князя. Ему почудилось, что от кресла, возле которого стоит Станислав, исходит необычное, почти волшебное, розовое сияние. Молчаливо шествуя между почтительно расступающимися гостями, Вишневецкий двинулся на этот ласково манящий свет. Подойдя к аж вздрогнувшему при появлении его литвину, он с надменною усмешкой уставился на единственное оставшееся между ним и неведомой красавицей препятствие. Этим препятствием была всклокоченная, подобно львиной гриве, голова и широкая спина Замойского, который, преклонив колено, стоял перед женою канцлера. В тот же миг необычайно нежная, блеснувшая перламутром розовых ноготков да переливом украшавших ее колец, длиннопалая женская рука легла на плечо Михая, и над лохматым его челом восстала княгиня Волович. Усмешка сразу же исчезла с лика Вишневецкого. Он увидел богиню. Назвать иначе эту женщину было просто невозможно. Казимеж даже не расслышал, что сказал ему Волович, представляя свою жену. Позабыв о войне, Папской грамоте, ненавистном Станиславе, князь глядел на прекраснейшую из всех встречавшихся ему на жизненном пути красавиц.

Нет, конечно ж не любовь расцвела в его жестоком сердце. Что такое любовь, светлейший, пожалуй, вообще не знал, ее он не испытывал даже в детстве к родной матери. Всепоглощающая, какой не ведал он даже в годы буйной юности, страсть охватила Казимира. Вишневецкий теперь думал только об одном, как овладеть этой женщиной. Уже ничто на свете не могло остановить его в стремлении нынче же ночью заполучить в свою постель ее прекрасное, излучающее колдовское сияние тело.

Видно, угадав княжьи помыслы, жена Воловича взглянула на Казимежа, но не привычное ему ответное желание или испуг, а насмешливое, граничащее с презрением понимание терзающих мужскую душу страстей, увидал князь в огромных, синих, как вечернее небо, Елениных очах.

Ушедшая с Замойским красавица уже кружилась в танце, ее муж, удивленный странным молчанием Вишневецкого, отошел к епископу и о чем-то оживленно с ним беседовал, а зачарованный хозяин дома по-прежнему стоял возле покинутого богиней кресла. Откровенно понимающий взгляд молодой княгини поверг Казимежа в полное смятение. Всяких дам довелось ему повидать, и очень умных и до смешного глупых, но чтоб вот так, с первого же взгляда быть разгаданным женщиной, этого еще не случалось. Бешеная страсть стала уступать место ненависти, но желание обладать Еленой от этого нисколько не уменьшилось, а забушевало с еще большей силой.

Обуреваемый столь разноречивыми чувствами, Вишневецкий настолько ушел в себя, что все присутствующие в зале, кроме красавицы-колдуньи, перестали для него существовать. Усевшись в кресло, еще хранившее ее тепло, он прикрыл глаза и принялся обдумывать убийство Воловича. Уж теперь-то оно стало просто неизбежным.

Нет, все ж таки любовь была знакома Казимиру, себя светлейший любил самозабвенно. А потому строптивый муж, дерзнувший перечить его воле, и гордячка жена, которая с такою легкостью заглянула ему в душу, должны жестоко поплатиться. Хотя нанесенное княгиней оскорбление было лишь плодом чрезмерного, почти болезненного самолюбия Вишневецкого, не более. Он, пожалуй, очень удивился бы, узнав, что Елена Волович, а вернее Елена Озорчук, с нескрываемым презрением да насмешливым пониманием глядит на всех мужчин без исключения, и на то у ней есть веская причина.

4

Одна из дальних вотчин Станислава Воловича почти соседствовала с хутором полковника Озорчука. Между ними лежали лишь владения хорунжего Гжегожа Шептицкого, но принадлежавшие ему несколько деревень с их окрестностями, благодаря редкостной безалаберности хозяина, пришли в такой упадок, что заросшие бурьяном поля да заваленный буреломом лес напоминали уголок первозданной дикой природы. Сам же Гжегож – лихой рубака, беспробудный пьяница и мечтатель, давно уж перебрался на жительство в дом своего боевого товарища полковника Яна, который из жалости пригрел Шептицкого, не дав окончательно пропасть непутевому собрату. Впрочем, хорунжий был далеко не одинок в своем несчастье. Чуть не половину населения хутора Озорчука составляли обнищавшие по велению судьбызлодейки или в силу собственных пороков рыцари, ранее служившие под его началом. Однако не только нищета объединяла старых воинов вокруг любимого начальника. Все вместе они могли достойно противостоять произволу, который чинили в Речи Посполитой князья-магнаты. Управляющий имением Воловича, попытавшийся прибрать к рукам земли Гжегожа, получил такой отпор, что не только он, а и сам канцлер побаивались появляться в пределах братства ветеранов былых сражений с турками. Родом литвин, Озорчук, по примеру деда и отца, держался православной веры, но это нисколько не мешало ему преданно дружить с католиком-поляком Шептицким. Принцессой сей крохотной рыцарской державы была, конечно же, дочь полковника Елена.

Умершую в родах мать Еленка вовсе не знала. Поначалу девочку растила бабушка, проведшая остаток дней в хлопотах по воспитанию внучки да ожидании из нескончаемых походов своего отважного сына. После ее смерти заботы о дочери Яна возложила на себя его рано овдовевшая сестра пани Марыся. Бездетная, на редкость мягкая характером, до безумия влюбленная в племянницу, она с трудом справлялась с не по возрасту смышленой, избалованной девчушкой, которая отчаянностью нрава не уступала отцу полковнику и целый день носилась по хутору с холопскими детьми, мало чем от них отличаясь. Так все и шло своим чередом, пока не наступила для Елены Озорчук пора девичества.

Годам к четырнадцати ее презрительно-пренебрежительное отношение к тете резко изменилось. Теперь уже часами Еленка могла слушать рассказы словоохотливой, знавшей куда лучшие времена Марыси о Варшаве, о балах в замках благородных князей-рыцарей. Ранее, почти с ненавистью встречавшая попытки своей наставницы обучить ее грамоте да хоть каким-то правилам приличия, Елена стала столь прилежной ученицей, что за полгода научилась читать-писать и сама потребовала у Марыси обучить ее манерам, присущим дамам благородного происхождения. Воображая себя княгиней или даже королевой, она, с гордо поднятой головой величавою походкой расхаживала теперь по родительскому дому. Однако зародившиеся в сердце деревенской девочки мечты о другой, как ей казалось, полной счастья да веселья, столичной жизни, так и оставались мечтами. Когда очнувшись от грез Еленка видела подле себя не прекрасных принцев, а престарелых, изрядно потрепанных и вечно пьяных друзей отца, душа ее переполнялась столь горьким разочарованием, что хотелось убежать неведомо куда. Но бежать особо было некуда, разве только к лесному озеру в заброшенном имении дяди Гжегожа.

Время текло быстро, словно вода в реке. Ян оглянуться не успел, как дочь вошла в тот возраст, в котором большинство девиц ее звания давно уж вышли замуж, но к Елене никто еще ни разу не посватался. Да и откуда было взяться жениху в забытом богом и людьми литовском хуторе. На все готовый ради дочери Озорчук всерьез стал думать, а не перебраться ли в Варшаву и, поступившись гордостью, напомнить о себе королю. Но, как назло, лично знавший Яна и благоволивший ему Август Сигизмунд скоропостижно умер, и при дворе властителей Речи Посполитой началась такая круговерть, что бесхитростному простодушному полковнику туда соваться потеряло всякий смысл.

Неизвестно, чем бы закончилось затянувшееся Еленкино девичество, если б не одно событие, которое едва не обернулось кровавым побоищем. Однако сей неприятный случай, как ни странно, завершился весьма благополучно, всеобщим удовлетворением, за исключением разве что самой Елены.

В то лето девице-красавице минуло восемнадцать лет. Длительными знойными днями, когда большинство обитателей хутора укрывшись от жары по укромным углам впадало в спячку, она повадилась ходить купаться на лесное озеро. Здесь, на берегу украшенного желтыми кувшинками водяного зеркала, Еленка могла целыми часами лежать на мягкой, как пуховая перина, траве, провожая взглядом колдовских своих глаз плывущие по небу облака, и мечтать. Привыкший к своеволию дочери, отец не обращал на это особого внимания, впрочем, что могло случиться с принцессой маленького рыцарского государства в ее владениях. Тут, в лесной глуши, и встретилась прекрасная Елена с всемогущим канцлером Литвы Воловичем.

5

Вопреки свободе нравов, столь свойственной вельможам Речи Посполитой и их подругам, Станислав искренне был предан своей княгине Анне, на которой женился смолоду да по большой любви, а потому ее безвременная кончина стала для Воловича настоящим несчастьем. Попытки позабыть жену в объятиях варшавских прелестниц не уменьшили его страдания, наоборот, стало только хуже. К тоске по утерянной любимой добавилось еще и чувство вины пред ней. А может, было все гораздо проще, простонапросто не попадалась князю женщина, способная затмить воспоминания об Анне.

Между тем вдовство сделало пятидесятилетнего, лысоватого и тучного Станислава завидным женихом. Многочисленные варшавские невесты так одолели князя своей бесстыдной назойливостью, что он решил на время уединиться в самой дальней от столицы вотчине.

Чтоб не помешаться от тоски и вынужденного безделья, литовский канцлер с утра до ночи пропадал на охоте. Как-то раз, увлекшись погоней за оленем, Станислав вначале оторвался от своей челяди, а вскоре вовсе потерял ее из виду. Продолжая преследовать необычайно резвое животное, он не заметил, как оказался во владениях строптивых соседей. Лишь когда покрытый пеной конь стал спотыкаться, князь остановился. Сказочная красота светлозеленой, в человеческий рост травы, тихо шелестящей под дуновением ветра, и вид могучих сосен зачаровали его. Спешившись, Волович направился к блестевшему впереди между деревьями озеру, ведя коня на поводу. Нестерпимая жара и пыл напрасной погони пробудили в нем желание окунуться в воду. Неторопливо пробираясь сквозь заросли, он уже почти достиг берега, но, услышав плеск воды, остановился. Встреча в одиночку со своенравными соседями даже ему не предвещала ничего хорошего. Сняв приметный красный плащ да сапоги со звонкими шпорами, Станислав все-таки подкрался к берегу и обомлел. В озере плавала русалка, собирая похожие на маленькие солнышки водяные лилии.

– Занесла меня нелегкая. Не зря боятся люди этих мест. Потому они, видать, такие бесстрашные, Озорчук с сотоварищами, что нечистая сила им прислуживает. Вон, даже озеро у них русалки стерегут, – с опаскою подумал Станислав, но убегать не стал. Притаившись в кустах, князь принялся подглядывать за девицей-рыбой. Очень уж хотелось посмотреть на ее хвост. Однако, вдоволь наплескавшись в голубовато-серебристых волнах, та не нырнула в омут, а поплыла к берегу, где на примятой траве лежало белое женское платье. Когда русалка вышла из воды, Волович убедился, что никакого хвоста у ней нет, она стояла на двух ногах, да еще каких. Длинные, тонкие голени переходили в на редкость соблазнительные бедра, а, как только лесная женщина нагнулась, расправляя на траве свое платье, Станислав углядел ее поросшее пушистым светлым волосом срамное место. Вид его да в меру широкого округлого зада привел пожилого князя в неистовое возбуждение, сродни тому, что он когда-то испытал, впервые увидав голое женское тело. Замерев на месте, всемогущий канцлер всея Литвы был не в силах оторвать свой взор от эдакого чуда. Тем временем неведомая красавица вновь распрямилась, показав при этом, что ее очаровательные ножки и зад переходят в тонкую осиную талию и прямую худощавую спинку, прикрытую ниспадающими чуть ли не до пят волнами белых, немного потемневших от воды волос. Вздев к небу руки с цветами, чудесница оросила невидимое князю лицо крупными каплями воды, что сорвались с желтых лепестков, затем разжала тонкие длинные пальчики и осыпала себя лилиями. Всего на миг лесная дива обернулась к нечаянному соглядатаю, открыв свой лик, груди, живот, вызывающе обнаженное лоно, но тут же улеглась на расстеленное платье, исчезнув из виду.

Толком разглядеть ее Волович не успел, однако был готов поклясться спасением души, что она божественно красива. Сколько просидел Станислав в своем убежище, он и сам не знал – может, час, может, более, но нахлынувшее возбуждение не покинуло его, а мысль уйти из колдовского леса так и не пришла в объятую розовым туманом седовато-лысоватую княжью голову. Когда пламя страсти выжгло до конца смущение и страх, безутешный вдовец крадучись направился к русалочке. Чутье движимого любовным желанием самца сразу же вывело Воловича к лежащей в траве девушке, и та предстала перед ним во всем своем сказочном великолепии.

Русалочка спала, а потому Станислав имел возможность беспрепятственно любоваться этим чудным созданием природы. Зрелая женственность тела чаровницы трогательно сочеталась с совсем юным, почти детским, ликом. Уже высохшие волосы оказались не обычного льняного цвета, а имели редкостный серебристо-пепельный оттенок. Невысокой лоб подчеркивали тонкие темные брови. Сомкнутые веки обрамляли длинные, изогнутые ресницы. Безупречной формы носик был чуть вздернут вверх, что и придавало лицу красавицы задорное по-детски выражение. Ярко-алые, чувственно припухлые губы так и просили поцелуя. Маленькая родинка на левой щеке да нежный мягкий подбородок довершали ее прекрасный облик. На длинной тонкой шее, чуть выше левой ключицы князь углядел еще одну очаровательную родинку.

Груди русалочки, несомненно, могли бы пробудить желание даже у глубокого старца. Не по-девичьи большие, но по-девичьи упруги, они были подобны райским яблокам и венчались нежно-розовыми маленькими сосками. К одному из них-то и припал губами окончательно утративший рассудок Волович.

Потревоженная чаровница тихо застонала во сне, сладко потянулась, сначала вытянув, а затем широко раскинув свои божественные ножки. То была последняя капля, переполнившая чашу терпения обуреваемого любовной страстью мужчины. Не в силах более сдерживать себя, князь набросился на русалочку.

Внезапность нападения предрешила исход их схватки. Когда девушка открыла большие синие глаза и, увидев насильника, поняла, что происходит, тот уже вторгался в ее еще не ведавшие соития, прикрытые венчиком невинности врата любви. Пытаясь сбросить нападающего, она, подобно необъезженной кобылке, ударила задом, чем лишь поспособствовала своему растлению. Жалобно вскрикнув, жертва княжьей похоти, не переставая сопротивляться, впилась жемчужно-белыми зубами в заросший жесткой щетиной подбородок обидчика, но это только сильнее распалило Станислава. Он так стиснул несчастную в объятиях, что та стала задыхаться и полузадушенная впала в забытье. Растлив девушку, Волович тотчас же излился, однако страсть его на этом вовсе не угасла. Не останавливаясь ни на миг, благородный муж продолжил зверски насиловать русалочку. Окропленная семенем и кровью ее девственно узкая пещерка стала расширяться, покорно принимая твердокаменную мужскую плоть. Подхлестнутый предчувствием новой волны блаженства, насильник со всей силой ворвался в свою жертву, погасив ее слабый стон запоздалым поцелуем. Когда любовный пыл немного поугас, Станислав, наконец, разжал объятия. Лежа рядом с растерзанной им девушкой, он по-прежнему не мог отвести от нее глаз. Изнасилованная, обесчещенная русалка оставалась все так же прекрасна. Тихо постанывая, она то подгибала ножки, прижимая бедра к животу, то судорожно вытягивала их. Синие глаза красавицы были закрыты, а с пушистых ресниц катились чистые, как бриллианты, слезы. И тут всесильный канцлер сердцем понял, что не в силах расстаться со своей нечаянной находкой. Словно волк овцу он схватил столь нежданно обретенную любимую и побежал к истомленному ожиданием коню.

6

Княжеская челядь была изрядно удивлена, когда увидела хозяина, на всем скаку влетевшего в ворота замка. Вид его был по меньшей мере странным – в разорванной рубахе, без сапог и пояса, он обеими руками прижимал к груди что-то большое, завернутое в плащ. Очертаниями сверток был похож на человеческое тело. Как бы в подтверждение догадки слуг, из-под драгоценной шелковой ткани выскользнули пряди белых волос. Не сказав ни слова, Станислав спрыгнул с седла, резво, словно юноша, взбежал по лестнице и скрылся в своих покоях.

Войдя в опочивальню, Волович бережно уложил похищенную на роскошную, укрытую мягким бархатом постель. Русалка тотчас же скинула с себя его плащ. В ее огромных синих, увлажненных слезами глазах вовсе не было страха. Колдовские очи раскрасавицы излучали столь горькую обиду и такое презрение к насильнику, что захлестнутый очередной волной неудержимой страсти князь на миг остановился.

– Прости, милая, я над собой не властен, – виновато промолвил он и начал целовать заплаканные глаза, лихорадочно горячие губы, тоненькую шейку, округлые плечи своей пленницы, окончательно пьянея от аромата полевых цветов ее необычайно нежной, позолоченной солнечным загаром кожи. Обесчещенная девушка не сопротивлялась. Ободренный покорностью русалочки Волович вновь вошел в нее, стараясь быть на этот раз как можно ласковее. Бедняжка только вздрогнула да прикрыла маленькой ладошкой зардевшееся от стыда лицо. Соитие их было чрезвычайно долгим, ощущая приближение извержения, Станислав останавливался, стремясь подольше продлить свое блаженство.

Как только оно закончилась, жертва, одарив мучителя преисполненным холодной ненавистью взглядом, впервые заговорила.

– Довольно, сударь, мучить меня, лучше сразу убейте, так для нас обоих проще будет.

Пораженный гордым звучанием голоса русалки, а также несвойственной для простолюдинки манерой речи, Станислав, наконец, почуял неладное. Один из первых вельмож королевства, он не считал поступок свой какимто тяжким преступлением. Эка невидаль для Речи Посполитой – князь изнасиловал простолюдинку. В том, что его пленница была таковой, Волович нисколько не сомневался. Разве может благородная девица одна бродить в глухом лесу, да еще босой, в простом холщовом платье. Движимый искренней нежностью, всемогущий канцлер обнял свою прекрасную находку и успокаивающе зашептал в маленькое розовое ушко:

– Не сердись, моя милая. Людской молвы да гнева родителей не бойся. Я так тебя вознагражу, что рта раскрыть никто не посмеет, а коль скажет кто о нас хоть одно худое слово, так навек умолкнет. Я ведь не какой-нибудь обычный шляхтич, а светлейший князь, повелитель всей Литвы Станислав Волович. Вот увидишь – все вокруг тебе завидовать станут.

Услышав имя своего похитителя, русалка вырвалась из княжеских объятий, прикрыв маленькими ладошками роскошную грудь, при этом в колдовских глазах ее полыхнула уже поистине бойцовская ненависть.

Разомлевший от любви Станислав не заметил этого и начал целовать ей низ живота, ставшего теперь хранилищем его благородного семени, ласково приговаривая:

– Поживи у меня, ежели отяжелеешь, так не имей сомнений – нашего ребеночка я с радостью приму.

– Спасибо, ваша милость, за оказанную честь. Вижу, вы всерьез решили байстрюком обзавестись, коль сподобились девок по лесам ловить да насиловать. Но неужели у повелителя Литвы ни жены, ни полюбовницы достойной нет, – с презрением спросила новоявленная женщина.

Крайне изумленный этими словами, вполне уместными для зрелой дамы, но слетевшими с прекрасных уст совсем еще юного создания, Волович неожиданно для самого себя пожаловался:

– Никого у меня, милая, нет. Дети, те, что дал господь, все в младенчестве померли, жены любимой почитай уж год, как не стало, совсем один на белом свете я остался. Людей-то много вокруг вертится, но какой с них прок. По нынешним недобрым временам не только преданных друзей, а даже слуг хороших трудно найти.

Взглянув в глаза потерявшей по его прихоти невинность девушке, он заметил в них если не сочувствие, то, по крайней мере, участие. Пожилому одинокому мужчине захотелось не только ее телесной, но и душевной близости. Не особо искушенный в науке обольщения канцлер решил пойти по самому короткому, но верному пути. Встав с постели, он подошел к столу, взял красного дерева ларец и, вернувшись на греховное ложе, положил к ногам своей пленницы. Открывая крышку, Станислав самодовольно улыбался, он уже представил, какую радость доставит сей подарок его строптивой любовнице.

То, что приключилось далее, жестоко опровергло все княжьи ожидания. Обесчещенная юная красавица посмотрела на дарованные ей сокровища, за десятую долю которых можно было бы купить любовь любой столичной прелестницы, горько усмехнулась да ударила ножкой по ларцу с такой силой, что драгоценности, лежавшие в нем, радужным фонтаном брызнули в лицо ее совратителя. Гордо распрямив точеный стан, она села, стыдливо прижимая к животу плотно сомкнутые бедра. Опираясь одной рукой на бархат покрывала, а другой указывая на разбросанные алмазы, рубины да сапфиры русалочка, дрожа от гнева и обиды, заявила:

– Загостилась я у вас, однако. Вот что, князь, коль убить меня боитесь или совесть не дозволяет, велите слугам принести какое-нибудь платье. Не в образе же Евы домой мне отправляться. За подарок вам премного благодарна, только уж не обессудьте, не приму. Я со своим грехом перед всевышним хочу такой, как есть, предстать, без ожерелий да колец, утратой чести девичьей обретенных. Неужто вы впрямь не понимаете, – голос пленницы задрожал еще сильней, но усилием воли она сумела подавить подступившие рыдания и, зардевшись от стыда, навеянного воспоминанием о недавней близости с Воловичем, добавила: – Что после ваших надругательств мерзких я жить дальше не смогу.

Высказав свое намерение наложить на себя руки, несчастная немного успокоилась, накинула на плечи так и лежавший на постели плащ Станислава, после чего почти с сочувствием сказала, кивая на сокровища:

– А это, сударь, для другого случая приберегите, только вряд ли он вам представится. За мой позор отец вас непременно убьет.

Отвернувшись от Воловича, гордая красавица устремила взор свой на распятие, что висело над постелью, да принялась читать молитву. Лишь теперь князь окончательно уразумел, в какую пропасть он толкнул себя и эту девочку. Движимый остатками надежды на счастливую развязку их нечаянной любовной связи, он тихо вопросил, невольно обращаясь к пленнице уже как к благородной даме:

– Кто вы, сударыня?

Потревоженная его вопросом грешница разомкнула молитвенно сложенные точеные ручки, при этом шелк плаща соскользнул с ее округлых плеч, открыв Станиславу божественную грудь, осиную талию да погибельный для мужского взора зад. Изумленно взмахнув длинными ресницами колдовских своих глаз, русалка не без гордости ответила:

– Как кто? Неужели вы еще не поняли? Я Елена, дочь вашего соседа полковника Озорчука. Так что о моем убийстве хорошо подумай, князь. В нем одном твоя надежда жизнь спасти, а моя – великий грех самоубийства на душу не взять. Хотя убить меня ты вряд ли посмеешь, а отец все одно обо всем дознается.

7

В то время, когда повергнутый в ужас признанием пленницы канцлер окончательно убедился, что жертвой его похоти стала не какая-то мужичка, а единственная дочь грозного полковника, в хуторе Озорчука царил переполох, вызванный исчезновением всеобщей любимицы. Стареющие рыцари седлали коней и, получив напутствие от хорунжего Шептицкого, который был, вопреки своей пагубной привычке, совершенно трезв, отправлялись на поиски Елены.

Разослав своих собратьев, Гжегож воротился в дом. Невзирая на запрет Марыси появляться в девичьей, он направился к служанкам. Из сбивчивых рассказов дворовых девушек хорунжий узнал, что пани Елена взяла обычай гулять одна, а возвращается всегда с охапкой водяных лилий. Услыхав про лилии, Шептицкий призадумался, Гжегож распрекрасно знал, где они растут. Он был тоже мечтатель и не раз лелеял свою тоску на берегу лесного озера. Страшная догадка закралась в голову лихого шляхтича. Прежде чем удостовериться в своих предположениях, хорунжий зашел к себе в обитель, скромностью убранства напоминавшую монашью келью, зарядил старенькую, но надежную в бою пистоль и прицепил на пояс тяжелый, украшенный алмазами да золотом гусарский палаш – единственное, что осталось у него от прежней, безвозвратно ушедшей жизни.

Солнце уже начало садиться, когда Шептицкий подъехал к лесному озеру. Опасаясь скорого наступления сумерек, он сразу же направил коня вдоль берега и стал пристально глядеть по сторонам. Бывалый офицер-лазутчик, умеющий по едва различимым приметам найти врага, Гжегож вскоре отыскал в траве Еленкино платье. Одного лишь взгляда на запятнанный кровью белый холст хватило обладающему пылким воображением мужчине, чтоб понять, что здесь произошло. Однако, еще не до конца уверенный в своей догадке – на принцессу рыцарского братства могли напасть случайные лесные бродяги, хорунжий пошел по следу, оставленному необутой мужской ногой. Тот вскоре вывел его к обгрызенной лошадиными зубами сосне, возле которой лежали новые, дорогого сафьяна сапоги с золочеными шпорами. Теперь уже сомнений не было – надругался над Еленкой и похитил ее не кто иной, как Волович. Благородный гнев охватил удалого рыцаря. Шептицкий был уверен, что это мерзкое злодейство канцлер совершил, желая отомстить Озорчуку за его непокорность. Первый яростный порыв – вернуться на хутор, собрать всех преданных полковнику бойцов и тотчас же идти на штурм княжеской обители, прошел довольно быстро. Для начала Гжегож решил проникнуть в вотчину Воловича, осмотреть подходы к замку, выяснить расположение и численность охраны, а уж потом вести на приступ своих товарищей. Запалив фитиль пистоли, он неспешным шагом направился к вражьему логову. Лес вскоре кончился, и хорунжий оказался на дороге, по которой ехали возвращавшиеся с поля мужики. Ухоженный их вид еще больше разозлил Шептицкого.

– Холопов вон жалеет, жить по-человечески дает, а бывшего однополчанина голым по миру хотел пустить. Никогда не думал, что Станислав такой паскудой станет. Видать, теперь не на меня равняется, с Казимира Вишневецкого, похоже, пример берет. Тот на подобные мерзости горазд. Это ж надо – не иметь ни стыда, ни совести, чтоб с благородной девицей так поступить. Еленка этого не переживет. А Ян, что с ним теперь будет? – с яростью подумал он.

Полыхавшая в душе Гжегожа ненависть не была сиюминутной вспышкой гнева, вызванной злодейством канцлера. Вельможный негодяй лишь раздул огонь, который вот уже пятнадцать лет жег его неприкаянное сердце.

8

В молодости хорунжий служил в гусарах. Закованные в стальные латы с ангельскими крыльями за спиной – эти лучшие воины Речи Посполитой не знали поражений. Ударом своего железного строя они сметали любого, дерзнувшего заступить им путь, врага. Самым лучшим в том могучем строю был потомок знатного польского рода Гжегож Шептицкий. В двадцать лет он уже считался одним из первых рыцарей королевства, а в двадцать пять, получив чин ротмистра, стал командиром эскадрона, чем вызвал гнев и зависть полкового начальника, князя Казимира Вишневецкого. Будучи старше Шептицкого всего на пять лет, Казимир имел столь высокое положение лишь благодаря богатству да связям при дворе. Болезненно самолюбивый Вишневецкий даже во сне мечтал о том, как избавиться от удачливого соперника. Война с турками предоставила ему такую возможность. В одном из сражений он приказал Шептицкому идти в атаку на укрытый глубоким рвом турецкий редут, который обороняли янычары при поддержке десятка орудий. В ответ на разумное замечание Гжегожа, что посылать тяжелую конницу на рвы – это против всяких воинских правил, а лезть в лоб под пушечный огонь и вовсе верная погибель, полковник начал обвинять ротмистра в трусости. Взбешенный Гжегож повел в атаку эскадрон и взял редут, потеряв при этом почти всех своих людей.

Первым, кого увидел, придя в себя, израненный Шептицкий, был склонившийся над ним полковник, пожелавший воочию удостовериться в его смерти. Гнев придал сил умирающему рыцарю. Простреленной рукой он сумел дотянуться до заткнутого за пояс князя пистолета и выстрелил в ненавистное лицо. Но холодеющие пальцы ротмистра не сразу смогли взвести курок, и негодяй успел отпрянуть. Только тяжесть почти смертельных ран спасла Гжегожа от казни. Ну, мало ли что могло почудиться умирающему. Сам Вишневецкий тоже постарался замять сию темную историю, свалив при этом всю вину за гибель эскадрона на излишнюю горячность да самоуверенность своего молодого офицера.

Как бы то ни было, но когда Шептицкий через год поправился и вернулся в войско, место ротмистра оказалось занято, и никто из прежних друзей-товарищей не посмел встать на его защиту. Вот тогда-то Гжегож понял, что честь и родовитость – вещи разные, а княжий титул не способен уберечь от подлости. Еще с год он просидел безвылазно в своем крохотном имении, беспробудно пьянствуя, а затем вступил хорунжим в ополчение литовских шляхтичей, командовал которым полковник Озорчук. Сражаясь плечом к плечу с литвинами, в большинстве своем схизматами, но принявшими как равного его, католика-поляка, Гжегож ни о чем ни разу не пожалел, а воспоминания о прошлом теперь лишь пробуждали ненависть к вероломным князьям-магнатам.

9

Погруженный в безрадостные воспоминания хорунжий не заметил, как оказался у ворот замка-крепости канцлера Литвы. Остановившись, он стал оглядывать цитадель глазами опытного лазутчика. Рва вокруг замка не было, но он был обнесен высокой каменной стеной с башнями, в которых несли дозор вооруженные мушкетами стражники.

– Жалко, леса нет поблизости. Скрытно подобраться днем не сможем, непременно с башен нас заметят, придется ночью штурмовать. Только в нынешнюю ночь вряд ли всех своих людей собрать успеем. Да и лестницы с тараном изготовить – время потребуется. Не по спинам же друг друга на стены лезть. Но и ждать нельзя, Еленку надо выручать немедленно, если она еще жива. Станислав тоже далеко не дурак, распрекрасно понимает, что мы громить его придем, он за день целое войско собрать успеет. У князей обычай то известный – паскудим сами, а шляхта да холопы воинские за наши мерзкие дела пусть отдуваются, – печально усмехнулся Гжегож. – Плохо, что оставить здесь некого. Он ведь, гад ползучий, может удрать в ту же самую Варшаву, а там при новом короле такое творится – проще ноги у змеи найти, чем на канцлера управу. Да и не станет Ян королю жаловаться, свой позор огласке предавать, сам захочет с Воловичем расправиться.

Размышления хорунжего прервал стоявший у ворот начальник стражи.

– Кого ищешь, ваша милость, – обратился он к Шептицкому, с первого же взгляда распознав в нем человека воинского звания.

Проведенная в сраженьях жизнь научила Гжегожа мгновенно принимать жизненно важные решения. Глазом не моргнув, он гордо заявил:

– Мне нужен канцлер Литвы, у меня к нему секретное послание от короля.

Бывший гусарский ротмистр прекрасно знал, что никакой привратник или даже управляющий имением не осмелятся потребовать представить королевскую грамоту.

Назвавшись посланцем из Варшавы, Шептицкий ощутил легкую тревогу – слишком уж невзрачен был его вид. Хотя опасения хорунжего оказались напрасны. В свои сорок пять лет, несмотря на беспробудное пьянство, он выглядел довольно сносно. Высокий, по-юношески худощавый стан, темно-русые, почти не тронутые сединою волосы до плеч, большие карие глаза да тонкий, с маленькой горбинкой нос – выдавали знатную породу. А обтрепанный, когда-то красный, но порыжевший от старости кунтуш, залатанные шаровары и изрядно сбитые сапоги не были особенно приметны в алмазном блеске эфеса гусарской сабли.

– Немного подождите, пан рыцарь, сейчас доложим о вашем прибытии, – почтительно изрек начальник охраны. Обращаясь к одному из стражников, старый воин строго приказал:

– Беги, зови дворецкого.

Вскоре появившийся дворецкий был несколько смущен. Пытливо оглядев хорунжего, он блудливо ухмыльнулся да развел руками:

– Не знаю, как быть, но лично вас принять у князя нет возможности.

Шептицкий спешился и как можно равнодушнее спросил:

– Уж не болен ли наш канцлер? – при этом голос его все-таки немного дрогнул. Скрыть полностью свое волнение Гжегож не смог. Бывший ротмистр уже решил убить Воловича. Что будет с ним самим, мало беспокоило отчаянного шляхтича. Более того, такой исход всего произошедшего представился ему наименее бескровным и наиболее справедливым.

– Убью Станислава и делу конец. За злодеяние, что он свершил, лишь смерть – расплата.

А замок штурмовать рискованно, в мятеже еще потом нас обвинят, тогда не только Яну, но и остальным собратьям не сносить голов. А так – обычная любовная история. Совратил князь благородную девицу, да печальное недоразумение произошло – жених прознал о том и покарал обидчика. Тут суды-дознания не нужны, без них все ясно, рассудил хорунжий.

Вообразив себя Еленкиным женихом, Шептицкий сразу же помолодел душой лет на двадцать. Между тем дворецкий истолковал волнение королевского гонца ничем иным, как озабоченностью здоровьем канцлера. Продолжая блудливо улыбаться, он тихо, чтоб не слышали охранники, промолвил:

– Не извольте, сударь, беспокоиться, князь не болен, а, скорее, наоборот – выздоровел. Вы, я вижу, благородный человек, к тому же военный, думаю, все правильно поймете. После смерти своей жены, княгини Анны, его милость шибко был печален, все уединения искал, от того сюда прибыл из Варшавы. Но и тут, не в пример другим панам вельможным, к женкам с девками интереса не проявлял, прямо как обет безбрачия принял. А сегодня вдруг внезапно разговелся. Днем с охоты вернулся какой-то ошалелый и в добычу не лисицу или лань притащил, а женщину. Кто она, откуда – даже я не знаю. Князь ее завернутою в плащ привез и, из рук не выпуская, сразу же в свои покои уволок. В опочивальне заперся, да вот уже который час оттуда не выходит и никого к себе не допускает, – щекастое лицо дворецкого озарилось теперь уж явно похотливой улыбкой, скрыть которую он был просто не в силах. – Думаю, пан рыцарь, как настоящий дворянин, войдет в его положение, не станет настаивать на аудиенции?

Рассказ домоправителя поверг Шептицкого в легкое замешательство. То, что Елена в замке, он знал без этой брыластой сволочи. Поразило Гжегожа другое – даже приближенные не знают толком, кого похитил канцлер, значит, все произошло внезапно, без злого умысла. Неужели встреча их была случайной, и Волович позарился незнамо на кого, прельстившись небывалой красотой соседской дочери. Впрочем, это мало что меняло, а потому хорунжий строго изрек:

– Я на королевской службе.

Глумливая ухмылка сползла с лица дворецкого, смерив Гжегожа недобрым взглядом, он злобно прошипел:

– Как вам будет угодно, сударь, – затем кивнул начальнику охраны. – Янек, прими у пана рыцаря оружие, – после чего, вновь обращаясь к королевскому посланнику, с издевкою добавил: – Уж не обессудьте, но у нас такой обычай – незнакомцев в дом с оружием не допускать.

Отважный шляхтич вздрогнул, такого оборота событий он никак не ожидал. Казавшееся столь легко осуществимым убийство Воловича, становилось явно невозможным. Уже темнело, и рассчитывать на аудиенцию раньше завтрашнего дня не приходилось. Конечно, можно было заартачиться, ссылаясь на приказ короля, но разоружение хорунжего лишало смысла его свидание с канцлером. Лихой рубака, с пистолью да палашом он без особого труда мог уложить трех-четырех противников, но драться голыми руками с несколькими здоровяками-стражниками было просто глупо. В том, что раздосадованный его настойчивостью домоправитель не оставит их со Станиславом наедине, Гжегож уже не сомневался. Да и не душить же благородному шляхтичу Шептицкому канцлера Литвы Воловича, как душат мужики друг друга в пьяной драке.

Словно подтверждая помыслы хорунжего, начальник стражи дал знак двоим охранникам, и те встали у Гжегожа за спиной. Подбадриваемый взглядом дворецкого, старый воин с почтительным полупоклоном попросил:

– Отдайте, сударь, мне свое оружие.

Эта почтительность по отношению к незваному гостю спасла ему жизнь. Сообразительный Шептицкий сразу же уразумел, что, войдя в замок, он тотчас станет пленником, а затем, скорей всего, покойником. И долго еще верный друг его, полковник Озорчук, будет искать бесследно сгинувшую дочь.

Надо было уходить. Беспечно улыбнувшись, Гжегож приготовился отвесить слугам канцлера прощальный поклон, и отвесить так, чтоб те, кому посчастливится остаться в живых, надолго его запомнили. Не проявляя ни малейших признаков волнения, он одной рукой вынул из-за пояса пистоль, а другую положил на рукоять сабли. В последний миг начальник стражи заподозрил неладное, увидав дымящийся фитиль, но было поздно. Вежливого старого служаку хорунжий пощадил и пальнул в дворецкого, превратив самодовольный лик наглеца в кровавое месиво. Янек попытался оказать сопротивление, однако тут же сник, получив удар пистольной рукоятью по непокрытой шлемом седой голове. Не успел он повалиться наземь, как Шептицкий, не оглядываясь, прямо с разворота рубанул стоявших за его спиной охранников. Все произошло настолько быстро, что стрелки на башнях начали палить, когда отчаянный лазутчик уже несся прочь от княжеского замка, и пущенные вдогон ему пули не достали смельчака.

10

На хутор Гжегож прибыл далеко за полночь. Несмотря на столь позднее время, все шляхтичи толпились на хозяйском подворье. Возвратившись из бесплодных поисков, они не стали расходиться по своим жилищам, а ждали дальнейших приказаний Озорчука. Когда Шептицкий влетел в ворота на полузагнаном коне, собратья сразу поняли, что он принес какие-то недобрые вести. Однако вид разгневанного хорунжего удержал панов рыцарей от расспросов.

Поднявшись на крыльцо, Гжегож оглянулся. Отыскав взглядом своего друга-собутыльника вахмистра Марцевича, он приказал ему:

– Ярослав, возьми еще двоих, да переоденьтесь мужиками. Как готовы будете, мне скажешь, – и, не вдаваясь в какие-либо объяснения, стремительно направился в покои пана полковника.

Войдя в трапезную, где обычно собирались вечерами ближайшие соратники Озорчука на чарку вина да задушевную беседу, хорунжий увидел плачущую Марысю и расхаживающего из угла в угол, словно запертый в клетку дикий зверь, полковника. Судя по всему, горе не сломило Яна, а это было сейчас, пожалуй, главным. Сам Шептицкий, к сожалению, не мог похвастаться умением стойко переносить удары судьбы-злодейки.

Как только Гжегож переступил порог, полковник бросился ему навстречу. Взгляды их встретились и Озорчук без всяких слов понял, что случилось как раз то, чего он более всего опасался, – дочь похищена. Слегка прищурив большие синие, как у Еленки, глаза, оттененные седыми кустистыми бровями, Ян, сдерживая ярость, почти спокойно вопросил:

– Кто?

– Волович, – коротко ответил Шептицкий. Пятнадцать лет проверенной в боях дружбы научили их понимать друг друга с полуслова.

– Ты уверен?

– Да уж куда верней, сам княжеский дворецкий сию тайну мне поведал. Упокой, господи, душу его грешную, – виновато улыбнулся Гжегож.

– Даже так, – изумленно промолвил Озорчук, малость пораженный расторопностью друга.

– Пришлось, – пожал плечами хорунжий. Он решил обойтись без подробностей и уж конечно не рассказывать о том, что канцлер изнасиловал Еленку. Сила духа любого человека, даже такого, как Ян, не беспредельна. Кроме того, внутренний голос подсказывал чувственному шляхтичу, что с похищением не все так просто и дальнейшее развитие событий может принять вовсе непредсказуемый оборот. А потому, желая отвлечь друга от расспросов, Гжегож со столь свойственной ему горячностью заявил:

– Ждать нельзя, поднимай людей, полковник. Вотчин у Воловича много, может Елену невесть куда увезти, ищи потом. Ну а даже если здесь останется, то после визита моего наверняка не станет сидеть сложа руки. Чем позже нагрянем, тем он достойнее нам встречу приготовит.

– Иди, распорядись, – сказал полковник и, немного помолчав, добавил: – Возьмем лишь тех, кто по своей охоте вызовется.

Хорунжий уже собрался идти к собратьям, но Озорчук, обняв его своей могучей рукой, с чувством произнес:

– Спасибо, Гжегож.

– О чем ты, Ян. Да мы за дочь твою, случись такая надобность, не то что канцлера, а и короля громить пойдем.

Выйдя на крыльцо, Шептицкий столкнулся с вахмистром. Марцевич был уже одет в драную сермяжную рубаху и такие же штаны, но на ногах его красовались добротные, не чета хорунжевым, сапоги. Гжегож посмотрел с укором на приятеля, однако выговора делать ему не стал, а сразу перешел к делу.

– Ты Воловича когда-нибудь видал?

– Доводилось, – кивнул Марцевич.

– Вот и хорошо, скачите к его замку и глаз не отводите от ворот. Если князь куда поехать изволит на ночь глядя, пошлешь людей за ним, а сам сюда, меня предупредить. Да возле замка близко не маячьте, а то начальник стражи у Станислава шибко ушлый, он и в темноте сапоги твои приметит. Поди, очухался уже старый черт, – усмехнулся хорунжий, но тут же снова принял строгий вид. – Отправляйтесь в путь, панове, помогай вам бог.

Проводив взглядом выезжающих с подворья трех всадников, под убогим одеянием которых его опытный глаз без труда заметил спрятанное оружие, Шептицкий обратился к оставшимся собратьям:

– Полагаю, паны рыцари, всем все ясно. Великая беда с полковником случилась, дочь его любимую похитили. Похитил наш сосед, князь Станислав Волович. Надо подлеца призвать к ответу. Кто желает вступиться за друга-благодетеля? Сам Ян велел предупредить – дело это необычное, не когонибудь, а канцлера Литвы карать идем, потому возможность есть не только с вражьей пулей или саблей встретиться, но и с секирой палача свести знакомство.

– Не трать, хорунжий, понапрасну слов, за честь Яна и дочери его мы не то, что канцлеру, самому черту глотку порвем, – закричали в ответ стареющие рыцари. Гжегож поднял руку, призывая к спокойствию, как только наступила тишина, он проникновенно изрек:

– Другого не ждал от вас, панове. Готовьтесь к штурму, выступаем через час.

Когда шляхтичи стали расходиться, а Шептицкий уже собрался идти обратно в дом, хорунжего окрикнул воинский холоп, тот самый, что вываживал по двору его едва не загнанного коня.

– Пан хорунжий, только рыцари пойдут спасать пани Елену или, может быть, и нам дозволишь?

Гжегож с изумлением взглянул на красивого, лет тридцати мужика, который много раз сопровождал их с Яном в походах, проявив себя при этом храбрым воином.

– Дозволю, Ежи, всем дозволю, кто на войне бывал, и помочь полковнику желает.

Шагая в свою келью, чувственный Гжегож, как ни странно, думал не о предстоящем, вполне возможно, последнем для него сражении, он размышлял о несправедливости земного бытия.

– До чего ж неправедно устроен этот мир – благородный князь девушку невинную насилует, а холоп-конюх жизнь за нее отдать готов.

11

Уже светало, когда отряд в три сотни всадников, из которых чуть не половина были воинские холопы, ворвался в вотчину Воловича. Как и предполагал хорунжий, стража их заметила еще издалека, но, к великому его удивлению, защитники замка не стали на стены, готовясь отразить приступ, а распахнули ворота и, ведомые уже оправившимся от удара Шептицкого начальником княжеской охраны, пошли на вылазку.

– Так я и знал, удрал наш канцлер, а эти недоумки, видать, решили преградить нам путь, чтоб задержать погоню, – воскликнул Гжегож, обращаясь к Яну. Тот не ответил ничего, лишь, выхватив клинок, скомандовал:

– Вперед!

Повинуясь приказу полковника, его бойцы с устрашающими криками да диким воем понеслись на столпившихся перед воротами стражников. Вид атакующей шляхетской конницы поверг в ужас княжеских охранников. Большинство из них бросились бежать обратно в цитадель, лишь десятка три самых стойких изготовились к пальбе. Стоптав конем несчастного Янека, который, видимо, хотел вступить в переговоры и побежал ему навстречу, Озорчук свирепо заорал:

– Бросайте, сволочи, оружие. Ежели хоть раз пальнете, я вас всех на стенах перевешаю!

Вид повергнутого наземь предводителя да размахивающего саблей полковника окончательно сломил оборонявшихся. Не сделав ни единого выстрела, они покорно сложили оружие.

Шептицкий ухватил за выбившийся из-под кирасы воротник незадачливого, но преданного княжеского телохранителя и поставил бедолагу на ноги. Положа руку на перевязанную, благодаря его стараниям, голову старого солдата, он с насмешливым укором вопросил:

– Какой же ты неугомонный. Неужели еще не понял, с кем дело имеешь? Себя не жаль, так хоть людей своих пожалей. Думаешь, им хочется из-за паскудства князя умирать?

Начальник стражи сразу же признал давешнего гостя. – Чего вам надо, сударь? Вчера в одиночку налетели, невесть за что загубили три души, а нынче целое войско привели, – обиженно ответил старик.

– Канцлера нам надобно, служивый, веди к нему, – потребовал Шептицкий.

– Сказано же, занят князь. Давеча невесту в замок привел, ублажал ее, не до гостей ему было, а сейчас они венчаться поехали. У нас свадьба и тут вы нагрянули, вот я и вышел, чтобы дать отпор.

Последних слов охранника уже никто не слышал. Изумленные до крайности известием о свадьбе Гжегож с Яном вопрошающе взглянули друг на друга. Из замешательства их вывел Марцевич. Подлетев на всем скаку к начальникам, он осадил коня и, позабыв о чинопочитании, сердито закричал:

– Чего вы здесь стоите? Скорей за мной, там что-то непонятное творится.

– Елена где? – взревел полковник, словно раненый медведь.

– С час назад с Воловичем в карете из замка выехала, краше королевы разнаряженная. Мы, как пан хорунжий приказал, – вахмистр кивнул на Гжегожа, – за ними устремились. Охраны почти не было – на запятках пара гайдуков да трое конных шляхтичей их сопровождали. Я уже решил, как только чуть подальше отъедут, нападем да отобьем нашу красавицу, а они подъехали к костелу, – Марцевич указал рукой на видневшийся невдалеке шпиль с крестом, – вошли в него и до сих пор еще не выходили.

Первым пришел в себя Шептицкий. Сомнения, которые закрались в его чувственную душу, похоже, начинали сбываться.

– Вот что, вахмистр, оставайся здесь, а мы с полковником тоже съездим в костел, помолимся.

В сопровождении нескольких собратьев-рыцарей друзья направились к святой обители, возле которой они увидели раззолоченную карету канцлера, запряженную четверкой белых, украшенных цветами, лошадей да с десяток празднично одетых шляхтичей – ближайших соседей Воловича. При виде грозного, так и не кинувшего саблю в ножны, Озорчука и игриво помахивающего запаленной пистолью Гжегожа, паны испуганно попятились, уступая им дорогу. У входа в храм полковник с хорунжим остановились. Ни тот ни другой не знали толком, можно ли войти в костел с оружием. В тот же миг двери храма распахнулись, а на пороге появилась белая как лебедь в своем свадебном наряде Еленка под руку с нежданно обретенным мужем, всемогущим канцлером Литвы Станиславом Воловичем.

12

– Убить меня ты не посмеешь, а отец все одно обо всем дознается, – сказав это, благородная пленница опять закуталась в плащ и, свернувшись клубком, словно маленький котенок, прилегла на самый край роскошной княжеской постели. Наконец то осознавший всю мерзость своего поступка, Станислав торопливо оделся. Не смея более приблизиться к Елене, он сел на лежащий перед ложем ковер. Удивление, вызванное признанием пленницы, понемногу прошло. Привыкший легко распоряжаться судьбами тысяч людей, всесильный канцлер вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным. Волович лихорадочно искал, но никак не мог найти выхода из приключившейся с ним любовной истории, прекрасно понимая, что упоминание об отце далеко не пустая угроза обесчещенной девушки. Станислав знал Озорчука лишь понаслышке, однако управляющий имением отзывался о нем, как об отъявленном злодее. Не боязнь расплаты за содеянное тревожила князя – тут уж будь, что будет. Более всего канцлера заботила дальнейшая судьба даровавшей ему воистину неземное блаженство Елены. Самым сильным из всех разноречивых чувств, терзавших душу стареющего мужчины, было нежелание расставаться с ней.

Волович посмотрел на наконец-то обретенную любимую, сумевшую затмить его воспоминания об умершей жене. Та лежала неподвижно и безмолвно, отрешенно глядя своими синими очами в окно, на столь же синий вечерний небосклон. Жизнь земная ее, похоже, уже мало интересовала. Вернул красавицу с небес на землю пистолетный выстрел да последовавшая вслед за ним частая мушкетная пальба. Услышав их, Еленка сразу же вскочила, шелк снова соскользнул с ее округлых плеч. Дочь грозного полковника была настолько прекрасна в своей чарующей наготе, что Станислав окончательно уразумел – только смерть способна разлучить его с этой женщиной.

В тот же миг за дверью раздались торопливые шаги, а голос крайне перепуганного человека позвал Воловича:

– Откройте, ваша милость. У меня к вам дело величайшей важности.

Канцлер встал с ковра, приоткрыл дверь, но так, чтобы не видно было сидевшую в постели пленницу.

– Похоже кто-то нападение на замок затевает, – утирая кровь со лба, доложил Станиславу начальник стражи. Однако, не заметив на лице хозяина ни малейшего интереса к его словам, старый воин расценил это как непозволительное легкомыслие, и принялся рассказывать о произошедшем во всех подробностях:

– Только что к воротам рыцарь подъезжал, вид его мне сразу показался странным. По повадкам и обличию на кавалера придворного похож, но одет довольно бедно. Правда, сабля у него была такая, какие только у гусар видать мне доводилось. Поначалу довольно мирно себя вел, о здоровье вашем справлялся, а как только пан дворецкий отказал ему в аудиенции да еще оружие сдать предложил, – он сущим дьяволом обернулся. Не говоря ни слова, пана Вацлава застрелил и двух охранников срубил одним ударом. Да меня вот малость покалечил, – старик Янек снова приложил ладонь к кровоточащей ране на голове. – Хотя, по правде говоря, мог бы тоже убить. Наши стражники со стен уж как палили по нему, но даже не поранили. Целехонек ушел, черт заговоренный. Сердцем чую – не к добру все это. Судя по всему, лихие люди замок штурмовать намереваются. Шибко уж лазутчик сей к нашим стенам да башням приглядывался. Что прикажешь делать, князь?

Как только стражник умолк, Волович спокойно, даже чуть торжественно распорядился:

– Собирай наших людей, пан Янек, чтобы через полчаса все домочадцы здесь стояли, – и плотно прикрыл дверь.

Вновь глянув на Еленку, он увидел слезы в ее огромных колдовских очах, но алые, чувственные губы раскрасавицы смущенно улыбались и еле слышно шептали:

– Дядя Гжегож, дядя Гжегож.

Станислав сел на самый краешек постели, однако осмелился при этом положить ладонь на голое колено ставшей для него родною женщины. Елена вздрогнула, но не отстранила княжеской руки. Приободренный такой покорностью, канцлер виновато улыбнулся и сказал:

– Думаю, нам надо объясниться. За свой поступок я действительно заслуживаю смерти, только что это изменит? Никогда еще погибель совратителя не возвращала имя доброе совращенной. Что ждет тебя теперь впереди – монастырь? В лучшем случае – убогое существование в родительском доме, вдали от радостей столичной жизни, которых ты, как ни одна другая женщина, достойна. Даже если и найдется подходящий жених, прельщенный редкой красотой твоей, то вряд ли этот брак счастливым будет. Я много пожил, много видел и знаю, что говорю.

Дочь полковника в ответ горько усмехнулась:

– К чему мне, сударь, ваши объяснения? Все кончено, – и, как бы успокаивая своего губителя, добавила: – Сильно не вини себя, князь. Жизнь моя недорого стоит, шибко уж она безрадостная. Ты – лишь повод оборвать ее. Отца вот только жаль да Гжегожа. Совсем без меня пропадут.

Снова услыхав имя Гжегож, Волович ревниво поинтересовался:

– Это кто, твой жених?

Зардевшись от смущения, Еленка пояснила:

– Нету у меня жениха, откуда ему взяться в нашейто глуши. Гжегож – это лучший друг отца. Он очень хороший, но тоже несчастный, от того и пьет вино каждый день, какой с него жених? К тому же староват для меня, – и еще больше покраснела, припомнив, что Шептицкий лет на пять, а то и все десять младше ставшего ее первым мужчиной Воловича.

Успокоенный отсутствием соперников, Станислав решительно заявил:

– Вина моя безмерна, однако все еще исправить можно. Неужто твоя обида столь велика, что ты ради нее самоубийства грех принять да допустить резню кровавую готова? Поверь, любимая, всю оставшуюся жизнь я посвящу тому, чтоб заслужить прощения.

Князь попытался обнять принцессу рыцарского братства, но та толкнула его в грудь своими длиннопалыми ладонями, с ужасом в голосе спросив:

– Чего еще вам нужно? Опять хотите меня мучить?

Тогда всесильный канцлер решился на последний шаг, преодолев сопротивление Елены, он поцеловал ее горячие губы и торжественно изрек:

– Милая, будь моей женой, иначе я жить далее не в силах.

Дочь грозного полковника молчала, в глазах ее была смертельная тоска, навеянная мыслями о предстоящей встрече с отцом. Расценив молчание, как согласие, Станислав принялся ласкать сначала груди, затем живот своей избранницы. Еленка застонала и сама раскинулась перед Воловичем, тихо прошептав:

– Смотри, не пожалей, – но ошалелый от любви пятидесятилетний князь не расслышал этого.

13

Собравшаяся челядь еще битый час томилась ожиданием, пока дверь спальни наконец-то распахнулась, и на пороге появился их хозяин. Привыкшие к печальноозабоченному виду господина, канцлеровы домочадцы были очень удивлены счастливым блеском глаз Станислава. Он словно помолодел на добрых двадцать лет, даже движения его грузного тела обрели почти что юношескую порывистость.

Окинув слуг загадочным взглядом, Волович торжественно провозгласил:

– Поздравьте меня, панове, я женюсь.

Не вдаваясь в объяснения о звании и даже имени невесты, князь начал отдавать распоряжения.

– Пани Урсула, – обратился он к заплаканной вдове дворецкого, в своей радости совсем забыв о ее горе, – пришлите лучшую из швей, пусть снимет мерку с моей избранницы. А ты, Янек, – Станислав шаловливо подмигнул начальнику охраны, – отправляй гонцов ко всем соседям с приглашением на свадьбу.

Привыкший четко исполнять приказы, служака Янек неуверенно спросил:

– К полковнику схизмату тоже отправлять?

Поначалу малость растерявшись, Волович тут же совладал с собой и спокойно ответил:

– Не надо, он уже оповещен.

14

Первым, что увидела Елена, шагнув из полумрака храма в новую, залитую солнечным светом, замужнюю жизнь, было искаженное гневом лицо отца. Вздрогнув, она остановилась в полной растерянности, новоявленный муж невольно последовал ее примеру. Неизвестно, чем бы кончилось это противостояние супружеской пары да двух отважных воинов, если б дочь полковника осталась прежней деревенской девочкой. Однако произошедшие накануне события коснулись не только Еленкиного тела, но и души. Молодая женщина, распустив повязанный вокруг осиной талии белый шарф, бросила его на землю в знак примирения противников. Затем, указав унизанной драгоценными кольцами рукой на Воловича, властно заявила:

– Знакомься, отец, вот мой муж, князь Станислав, – и умоляюще взглянула на Шептицкого. Женским чутьем Еленка поняла, что из этих трех, столь близких ей мужчин, лишь чувственный Гжегож способен понять ее.

Хорунжий оправдал надежды дамы сердца. Неожиданно для всех он обратился к канцлеру, как к старому приятелю.

– Здравствуй, Станислав. Гляжу, тебя поздравить можно – первую красавицу Речи Посполитой в жены взял. А ты совсем не изменился, все такой же везучий.

Узнав хорунжего, Волович изумленно воскликнул:

– Гжегож Шептицкий, – но тут же радостно разулыбался и шагнул навстречу бывшему гусарскому ротмистру, который в прежние времена служил ему примером рыцарской доблести. – А говорили, будто бы ты умер. То ли на войне убили, то ли так пропал. Слух прошел, что с Казимиром Вишневецким у вас какая-то неладная история случилась, – сказал князь, протягивая руку для приветствия.

– Верно говорили, только я, как птица Феникс, из пепла возродился, – насмешливо ответил Гжегож. Не подавая Станиславу руки, он добавил: – Извини, что к вашему венчанию опоздали. Уж мы с полковником, отцом твоей невесты, так спешили, да, видно, не судьба. Я ж говорю – на редкость ты везучий.

Вмешательство Шептицкого остудило накал страстей. Озорчук, непосвященный в греховную тайну замужества дочери, наконец-то кинул саблю в ножны и с укором посмотрел на Елену. Человек весьма разумный, умом он понимал, что мстить Воловичу, пожалуй, не за что. Его умница-красавица нашла достойного мужа. Не какойнибудь, под стать им с Гжегожем, бедный рыцарь, а князь, да еще и канцлер всей Литвы. О такой успешной развязке затянувшегося Еленкиного девичества можно было только мечтать, но странное исчезновение дочери, да ее почти что тайное, без родительского благословения венчание вызвали горькую обиду в гордом сердце старого воина. Княгиня отпустила руку мужа, подошла к отцу, глядя на него своими огромными, полными слез глазами, она тихо прошептала:

– Прости, но нельзя было иначе, – затем, как маленькая девочка, уткнулась в его грудь и заплакала.

Снова выручил Шептицкий. В душе готовый зарыдать не хуже невесты, бравый хорунжий нашел силы засмеяться и даже грубовато пошутить:

– Выплакивай-ка поскорей, Еленка, остатки своих девичьих слез да приглашай гостей за стол. Не знаю у кого как, а у меня еще с вчерашнего в горле пересохло.

Приободренный миролюбивым предложением давнего приятеля, ясновельможный жених наконец осмелился заговорить со своим грозным тестем, который был почти его ровесником.

– Не откажите, батюшка, в любезности поехать с нами.

Ян лишь тяжело вздохнул и шагнул к карете.

Увидав трехсотенный отряд Озорчука, который состоял из вооруженных до зубов, таких же грозных, как сам полковник, воинов, Волович довольно улыбнулся. Выходило, что в придачу к красавице-жене он получил достойное приданое. Теперь солдаты ее отца станут его солдатами, а в ратной доблести этих, разукрашенных шрамами, бойцов не приходилось сомневаться – один Гжегож чего стоит.

В междоусобице, что завязалась между ним и предводителем польской знати Казимиром Вишневецким, литовский канцлер явно уступал противнику в военной мощи. Но теперь, когда он получил поддержку офицеров литовского ополчения, их силы почти сравнялись. К тому же родственная преданность куда надежнее купленной за деньги.

15

Затянувшееся на три дня, довольно скромное по столичным меркам, но показавшееся на редкость пышным бедным литовским шляхтичам свадебное торжество примирило былых недругов. Как выяснилось, тяжба за земли Шептицкого была затеяна не Воловичем, а его покойным управляющим. Прикрываясь именем хозяина, пройдоха дворецкий решил прибрать к рукам заброшенное имение, доходы от которого вряд ли бы попали в княжескую казну. Сам Станислав даже не вникал в столь мелкое для канцлера дело. Так что пуля Гжегожа верно отыскала истинного виновника его многих печалей. С Озорчуком у князя все сложилось еще проще. При первой же беседе тот дал согласие служить ему ради блага единственной дочери.

На четвертый день молодые уезжали в Варшаву. К тому времени между отцом и мужем Елены уже была твердая договоренность – полковник с сотней самых преданных ему бойцов в скором времени отправится вслед за новобрачными и поселится в ближайшей от столицы княжеской вотчине на правах полного хозяина.

Когда княгиня, простившись с родителем, направилась к карете, ее окликнул Шептицкий. В эти праздничные дни хорунжий почти не пил, чем вызвал изумление у друга вахмистра. Вдобавок ко всему он был задумчиво-печален и непривычно молчалив.

Грустно улыбнувшись, Гжегож протянул Елене белый сверток. Та развернула брошенный у костела шарф и увидала свое девичье платье, хранящее следы ее бесчестия.

– Возьми, может, сожжешь, а может быть, на память оставишь, женщины по-разному с подобными вещами поступают.

– Так ты все знаешь? – почти шепотом спросила красавица, с презреньем глядя на уже севшего в карету мужа.

– Знаю, – так же тихо ответил рыцарь. – Прости, что не уберег, да помни, ежели Станислав чем обидит, отцу не жалуйся, мне скажи.

Еленка посмотрела на него, как смотрят женщины на далеко не безразличного им мужчину, и смущенно потупила свой взор. Однако смущение ее было недолгим, немного помолчав, она строго, как настоящая княгиня, приказала:

– Забудь об этом, Гжегож, ведь все так славно закончилось.

Глядя вслед уходящей в совсем другую жизнь принцессе рыцарского братства, Шептицкий неожиданно ясно понял, что замужество Еленки далеко не конец, тем более счастливый, а лишь начало череды грозных событий. Неприкаянное сердце подсказывало – в ближайшем будущем ему еще представится возможность пролить кровь за эту столь внезапно повзрослевшую, ставшую княгиней, девочку. Предчувствие большой беды совсем не испугало отчаянного воина, мечтателя и пьяницу. Глаза Гжегожа светились радостью, когда он своей танцующей походкой шел к коновязи, где поджидал его Марцевич. Скучное, убогое существование хорунжего обрело теперь хоть какой-то смысл.

16

Полковник со своим отважным воинством покидал имение зятя в тот же день. Все рыцарское братство было уже в сборе, когда в ворота замка въехал Янек. Отыскав Шептицкого, он вручил ему тяжелый плоский ларец.

– С полдороги воротил меня хозяин. Говорит, скачи да передай подарок пану ротмистру на память о нашей дружбе, – сообщил начальник княжеской охраны, открывая крышку. Взору Гжегожа представилась пара великолепных, украшенных золотом с каменьями кремневых пистолетов. Польщенный столь щедрым даром, хорунжий даже не заметил, как удивился Озорчук и прочие собратья, услыхав о его прежнем чине. Когда все принялись разглядывать оружие, Янек отозвал Шептицкого в сторону, подальше от посторонних ушей.

– Это канцлера княгиня надоумила, как отъехали, так сразу стала о тебе расспрашивать. И вот еще возьми, – старик вынул из-за пазухи знакомый Гжегожу белый сверток. – Из рук в руки просила передать, сказала, пусть в наше озеро бросит. Поди, знаешь, о каком озере речь?

– Конечно, знаю, – печально улыбнулся рыцарь. – Мне теперь частенько придется там бывать, кто-то ж должен кувшинки собирать.

17

Свадебное торжество закончилось, страсти понемногу улеглись, грозившая большим кровопролитием греховная история обернулась всеобщим, верней сказать, почти всеобщим благоденствием.

Радости Воловича не было предела. Да и что иное, как не любовь прекрасной, молодой женщины, способна сделать истинно счастливым стареющего мужчину.

Канцлеровы домочадцы, поначалу встревоженные столь скоропалительной женитьбой повелителя, быстро успокоились, поняв, что появление в доме красивой деревенской девочки никоим образом не скажется на их безбедном существовании. Женись Станислав на какой-нибудь придворной даме, хлопот у княжеских нахлебников наверняка бы поприбавилось.

Доблестный полковник, как настоящий любящий родитель, избавившись от одних хлопот, сразу обзавелся другими. Видя, что зять действительно боготворит его Елену, старый воин начал ревностно содействовать ему в тяжбе с Вишневецким. Воинское братство Яна стало для Воловича подобием преторианской гвардии, явно превосходя своею преданностью легендарную охрану Римских императоров.

Была довольна и Марыся. Переселившись из глуши в роскошное имение, расположенное в нескольких верстах от Варшавы, она как будто заново родилась.

А вот супружеская жизнь самой княгини Волович, в недавнем прошлом Еленки Озорчук, оказалась далеко не безоблачной. Многочисленные поклонницы Станислава да их подруги возненавидели удачливую соперницу, объясняя столь странный выбор канцлера не чем иным, как колдовскими чарами невесть откуда появившейся схизматки с глазами вещуньи. Не лучше было и с приятелями мужа. Редкостная красота княгини, а также слухи о скандальных обстоятельствах ее замужества сделали Елену предметом всеобщего вожделения. Встречая взгляды отягощенных многими пороками придворных кавалеров, она видела всегда одно и то же – более или менее скрытую похоть. Все они до боли в сердце напоминали ей Станислава в миг их первой встречи на берегу лесного озера.

Как ни странно, но именно это мирило до поры до времени не обделенную умом Елену с нелюбимым мужем. Принцесса рыцарского братства прекрасно понимала – случись что с канцлером, даже отец не сможет защитить ее от этой своры могущественных возжелателей и ненавистниц.

Хотя замужество не очень радовало новоявленную княгиню. Все бы ничего, но одержимый страстью Волович изводил молодую жену еженощными телесными домогательствами. Однако тут уж ничего нельзя было поделать. Грубоватые ласки мужа приходилось просто-напросто терпеть. Быть красавицей – занятие не столь простое, как многим кажется.

Впрочем, Еленкина покорность на супружеском ложе обходилась Станиславу недешево. Казначей лишь охал да вздыхал, глядя на растущие расходы, но жаловаться князю было без толку. Тот потакал во всем жене-богине, годившейся ему своими юными годами в дочери. Зато, когда наряженная в усыпанный алмазами и жемчугами белый шелк Елена появлялась на каком-нибудь балу, которые случались в столице Речи Посполитой каждую неделю, все кавалеры зачарованно смотрели на нее, как на сошедшую с небес Венеру, а их жены и любовницы впадали в горькую тоску, даже не пытаясь соперничать роскошью нарядов с княгиней Волович. Со сластолюбивыми воздыхателями у своенравной дочери полковника сложилась своя, особая манера общения. Поймав взгляд очередного соблазнителя, она смотрела на него в ответ с таким насмешливо-надменным пониманием, что многоопытный придворный сердцеед ощущал себя уличенным в рукоблудии мальчишкой.

Одним словом, обжегшись на молоке, принцесса рыцарского братства не стала дуть на воду. Она даже не пыталась войти в круг избранной варшавской знати, а в гордом одиночестве шагала величавою походкой по этой новой, внешне столь прекрасной, но насквозь прожженной завистью и злобой, жизни, оставаясь в ней такой же одинокой, как и в глуши родительского хутора.

Был еще один изъян в Еленкином замужестве, на который ни отец, ни муж не обратили должного внимания. Венчание католика со схизматкой имело весьма сомнительную законность. Слава богу, этого никто не знал. Все были уверены, что, выходя замуж, православная литвинка перешла в католичество.

18

Предчувствие Шептицким новых бед оказалось ненапрасным. Все началось с того, что к канцлеру явился пан Мечислав с приглашением от Вишневецкого принять участие в празднике по случаю похода на Москву. В успех затеи хозяина заманить Станислава в свой дом, чтоб разузнать о том, куда девалось послание из Рима, дворецкий мало верил, но решил не упускать благовидного предлога побывать в имении литвина. Неудачи последнего времени, в особенности поражение при нападении на Папское посольство, требовали ответных действий, вот наперсник Вишневецкого и отправился лазутчиком во вражий стан. Ушлый соглядатай был очень удивлен, когда, войдя в покои канцлера, увидел не знакомого ему тучного Воловича, а полулежащую в роскошном кресле юную красавицу.

– Канцлера нет дома, они с моим отцом по своим воинским делам уехали к Радзивиллу. Передайте князю, что мы с мужем благодарим за приглашение и непременно будем у него в гостях, – сказала чаровница.

Наслышанная о любовных похождениях предводителя польской знати, сумасбродная Еленка не сумела устоять пред искушением лицезреть его воочию.

Даже такой отпетый негодяй, как Мечислав, малость ошалел при виде эдакой дивы, а потому счел за благо поскорее удалиться. Не поскупившись на подачку, приспешник Казимира принялся расспрашивать привратника о чуде, что предстало перед ним. Получив три золотых дуката, тот стал не в меру словоохотлив. Он-то и поведал о недавней женитьбе канцлера да ее несколько скандальных обстоятельствах. От слуг-то, как известно, ничего нельзя утаить.

Когда вечером, уже в опочивальне, Елена сообщила мужу о предстоящей поездке в гости к князю Вишневецкому, Волович впервые за все время их совместной жизни нахмурился и строго вымолвил:

– Вы, княгиня, поступили очень опрометчиво, дав согласие, не посоветовавшись со мной.

Своенравная красавица презрительно скривила алые губки и, явно ища ссоры, насмешливо ответила:

– Коли вы так заняты интригами, что жену уважить некогда, я могу одна поехать.

И, не давая рта раскрыть оторопевшему от ее слов Воловичу, сердито заявила:

– Вы с отцом целыми днями где-то пропадаете, а я должна одна тут в четырех стенах сидеть. Да мне в деревне и то лучше было. Все кругом меня любили, а здесь что? Какие радости? Раз в неделю, как заморскую зверушку, на показ в Варшаву возите, на потеху старым греховодникам князьям да их женам-мегерам песни петь. Одни того гляди затащат в темный угол и не лучше вашего поступят, а другие рано или поздно все одно отравят.

Сказав это, Еленка улеглась, не раздеваясь, на самый краешек постели, и, как в день их первой встречи, отрешенно уставилась на мерцающие за окном звезды.

Здравая мысль поучить строптивую жену даже не пришла в далеко не глупую голову Станислава, уж шибко он ее любил. Из всего услышанного его более всего обеспокоила Еленкина угроза одной поехать к Вишневецкому. Зная необузданный нрав дочери отважного полковника, он не исключал такой возможности. К тому же в словах жены была немалая доля истины. В медовый месяц можно было б уделять ей побольше внимания, а не выражать свою любовь одними ночными приставаниями.

Желая объяснить по-доброму нежелание свое ехать к Казимиру, Волович сел в ногах Елены, взял в руку ее маленькую ступню, нежно перебирая украшенные розовыми ноготками пальчики, он виновато изрек:

– Не гневитесь понапрасну, только страх за вас заставляет меня отказаться от этого приглашения. Сам-то я давно ищу с ним встречи, но не на пиру, на поединке. Когда Анна умерла, а тебя еще не было, – Волович впервые упомянул в разговоре с Еленой о своей прежней жене, – уже твердо порешил вызов ему бросить, но сейчас опять сомнения одолевают, снова жить хочу, – князь немного помолчал и с горькою усмешкой добавил: – В гости к Казимиру собралась? Да ты, девочка, представить себе не можешь, какой это страшный человек. Жаль, Шептицкого здесь нет, он бы тебя быстро образумил.

Вспомнив о хорунжем, к которому немного ревновал жену, Станислав умолк.

При первых же словах повинной речи мужа Еленка приподнялась, подперев свой нежный подбородок точеною рукой, она взглянула на него огромными синими глазами, в которых было явное сочувствие и жалость. Отходчивая, как все взбалмошные люди, княгиня уже жалела, что затеяла ссору, а потому участливо спросила:

– Боишься его, да?

Вопрос был задан без подвоха, как-то само по себе, но лучше б ей его не задавать. Даже самый жалкий трус не признает своих страхов перед истинно любимой женщиной. Станислав не был трусом. Отпрянув, словно от полученной пощечины, он гордо поднял голову и спокойно, без малейшей похвальбы изрек:

– Князь Волович, сударыня, в этой жизни только одного боится – вас потерять.

Устыдившись своей не в меру разыгравшейся строптивости, Еленка потянулась к мужу.

Обняв Станислава, она ласково шепнула ему на ухо:

– Коль не хочешь, так не поедем.

– Отчего не съездить, надо ж вам развеяться. Да и от слова, хоть не мною, но от моего имени данного, отказываться не пристало, а то Казимеж впрямь подумает, что я его боюсь, – возразил Волович. Почуяв близость Еленкиного тела, всесильный канцлер тут же позабыл о Вишневецком. Для мужчины поздняя любовь почти всегда погибельна, и он не стал исключением из этого жестокого закона жизни. Лаская свою любимую женщину, князь на какой-то миг вновь вспомнил о нависшей над ним и ней угрозе, однако тут же отогнал так некстати пришедшую мысль, тихо прошептав:

– От судьбы не уйдешь.

Охваченная доселе незнакомым чувством женского желания юная княгиня этих слов не расслышала.

То была лучшая ночь в их недолгой супружеской жизни, лучшая и последняя.

19

Когда поутру Волович оповестил Озорчука о своем намерении ехать в гости к Вишневецкому, Ян взглянул на зятя, словно на юродивого, да сокрушенно покачал головой:

– Ты, Станислав, просто так ополоумел, иль белены поел? После наших дел с посольством Ватиканским и так со дня на день нападения надо ожидать. Я ночную охрану вон усилил, за Гжегожем с Марцевичем послал, а ты своею волей в пекло голову суешь. Поди, Еленка на такую дурь тебя подвинула. Совсем от рук отбилась девка, ни отец, ни муж ей не указ.

Волович молча выслушал тестевы упреки, однако твердо настоял на своем.

– Так надо, Ян, это дело чести. Если хочешь вправду мне помочь, лучше дай побольше людей в сопровождение.

Такой же вспыльчивый и отходчивый, как его дочь, Озорчук уже с тревогой в голосе поведал:

– Вот людей как раз у нас негусто. Из той сотни, что я привел, чуть не половина с Радзивиллом остались ополчение собирать. Шептицкий со своей хоругвью, по моим подсчетам, еще вчера должен был прибыть, но, видно, запил, пропащая душа. А без него, как без рук. Да и Еленку только он умеет образумить. Сызмальства лишь дядю Гжегожа слушается.

Заметив изумление в глазах Станислава, полковник пояснил:

– Родственные души, уже при этой жизни оба в облаках витают, не умом, а сердцем живут.

Ян тяжело вздохнул и, не расставаясь с помыслами о друге, которого ему сейчас так не хватало, добавил:

– Хорунжий мой, несмотря на всю его отчаянность, чувственный, как баба, по любой причине, даже самой малой, в тоску впадает. Пятнадцать лет с ним знаюсь, а до сих пор не могу уразуметь, как в нем дерзкая отвага с безволием уживаются.

Немного помолчав, Ян вернулся к начатому разговору.

– С Казимиром, может, ты и прав, не век же вам скрываться друг от друга, надо встретиться да объясниться, но, боюсь, добром не кончится ваша встреча, а поэтому поедем вместе. Я сам сопровождать вас буду.

Обрадованный канцлер утвердительно кивнул, но о чем-то вспомнив, с сомнением спросил:

– Так-то оно так, да ладно ль будет тебе, прославленному воину, как простому охраннику на праздник ехать. Приглашение-то только мы с Еленой получили. К тому же засмеют меня дружки Казимежевы, коли я прибуду в гости с целым войском.

Полковник малость призадумался, однако тут же нашел выход из непростого положения.

– А я в саму Варшаву не поеду, у городской заставы вас буду поджидать. Вряд ли Вишневецкий в своем доме на тебя осмелится напасть, если учинит какую пакость, так на обратном пути.

На том они и порешили. Откуда было знать полковнику, что для Казимежа не писан закон гостеприимства, об этом знал лишь только друг его, хорунжий Гжегож.

20

Праздник в доме князя Казимира подходил к концу. Он, несомненно, удался. Елена, по крайней мере, была просто счастлива. Вразумленный накануне муж ослабил свою опеку и большую часть времени проводил в беседах с епископом да Радзивиллом. Новый Еленкин кавалер, командир гусарского полка Михай Замойский оказался великолепным танцором. Гусар весь вечер не отходил от молодой княгини, не сводя с нее влюбленных, именно влюбленных, а не похотливых глаз. Немного, правда, омрачало счастье раскрасавицы отсутствие внимания со стороны хозяина. В нем она изрядно разочаровалась.

– Тоже мне, великий соблазнитель, от одного моего взгляда скис. Ну и сиди себе, как филин на суку. И чего все эти дуры в нем находят, – думала отчаянная сумасбродка, изредка поглядывая на просидевшего весь вечер в кресле Вишневецкого.

Когда усталые гости уже стали понемногу разъезжаться, Казимеж, наконец, поднялся с кресла, подойдя к Воловичу, он попросил:

– Хочу, канцлер, на прощание с тобой да твоей красавицей женой вина испить.

В ответ на поданный им знак в зале тут же появился расторопный Мечислав с тремя хрустальными кубками. Ничего не подозревающий Станислав легкомысленно согласился и позвал Елену. Та уже направилась к супругу, но прозвучавший за ее спиною тихий голос Замойского заставил чаровницу невольно обернуться. На лице гусара застыл испуг, при этом он смотрел не вслед покинувшей его Еленке, а на Вишневецкого.

– Остерегайтесь, сударыня, похоже, Казимир что-то затевает. Под любым предлогом вина не пейте, – еле слышно прошептал князь Михай.

Расценив это как глупую шутку молодого ревнивца, княгиня еще выше вздернула свой очаровательный носик и направилась к совсем нестрашному, несмотря на все о нем услышанное, хозяину дома. Из трех поднесенных дворецким кубков два оказались большими – для сановных господ, а один поменьше – для дамы. Так что выбирать Елене было не из чего, и она первой взяла с подноса предназначенную ей чару, не заметив довольной усмешки Вишневецкого – пока все шло, как он задумал.

Разгоряченная танцами княгиня выпила свой кубок до дна. Вино было на редкость приятным, к обычному виноградному букету примешивался запах алых полевых маков.

Когда, сопровождаемая радушным хозяином, чета Воловичей уже шагнула на каменные ступени парадного подъезда, намереваясь пройти к воротам, где их ожидала карета, Вишневецкий, взглянув с презрением на шатающихся по саду пьяных шляхтичей, раздраженно заявил:

– Постой, Станислав, негоже твоей красавице жене на это быдло непотребное смотреть. Давай-ка лучше я вас другим путем проведу.

Не дожидаясь согласия канцлера, он приказал шедшему за ними вслед наперснику:

– Пан Мечислав, не сочти за труд, вели карету князя к малым воротам отогнать, – после чего шагнул к ведущей в глубину сада аллее, по обеим сторонам которой росли раскидистые вязы. Пройдя саженей сто, супруги действительно увидели ворота, вернее даже не ворота, а, скорее, тайную калитку. Нехорошее предчувствие шевельнулось было в душе Станислава, но тут же развеялось. Калитка распахнулась, и канцлер увидал Мечислава с факелом, а за его спиной свою карету. То, что нет на козлах кучера, он как-то не заметил.

Вишневецкий, шедший впереди, остановился и, уступая Воловичам дорогу, сказал:

– Жаль мне расставаться с вами, гости дорогие, да ничего не поделаешь, все в этой жизни свое начало и свой конец имеет. Прощай, канцлер. Спасибо, что приглашением моим не пренебрег. Сказать по правде, шибко ты меня обрадовал, не чаял я наш спор так легко уладить.

Затем, стараясь не глядеть в глаза Елене, поцеловал ей руку и добавил:

– До встречи, сударыня, до скорой встречи, – после чего пошел обратно к дому.

Волович, немного изумленный витиеватой речью князя, взяв под руку жену, направился к карете. Вскоре он почувствовал, что с ней творится неладное.

– Что-то плохо мне, – пожаловалась Еленка каким-то странным сонным голосом. Не на шутку перепуганный ее внезапным недугом Станислав подхватил свою красавицу на руки и, ища помощи, оглянулся по сторонам, но ни Казимира, ни Мечислава не было, оба словно растворились в непроглядной темени ночного сада. Лишь теперь князь наконец-то понял, что угодил в ловушку, что будет сейчас убит, а Елена окажется добычей Вишневецкого и не только Озорчук, а сам господь бог не сможет их спасти. Нет, не страх овладел всемогущим канцлером Литвы. Назвать страхом то, чего творилось в душе Воловича, было бы слишком просто. Горькая обида, безысходная тоска да запоздалое раскаяние терзали его отсчитывающее последние удары сердце. Как мог он, умудренный многолетним опытом борьбы за власть вельможа, так легко поддаться на обман подлеца Казимежа, да еще принести в жертву эту без того несчастную девочку, ставшую ему женою лишь благодаря учиненному над ней гнусному насилию.

Уложив Елену под вязами, Станислав вынул саблю, намереваясь дорого отдать свою жизнь. Последним лучиком вечерней зари в уме у канцлера блеснула надежда, что на шум боя прибегут горланящие где-то совсем невдалеке пьяные шляхтичи.

Время шло, но убийцы не появлялись. Лежавшая без чувств Еленка вдруг жалобно застонала, повернулась на бок, пытаясь встать, но ее тут же стошнило, и она вновь бессильно повалилась на траву. Стыдливо прикрываясь ладошкой в предчувствии нового приступа дурноты, несчастная, взглянув на мужа, довольно внятно вымолвила:

– Отравил меня, похоже, князь Казимир.

Их взоры встретились. Последнее, что увидела Елена, опять впадая в забытье, были неестественно расширившиеся то ли от боли, то ли удивления железно-серые глаза Воловича, да стекающая изо рта его на подбородок тонкая струйка крови.

21

Коварство, скупость, трусость и жестокость для людского племени пороки очень свойственные. Редко сыщешь человека, который не имеет хотя бы одного из них. Но чтоб были сразу все, да еще у воина – такое тоже нечасто встретишь.

Юрко Ангел, чудом избежавший смерти в бою с донскими казаками Ваньки Княжича, был именно столь редким исключением. Первой проявилась скаредность Юрка. Когда Мечислав предложил ему убить Воловича да показал большой, туго набитый золотыми турецкими цехинами кошель, он сразу согласился. Однако, услыхав о том, что помимо убийства канцлера, ему надо похитить его жену, да еще какую-то грамоту, Ангел скорчил обиженную личину и стал нагло торговаться.

– Ну и скуп же твой хозяин, а еще светлейший князь, – укоризненно качая бритой головой, заявил душегуб. – За три дела одним кошельком расплатиться хочет. Нет, любезный пан дворецкий, за бабу и письмо отдельная плата полагается.

– Да ты никак перепил на радостях или от страха, что натерпелся на Дону, совсем ума лишился? За ту цену, которую ты ломишь, половину вашей вшивой Малороссии можно скупить, – попытался вразумить приятеля наперсник Вишневецкого, но казак рассудительно ответил:

– Нет, Мечислав, дешевле нельзя. Ну ты сам-то посуди – грамота никак не меньше Воловича стоит, ведь именно из-за нее вы с князем канцлера задумали порешить, я, чай, не малое дите, что к чему прекрасно понимаю. А про жену его и говорить нечего, знаешь, чья она дочь? – не получив ответа, но увидев на лице дворецкого явное смущение, Ангел язвительно продолжил: – То-то же, с Озорчуком дела иметь очень опасно, ему ни князь твой, ни сам король не указ. Так все может обернуться, что никакие деньги не понадобятся.

После недолгих препирательств Мечислав уступил. Недобро взглянув на казака, пан швырнул ему кошель:

– Уговорил, черт сладкоречивый. Держи задаток – остальное, когда канцлера убьешь, получишь.

Казимежев наперсник готов был согласиться на любую цену. Мертвые не требуют долги – эту истину он хорошо усвоил, а Юрко в его глазах уже был покойником.

Однако вероломством малоросс нисколько не уступал холую Вишневецкого, Ангел уже уразумел, что, став сообщником князя Казимира, долго не задержится на этом свете. С такими тайнами в голове да деньжищами в кармане никто подолгу не живет. От того и торговался столь усердно, потому как знал – после смерти канцлера лишь кинжал с удавкой, в лучшем случае пуля, будут ему наградой. Стало быть, обещанную мзду надо было получить всю сразу. Как ни странно, но при всем при этом убегать с наградой, не исполнив княжескую волю, Юрко тоже не намеревался. Душегубство давно сделалось его истинным призванием, к тому же негодяй учуял слабину в замыслах коварного вельможи и уже нашел выход из своего, казалось бы, безвыходного положения.

Коль убить Воловича доверено ему, значит, Вишневецкий не желает посвящать в сию тайну никого, кроме дворецкого. Оно и правильно. Окажись убийцей кто-то из людей Казимежа, сразу же начнутся пересуды и опасные для него догадки. Другое дело он, Юрко Ангел, никому не ведомый вольный казак, да на такого все смертные грехи можно свесить. Так что кроме как Мечиславу, приглядывать за ним некому и, конечно же, дворецкому поручит князь убрать опасного свидетеля.

Вот Юрко и порешил – Станислава прикончить и тут же потихоньку скрыться. Вряд ли княжий лизоблюд сможет стать ему серьезной преградой. Пусть сам Мечислав, если жив останется, доставляет своему светлейшему дружку жену убитого да грамоту, а он найдет, куда податься. Реча Посполитая большая и на ней свет клином не сошелся, есть еще неметчина с Московией. С полным кошелем червонцев везде легко пристанище найти.

Рассуждения Ангела были верны лишь отчасти. Отправляясь на свидание с душегубом, наперсник Вишневецкого повелел начальнику дворцовой стражи пану Зигмунду Морожеку:

– Собери людей, вооружи как надо и будьте наготове. Вона сколько сброду разного на праздник к нам наехало, жди теперь от них всяких гадостей. Особенно за малороссами следи, эти изверги-схизматы на все способны.

Пытаясь придать своей паскудной харе воинственный вид, он строго, как какой-нибудь хорунжий или даже полковник, вопросил:

– Сколько воинов в твоем распоряжении?

– Не извольте, пан Мечислав, беспокоиться, сотня наберется. Все бойцы бывалые, в сражениях испытанные, хоть кого угомоним, – преданно глядя на него, заверил Зигмунд.

– То-то же, смотрите у меня, не вздумайте напиться, завтра наверстаете свое. Да рыцарям глаза зазря не мозольте. Человек двадцать по замку расставь, а с остальными расположись возле конюшни. Ежли что, я выстрелом дам знать, – откинув полу кунтуша, Мечислав показал Морожеку заткнутый за пояс пистолет.

Держать охрану наготове он приказал, конечно ж, не из страха перед буйством гостей. Коли шляхтичи и подерутся, так сами друг друга усмирят. Дворецкий сделал это по совсем иным соображениям. Прежде всего, трусоватый пан не был уверен, что сможет в одиночку расправиться с Юрко – какой-никакой, а все ж таки казак. К тому же вопиющая беспечность Воловича внушала опасения. Ну не мог Станислав заявиться к своему заклятому врагу вот так, в сопровождении лишь кучера да двух лакеев, в любой миг можно было ожидать какого-то подвоха.

Когда Казимеж приказал отогнать карету канцлера к малым воротам, Мечислав понял – настала пора действовать. Без особого труда отыскав четверку приметных белых лошадей, он дал знак кучеру подвинуться, легко вскочил на козлы и, кивнув на пьяных шляхтичей, голосом, не терпящим возражений, заявил:

– Поезжай вдоль стены, князь с княгиней с другой стороны выйдут. Негоже хозяйке вашей смотреть на эту нечисть, – затем обернулся к уже взобравшимся на запятки лакеям. – А вы, олухи, куда собрались? Бегите к привратнику да фонари возьмите, скажите, пан дворецкий приказал. Вон какая темень, опрокинете еще карету на какой-нибудь колдобине, – однако тут же подобрел и подал одному из них оплетенную фляжку. – Ждите здесь, мы на обратном пути вас заберем. Нате вот, повеселитесь, пусть у вас тоже праздник будет.

Важный вид Мечислава, его не лишенные здравого смысла распоряжения да дармовая выпивка вызвали у лакеев полное доверие. Благодарно поклонившись, они отправились к сторожке привратника. Как только те ушли, дворецкий запалил факел и толкнул локтем кучера.

– Чего ждешь, поехали.

Канцлеров возница угрюмо взглянул на незнакомца, он был менее доверчив, чем лакеи, но перечить не стал. Отъехав подальше от ворот, наперсник Вишневецкого как бы невзначай выронил из рук факел.

– Будь любезен, подними, – попросил Мечислав. Недовольно поморщившись, кучер слез с козел. Как только тот склонился над оброненным факелом, дворецкий прыгнул ему на спину, сбил с ног, трижды вдарил головой о выстилавшие дорогу булыжники, затем, накинув на шею удавку, принялся душить. Когда забившееся в судорогах тело несчастного, наконец, обмякло, пан столкнул его в придорожную канаву. С опаскою взглянув по сторонам, не видал ли кто, убийца занял место своей жертвы и погнал карету к малым воротам.

Тем временем обуреваемый страхом наемник уже давно стоял в засаде. Укрывшись за деревьями, Ангел поджидал чету Воловичей. Когда Юрко увидел шагающего впереди их Вишневецкого, то сразу успокоился. Предположения его сбывались – раз уж Казимир не погнушался взять на себя обязанность загонщика, значит, никого другого поблизости нет. Сейчас он вдарит Станислава ножом, добежит до калитки, что виднеется в конце аллеи, и прощайте, господа хорошие, далее в своих делах паскудных сами разбирайтесь.

Появление Мечислава не сильно огорчило малоросса, стоявшие же позади него лошади даже обрадовали. Теперь ему погоня не страшна. В карете канцлера под видом кучера легко пройти через заставу у городских ворот, а там – ищи ветра в поле. Дождавшись ухода Вишневецкого, Ангел вынул засапожный нож и приготовился к броску, но тут случилось непредвиденное – княгиня повалилась с ног, Волович переполошился, вынув саблю, он застыл на месте, ожидая нападения. Трусливый душегуб опять пришел в смятение.

– Ну, втравили иуды, – ругнул Юрко своих сообщников. – Как же я теперь с ним совладаю?

Рука убийцы потянулась к пистолету, приготовленному на случай схватки с Мечиславом, однако тут же опустилась. Обостренный страхом разум подсказывал Ангелу – стрелять нельзя.

– Станислава убью, а на выстрел сразу рыцари сбегутся да на куски меня порвут. Этим сволочам, Казимежу с его холуем, только этого и надобно.

Трусоватый Ангел собрался было нарушить сговор и сделал шаг к калитке, коль дворецкий станет на пути – проще его пристрелить, но увидав, что канцлер склонился над женой, остановился. Вид широкой, незащищенной спины Воловича заворожил Юрка. Даже деньги, не говоря уже о данном слове, здесь были ни при чем. Как любому истинному убийце, умерщвление людей доставляло малороссу почти телесное, сравнимое с любовным, наслаждение. Настоящий мастер своего подлого дела, он неслышно подкрался к Станиславу да всадил ему нож под левую лопатку. Широкое длинное лезвие, с хрустом перерубив ребра, насквозь пронзило сердце. Канцлер вздрогнул, попытался встать, но не смог и, не издав ни звука, завалился набок. Чтобы не измазаться в крови, многоопытный душегуб не стал сразу же выдергивать нож из раны, а потом вовсе позабыл о нем.

Поначалу Ангела привлек блеск висевшего на шее у княгини ожерелья. Переступив через убитого им мужа, он склонился над лежащей в беспамятстве женой. Живорез потянулся к драгоценности, своей стоимостью никак не уступавшей кошелю, что оттягивал его карман, однако в этот миг из-за облаков вышла луна. Казак остолбенел, не смея прикоснуться к сей не по-земному прекрасной женщине. Наемный убийца был еще довольно молодым тридцатилетним мужчиной. Впрочем, возраст ничего не значил, любой пришел бы в трепет, увидав освещенное колдовским лунным светом лицо Елены.

Позабыв о том, что собирался убегать, Юрко перевел взгляд на лишь слегка прикрытую шелком платья грудь красавицы и опустился перед нею на колени. Неизвестно, чем бы все закончилось, не появись дворецкий.

– Слюной не захлебнись, почтеннейший. Поднимись с колен-то, чай, не икона, чтоб на нее молиться, – встав за спиной у Ангела, глумливо заявил слуга Казимежа. Казак проворно вскочил, недобро глянув на Мечислава, он положил ладонь на рукоять пистолета.

– Не балуй, – строго осадил его княжий управитель. – Рано нам с тобою ссориться, шибко много дел незавершенных осталось, – при этом пан передвинул за спину заткнутый за пояс пистолет и, охально облапив бесчувственную княгиню, начал поднимать ее.

– Чего стоишь, помогай. Думаю, не пропадут зазря наши старания. Князь добрый, да и пылу у светлейшего в последнее время крепко поубавилось. Малость пошалит с вдовою канцлера, а опосля и нас угостит. Девка справная, на всех хватит.

Изумленный до крайности Юрко остался неподвижен, казак лихорадочно соображал, как поступить. Убивать его Мечислав, похоже, не намерен, по крайней мере, сейчас. Дворецкий только что мог это сделать без всякого труда, всадив в затылок пулю беспечному созерцателю женской красоты. Стало быть, он ему еще зачем-то нужен. Все решило сделанное паном то ли в шутку, то ли всерьез обещание. Не устояв перед соблазном обладать столь прекрасной женщиной, Ангел покорился и принял на руки Елену. Аж задрожав от вожделения, он сдавленно изрек:

– Пошли.

– Один нести изволишь сию ношу? Ну и ладненько, – паскудно ухмыльнулся Мечислав, но тут же озабоченно добавил: – Задурил меня ты с этой бабой, о главном-то я чуть не позабыл.

Запрокинув на спину мертвого Станислава, дворецкий принялся обшаривать его карманы.

22

Сидя в небольшом венецианском кресле, Вишневецкий готовил награду другу детства. Взяв золоченый, добытый в походах на Московию кувшин, он налил вино в три того же происхождения серебряных кубка и снял с пальцев заветные перстни. Один уже сослужил свою службу, о чем красноречиво свидетельствовали полусонные глаза красавицы Елены, которыми она смотрела на него при их недавнем прощании. Князь взял другой и бережно отогнул державшие камень лапки. Тот выпал, обнажив крупинки зеленоватого порошка. Казимир задумался – весь его отдать наперснику иль поделить меж ним да Ангелом, но, вспомнив напутствие лекаря немчина, того, что продал ему сей яд: «Это снадобье весьма полезные свойства имеет. Убивает ровно через неделю, а до того недуг наподобие холеры приключается. Еще ни один отравитель, который им воспользовался, не был уличен», – всыпал всю отраву в один кубок.

– Разделю на двоих, а вдруг мало окажется. Крепкие ведь, черти, разъелись на моих хлебах. Да и Ангелу неделю жизни даровать никак нельзя. Он за столь немалый срок много чего лишнего успеет разболтать, – подумал Вишневецкий.

Услыхав за дверью чьи-то тяжелые шаги, князь вернул на место самоцвет. В ответ на троекратный стук Казимеж строгим голосом дозволил:

– Входите.

Первым переступил порог Мечислав, за ним протиснулся в дверь Ангел с Еленой на руках. Не поднимаясь с кресла, светлейший указал перстом на постель и распорядился:

– Туда ее клади.

Уложив свою добычу на изящное, как и все другое в княжеской обители, ложе, подлые Казимежевы псы предстали перед своим хозяином. Сохраняя строгость в голосе, тот коротко спросил:

– Никто не видел?

– Обижаешь, ваша милость, чай, не впервой подобными делами занимаемся, – развязно ответил дворецкий, который чувствовал себя героем этой ночи. Однако тут же пугливо приумолк под холодным, как у змея, взглядом Вишневецкого.

– Что Станислав? – продолжил расспросы князь.

– Навеки успокоился, в саду под вязами лежит, остывает, – не поднимая глаз от полу, сообщил Мечислав и выложил на стол Папское послание.

– Слуги его где? – уже мягче поинтересовался Казимир.

– Кучер в придорожной канаве задушенный валяется, а с лакеями еще проще – за сгоревших от вина сойдут. Думаю, наутро средь гостей таких немало окажется.

Довольный ходом событий Казимир, чтоб не расхолаживать сообщников, назидательно изрек:

– Думать буду я, твое же дело – исполнять, что мною велено. Воловича с кучером пока в карету уложите. Лакеев трупы разыщите, для виду тоже поизрежьте и туда же. Колесница у канцлера большая, все уместятся. От запасных ворот ее не отгоняйте, место там глухое, подходящее. Но на всякий случай карету сторожить придется, мало ли что. Этим ты, Юрко, займешься, – кивнул он Ангелу, немало удивив казака тем, что знает его имя.

– А ты, – повернулся князь к Мечиславу, – как управитесь, сюда иди. Здесь, за дверью, дальнейших приказаний дожидайся.

– С ней что делать будем? – кивнул дворецкий на Елену.

– Я еще не решил. Вот сейчас чуток поженимся, тогда и видно будет. Может, насовсем хозяйкой в своем доме оставлю, – похотливо улыбнулся князь, но, заметив столь же похотливый блеск в глазах наперсника, язвительно добавил: – А ты никак в родню ко мне набиваешься? Гляди, пан Мечислав, допрыгаешься, что велю тебя выхолостить, – после чего довольно рассмеялся и сделал жест, приглашающий к столу.

– Давайте лучше выпьем за счастливый исход непростого дела нашего.

Взяв в обе руки по кубку, Казимеж протянул один из них Ангелу. Казак с поклоном принял угощение, но пить не торопился, на лице Юрка было даже не смущение, а явный испуг. Заметив это, Вишневецкий сердито изрек:

– Негоже в милости моей сомневаться. Что ж, коль ты подозрительный такой, давай в знак полного доверия чарками обменяемся.

Несмотря на возражение казака, он одним духом осушил его кубок. Ангел поспешил последовать княжескому примеру. Преданный Мечислав не заставил себя упрашивать. В отличие от Вишневецкого с Юрко, дворецкий принялся мелкими глотками вкушать дорогое вино, наполняя свое грешное нутро медленной отравой. Убедившись, что наперсник испил чару до дна, Казимеж облегченно вздохнул и пристально взглянул на малоросса. «А казачекто не так прост, как кажется. Не почуял бы свою погибель да не сбежал, когда карету будет стеречь,– с тревогою подумал князь, но, заметив, с каким вожделением тот уставился на спящую Елену, успокоился. – Нет, никуда не денется ублюдок, вона как его разобрало, даже об обещанной доплате помалкивает».

Закипая ревнивой злобой, он повелительно изрек:

– А теперь пошли прочь, – затем уже устало добавил: – Как же вы мне все надоели.

23

В чистом поле, у столбовой дороги, менее чем в полуверсте от предместья Варшавы расположился на вынужденный роздых отряд литовских шляхтичей полковника Озорчука. Три десятка воинов, собрать обещанную зятю полусотню Ян не смог – кое-кого пришлось оставить для охраны имения, коротали время, как могли. Большинство из них дремали, лежа прямо на траве, но не выпуская из рук поводьев нерасседланных коней. Лишь двое дозорных непрерывно следили за городской заставой.

Солнце уже зашло, сгустились сумерки, а приметная своею позолотой да белой мастью лошадей карета канцлера все никак не выезжала из столицы.

Сам полковник, усевшись по-турецки возле маленького костерка, предался свойственным его годам размышлениям. В пятьдесят лет воспоминания о минувшей молодости совсем свежи, но сама она уже безвозвратно потеряна. Казалось, будто бы еще вчера зеленым юношей ты покидал родимый дом, а вот уже и дочь замуж вышла, того гляди внуки пойдут. Как человек, проживший жизнь свою достойно, Ян ни о чем не сожалел. В каждом возрасте свои заботы, радости да печали. Раньше, правда, их побольше было: той же славы воинской и женской любви искал. Теперь все проще сделалось – лишь бы у Еленки ладно жизнь сложилась, а остальное уже мало волнует. Хотя, пожалуй, жаловаться грех. Муж дочери завидный достался – князь и один из первых богачей Речи Посполитой. Староват, конечно, летами больше ей в отцы годится, только тут уж ничего не поделаешь – красавцы молодые канцлерами всей Литвы не бывают. Одно плохо, шибко зять в междоусобицы встревать горазд. С всесильными князьями польскими враждовать задумал. Как бы лиха с ним какого не стряслось. Ну а муж ведь и жена – одна сатана. Случись что со Станиславом, тогда Еленке тоже несдобровать.

Насмешливый знакомый голос неожиданно прервал размышления Яна.

– Вы чего так беспечно разлеглись? Татарвы с казаками на вас нет, те б давно уж всех повырезали.

Потревоженный полковник поднял голову и увидал трех всадников, незаметно подкравшихся со стороны дороги, но тревога тут же уступила место радости. В вынырнувшей, словно из-под земли, троице Озорчук признал Гжегожа, Марцевича и Ежи, который после набега на имение Воловича стал одним из ближайших людей Шептицкого. Что-что, а искреннюю преданность да благородство души чувственный хорунжий ценить умел.

Ловко спешившись и обращаясь уже не столько к полковнику, сколько к его воинам, Шептицкий с укором заявил:

– Разленились вы, как погляжу, на новой службе. Отчего дозоры лишь у городской заставы выставлены? Никак, Варшаву штурмовать намереваетесь на сей раз?

Обнимая друга, Озорчук, как бы в оправдание своих бойцов, ответил:

– Так не на Дунае и не под Смоленском стоим, а у ворот родной столицы, чего ж нам опасаться?

– Сразу видно, пан полковник, давно ты в Варшаве не бывал. Здесь особо осторожным требуется быть, – с печалью в голосе промолвил Гжегож.

Поздоровавшись со всеми за руку, хорунжий прилег возле костра. Ему явно нездоровилось. Синеватые мешки под глазами, мелко дрожащие пальцы красноречиво свидетельствовали о том, что предположения полковника были справедливы, и за месяц, прошедший со дня Еленкиной свадьбы, Шептицкий не изменил своей пагубной привычке.

Более того, оказавшись на хуторе один, без Марыси, Яна и Елены, он впал в глубокую тоску. Причиною тому стало, конечно же, замужество принцессы их рыцарского братства. Гжегож был немножечко влюблен в Еленку, хотя никогда бы не признался в этом даже самому себе, хорунжий относился к ней всегда как к дочери. А потому, увидев старого приятеля ее мужем, Шептицкий шибко загрустил. Его собственная жизнь предстала перед ним в таком сером цвете, что не помогла и прирожденная мечтательность. Одним словом, пребывание на свадьбе да вызванные встречею с Воловичем воспоминания не пошли на пользу бывшему гусару. Заключив союз с зеленым змием, он принялся глушить свою такую же зеленую тоску. Дело шло уже к позорной гибели отчаянного шляхтича в вечной битве вина и человека, из которой никто и никогда не выходил победителем, но тут явился гонец Озорчука.

Узнав, что он еще кому-то нужен, что полковник без него вообще, как без рук, Гжегож сразу образумился. За один день он собрал свою лучшую в литовском ополчении хоругвь и двинулся в путь. За всю неблизкую дорогу Шептицкий не выпил ни глотка хмельного зелья, но перенесенный месячный запой явно давал о себе знать.

Зябко кутаясь в старенький плащ, хорунжий спросил:

– Ну, рассказывай, как вы здесь живете, как Еленка себя в княгинях чувствует? А то в имении у канцлера ни от кого толку не добьешься. Что его слуги, что наши шляхтичи, все одно твердят – князь с княгиней и полковником в Варшаву уехали, только вечером вернутся. Я людей оставил в вотчине, пускай с дороги отдыхают, а сам с Марцевичем да Ежи вас встречать отправился.

– Ничего живем, грех жаловаться, – охотно ответил Ян, ему тоже не терпелось поделиться с другом своими переживаниями. – Еленка только вот с жиру бесится. Я тебя для того и вызвал, чтоб в рассудок здравый ее привел. Это только ты умеешь.

– И чего принцесса наша вытворяет? – насмешливо поинтересовался Гжегож.

– Сегодня, например, на праздник к князю Вишневецкому поехала. Станислав как ее ни отговаривал, уперлась и все. Не хотите, как хотите, одна поеду. Нашла, дуреха, у кого гостить. Мы тут с зятем князя этого в таких делах уличили, за которые голову на плаху положить немудрено.

Заметив, как встревожился Шептицкий, полковник замолчал на полуслове. При упоминании о Казимире, хорунжий вздрогнул и строго вопросил:

– А ты почему здесь?

– Так Станислав попросил, негоже, говорит, с целым войском к Вишневецкому являться, дружки его нас засмеют. Да не беспокойся, как только Елена с мужем за городские ворота выедут, мы их сразу под охрану возьмем. Ну а в своем доме или в городе даже этот упырь вряд ли посмеет на канцлера Литвы напасть.

Вскочив на ноги, Гжегож озлобленно воскликнул:

– Еще как посмеет! Ты гада этого не знаешь. Он только на моей памяти трех жен со свету сжил и никто ему в укор слова не сказал – всем жить хочется. И с Еленкой Казимир цацкаться не будет, а с твоим зятем тем более.

Уже сидя в седле, Шептицкий раздраженно пробурчал:

– Повезло девке, что отец, что муж дурак, а друг отца горький пьяница.

Таким его полковник раньше никогда не видел. Вспомнив о том, что столь решительным безвольный Гжегож бывает лишь перед лицом большой опасности, Озорчук безропотно покорился и побежал к коню.

– Не отставай, может, еще успеем, – бросил вслед ему хорунжий.

24

Прорываться сквозь заставу у городских ворот Шептицкий не стал. Гжегож был не только отчаянным рубакой, но и отменным, осмотрительным в бою офицером. Опасаясь поднять тревогу да поставить на ноги весь Варшавский гарнизон, он, подскакав к воротам, придержал коня и, обращаясь к начальнику караула, дружелюбно оповестил:

– Хорунжий Шептицкий, прибыл с литовскими рыцарями на праздник к князю Вишневецкому.

Затем вынул из своего почти всегда пустого кармана случайно завалявшуюся в нем серебряную монетку и подал ее стражнику.

– Припозднились, ваша милость, гости князя почти все уже разъехались, – промолвил тот, но улещенный подачкой тут же добавил: – Хотя, канцлер ваш пока не выезжал. Поспешайте, может быть, еще успеете отведать вин из подвалов Вишневецкого.

– Дай то бог, – ответил Гжегож, будто бы он впрямь был озабочен тем, что опоздал на праздник, и рысью поскакал по широкой столичной улице, увлекая за собой весь отряд. За прошедшие пятнадцать лет бывший ротмистр не позабыл, где находится обитель его бывшего начальника, а потому быстро вывел своих собратьев к замку Казимира.

Ворота оказались заперты. Ухватив за руку полковника, который уже понял, что хорунжий трижды прав, и теперь готов был крушить не только дубовые створы, но и каменную стену, Гжегож попросил:

– Не торопись, я еще одни ворота знаю, оттуда легче незаметно к дому подобраться.

Прислушиваясь к доносящимся из-за ограды пьяным голосам гостей, большинство которых осталось ночевать в саду, Шептицкий, сам того не зная, двинулся вдоль стены по следу Мечислава.

«Плохо дело, у такого труса, как Казимеж, своей охраны до черта, а тут еще гостей полон двор. Случись драка – эти спьяну не станут разбираться, кто прав, кто виноват, все сторону хозяина примут, супротив такой оравы можем и не устоять», – подумал он.

Гжегож было пожалел, что не привел с собой подвластной ему хоругви, но тут же порешил – нет худа без добра, так соблазну меньше вступить в открытый бой. Учинить побоище в столице, воспользовавшись предназначенным для похода на Московию литовским ополчением, – это уже мятеж, а хорунжий презирал людей, за провинности которых кару несли другие. Когда в той, прошлой, жизни ротмистр Шептицкий поднял руку на полкового командира, мстя за загубленный эскадрон, он рисковал самим собой и на казнь пошел бы в гордом одиночестве. Сейчас все было по-иному.

В это время конь Марцевича, испуганно заржав, встал, как вкопанный, у придорожной канавы. Не дожидаясь приказа, вахмистр спрыгнул с седла и исчез в непроглядной тьме. Вскоре Гжегож услыхал его встревоженный голос:

– Пан хорунжий, взгляни-ка.

Шептицкий и последовавший за ним Озорчук спустились в канаву. Ярослав уже высек огонь, тусклый свет которого вырвал из темноты обезображенный лик мертвеца.

– Кто из канцлеровых слуг? – шепотом спросил Гжегож. В ответ полковник лишь кивнул и, цепляясь руками за траву, полез наверх. Когда хорунжий с вахмистром выбрались обратно на дорогу, он уже сидел в седле и ошалело глядел по сторонам, пытаясь отыскать коварных недругов, но, кроме шляхтичей его отряда, никого поблизости не было. Шептицкий сразу понял – дай Яну волю, он просто наломает дров, чем окончательно погубит может быть еще живых Елену со Станиславом. Преданно взглянув в глаза обезумевшему с горя другу, он снова попросил:

– Ян, доверься мне. Я за все пятнадцать лет, что мы знакомы, хоть когда-нибудь тебя подводил?

Услышав его спокойный, уверенный голос, Озорчук как-то сник и тихо вымолвил:

– Приказывай, хорунжий, – он и сам уже прекрасно понял, что нападение на замок их малочисленного отряда, скорей всего, будет отбито, а Вишневецкий, скрывая следы своих преступлений, непременно убьет его дочь. Оставалось лишь надеяться на бога да Шептицкого. Только Гжегож, лучший во всем литовском ополчении офицер-лазутчик, ранее не раз бывавший в обители князя Казимира, может скрытно провести их в замок, чтоб без шума вырезать внутреннюю стражу и освободить Елену.

Между тем принявший командование хорунжий уже начал отдавать распоряжения:

– Сойдите с дороги на обочину, нечего копытами о камни звенеть. Стойте здесь засадой, ежели кто сюда сунется – задерживайте, артачиться начнут – сразу же кончайте, но только без пальбы. Мы для начала втроем сходим, поглядим, чего там, в доме у Казимежа творится.

Вынув из седельной сумки подаренные Воловичем пистолеты, он засунул их за пояс и коротко приказал:

– Ежи, Марцевич, за мной.

Пройдя шагов двести вдоль стены, хорунжий и его бойцы наконец увидели калитку. Шептицкий помнил, что от нее тянется аллея, которая проходит под окнами замка и заканчивается у парадного подъезда. Впрочем, проникать через него в Казимежево логово Гжегож не собирался, для этого вполне могли сгодиться окна нижнего этажа. Прежде чем войти в ограду, он на всякий случай поглядел по сторонам и лишь теперь заметил в десятке саженей от запасных ворот четверку белых лошадей. Дав знак своим солдатам притаиться, хорунжий крадучись направился к повозке, в которой уже признал карету канцлера. Направив на дверцу пистолет, Шептицкий приоткрыл ее. Под передней скамейкой лежал бездыханный человек – это был Станислав. В лунном свете полуоткрытые глаза мертвого канцлера тускло блестели, а стекавшая с губ на щеку кровь напоминала выползающую изо рта змею. Отчаянному шляхтичу сделалось чуток не по себе, закрыв карету, он вернулся к калитке.

– Чего там? – нетерпеливо поинтересовался вахмистр.

– Волович мертвый, вот чего.

– А пани Елена, – дрожащим голосом спросил Ежи.

– Ее, слава богу, нет, – тяжело вздохнув, ответил Гжегож, а сам подумал, что то, что Еленки нет в карете, ровным счетом ничего не значит.И тоже содрогнулся, представив, что сейчас, наверно, вытворяет с их любимицей Казимир, но тут послышались чьи-то торопливые шаги. Все трое, не сговариваясь, прижались к каменной ограде. Калитка тихо скрипнула и из сада вышли два человека. Даже в темноте нетрудно было разобрать, что один из них по виду малоросский казак, а другой, скорее всего, польский шляхтич. В руках у незнакомцев был большой белый сверток. Когда они закинули его в карету, Шептицкий увидал свисающий из распахнутой дверцы пышный волнистый шлейф и сразу понял, что это женские волосы. Обладательницу сей роскошной гривы Гжегож знал с ее раннего детства.

– Еленка, – словно молния, ударила страшная догадка в лихую голову хорунжего. В тот же миг украшенная перстнем рука подхватила ее чудные кудри и захлопнула дверцу.

Ярость не ослепила рыцаря, его распоряжения были четки и понятны. Вручив Ежи свои пистолеты, он приказал, кивая на калитку:

– Ежели кто еще появится – убей, сам умри, но удержи ворота, – затем, широко взмахнув рукой, дал знак Марцевичу зайти с другой стороны. Осторожно вытягивая из ножен саблю, хорунжий шагнул к карете. Преданный друг-вахмистр последовал за ним, в руке его блеснул обнаженный кинжал.

25

Выйдя из спальни Вишневецкого, Мечислав и необычно молчаливый Ангел направились в сад. Взвалив на плечи труп Воловича, сообщники Казимежа, кряхтя и чертыхаясь, поволокли его к карете. Когда они с большим трудом втолкнули, наконец, в нее грузное тело канцлера, дворецкий присел на порожек и, немного отдышавшись, изволил пошутить:

– До чего ж тяжел, литвин проклятый, не зря наш князенька кабаном Станислава прозвал. Представляешь, каково княгине бедной под такою тушей было возлежать, – блудливо подмигнув Юрко, он добавил: – Так что, как ни прикинь, а выходит, мы с тобою шибко доброе дело сделали – жизнь нелегкую прекрасной даме облегчили. Что Казимир, что мы, куда изящней будем.

Не очень-то повеселев от паскудной шутки пана, казак в ответ смущенно улыбнулся и спросил:

– А с остальными как? – С какими остальными?

– Да со слугами его, – кивнул Юрко на мертвого Воловича. – Ты же сам о них князю рассказал. Так что нам с тобой теперь таскать покойничков, не перетаскать.

– Таскай, коли помимо душегубства еще и к ремеслу могильщика пристрастие имеешь, – с издевкой заявил дворецкий.

– Мечислав, ты меня лучше не дразни, а толком говори, что дальше делать будем? – обозлился Ангел.

– Да ничего пока, – мечтательно взглянув поверх ограды на окна княжьей спальни, равнодушно ответил пан и пригласил, подвинувшись: – Присядь-ка лучше, отдохни от трудов наших праведных.

– Некогда сидеть, князь же приказал слуг Воловича к нему в карету уложить, да еще ножами порезать. К чему бы это? – не унимался малоросс.

– Как к чему? – Мечислав глянул на него, как на убогого. – Вот все закончится, – кивнул дворецкий на окна спальни, – всех в кучу соберем, за город вывезем, да и бросим в ближайшем придорожном лесу. Ну, напали на канцлера разбойники, когда до дому возвращался. Так мало ли лихих людей по просторам Речи Посполитой бродит, – пояснил пан казаку, а про себя подумал: «Заодно и тебя, схизмата-недоумка, с ними рядом застреленного уложу. Должен же был князь хоть кого-то из злодеев убить, чай, не жертвенный баран, а рыцарь».

– Только с этим успеется, – сказал он вслух. – Как из города поедем, тогда и соберем. Не таскать же на себе еще холопов, с меня их господина хватит, вдоволь с ним намаялся.

– Когда поедем-то? – виновато вопросил Юрко.

– А я откуда знаю. Жди теперь, покуда князь княгиней вдоволь насладится. Или ты куда спешишь? – дворецкий подозрительно взглянул на казака, но, увидав в его глазах лишь вспыхнувшую ревность, успокоился. Еще немного посидев, Мечислав неторопливо поднялся на ноги и приказал:

– Оставайся здесь, стереги своего крестника, а я пойду. Нашего же князя сам черт не разберет, может он и быстро с Еленой этой управится, годы-то его уже не те.

Ангел вознамерился еще о чем-то спросить и даже открыл рот, однако пан опередил его:

– Следи за окнами, когда понадобишься, я фонарем подам знак, – промолвил он, направляясь к калитке, но – неожиданно остановился и, с презрением глядя на Юрка, вновь заговорил: – Смотрю я на тебя и диву даюсь. Ну кто ты есть – душегуб, сволочь редкая, а перед бабой слюни распустил. Знай, дурак, от них, от баб, все беды. Думаешь, ты канцлера убил, – Мечислав указал перстом на карету, – нет, почтеннейший, молодая жена Воловича сгубила. Сам Станислав-то и за спасением души сюда бы не поехал, это его сучка приглашение наше приняла. Повадилась в Варшаву ездить, песни петь, танцы танцевать, гривой белокурой да цицками ядреными трясти, вводить народ в искушение. Вот пускай теперь своими прелестями и расплачивается. Судьбу, брат, не обманешь, всем рано или поздно воздастся по заслугам. А что баб касаемо, бери с Казимежа пример, он их в грош не ставит, от того и счастлив.

Внезапно нахлынувшее недоброе предчувствие подвигло пана на такое откровение. Мечислав словно догадался, что жить ему осталось совсем немного, даже меньше той недели, которую так щедро даровал друг детства.

Оставив Ангела в полном изумлении, дворецкий наконец удалился. Однако его не лишенное здравого смысла нравоучение не пошло убийце впрок. Обуреваемый желанием так или иначе заполучить Елену, Юрко уже не думал о побеге. Взобравшись на крышу кареты, он уставился на темные окна и стал ждать обещанного знака.

Вопреки предположению Мечислава, ожидать ему пришлось довольно долго. Было уже далеко за полночь, когда в одном из окон мелькнул долгожданный свет. Позабыв про все на свете, движимый любовным влечением малоросс сиганул с крыши, словно мартовский кот, и побежал к замку.

26

Прогнав сообщников, Вишневецкий налил себе вина и вновь уселся в кресло. Его опасная затея с убийством литовского канцлера удалась как нельзя лучше. Теперь осталось совершить самое приятное – обесчестить жену поверженного врага. Швырнув на пол недопитый кубок, Казимеж подошел к постели и принялся разглядывать Елену.

– А Мечислав-то, пожалуй, прав. Много всяких женщин здесь лежало, но такой еще не было. Хорошо, хоть спит, своих глазищ на меня не таращит, а может быть, она взаправду ведьма? – при воспоминании о взгляде красавицы-литвинки легкий холодок пробежал по спине Вишневецкого. Устыдившись своей мнительности, он хищно ухмыльнулся и промолвил вслух:

– Сейчас узнаем, есть ли у ней хвост.

Сняв висевший на стене кинжал, князь для начала перерезал ленту, что стягивала чудные Еленкины волосы, те тотчас же рассыпались по постели пушистыми серебряными волнами, затем засунул остро заточенное лезвие в ложбинку между грудей, туго обтянутых белым шелком. Тонкая ткань легко вспоролась, обнажив божественные прелести княгини. При виде их сластолюбивый Казимир аж застонал, но продолжил резать платье, оголяя впалый, еще ни разу не изведавший тягости, живот. Когда в разрезе показалось лоно, он выронил кинжал и со звериным рыком уже руками разорвал подол. Широко раскинув ноги спящей женщины, изощренный развратник открыл своему взору самый потаенный уголок ее тела. Обрамленное курчавой светлой шерсткой срамное место красавицы с маленькими, плотно сомкнутыми, нежно-розовыми лепестками было столь же прекрасно, как и вся она. Вишневецкий было вознамерился припасть к нему губами, однако укол ревности остановил его. Впав в бешенство от мысли, что не он, а какой-то мужиковатый литвин первым раздвинул эти лепестки, Казимеж в один миг сорвал с себя одежду и набросился на Елену.

Кусая чуть не до крови ее большие груди да тоненькую шейку, ясновельможный насильник и убийца стал яростно вторгаться в свою жертву. С трудом ворвавшись в неготовую к соитию бесчувственную пленницу, Казимеж, бурно извергнув семя, затих. Несколько минут он лежал неподвижно, наслаждаясь нежной теплотой Елениного тела. Почувствовав, что вновь готов к соитию, князь ухватил несчастную за бедра, изо всех сил рванул их в стороны, словно пытаясь разорвать напополам прекрасную колдунью, и продолжил надругательство.

Вонзаясь в ставшее более податливым, но еще хранящее почти девственную узость влагалище редкостной красавицы, совсем недавно познавшей мужчину, Вишневецкий испытывал такое наслаждение, какого никогда еще не ведал за всю свою многогрешную жизнь. Одарив Елену новым потоком плодотворной влаги, он блаженно обмяк и не поднимался до тех пор, пока увядший фаллос не дал знать, что блаженство кончилось и надо возвращаться к делам.

За все время этой пытки Еленка даже не открыла глаз. Лишь когда палач особенно усердствовал, с алых губ принцессы рыцарского братства срывался тихий стон.

Усевшись между ног обесчещенной вдовы заклятого врага, Казимеж с превеликим удовольствием стал созерцать, как сочится его семя меж раскрасневшихся лепесточков ее любовного цветка.

– Хороша, на редкость хороша. Только как теперь мне с этой богиней, а может и ведьмой, поступить? – призадумался князь. Он и сам не ожидал, что последний, столь приятный шаг на пути убийства канцлера станет поводом изрядно озаботиться.

– Может, впрямь на ней жениться? А почему бы нет? Она ж единственная наследница Воловича, детей-то у Станислава не было. Тогда со мной богатством во всей Речи Посполитой никто сравниться не сможет.

Скаредный Казимеж, как всегда, думал только о выгоде, которую сулила новая женитьба, согласие Елены его мало беспокоило.

– А куда ей деться, девке деревенской. Без меня ее наши паны с их злодейками паненками за месяц со свету сживут. Здесь, в Варшаве, отец-полковник не защита. Тут вельможа знатный нужен вроде меня.

Припомнив, что вокруг Елены весь вечер увивался Замойский, Вишневецкий ревниво глянул на лежащую бесстыдно обнаженной раскрасавицу. Невольно любуясь этим чудным творением природы, он уже видел в ней свою законную добычу и никому не собирался уступать.

Казимир встал с постели, поднял лежавший возле кресла кубок – лучше свой поднять с полу, чем пить из чарки этого быдла Ангела. Поудобнее усевшись в кресле и попивая сладкое вино, он с нетерпением начал ожидать пробуждения своей прекрасной жертвы. Теперь ему хотелось овладеть не бесчувственной куклой, а завывающей от страсти любовницей. Зрелая женственность Еленкиного тела позволяла надеяться на это. О ее убитом муже Казимеж вспомнил в последнюю очередь.

– Ну а за литвина своего ты всю оставшуюся жизнь предо мною будешь каяться.

Очнулась пленница часа через два. Открыв огромные, темно-синие, как ночь, глаза, она окинула блуждающим взором незнакомые покои и, увидав не обремененного одеждой Вишневецкого, сразу поняла, что случилось чтото страшное, непоправимое.

– Где мой муж, где князь Станислав? – с тревогой вопросила Елена.

– Ваш муж, княгиня, долго жить приказал. Разбойники с большой дороги его убили. А вы сами разве этого не помните? – нагло ухмыляясь, ответил Казимир.

Еленка вновь сомкнула веки и слегка нахмурила тонкие черные брови, пытаясь оживить в своей памяти последние события. Представшее ее мысленному взору лицо Воловича с удивленно расширенными глазами да стекающей на подбородок струйкой крови тотчас же напомнило обо всем случившемся.

– Зачем вы его убили, – уже спокойно, даже без тени страха, промолвила она.

– Я убил? – удивленно переспросил Вишневецкий и тут же смело заявил: – А хоть бы и так. Не надо только плач устраивать по мужу убиенному да волосы на себе рвать, сударыня. Сомневаюсь, что вы смертью этого мужлана, который больше вам в отцы годится, шибко опечалены. Насколько мне известно, брак сей заключен был не от большой любви, а, скорей, от безысходности, по крайней мере, с вашей стороны. Вот я и покарал насильникарастлителя невинной девушки. Кому же, как не мне, истинному рыцарю, за столь прекрасную и несчастную даму заступиться, коль даже героический отец ваш побоялся это сделать.

Казимир так легко признался в убийстве для того, чтоб запугать Елену. Мол, пусть девчонка знает, что князю Вишневецкому все нипочем – ни обвинение в умерщвлении канцлера, ни ее прославленный отец. Однако слова его возымели довольно странное действие. Как только он упомянул об изнасиловании, Еленка приподняла голову и с удивлением взглянула на свое сверху донизу разрезанное платье. Не совсем еще оправившаяся от действия отравы, она лишь теперь заметила, что лежит совершенно голой с бесстыже раскинутыми ногами. Движимая обычной женской стыдливостью, красавица прикрыла срам тонкой длиннопалою рукой, сжала бедра и окончательно утвердилась в своей догадке – князь-подлец уже успел в ней побывать.

27

Строя замыслы о женитьбе на молодой богатой вдове, Казимеж не учел лишь одного – душа, живущая в столь прекрасном теле, не может быть обычной, страх за свою жизнь и покорность судьбе были неведомы принцессе рыцарского братства. Поэтому он сильно удивился, когда в ответ на его речь обесчещенная княгиня не разразилась рыданиями и не кинулась на шею мнимому спасителю.

Брезгливо сунув под обрывки платья испачканную семенем ладонь, Елена вытянулась в струну, чуть запрокинув голову. Длинные ресницы ее сомкнутых век слегка подрагивали, а алые чувственные губы скривились в презрительной усмешке. При виде всего этого Вишневецкому сделалось не по себе, и он умолк.

А дочь отважного полковника тем временем простонапросто размышляла. В глубине души Еленка была готова изменить нелюбимому мужу, но только во имя настоящей любви. Неприкаянное сердце подсказывало, что она ее встретит, и мечта о благородном рыцаре-красавце станет явью. Но быть снова изнасилованной, да еще вот так, в дурманном сне, – это уж слишком. Станислава можно было если не простить, то хотя бы понять. Из десятка мужчин, встретивших в глухом лесу голую красавицу, может быть, один и удержался бы от соблазна силой взять ее по велению трезвого рассудка. Остальным мог помешать лишь страх перед суровым наказанием. Принявшему ее за простолюдинку, всемогущему канцлеру Литвы бояться было нечего.

– А князенька-то редкий негодяй. Прикинулся, будто никакого интереса ко мне не имеет, а сам опоил и воспользовался без лишней суеты, как жеребец стреноженной кобылой. Только что-то здесь не так, хоть он и хорохорится, дескать, мне никто не страшен, но вряд ли ради одной похоти на убийство Станислава решился бы, – с презрением подумала Еленка.

Слегка приоткрыв веки, она увидела лежащий на столе пергамент. У Воловича не было тайн от молодой жены. Пусть и не в подробностях, но принцесса рыцарского братства была посвящена в историю нападения Вишневецкого на Папского посланника.

– Да я, пожалуй, здесь и ни при чем, так, сладкая награда за победу над Станиславом в их давней войне, – догадалась новоявленная вдова.

О том, что обесчестить жену убитого врага на войне – обычное дело, дочь полковника узнала еще в детстве из пьяных разговоров друзей отца. И вот теперь пришлось ей испытать обычай этот на себе.

Желая отереть ладонь от мерзкой Казимежевой слизи, Елена провела рукой по бархатному покрывалу и ощутила холодное прикосновение стали. Осторожно, чтоб не заметил Вишневецкий, она потрогала кинжал, который тот так опрометчиво бросил на постель.

– Похоже, им подлец платье мое резал, ну а я его горло перережу, – решила отчаянная женщина, зажав в ладони рукоять нежданно обретенного оружия.

Да, не знал премудрый Казимир, над кем он надругался. Выросшая среди суровых воинов, княгиня знала еще один обычай – кровью мстить за смерть родных и товарищей.

– Каков бы ни был Волович, но он мой муж и эта тварь его убила, а теперь еще мною тешится. Никак, наложницей своей намеревается сделать. Может, даже замуж позовет, говорят, ему такое не в диковину, многих дур уже уморил. Нет, светлейший негодяй, со мной такое не пройдет. Сейчас ты разом мне за все и всех ответишь, – разгневанно подумала Елена.

Решив собственноручно покарать убийцу мужа, без помощи отца, чувственного, словно юноша, дяди Гжегожа и даже по уши влюбленного в нее Замойского – зачем губить хороших людей, княгиня начала смертельную игру с Казимежем. Для начала надо было привести Вишневецкого в бешенство и заставить напасть на себя, а уж тут-то она его встретит. Ранее ей никогда не доводилось убивать, но дочь полковника была уверена, что рука ее не дрогнет.

Выгнувшись всем телом и еще более обозначив свою обворожительную грудь, красавица перевернулась на бок, бесстыже откинула ногу и одарила Казимира похотливым взглядом своих прекрасных глаз.

– Как вы думаете, князь, король Стефан не откажет мне в аудиенции?

Вишневецкий невольно приподнялся с кресла, но Еленка остановила его игривым жестом левой руки, правая была прикрыта обрывками платья.

– Не беспокойтесь, сударь. И так уж для несчастной дамы, как вы изволили меня назвать, немало сделали. И от мужа, недоумка толстомясого избавили, и мое тело, по большой любви истосковавшееся, ублажить успели. Только уж не обессудьте, мужскую силу вашу оценить я не смогла, от танцев утомилась да заснула невзначай.

Поняв, что княгиня просто-напросто глумится над ним, Казимеж, злобно ощерившись, снова попытался встать, но та опять его остановила капризным окриком:

– Да сидите вы, коль дамой велено. Пошалили малость и будет, я в услугах ваших более не нуждаюсь. Ну сами посудите, какой мне прок престарелого, лысого да толстого литовского канцлера на столь же престарелого, седого, худосочного князя польского менять, – блудливо подмигнув, Еленка продолжила издевательство. – Я красивая, богатая, свободная, вполне достойна королевской фавориткой стать. Вот посплю в постели вашей грешной до утра, а затем отправлюсь во дворец, – внезапно сделавшись серьезной, она кивнула на стол и с угрозой добавила:

– Вон ту грамоту возьму, ею, как фиговым листом, свой срам прикрою, да пойду просить аудиенции.

Вишневецкий взвился, словно змеей ужаленный. Таких женщин Казимир еще не встречал. Он ожидал всего: стыдливых слез, праведного гнева, угроз, но только не такого. Из всех мыслей, что ворвались ему в голову пчелиным роем, главной была одна – девку оставлять в живых нельзя. Никакой он не победитель, его жизнь сейчас находится в этих тонких длиннопалых руках и, чтоб отнять ее, княгине надо только вырваться отсюда. Все, будь то король, а про князей сподвижников, вроде Замойского, и думать нечего, примут сторону красавицы вдовы.

– Умолкни, потаскуха, – прохрипел Казимеж, бросаясь на Еленку. Когда пальцы негодяя уже готовы были сомкнуться на тоненькой, покусанной им шейке, принцесса рыцарского братства нанесла удар. Да видно, эта ночь была счастливой для подлецов. Спрятанное под обрывками платья лезвие кинжала зацепилось за прочный шелковый шов и, направленный в горло прямой удар получился не таким, как надо. Клинок пошел чуть выше, распоров Вишневецкому лицо ото рта до уха. Взвыв от боли, тот попытался ухватить княгиню за руку, но она ловко увернулась и пнула Казимира своей бесстыже откинутой ногой с такою силой, что обливающийся кровью убийца отлетел к столу. Однако злыдню снова улыбнулось счастье. Падая, он растопырил руки и почти случайно ухватил за горло винный кувшин. Уже не нападая, а спасаясь от разъяренной красавицы литвинки, Казимеж запустил в нее тяжелым золотым сосудом. Удар пришелся днищем в голову. Еленка, как подкошенная, повалилась на пол, из полукруглой раны на виске побежала кровь, смешиваясь с пролитым вином.

28

Услыхав в покоях князя какую-то возню, Мечислав лишь слегка насторожился – такое хоть и редко, а все же случалось, но когда за дверью раздался жалобный вопль Вишневецкого, пан сразу бросился в опочивальню. При виде хозяина, зажимающего ладонью рану на лице, да лежащей на полу бесчувственной Елены он ошалело вытаращил глаза, застыв столбом посреди спальни. Из оцепенения его вывел злобный окрик Казимира:

– Чего таращишься, тащи ведьму к мужу.

Заворачивая в покрывало растерзанную женщину, дворецкий учуял ее слабое дыхание.

– Так ведь она же еще дышит, – растерянно промолвил княжеский холуй.

– Добей, только не здесь, а там, в карете, – строго распорядился Вишневецкий. Когда Мечислав, взяв Елену на руки, направился к выходу, он срывающимся от волнения голосом добавил:

– Не смей трогать ее, тварь, иначе я тебя за твой сучок поганый подвешу, – однако тут же смягчился и швырнул наперснику рубиновый перстень. – Возьми в награду.

Угроза князя уберегла несчастную лишь от того, что пан не овладел ею прямо здесь же, за порогом хозяйской опочивальни. Уложив ее на пол, дворецкий зажег фонарь и помахал им перед окном. Ангел появился через несколько минут. Любуясь уже сверкающим на его пальце перстнем, Мечислав насмешливо изрек:

– Ну что, почтеннейший, поздравить тебя можно, дождался, наконец.

Заметив, как полыхнули похотливым блеском глаза Юрка, он заслонил Елену и, боязливо посмотрев на дверь, предостерег:

– Только не здесь, а то Казимеж нам головы оторвет. Давай-ка отнесем ее в карету к мужу да там и осчастливим даму благородную.

Не сговариваясь, они разом подхватили так и не пришедшую в себя Елену и потащили через сад к потайным воротам. Нести прекрасный зад дворецкий доверил казаку, а сам, придерживая голову, всю дорогу сварливо гундел:

– Ох и пакостник наш князенька, не может с бабой позабавиться, лик ей не изгадив.

29

Нелюдя от человека отличить не так-то просто. Как те, так и другие есть-пить хотят, красивых женщин любят, с горя плачут и на счастье радуются. Только человеку, помимо всего прочего, совесть дадена. Не станет он глумиться над убогим, у бедняка последнюю копейку отнимать да баб насиловать. Ну и разум, какой ни есть, не только ради выгоды своей, но и на пользу людям иногда использует.

Нелюдям на свете проще жить, нету у них совести, потому им и все дозволено. А ум, порой немалый, они лишь для услады собственной утробы употребляют. Оттого-то среди сильных мира сего и особенно их прихвостней, нелюди весьма нередко встречаются.

Мечислав с Ангелом были самые что ни на есть настоящие нелюди. Поэтому, когда они заволокли в карету полумертвую, истекающую кровью Еленку да уложили возле трупа мужа, вопрос, что делать с ней, для них не стоял. Весь вопрос был в другом, кому первым, а вернее вторым, после хозяина, опоганить ее едва живое, но по-прежнему прекрасное тело. Дворецкий начал было расстегивать штаны, в общем-то, Мечислав вполне мог уступить первенство Ангелу, но он уже решил сделать подлецу-приятелю подарок – застрелить его, когда тот займется княгиней и будет совершенно беззащитен.

– Хорошая смерть тебя, сволочь, ждет. Сдохнешь прямо посреди блаженства. Если пистолет не подведет, так одной пулей вас с колдуньей прикончу, – наивно думал пан. Однако, увидав, как трясущийся от нетерпения казак, с ненавистью глядя на него, потянулся к пистолету, Казимежев наперсник понял, что малоросс может поступить с ним точно так же. Озадаченный своей догадкой Мечислав порешил сделать все по совести, которой у них не было, и предложил:

– Давай жребий, что ли, кинем, чтобы спор решить наш полюбовно.

Спор сей разрешили Гжегож и Марцевич. Одновременно распахнув обе дверцы, они ворвались в карету. Казак успел схватиться за оружие, но вахмистр сумел отбить направленный на него пистолет. Слегка поморщившись при звуке выстрела, хорунжий приказал ведь обходиться без пальбы, он деловито ухватил Юрка за чуб, перерезал ему горло и вышвырнул корчащегося в предсмертной судороге душегуба в распахнутую дверь.

У Гжегожа кинжала не нашлось, а размахивать гусарским палашом в тесноте кареты было несподручно. Впрочем, представший перед ним Мечислав даже не пытался оказать сопротивление. Узнав Шептицкого, которого они с хозяином давно уж записали в покойники, княжеский холуй со страху напустил в штаны да заплетающимся языком пролепетал:

– Это вы, пан ротмистр?

Более сказать он ничего не смог. С ним хорунжий поступил именно так, как в свое время не решился обойтись с Воловичем. Ухватив Мечислава за толстую шею, Гжегож не разжал пальцев до тех пор, пока не услыхал противный хруст переломанных хрящей, а длинный, как у змея, язык дворецкого не свесился до подбородка. Не имея больше сил смотреть на искаженный позорной смертью лик удавленного, Шептицкий ослабил свою железную хватку, приподнял за шиворот обвисшего Казимежева пса и пинком под зад отправил вслед за Ангелом.

Ярослав тем временем уже подсовывал под голову Елены свою пушистую, лисьего меха шапку. Увидав, что сотворил Казимеж с принцессой их рыцарского братства, хорунжий опустился перед нею на колени. Еленка тотчас же открыла глаза. Вымученно улыбаясь своими алыми губами, она тихо прошептала:

– Дядя Гжегож, – и прижалась к своему спасителю. – Я знала, знала, что ты опять за мной придешь.

Приближающийся топот копыт встревожил Гжегожа. Еще не зная, свои это или чужие, он приказал Марцевичу:

– Ежели что, попытайся уйти, лошади у канцлера знатные, а мы с Ежи вас прикроем.

Тревога оказалась напрасной – это Озорчук, услышав Ангелов выстрел, поспешил на помощь. Когда перед полковником предстало омраченное страданием лицо Шептицкого да лежащие по обе стороны кареты трупы, он ухватил хорунжего за отвороты кунтуша и воскликнул:

– Елена, что с ней?

– Жива она, а об остальном лучше не спрашивай, – стараясь не глядеть ему в глаза, ответил хорунжий.

По-хорошему, надо было уходить. Еленку они всетаки освободили, шуму большого не наделали и вполне могли беспрепятственно покинуть Варшаву. Вряд ли бы ночная стража осмелилась остановить карету канцлера с сопровождающим ее отрядом шляхтичей. Ну а если бы осмелилась, так ей же хуже. Но, услышав доносящиеся из кареты рыдания друга, Гжегож понял, что никуда не уйдет. Конечно, можно затаиться и ожидать удобный случай, чтобы расправиться с Вишневецким, только это теперь не для него. Он и так уж подарил Иуде пятнадцать лет жизни, за которые тот успел стать одним из могущественнейших вельмож Речи Посполитой, а он, блистательный ротмистр Шептицкий, первый рыцарь королевства – трясущимся безвольным пьяницей. Кабы не полковник, так уж давно б издох где-нибудь под забором, в чем, пожалуй, и уверен Вишневецкий, судя по тому удивлению, с каким признал его этот выродок Мечислав. Нет, за дочь Яна надо отомстить безотлагательно. Гжегож просто-напросто уразумел, что иначе он не сможет дальше жить.

– Хватит, покуражился Казимеж, более ты никого не обесчестишь, не убьешь, – подвел итог своим безрадостным мыслям хорунжий.

Решив пусть даже ценою собственной жизни покарать злодея, Шептицкий забрал у Ежи свои пистолеты и направился к калитке.

– Ты куда? – опять забыв о чинопочитании, сердито вопросил Марцевич.

– Казимира убивать, – преспокойно, словно речь зашла о чем-то само собой разумеющимся, ответил Гжегож. Не проронив ни слова, воинский холоп шагнул вслед за ним. Ярослав лишь обреченно махнул рукой и последовал их примеру. Бросать товарищей на погибель было не в характере отчаянного вахмистра. Увидев это, все остальные двинулись за предводителями.

Уже шагая по аллее, Шептицкий почуял за спиной тяжелую поступь своих солдат, обернувшись, он, еле сдерживая слезы, приказал троим самым старым воинам:

– Останьтесь с полковником.

Когда те ушли, хорунжий, памятуя, что дорогие, с кремневым замком пистолеты во всем отряде есть только у него, распорядился:

– Зажгите факелы, чтоб побыстрее пистоли запалить. Теперь таиться не имело смысла, и Гжегож решил идти напролом.

30

Как только Мечислав унес Елену, Вишневецкий повалился на постель. Страх понемногу отпустил его черную душу, раскинувшись на ложе, которое еще хранило тепло прекрасного женского тела, он неожиданно почуял зависть и ощущение большой утраты.

– А жаль, славная жена была у тебя, Станислав. Я б с такой давно уже корону на голове носил, – прошептал Казимир.

Какая-то неведомая сила толкнула князя к окну. Несколько минут злодей глядел на освященную холодным лунным светом аллею, по которой унесли его очередную жертву. Когда из-за ограды раздался одинокий пистолетный выстрел, Казимеж понял, что это пан прикончил красавицу-колдунью и, превозмогая боль в пораненных губах, снова прошептал:

– А жаль.

Он уже собрался ударить в колокольчик, чтоб вызвать лекаря, как вдруг калитка распахнулась, в сад вошел высокий человек, а за ним еще десятка три вооруженных людей. При свете факелов, которые зажгли ночные гости, Вишневецкий без труда признал литовских шляхтичей.

– Озорчук пожаловал, – ужаснулся трусоватый нелюдь, однако, приглядевшись к по-юношески стройному предводителю литвинов, сразу же уразумел – это не полковник. Хотя при всем при том готов был клясться чем угодно, что раньше где-то уже видел этого офицера.

Истошно вопя:

– Стража, ко мне, литвины подлую измену затевают, – князь выбежал из спальни и столкнулся с Морожеком. Кое-как сообразив, что перед ним главный его телохранитель, Казимир вцепился в Зигмунда обеими руками, брызгая кровавою слюной, он жалобно запричитал:

– Задержи их, ради бога, они уже сюда идут, убить меня хотят.

Как только где-то вдалеке ударил выстрел, начальник стражи сразу побежал к Вишневецкому, чтоб доложить о поднятой Мечиславом тревоге да получить дальнейшие распоряжения. Вид смертельно перепуганного, пораненного повелителя дал ему понять – дело предстоит нешуточное. Морожек был довольно смелый, опытный воин. Выбежав из княжеских покоев через черный ход и увидав идущих к замку мстителей, он не растерялся, а приказал своим бойцам встать за деревьями по обе стороны аллеи. Но все же ему было далеко до Шептицкого. Причудливо сочетавшиеся в Гжегоже чувственность и отчаянность проявлялись наилучшим образом в бою. Еще не видя затаившегося врага, хорунжий сердцем ощутил его смертельно опасную близость. Не останавливаясь, прямо на ходу, Гжегож перестроил свой отряд в две шеренги, чем сделал его малоуязвимым для удара из засады. Как только впереди блеснули в лунном свете стволы вражеских мушкетов, он скомандовал:

– Пали!

Первая шеренга, дав залп, не стала дожидаться ответного огня, а сразу бросилась в атаку. Вторая немного приотстала и принялась на выбор расстреливать противостоящих их товарищам противников.

Они, конечно, победили бы. Где было изумленным столь необычной манерой боя, потерявшим в один миг чуть не треть своих бойцов, охранникам Казимежа тягаться с ветеранами былых сражений, прославленными литовскими рыцарями, которых столь искусно вел в бой их верный друг и командир поляк Шептицкий. Под ударами шляхетских сабель гайдуки Морожека стали отходить к замку. Отчаянная троица: Гжегож, Ежи и Марцевич были уже в нескольких шагах от двери, через которую выбежал Морожек, когда случилось то, чего так опасался хорунжий.

Потревоженные выстрелами многочисленные гости Вишневецкого, что остались ночевать в саду, начали сбегаться к месту сражения. Услышав крики охранников «На помощь! Литвины взбунтовались, князя Казимира убить хотят!» они тут же стали ввязываться в схватку на стороне обороняющихся. Поначалу им лишь удалось остановить стремительный натиск нападающих, но на смену тут же перерубленным, вусмерть пьяным немчинам с малороссами уже бежали смельчаки мадьяры и боевитые польские шляхтичи. В большинстве своем это были бывалые бойцы, проведшие, как и собратья Гжегожа, половину жизни в нескончаемых войнах.

И под напором чуть не впятеро превосходящей вражьей силы отряд Шептицкого начал отступать, густо устилая свой обратный путь телами врагов и друзей. Когда в живых осталось не более десятка человек, а окрыленный воинской удачей Морожек стал вопить:

– Отсекайте от ворот мятежников, не дайте им уйти! – рубившийся плечом к плечу с хорунжим Ежи, зажимая рану на груди, из которой при каждом вздохе вырывались кровавые пузыри, начал оттеснять Шептицкого назад. Принимая на себя предназначенные ему удары, он глянул на хорунжего такими же синими, как у Еленки, глазами и почти с мольбою попросил:

– Бегите, пан хорунжий, спасайте пани Елену.

– А ведь парень-то в принцессу нашу влюблен, через то и погибает. Наверно, смерть ради любви самая легкая, – подумал Гжегож. Он уже видел – бой проигран и Вишневецкого ему не достать. Однако мысль оставить своих солдат да ценой их жизней обрести спасение была противна и уму и сердцу отважного рыцаря. Видя, что Шептицкий не собирается бежать, Марцевич повернул к нему свою окровавленную с отрубленным ухом голову и, как старший младшему, строго приказал:

– Гжегож, уходи. Ян без нас с места не сдвинется. Хочешь, чтоб Еленка снова в лапы к Казимиру угодила? На кой черт тогда мы столько людей положили и вообще все это затеяли?

Своенравный вахмистр, как всегда, был прав. Срубив шибко рьяно наседавшего на них мадьяра, хорунжий, особо не надеясь, что в шуме боя его кто-нибудь услышит, тихо, но уверенно пообещал:

– Держитесь, я сейчас вернусь, – и побежал к калитке. Отворив ее, он оглянулся. Враги уже рассекли их строй и добивали уцелевших одиночек. Однако Ежи с Марцевичем еще держались. Встав спина к спине, холоп и вахмистр лихо отражали сыпавшиеся на них со всех сторон сабельные удары.

31

В роковые часы жизни человеческой чины да титулы не значат ничего. Увидав бегущего ему навстречу Яна, хорунжий точно так же, как совсем недавно вахмистр, распорядился:

– Назад, – и чуть не силой затолкнул Озорчука в карету. Старики шляхтичи все поняли без слов – один взобрался на козлы, двое на запятки, заменив побитую канцлерову челядь. Разноязыкие крики победителей раздавались уже около ограды, а потому нельзя было медлить. Вскочив в карету, Гжегож глянул на принцессу их гибнущего по ту сторону стены рыцарского братства и рассудительно сказал:

– Ян, беги, спасай Еленку. В княжьей вотчине да на хуторе не задерживайтесь. Вишневецкий непременно в мятеже нас обвинит, еще Станислава на тебя повесит. Я его повадки гадючьи знаю, – кивнул хорунжий на труп Воловича. Говоря это, он торопливо заряжал свою старую пистоль и дареные канцлером пистолеты. – В Польше оставаться вам никак нельзя, бежать отсюда надо.

Ян согласно кивнул, но при этом горестно спросил:

– Куда бежать-то?

Не обратив внимания на обреченность, что прозвучала в голосе друга, Шептицкий заявил:

– К немчинам не ходи. Они сейчас, – Гжегож указал перстом в сторону замка, – наверняка все дороги к имперской границе перекроют. Тоже ведь не дураки, коль не найдут тебя в имении, сразу же сообразят – в бега полковник подался.

Глаза хорунжего отчаянно блеснули, похоже, в голову ему пришла совсем шальная мысль, малость помолчав, он неуверенно промолвил:

– А может, вам у московитов скрыться. Хоть их правитель злодейством и Казимиру не уступит, но тебя, я думаю, он с честью примет. Лестно будет Грозному-царю, что прославленный полковник от короля Батория к нему на службу перешел. Русские, по крайней мере, вас не выдадут.

– Так ведь это, Гжегож, самая настоящая измена, – испуганно ответил Озорчук.

Грянувший в саду мушкетный залп поверг Шептицкого в отчаяние. Он сразу понял, что заступникам Казимежа, видно, надоело терять людей в жестокой рукопашной схватке, и они просто-напросто расстреляли его товарищей. Ежи и Марцевича больше не было на этом свете. Заткнув за пояс свое оружие – пистоль с одним из пистолетов спереди, а другой почему-то сзади, хорунжий начал выбираться из кареты. Увидев это, Елена жалобно попросила:

– Поцелуй меня на прощание.

Когда Гжегож к ней приблизился, она сама его поцеловала, но не в щеку, как друга отца, и не в лоб, как покойника, а в губы, как любящая женщина любимого мужчину. Лишь теперь Еленка осознала, что все являвшиеся ей в девичьих грезах рыцари да принцы были как две капли воды похожи на дядю Гжегожа.

Уже стоя на дороге, Шептицкий сказал Озорчуку:

– Какая, к черту, измена, если ты родную дочь спасаешь. Впрочем, сам решай, – печально усмехнувшись, он добавил: – Ты же, как и московиты, православный, – и направился к проклятой калитке.

Самоубийцей Гжегож не был, на погибель его заставило пойти святое чувство воинского долга. За свою не очень долгую, но очень непростую жизнь Шептицкий успел побыть и общепризнанным красавцем-героем, и покинутым всеми изгоем, и восторженным мечтателем, и разочарованным пьяницей, но кем бы ни был отважный шляхтич – гусарским ротмистром или ополченческим хорунжим, он всегда оставался истинным офицером. И сейчас, дав своим гибнущим солдатам обещание вернуться, не сдержать его невольник чести просто не мог. То, что Ежи, Ярослав и прочие уже мертвы, а сам он сможет устоять пред озверелой толпой заступников Казимежа лишь несколько мгновений, для него ровным счетом ничего не значило. Страха не было, правда, руки слегка подрагивали, но не с испугу, а от так и не отпустившего грешную рыцарскую душу похмелья. Если Гжегож о чем-то и жалел, то лишь о том, что в иной, загробной жизни, вряд ли встретится с дорогими его сердцу схизматами – Ярославом, Ежи, Яном и Еленой.

Смерть героев напрасной не бывает. Карета не успела еще тронуться, когда в калитке показались польский шляхтич да мадьяр с мушкетами. Не будь хорунжего, они конечно б пристрелили лошадей и остановили беглецов. Шептицкий уложил их, враз пальнув с обеих рук, бросил пистолеты, обнажил палаш и встал за сотворенным им из вражьих тел завалом.

32

Облаченный в золоченые стальные латы и украшенный пером павлина шлем, Вишневецкий в сопровождении Морожека да десятка наиболее отличившихся в сражении гостей шел по багряной от отблесков зари и крови аллее. Земля, как ни старалась, не смогла впитать обильно пролитую живительную влагу. Хищно играя крыльями орлиного носа, Казимир наслаждался ее убойно-солоноватым духом, внимательно разглядывая тела убитых врагов. Павшие в бою спасители мало интересовали князя, они уже исполнили свой долг, а потому могли покоиться с миром. Теперь Казимежу был нужен подающий хоть какие-то признаки жизни пленник. Пыткой иль любыми обещаниями он намеревался заставить его оговорить канцлера с полковником и представить все произошедшее, как бунт литвинов против войны с Московией. Высказанное Воловичем при князьях и братьях Бекешах осуждение затеи с очередным походом на Русь позволяло это сделать. Но живым из мстителей не сдался никто, а пустой оговор, не подтвержденный признанием участника мятежа, вряд ли поимеет должное воздействие на короля Стефана, который без того уж косо смотрит на предводителя польской знати. Отсутствие плененных заговорщиков срывало все княжеские замыслы.

Тяжело вздохнув, Казимир остановился возле двух убитых литвинов, что лежали в окружении доброго десятка повергнутых ими врагов. Один из них был молодой, лет двадцати пяти, не более, холопского вида парень, изрубленные грубые мужичьи руки храбреца даже после смерти не расстались с саблей да кинжалом. Видно, одолеть холопа в сабельной рубке никто из рыцарей, гостей Казимежа, не смог, и он убит был огненным боем, о чем красноречиво свидетельствовали три пулевые раны на груди. То же самое произошло с его собратом. Могучего телосложения, одетый как благородный шляхтич, тот имел явно начальственный вид. Толком разглядеть лицо отважного рубаки князь не смог, оно было опалено сделанным почти в упор мушкетным выстрелом. Однако, присмотревшись, Вишневецкий убедился, что это не показавшийся ему знакомым предводитель, а, скорей всего, кто-то из младших литовских офицеров.

Раздумья Казимира прервал молодцеватый польский шляхтич, шедший от ворот обратно к замку, в руках его была, по-видимому, взятая в бою сабля. Поглощенный созерцанием своей украшенной алмазами и золотом добычи, он заметил Казимира лишь когда столкнулся с ним. Кивнув на лежащих в окружении порубленных врагов героев, лихой вояка, нисколько не страшась Вишневецкого, с уважением изрек:

– Ничего не скажешь, удальцы. Эвон сколько наших покрошили, кабы не пристрелили, наверняка, к воротам пробиться бы смогли. Там, за оградой, – шляхтич указал клинком в сторону калитки, – еще похлеще этих чертяка лежит. Один в воротах нас держал, покуда канцлер их не скрылся, тоже только пулями свалили.

– Как скрылся, ты чего несешь? – разъярился Казимир, узнав, что кто-то из литвинов остался жив, более того, сумел сбежать из города.

Обиженный неблагодарным Вишневецким спаситель нагло усмехнулся и, желая досадить светлейшему, преспокойно сообщил:

– Как обычно, вдарили кнутом по лошадям да поскакали. Пока мы с чертом тем возились, они и удрали, – подливая масла в огонь княжеской ярости, он добавил: – Кони-то у канцлера знатные, поди уже до вотчины добрался и своих литвинов на тебя поднимает.

С трудом превозмогая страх, Казимеж вопросил дрожащим голосом:

– Женщина была в карете?

– Да кто ж их знает, может, и была средь беглецов какая баба. Я же говорю, когда мы из ограды вырвались, их след уже простыл, – ответил гордый воин, тут же дерзко посоветовав. – Да ты, князь, того рыцаря, что за воротами лежит, спроси, он еще жив. Живого места на нем нет, а дышит и глазищами грозно сверкает. Я вот саблю его взял, но добивать рука не поднялась. Люблю людей отчаянных, сам такой.

Желанное известие о том, что кто-то из литвинов попал в плен, вызвало у Вишневецкого не радость, а граничащую со страхом тревогу. Пытаясь понять ее причину, он взглянул вслед уходящему наглецу. Князь раньше гдето уже видел оружие, подобное тому, что шляхтич добыл в бою. Впрочем, его собственный гусарский палаш, так и не покинувший ножен за время всего сражения, был почти таким же. И тут недоброе предчувствие закралось в душу нелюдя. Вспомнив о своем былом сопернике, ротмистре Шептицком, Казимеж резво, словно юноша, метнулся к калитке, растерянно шепча на бегу:

– Но ведь он же сдох давно.

Растолкав своих спасителей, которые столпились вокруг лежащего в луже крови человека, Вишневецкий убедился, что не ошибся. Судьба вновь свела его с отважным Гжегожем.

Прошедшие пятнадцать лет мало изменили ненавистного князю ротмистра – у него были все те же длинные волнистые волосы, большие карие глаза и лихо закрученные усы. Правда, стройный стан Шептицкого облегала теперь не золоченая гусарская кираса, а изодранный в кровавые лохмотья кунтуш – обычная одежда шляхтича-ополченца. Как только угасающий взор Гжегожа остановился на Казимире, он сразу принял осмысленное выражение, а на окровавленных губах умирающего появилась радостная улыбка. В свои последние минуты хорунжий впрямь был счастлив и благодарил всевышнего, что он ему дозволил сделать то, ради чего погибли Ежи и Марцевич, без чего его грешная душа и на небе не нашла б успокоения.

Отражая натиск княжеских заступников, Шептицкий так и не воспользовался последним пистолетом. Когда ударившие в грудь, живот и левое плечо вражеские пули бросили хорунжего на землю, он собрал остаток сил, закинул руку за спину и взвел курок.

33

Благостную для злодеев черную ночь сменило розовое утро, которое, видать, решило выступить на стороне добра. Наверное, поэтому изощренный разум подвел Казимежа, он совершил прежнюю ошибку.

Беспомощный вид израненного Гжегожа, его развороченный пулевой и сабельными ранами живот, почти оторванная близким выстрелом левая да нелепо вывернутая назад правая рука ввели князя в заблуждение, Вишневецкий вновь недооценил своего отважного врага. Фальшиво улыбаясь, он обратился к Шептицкому:

– Вот так встреча. Никак пан ротмистр ко мне в гости с того света пожаловать изволил, – и с укоризною добавил: – Что ж ты ночью, словно вор, с шайкою разбойников явился. Я гостям всегда рад, в особенности старым боевым товарищам. На тебя давно зла не держу, готов помочь, чем смогу.

Немного помолчав и убедившись, что умирающий узнал его, Казимир продолжил издевательство:

– Хотя, на этот раз тебе, похоже, сам господь не поможет. Вона, все нутро почти что наизнанку вывернуто, теперь уж непременно околеешь, как собака, под моим забором. Надо было скрываться столько лет, чтоб опять передо мною полудохлой падалью предстать. Помер лучше бы тогда на Дунае со славой от турецких ятаганов, имя предков благородных изменой не запятнав. А нынче кто ты есть? Мятежник подлый, да и только.

Не привыкший отступать от своих замыслов, Казимеж все-таки решил использовать Шептицкого для оговора Озорчука. Он, конечно, не надеялся, что Гжегож предаст друга – не такой он человек. Эту странную породу людей, для которых такие, в общем-то, пустые слова, как верность, совесть и честь, столь много значили, князь никогда не понимал и люто ненавидел. Однако приходилось довольствоваться тем, что есть. Главное сейчас – прилюдно объявить полковника изменником. Дальше видно будет, оговаривать всегда намного проще, чем оправдываться.

Все больше распаляясь, Вишневецкий, обращаясь уже не к Гжегожу, а окружавшим их рыцарям, стал вещать о своей преданности королю Стефану и о его неблагодарных подданных схизматах-литвинах.

Остановил лжеца Морожек. Выхватив из ножен саблю, Зигмунд, дрожа от ярости, попросил:

– Дозволь, светлейший, душу отвести, собственноручно изменника прикончить. Ведь это он, наверное, пана Мечислава удавил.

Пожелавший выслужиться, стражник сам не ожидал, в какой ужас повергнет повелителя известие о гибели дворецкого. На наперсника Казимежу, конечно, было наплевать – туда и дорога, неделей раньше или позже сдохнет, какая разница. Но ума большого не требовалось, чтоб догадаться – раз Мечислав мертв, значит, жива красавица Елена, знающая почти все о его преступлениях. Так вот кого столь яростно защищал первый рыцарь королевства, бравый ротмистр Шептицкий, или кто он там теперь.

Оборвав на полуслове свою напыщенную речь, Вишневецкий шагнул к хорунжему, наступив ему на превращенный в кровавое месиво живот, он прохрипел:

– Где ведьма? Куда она со своим отцом полковником сбежала? – и, уже срываясь на визг, завопил: – Говори, богом тебя заклинаю!

Пытка – дело, конечно, нужное, но пытать преступников пристало в застенке иль на площади, чтобы прочим неповадно было нарушать закон, но чтобы истязать на поле боя израненного врага – это как-то не по-воински.

Спасители Казимежа неодобрительно переглянулись, а раненый мадьяр, укоризненно покачав перевязанной головой – свою рану храбрый капитан получил как раз от Гжегожа – вскинул пистолет, чтоб избавить от мук достойного противника. Однако, угадав его намерения, Вишневецкий вырвал из рук венгра пистолет. Выпучив налившиеся кровью глаза, он заорал:

– Не смей, я сам!

Нанесенная злодеем боль придала сил умирающему. Приподнявшись, Шептицкий плюнул в Казимира кровавым сгустком и довольно внятно вымолвил:

– О боге вспомнил, Иуда. Христопродавец и тот толику малую совести имел, потому и удавился. Тебе же, выродку убогому, лишь зависть со злобою присущи. Всех ненавидишь, даже их, заступников своих, – кивнул хорунжий на приумолкших рыцарей. – Вовек им не простишь, что королем не выбрали. С великой радостью под пушки московитов на убой пошлешь, как моих гусар когда-то. Для того и Папского посланника с Воловичем убил.

Вишневецкий уже жалел, что сразу не прикончил Гжегожа. Подлая затея с допросом израненного пленника оборачивалась явно против него. Даже преданный Морожек замер, разинув рот, когда услышал про убийство канцлера. Остальные рыцари, особенно раненый мадьяр, который, видимо, неплохо разумел по-польски, вопрошающе глянули на князя.

– Лжет он, оборотень. Не верьте ему, – снова завопил Казимеж, нажимая курок. Колесико замка крутнулось, но сбившийся во время боя кремень не дал искры. Швырнув негодное оружие в его хозяина, Вишневецкий выхватил из-за повязанного поверх кирасы златотканого шарфа новехонький, французской работы пистолет.

– Вот видишь, Казимир, не берет меня смерть. Стало быть, не до конца я долг свой перед богом да людьми исполнил. Видно, надо напоследок еще одно благое дело совершить, белый свет очистить от тебя, от твари мерзкой, – мученически улыбаясь, сказал Гжегож. Лишь теперь беснующийся князь заметил, что хорунжий вынул руку из-за спины и на него глядят не только большие карие глаза Шептицкого, но и бездонный стальной зрачок пистолета.

– Будешь подыхать, Еленку вспомни, – это были последние слова самого верного поклонника принцессы рыцарского братства. Два выстрела грянули одновременно. Пуля Вишневецкого обожгла чувственное сердце лихого шляхтича, но прежде чем остановиться, оно в последний раз разогнало по жилам кровь, и он еще успел увидеть, как его враг, катаясь по земле, визжит от боли, зажимая между ног окровавленные руки.

Воинская душа особенная, она для вечного упокоения непременно требует отмщения. Теперь Гжегож, Ярослав и Ежи могли спокойно спать в сырой земле, а Еленка жить на ней. Яркий утренний свет стал меркнуть в очах хорунжего, он облегченно вздохнул и умер.

34

Нападение литовского отряда на замок Вишневецкого поначалу наделало немало шуму. Впрочем, иначе и быть не могло. Кровавое побоище, которое произошло в столице Речи Посполитой между лучшими бойцами шляхетского воинства, да еще накануне выступления его в поход на Москву, конечно ж породило слухи о тайном заговоре. Разгневанный король Стефан приказал незамедлительно призвать во дворец всех старших польских и литовских воевод.

Когда Бекеш доложил ему, что князь Казимеж смертельно ранен, а Волович и вовсе убит, Баторий не сдержался, срываясь на крик, он разгневанно спросил:

– Эти варвары зачем меня монархом выбрали, чтоб я диких московитов им одолеть помог иль для того, чтобы я их самих от склок междоусобных сдерживал?

Вспыльчивый никак не менее своего друга-повелителя, но очень рассудительный Гаспар с усмешкой заявил:

– Да, похоже, и для того и для другого. Тут у них же никаких законов нет. Верней сказать, закон-то писан, только ни один из здешних князей отродясь его не читал. Каждый мнит себя великим кесарем, а потому творят, чего хотят. Видно, шляхте надоело произвол такой терпеть, вот они тебя монархом и избрали. Надеются, что доблести твоей в избытке хватит, чтоб и царя Ивана победить, и зарвавшуюся знать утихомирить. Надо в этом деле твердость проявить, иначе не Полоцк да Смоленск у московитов будем отвоевывать, а в междоусобной смуте погрязнем.

Рассудительная речь военачальника малость остудила короля. Усевшись в кресле, он слегка поморщился, выпрямляя пораненную в былых сражениях ногу, и снова обратился к Бекешу:

– Волович впрямь убит? Может, учинил мятеж да скрылся?

– Не только убит, но уже и похоронен, – ответил тот. Приметив удивление в глазах монарха, Гаспар пояснил: – Я вчера сам был у Вишневецкого. Сразу мне их встреча не понравилась. Поначалу Станислав с Казимиром так сцепились, что думал, поединком дело кончится. Канцлер князя какой-то грамотой укорял, только, что в ней писано, никто из нас не понял. Толмач княжеский на редкость хитрым оказался, лопотал много, но все то да потому, мол, Вишневецкий шибко предан королю, а Волович просто трус, потому как московитов боится. Потом вроде замирились, даже обнялись, когда я уезжал, по крайней мере, о смертоубийстве ничего не предвещало. А под утро Ласло Тэнкеш прибежал, что над конными пищальниками начальствует, да ты его знаешь, государь. Он-то первым о побоище и поведал, так как сам в нем участвовал. По словам капитана, тот рыцарь, что Казимира сразил, умирая, в убийстве канцлера князя обвинил, а люди-то обычно перед смертью не лгут. Дабы не было сомнений, я Ласло сразу же к Воловичу отправил, чтоб разузнал – есть волнения в литовском ополчении, аль нет. Литвины перед походом здесь, под Варшавой стоят у Радзивилла и Станислава в имениях. Вот он и угодил на канцлеровы похороны, много интересного узнал, – Бекеш вопрошающе взглянул на короля, не утомил ли он его своим рассказом. Но тот нетерпеливо спросил:

– Ну и как, бунтуют литвины?

– Никакого мятежа в помине нет. Их офицеры сами в полной растерянности пребывают. Толком, что произошло, никто не знает. Жена Воловича лишь только утром вернулась и зарезанного Станислава с собою привезла. Хотя уезжали они от Вишневецкого еще до полуночи, я лично видел, как Казимир пошел их провожать. Впрочем, возвернулась – это мягко сказано. Ее отец полковник всю окровавленную да в изодранном платье на руках из кареты вынес. Часу не прошло, как вопреки законам веры княгиня приказала мужа хоронить. Наскоро упокоила Станислава в его склепе родовом и тут же невесть куда со своим родителем уехала. При прощании Озорчук, тесть канцлеров, своим литвинам так и заявил, мол, ранами Христа клянусь, панове, никакой вины на нас нет.

– Одни уехали? – задумчиво поинтересовался король Стефан.

– Да нет, с полсотни шляхтичей, которые прежде у полковника на хуторе жили, за своим начальником последовали.

– Надо бы догнать да допросить, иначе правды так и не узнаем, – неуверенно промолвил повелитель.

– Уже по всем дорогам, что к имперской да шведской границам ведут, отряды высланы и награда обещана.

– Кого послали?

– Малоросских казаков, этим все равно, кого ловить, лишь бы деньги заплачены были. Шляхту посылать никак нельзя – литвины своего полковника преследовать не станут, а поляки могут убить, – пояснил Гаспар.

Баторий одобрительно кивнул, однако тут же вопросил:

– А в Турцию или Московию они не побегут?

– Навряд ли, это ж для княгини путь прямой в гарем султанский иль в наложницы к Ивану-царю. Нет, государь, столь прекрасной даме, как Елена, лишь в Европе просвещенной можно безопасное убежище найти, а не средь этих варваров.

Стефан мечтательно улыбнулся и согласился.

– Тут ты прав, редкостная она красавица. Я ее один лишь раз и видел, но навек запомнил, до сих пор, как наяву, перед глазами стоит.

Лукаво усмехаясь в ответ, Бекеш предположил:

– А не из-за прекрасной ли Елены побоище случилось. Рыцарь-то, который своей пулей князю Казимиру мужское достоинство отстрелил, умирая, о ней упоминал.

– Все может быть, – охотно согласился король.

Беседу повелителя Речи Посполитой с его ближайшим сподвижником прервал вошедший в покои лакей. Поклонившись чуть не до полу, он громко провозгласил:

– Князь Януш Радзивилл просит ваше величество аудиенции.

– Впусти, – махнул рукой Стефан и уже без улыбки сказал:

– Может, он хоть объяснит, чего творится в нашем королевстве.

35

Странные люди существа, венцом творения природы себя мнят, а ежели здраво рассудить, то глупее человека никого не сыщешь. Трудно даже представить такое, чтоб матерый волк сошелся в смертельной схватке с себе подобным хищником, загрыз его и тут же сам издох, даровав тем самым власть над стаей какому-нибудь мелкому волчаре. В то время как среди людей, да что там людей, средь держав могучих, ими созданных, это дело весьма обычное.

Когда посланник короля сообщил еще нежащемуся в постели после неумеренного вчерашнего возлияния Радзивиллу, что минувшей ночью в замке Вишневецкого произошло сражение между шляхтой литовского канцлера и сторонниками князя Казимира, что Волович убит, а всесильный предводитель польской знати смертельно ранен, тяжкое похмелье тут же отпустило душу хитрого интригана. Наконец-то совершилось долгожданное и столь желанное событие – властолюбивый Вишневецкий и не менее своенравный Волович перегрызли друг другу глотки. Теперь он стал первым человекам в Речи Посполитой, само собою, разумеется, после мадьяра-короля, который вряд ли долго усидит на шатком польском троне. Не пролив ни капли крови, не истратив даже ломаного гроша, Радзивилл взлетел к вершинам власти, это особенно радовало.

Состроив скорбный лик, Януш заверил молодцеватого гусарского ротмистра, что незамедлительно прибудет во дворец, но торопиться особенно не стал. Пусть Стефан немного перебесится, окончательно запутается в хитросплетениях произошедших событий, а тогда уж он придет и объяснит все, как надо. Объяснит, как надобно ему, князю Яну Радзивиллу. Лишь расспросив своих многочисленных соглядатаев да выяснив все подробности неудавшегося ночного штурма замка Вишневецкого, князь отправился во дворец.

Войдя в королевские покои, которые изрядно поутратили свой блеск со времен Августа Сигизмунда, и увидев безмятежно беседующего с Бекешем Стефана, Януш сразу понял – король затеял дознание лишь так, для видимости, судя по всему, он не очень удручен случившимся.

– Ничего не скажешь, умен, быстро уразумел, что от погибели Станислава с Казимежем ему одна лишь польза, – невольно проникаясь уважением к мадьяру, подумал Радзивилл.

– И что шумиху поднял, тоже правильно. Вона, аж гусарские дозоры по всей Варшаве выставил, а то нашей шляхте только покажи слабину, так они не только замок Казимира, но и королевскую обитель на приступ возьмут.

Взглянув на короля с собачьей преданностью, князь подошел к нему и преклонил колени.

– Здравствуй, Радзивилл, – довольно сухо поприветствовал Януша повелитель. – Растолкуй-ка мне, любезный, как это случилось, что твои литвины не Москву, а Варшаву штурмовать осмелились?

Вопрос Стефана нисколько не смутил вельможного пройдоху. Наоборот, он едва сдержался, чтоб не выказать своей радости. «Твои литвины» означало, что король уже признал его преемником Воловича. Вмиг сообразив, как надо представить события минувшей ночи мадьяру, наверняка наслышанному об амурных похождениях Вишневецкого, Радзивилл развел руками и без тени сомнения изрек:

– Случилось то, ваше величество, что давно должно было случиться. Доигрался князь Казимеж, верней сказать, допрыгался козел сластолюбивый.

– Это как понять? – спросил Бекеш, уже заранее зная, что литвин лишь подтвердит его предположения.

– А чего тут понимать. Для Казимежа мужа дамы, приглянувшейся ему, убить – обычное дело. Мне не верите, других спросите, – князь кивнул на окна, выходящие на дворцовую площадь. – Но вчера, видать, у него промашка вышла. Не учел, что у княгини Елены помимо супруга еще отец имеется. Да какой отец – полковник Озорчук, начальник конного ополчения. Это нынче о нем стали забывать, потому как постарел изрядно, а было время – на всю Речь Посполитую своею доблестью славился. Турки за его голову награду в десять тысяч цехинов назначали.

Стефан, переглянувшись с Бекешем, спросил:

– Это не тот рыцарь, о котором капитан твой сказывал?

– Вряд ли, Ласло говорил, что Вишневецкий ротмистром офицера того величал и будто прежде они вместе служили.

– Ах вот оно что, знать, не уберегся на сей раз Казимеж от пули Гжегожа Шептицкого, – воскликнул Радзивилл и снова обратился к королю: – Это, государь, очень старая история, тут мои литвины и вовсе ни при чем.

Указав на кресло, что стояло слева от него, справа сидел Бекеш, Баторий наконец-то пригласил князя сесть:

– Присаживайся, Ян, да поведай нам сию историю. Прошлого не зная, нынешнего не поймешь и в будущее не заглянешь.

Порозовев от счастья, Радзивилл поспешно водрузил свое дородное тело на жалобно скрипнувшее под его тяжестью кресло да принялся рассказывать мадьярам все, что знал о гибели гусарского эскадрона, об изгнании Шептицкого из полка, о братстве рыцарей и, конечно же, о дружбе Гжегожа с Озорчуком, а знал вездесущий Януш очень даже немало.

– Одним словом, крепко Шептицкому нагадил Казимир, считай, всю жизнь искалечил. А Гжегож из тех людей, которые собственную беду и вином залить могут, но не приведи господь их близких тронуть, тут они неукротимыми становятся. Вот он и повел собратьев дочку друга выручать, – заключил свое повествование Радзивилл. После чего, обиженно насупясь, вновь принялся оправдывать соплеменников:

– Так что зря изволишь гневаться, государь, верноподданных тебе литвинов в мятеже подозревать. Гжегож-то из польской знати был, родовитостью и с Вишневецким мог соперничать. Лишь по бедности с малоземельем не имели титула Шептицкие, какой же князь без княжества. Однако прежний король Август шибко им благоволил, потому-то ротмистр тогда одним изгнанием отделался, это ж видано ли дело – в своего полковника стрелять.

Не сказать, чтобы король полностью поверил Янушу, но данные им объяснения всего случившегося его вполне устраивали. До Стефана, конечно, доходили слухи как о стремлении Воловича к миру с московитами, так и о том, что честолюбивый Казимир лишь потому смирился с избранием иноземца на польский трон и не перешел к открытому противостоянию, что надеялся с помощью мадьярских полков да воинских талантов самого Батория наконец-то разгромить несметные полчища русского царя. Однако предать огласке истинную причину доведшей до смертоубийства вражды канцлера Литвы с предводителем польской знати означало посеять рознь между поляками и литвинами. Сделать это накануне выступления в поход король не мог. Он жаждал покорения Руси не меньше Вишневецкого. Поэтому Стефан решил внять совету Радзивилла и представить произошедшую резню печальным, но вполне объяснимым последствием необузданной Казимежевой похоти, о которой впрямь ходили сплетни по всей Варшаве. Ведь ничто не может быть столь убедительным, как полуправда. Неразрешенным оставался лишь один вопрос, что делать с уцелевшими свидетелями – княгиней и ее отцом. А потому, сделав вид, будто он еще терзается сомнениями, Баторий недоверчиво спросил:

– Ни при чем литвины, говоришь, а отчего тогда полковник с дочерью сбежали?

Радзивилл недоуменно развел руками, но уверенно ответил:

– Правильно сделали, что сбежали. А как иначе-то? У них сейчас земля под ногами горит.

Немного помолчав, Януш голосом, лишенным как злорадства, так и сочувствия, заявил:

– Только все одно, не жильцы они теперь на белом свете. Дружки Казимежа их из-под земли достанут, а коль сами не смогут, так к отцам-иезуитам обратятся за подмогой.

Невольно перейдя на шепот, он добавил:

– Князь Казимеж-то был шибко близок к ордену Иисусову, насколь я знаю, даже в нем состоял.

Затем уже язвительно продолжил:

– А что самое паскудное во всей этой истории, так это то, что родственники канцлера им тоже помогут.

– Это почему? – искренне изумился Стефан.

На сей раз Януш одарил монарха не преданным, а сожалеющим взглядом.

– Плохо вы, ваше величество, нравы наши знаете, хотя не думаю, чтоб у иных народов как-то по-другому было. Корысть, она ведь всем присуща. Пока был жив Станислав, в жену свою влюбленный до безумия, терпели его близкие княгиню своенравную. А что теперь? Все огромное имение, которое осталось после канцлера, вдове-девчонке по закону передать? Как бы не так. Да Воловичи, пожалуй, пуще Вишневецких погибели княгини жаждут. Так что ей куда ни кинься – всюду клин, везде кинжал с удавкою иль чаша с ядом поджидают. Разве в странах лютеранских пристанище красавица найдет, да и то, – Радзивилл лишь обреченно взмахнул рукой.

– Ну а ежли я Елену под покровительство свое возьму? – переглянувшись с Бекешем, строго вопросил король.

– А вот это, государь, ни в коем случае не надо делать, – почти с угрозою ответил хитрый царедворец. – Ее и так все ведьмой считают. Шутка ли, самого канцлера Литвы в одночасье окрутила – сегодня встретил, а назавтра с ней в костел венчаться побежал. А здесь, в Варшаве, что творилось? Стоило Елене появиться на люди, как все паны о своих дамах забывали и, словно зачарованные, только на княгиню Волович глаза пялили. Сие, конечно, можно красотой схизматки юной объяснить, но красота ее ведь впрямь неземная, колдовская какая-то. Так что, государь, ежли ты изволишь взять вдову Станислава под покровительство, сразу все решат – поддался, мол, король на чары ведьмины. Тут такое начнется. Те же родственники да дружки Казимежа взаправду могут бунт поднять. И не абы как, а от имени святой церкви выступят. Прощай тогда мечты о покорении Московии.

Угроза Радзивилла крепко рассердила короля, однако в речах вельможи была, пускай и подлая, но правда. Не решаясь грубо осадить литвина, Стефан лишь раздраженно вымолвил:

– И как же, сударь, мне поступить прикажете?

Януш сразу понял, что перестарался. В его планы не входило гневить мадьяра-повелителя, он хотел лишь показать ему свою незаменимость в качестве ближайшего советника. Смиренно потупив взор, Радзивилл с достоинством ответил:

– Не пристало князю королю приказывать, а вот совет разумный дать могу.

– Что ж, договаривай, коль начал, – еле сдерживая гнев, дозволил Баторий.

– Не сочти меня за кровопивца, государь, но для блага Речи Посполитой, над которой ты шляхетской волею властвовать поставлен, следует незамедлительно отца и дочь схватить, объявить шпионами московскими, обвинить в убийстве князя с канцлером да казнить на площади при всем честном народе. Лишь тогда все встанет на свои места. Разом и литвинов и поляков успокоишь, а заодно укажешь нашим рыцарям всеобщего заклятого врага – царя Ивана Грозного. Кто, как не он, повинен станет в смерти наших лучших воевод. Ведь это им подосланная ведьма разум светлых князей помутила, убить заставила друг друга, – коварный Януш вновь преданно взглянул на слегка опешившего от его речей короля и с превеликим убеждением в своей правоте заявил: – Этим, государь, ты не только свое войско на ратные подвиги воодушевишь, что, как не жажда мести, бесстрашным человека делает, но и придашь законность нашему нашествию на Русь в глазах всего христианского мира. А сие тоже немаловажно. Царь Иван-то сложа руки не сидит, чуть не каждый месяц посольства в аглицкие земли отправляет, слух прошел, что даже к тамошней принцессе сватался. Видать, на помощь протестантов надеется, изверг проклятый.

Спорить с Радзивиллом было сложно, шибко убедительно звучали приведенные им доводы. Откинувшись на спинку кресла, Стефан язвительно сказал:

– Хорош совет твой, ничего не скажешь, только очень уж подлый. Да и кто поверит, что прославленный полковник на склоне лет изменником стал.

– Еще как поверят, государь, – заверил Януш. – Легко поверить в то, во что хочется верить, а Еленина погибель многим по нраву придется. И с отцом ее все гладко обойдется. Он славу свою добыл где, в сраженьях с турками погаными, но как был схизмат, схизматом и остался. Вряд ли станет кому в диковину, что православный дворянин к царю державы православной на службу перешел. Ну, а насчет подлости да всего такого прочего, ты уж сам решай. Только знай – дела великие руками чистыми редко делаются. Недаром же отцы-иезуиты говорят, цель оправдывает средства.

Радзивилл уже уразумел – король готов последовать его совету, великодушного мадьяра смущает лишь печальная судьба красавицы. Князь горестно вздохнул, желая показать, мол, ему тоже не по нутру излишняя жестокость, и предложил:

– Можно одного полковника сказнить, а дочь его предать анафеме да заточить в каком-нибудь монастыре. Только так возможно жизнь ей сохранить, хотя какая жизнь в застенке-то.

Прежде чем принять окончательное решение, Стефан взглянул на преданного Бекеша. Не без оснований заподозрив хитрого литвина в том, что он метит в ближайшие сподвижники к его другу-повелителю, Гаспар, недобро усмехнувшись, язвительно изрек:

– Всем хорош совет твой, князь Радзивилл, одного ты только не учел, что речь идет не о подобном тебе лукавом царедворце, а об отважном воине. Судя по всему, полковник не из тех людей, которые живьем на милость победителя сдаются. Так что прежде чем решать, казнить Озорчука или помиловать, его еще надобно поймать.

– И то верно, как с княгиней и отцом ее поступить, время покажет, – заключил Стефан.

Тем не менее Януш преподал властителю Речи Посполитой достойный урок. Впервые со дня восшествия на польский трон Баторий понял – власть его не безгранична и ему еще не раз придется поступать вопреки своим желаниям, подчиняясь воле сложившихся обстоятельств. Державой править оказалось куда сложней, чем представлялось поначалу. На какой-то миг Стефан даже пожалел, что сделался правителем в вечно раздираемой междоусобием стране, но он тут же отверг эти мысли. Нет, лишь корона позволяла стать покорителем вселенной, наподобие великого Александра, а о чем, как не об этом, мечтал отважный мадьяр с юных лет. Ведь король, в отличие от воеводы, имеет право решать не только как, но и куда вести полки.

Ровно через неделю пополненное малоросскими казаками да иноземцами-наемниками польско-литовское воинство двинулось в поход на Московию, снова началась война. Она быстро стерла в памяти людской трагические события, что случились в замке Вишневецкого. Ведь война, если не смерть, то свидание с ней, и человеку, на сие свидание идущему, не до воспоминаний, его куда сильней заботит призрачное будущее.

На смену убиенному Станиславу и доживающему в страшных муках свои последние часы Казимиру явились новые начальники. Было б кем, а уж кому командовать – всегда найдется.

Славного полковника Озорчука и красавицу Елену просто предали забвению. Поймать их так и не смогли, а обвинять в измене невесть куда пропавшего полковника да зазря тревожить души смелых литовских рыцарей, которые составили чуть не половину войска, король не стал, верный Бекеш не посоветовал. Правда, по Варшаве прошел слух, будто малороссы настигли беглецов на их родном хуторе, что яко бы был бой, в котором все погибли: и казаки, и Озорчук с сотоварищами. Но это ж только слухи, а кто варшавским сплетням верит всерьез, так что малость поговорили да забыли.

Не забыл Елену лишь один человек, оскопленный пулей Гжегожа Шептицкого Казимеж Вишневецкий.

36

Одетый, невзирая на летнее тепло, в татарский стеганый халат да волчью шапку, всадник подъехал к погруженному в уныние замку Вишневецкого. С недоумением взглянув на полуоткрытые, никем не охраняемые ворота, он сокрушенно покачал головой, словно хотел сказать:

– Видать, и впрямь не все в порядке в доме княжеском.

Дремавший на ступенях парадного крыльца одинокий страж, завидев гостя, который заявился явно не ко времени, нехотя поднялся на ноги и направился ему навстречу. Заступив дорогу незнакомцу, нерадивый охранник довольно непочтительно спросил:

– Чего надобно?

Тот не замедлил с ответом, вынув ногу из стремени, странный всадник вдарил сапогом привратника в лицо с такою силой, что бедолага не удержался на ногах и уселся седалищем на землю.

– Мечислава позови, скажи, князь – Анджей пожаловал, – резким, напоминающим собачий лай голосом, но при этом совершенно невозмутимо изрек похожий скорее на разбойника, чем на князя человек.

Получивший по зубам невежа сразу же припомнил, что еще утром пан Морожек упоминал о княжеском племяннике – единственном, кого хотел увидеть из всей своей родни, их умирающий повелитель. Проворно вскочив на ноги, он испуганно пролепетал:

– Так ведь помер пан Мечислав, его литвины бешеные придушили.

– Да? – бесстрастно переспросил диковинного вида князь и тут же с издевкою добавил: – Туда ему и дорога, вот чертям-то в преисподней трудов прибавилось.

Спешившись, он бросил повод ошалелому охраннику. – Напои да накорми коня, а я и без провожатых обойдусь, чай, не заблужусь в покоях дядюшкиных.

Это был действительно родной племянник Казимира Анджей, позор и стыд всего княжеского рода Вишневецких. В свои двадцать семь лет он уже успел прославиться на всю Речь Посполитую, как отпетый злодей. Не в пример злодею дядюшке, имевшему вполне благопристойный вид да высокое положение государственного мужа, племянник слыл истинным разбойником и вел почти звериный образ жизни. Рано потеряв родителей, как поговаривали злые языки, не без помощи Казимежа, Анджей куда-то исчез и появился вновь в родных местах лет через десять во главе воровской шайки, набранной из крымских татар и прочего, родства не помнящего отребья. Свое маленькое, захудалое имение – единственное, что получил он от скупого родственника, разбойник князь превратил в настоящий вертеп, добывая пропитание себе грабежом на большой дороге. От давно заслуженной плахи иль петли его спасало далеко не бескорыстное заступничество дяди, а также большие связи в Крыму. Сам Август Сигизмунд неоднократно прибегал к услугам молодого Вишневецкого, чтоб натравить татар на московитов и тот всегда оправдывал оказанное ему высокое доверие. В отличие от труса Казимира, Анджей был довольно храбр, а жестокостью превосходил даже своих приятелей ордынцев.

Когда прибывший гонец сообщил, что Казимеж при смерти, а потому желает незамедлительно увидеть любимого племянника, князь-разбойник очень удивился. В последнее время их дружба с дядей дала глубокую трещину. Во-первых, младший Вишневецкий отказался возглавить посланный на Дон отряд, ибо посчитал затею возмутить донских казаков против русского царя пустой тратой сил и времени. Во-вторых, так позорно провалившееся нападение на Папское посольство отчасти приключилось тоже по его вине. Душегубов своих Анджей к дядюшке прислал, но сам участвовать в убийстве Ватиканского посланника наотрез отказался, совершенно справедливо полагая, что в случае неудачи никакой могущественный родственник его не спасет. Вот Озорчук и разгромил разбойничью ватагу, лишенную ее храброго, чуткого, как волк, предводителя.

Однако малость поразмыслив, – Анджей понял, что на этот раз предложение умирающего Казимежа будет весьма заманчивым. Скорей всего, речь пойдет о мести изувечившим его врагам. И он не ошибся.

Пройдя по словно вымершему нижнему этажу, Анджей поднялся наверх и только здесь увидел о чем-то тихо беседующего с лекарем Зигмунда Морожека. При появлении молодого Вишневецкого лекарь как сквозь землю провалился, а Морожек поклонился, открывая дверь.

– Проходите, сударь, князь только что о вас, своем любимом племяннике, справлялся.

Звероподобный выродок рода Вишневецких недоверчиво усмехнулся, явно сомневаясь в искренности дядюшкиного телохранителя и, не снимая шапки, шагнул в опочивальню.

Переступив порог, привычный к вони татарских стойбищ и своего давно не мытого тела, Анджей невольно сморщил нос, слишком уж тяжел был дух, стоявший в ранее всегда благоухавшей спальне Казимира.

– Подойди, – строго приказал старший Вишневецкий, увидав племянника.

«Эка разуделали тебя литвины, да ты и впрямь, похоже, не жилец», – подумал князь-разбойник, разглядывая исхудалое, туго обтянутое желтоватой кожей лицо Казимежа, его белые от седины и поредевшие почти наполовину волосы.

Видно, угадав племянниковы мысли, князь со слезою в голосе помолвил:

– Помираю вот, хочу тебя своим наследником сделать. Чего молчишь, аль онемел от счастья?

Анджей наконец снял шапку и, глядя на железносерый волчий мех, со свойственным ему бесстрастием, как о чем-то малозначительном, спросил:

– А это правда, дядя, что вы отца и мать моих отравили?

Полумертвец оскалился дьявольской усмешкой и тоже преспокойно заявил:

– Конечно, правда. Я же младшим уродился, что мне было делать, после смерти деда твоего голым по миру идти? Да и ты бы так же поступил. Одной породы мы с тобой, племянничек. Потому вот и хочу перед смертью грех свой искупить, тебя, а не этих недоумков мягкотелых, – Казимир кивнул на дверь, – своим единственным наследником сделать.

Восприняв как должное известие о том, что дядюшка и есть убийца его родителей, впрочем, он об этом давно догадывался, молодой нелюдь равнодушно поинтересовался:

– Что свершить-то надобно?

– Ведьму разыскать да покарать.

– Какую ведьму?

– Красавицу Елену, жену князя Станислава.

– Так ведь слух прошел, что их с отцом казаки малоросские убили, – пожал плечами Анджей.

– Враки это, – прохрипел Казимеж. – Кабы убили, так головы б в Варшаву напоказ привезли и награду получили.

– И то верно, – охотно согласился младший Вишневецкий, но тут же с сомнением спросил: – Только где и когда ее искать, ведь нынче же война с Московией. Мне с моей татарскою хоругвью велено при войске быть. Коль не исполню королевского указа, так и наследство не понадобится, все одно Стефан все земли отберет.

– Это очень кстати, что ты на Русь отправляешься. Коль на шведской да немецкой границах не перехватили беглецов и здесь их отыскать не смогли, стало быть, они к царю Ивану подались, схизматы проклятые, – окрепшим от злости голосом воскликнул Вишневецкий. Похотливо ощерившись, он добавил: – Поручение сие весьма приятное, шибко сладкая бабенка княгинюшка, уж я-то знаю, – однако, вспомнив, что сотворил с ним Гжегож, снова разрыдался и визгливо завопил: – Своим ордынцам эту суку отдай, пускай они усладу ей доставят, да так, чтоб все колдуньено нутро через срамную дырку вывалилось, чтоб ее защитник ротмистр в гробу перевернулся.

– Можно и так, почему бы верных слуг не наградить, когда мне самому красавица наскучит, – усмехнулся Анджей.

– Исполнишь просьбу – все мое добро в свое владение получишь. Завещание я лекарю оставил. В доказательство Еленины косы привезешь, он их сразу признает, – еле слышно прошептал Казимеж, видать, беседа напрочь истощила его силы, но когда Анджей собрался уходить, он сказал ему вслед:

– Прощай, да поможет тебе бог.

Уже переступив порог, племянник обернулся и язвительно изрек:

– Вот это вы мне, дядюшка, напрасно пожелали. Вряд ли стоит нам с тобою уповать на господа, потому что сам ты есть не кто иной, как чертово отродье, и меня таким же сделал. – А насчет просьбы своей не сомневайся, непременно исполню, – заверил младший Вишневецкий и ушел, не попрощавшись.

Казимеж умер лишь через неделю. До самого конца он был в здравой памяти и жутко выл, терзаемый телесной мукой. Не дал ему всевышний легкой смерти то ли в наказание, то ли во имя грехов искупления.

 

ГЛАВА III.

ХОПЕРСКИЙ ПОЛК

1

За рекою в польском стане ударили выстрелы. Новосильцев вздрогнул, обернувшись к стоявшему за его спиной стрелецкому сотнику Евлашке Бегичу, он приказал:

– Зажигай!

Тот проворно высек искру и поднес фитиль к охапке сена, загодя уложенной на раскидистые ветви опаленной молнией осины. Сухая трава вспыхнула, как порох, огонь запрыгал по обугленным сучьям, указывая казачьим лазутчикам место переправы, единственное место, где обрывистый вражий берег имел пологий спуск к воде.

– Ну вот, и казаки на шляхетские дозоры напоролись. Говорил же я, что надо было вновь меня послать, – даже не пытаясь скрыть злорадства, изрек Евлампий.

– Ты уже раз сходил, чуть не всю свою сотню положил и ни с чем вернулся. Скажи спасибо нам с Барятинским, еле-еле от петли тебя спасли. Так что лучше уж молчи, – осадил его Дмитрий Михайлович.

– Так первый блин он завсегда же комом, но теперь бы я не оплошал, – вздохнул Бегич и обиженно умолк.

– Ладно, не ершись, – князь примирительно похлопал Евлашку по плечу. Сотник был умелый воин, а неудачи в ратном деле у каждого бывают. У кого их нет, так это разве что у Ваньки Княжича. Новосильцев украдкою перекрестился, чтоб не сглазить. Сердце князя тревожно забилось, как там Иван, не подведет ли на сей раз? От ночной вылазки лазутчиков зависело очень многое. Только в случае удачи Петр Иванович Шуйский – первый воевода и любимец Грозного-царя, будет вынужден признать заслуги их Хоперского полка.

2

Когда три дня назад казаки наконец пробились к отступившему от Полоцка русскому воинству, и Шуйский впервые почуял на себе преисполненные гордой непокорностью взгляды станичников, он не без опаски поинтересовался:

– Ты зачем, князь Дмитрий, этих варнаков привел? Я таких разбойных харь отродясь не видел. Да их более поляков опасаться следует.

Лишь упоминание о государевом указе заставило Петра Ивановича чуток смягчиться.

– Ладно, становись со своей ордой вон в той деревне, – нехотя дозволил он и указал на ветхие избушки, что стояли за версту от стана русских воинов. Правда, харч, при всем своем неудовольствии, прислал незамедлительно.

Раздосадованный Новосильцев, малость поразмыслив, решил:

– Может, так и к лучшему. Не дай бог с дворянским ополчением рядом стоять. Народец там спесивый, а казаки, тот же Княжич, запросто боярским детям по сусалам могут врезать. Тогда и впрямь беды не оберешься.

Но сегодня утром на воинском совете, когда стали решать – держать ли оборону по берегу реки Двины иль перейти ее да самим ударить по Баторию, Шуйский озабоченно промолвил:

– Лазутчиков бы надо вновь послать, разузнать, каким числом католики нам противостоят, много ль у них конницы да пушек. А то сунемся за эту речку, как кур в ощип, – испытующе взглянув на Новосильцева, он предложил: – Ты, Дмитрий Михайлович, своими казачками шибко горд, вот на деле бы и доказал, на что способны твои разбойники. Пленник нужен не простой, такой, который к самому Батуру близок, – затем уставился уже не на князя Дмитрия, а на Чуба и строго вопросил:

– Сумеешь? Это вам не купчишек грабить.

Емельян порозовел от обиды, но спокойно, с достоинством ответил:

– Думаю, что сможем. Нам ведь не только с купеческими стражниками на Волге, но и в Диком Поле с ордою биться доводилось, державу русскую от нехристей оберегая. Есть у меня казак, который в одиночку у ногайцев дочь ихнего мурзы увел. Даст бог, так и вельможу короля шляхетского умыкнет.

Не любят дерзких подданных начальники, табунами их порой на плаху отправляют, однако уважают куда более, нежели смиренных лизоблюдов. Смерив взглядом атамана с головы до ног, Петр Иванович с угрозой заявил:

– Смотри, казак, в случае чего ты мне головой своей ответишь.

– А я, ваша милость, для того и прибыл в царево войско, чтоб в бою за веру праведную ее сложить, – усмехнулся Емельян.

Шуйский тоже улыбнулся и обратился к нему уже как воин к воину.

– Темнить не буду, атаман, дело это очень непростое. Мы за день до вашего прибытия одну из лучших сотен за речку посылали, да ничего хорошего из этого не вышло. Половина лазутчиков погибла, а те, что уцелели, ни с чем вернулись. Какого-то немчина недорезанного приволокли, который, слова не сказав, издох. Ты, полковник, – воевода вопрошающе взглянул на командира конного стрелецкого полка князя Борятинского, – сотника своего уже казнил?

– Не успел еще, – потупив взор, ответил тот.

– Ну и хорошо, на первый раз помилуем. Отправь его к казакам, пусть брод укажет. Ежели погоня будет, через брод-то уходить сподручнее, – распорядился Шуйский и, встав из-за стола, устало заключил: – А теперь ступайте, когда доставят пленника казаки, тогда и окончательно решим – переправляться через речку или здесь отсиживаться.

3

Новосильцев с Чубом вышли из шатра и направились к своему, стоящему врозь от остального войска полку. Пройдя почти что половину пути, князь спросил:

– Емельян, а кого к полякам-то пошлем? О ком ты речь вел, когда Шуйскому про дочь мурзы ногайского сказывал?

Чуб удивленно глянул на него.

– О Княжиче, о ком же еще-то, а разве он тебе про Надьку-Надию не поведал, вы ж теперь с ним вроде как друзья, вино вон даже вместе пьете.

– Да нет, пока еще о женках разговора у нас не было, – насмешливо заверил Дмитрий Михайлович.

– Это верно, насчет баб наш Ваня скрытен, – весьма охотно поверил атаман и начал свой рассказ:

– С год назад сия история случилась. Мы тогда посольство в Ногайскую орду отправили, чтоб перемирие заключить. Ну, а в этом деле без Ваньки, как без рук. Он хоть татарву и ненавидит люто, но на их поганом языке не хуже настоящего ордынца лопочет. Так вот, заявились наши к нехристям, Княжич, как всегда, разодет, словно заморский принц, лицом прекрасен, одни глазищи пестрые чего стоят. Уж не знаю, где и как они там встретились, но шибко приглянулся есаул княжне татарской. Кондрат мне сказывал, что она за ним, как собачонка за хозяином любимым бегала. Отец ее – мурза, самый близкий хану ихнему человек, чуть не сгорел со стыда, пару раз прилюдно дочку плетью высек. Чтоб поскорее от таких послов избавиться, в ущерб ногайцам перемирие с нами заключил. А когда уже обратно отправлялись, Иван ей в шутку предложил – выходи, мол, Надия, за меня замуж, тогда казаки с татарвою навсегда замирятся. Та тоже бойкой оказалась на язык, прямо при отце взяла да заявила, дескать, я не против, да родители в Крым уже просватали. Вот-вот жених за мной приехать должен. Коль сумеешь его опередить – твоею буду. На этом перемирие, толком не начавшись, чуть было не закончилось. Шибко осерчали ногаи от речей их непотребных. Однако, бог милостив, кое-как Резанец, посольство то Кондрат возглавлял, предотвратил побоище, подобру-поздорову удалились казачки восвояси.

Первый день пути молчалив, задумчив Ванька был, а на второй развеселился. Резанец сразу понял, за татаркой собрался. Так оно и вышло, не успели встать на ночлег, как стал Иван прощаться с сотоварищами. Кое-кто хотел за ним увязаться, но он их сразу же куда подальше послал. Дело, говорит, любовное, а потому лишь одного меня касается. Кондрат ему перечить не стал, все одно без толку. Дал Ивану еще двух коней, иначе от татарской погони не уйти, да ордынскую одежду и на том они простились.

Десять дней прошло, как возвратились в станицу послы, а Княжича все нет. Герасим от переживаний напрочь поседел, не знал – за спасение сынка своего блудного молиться иль за упокой его души. Тут-то они с Надькой и явились. Верней сказать, татарка Ваньку, двумя стрелами подбитого, на себе приволокла. Коней-то всех загнали, – атаман вздохнул, видно, ему жаль было коней и умолк.

– А что потом? – нетерпеливо вопросил Новосильцев. – Да ничего особенного, – равнодушно ответил Чуб. Поселилась Надия у Ваньки в доме, принялась с Герасимом на пару его выхаживать. Княжич быстро на поправку пошел, на нем, как на волчаре, раны заживают, через две недели уже носился по степи. Поначалу вроде душа в душу жили, хорунжий наш свою княжну чуть не на руках носил, а потом чего-то не заладилось у них. Видать, по дому девка затосковала. Да и как иначе-то. Какой бабе жизнь станичная сладкою покажется? А тут дочь мурзы, поди, и одеваться без служанок не приучена. Не все ж такие, как Наталья, Ивана мать, которая из терема боярского со своим Андрюхой на край света убежала. И чем все кончилось – лютой погибелью. Нет, не ведутся бабы на Дону, слишком уж суровы наши нравы. Одним словом, стала Надия обратно к отцу с матерью проситься.

– А Княжич что? – поинтересовался князь.

– А что Княжич, Иван казак, видно, и ему наскучило возиться с бабой, отродясь к такому не приучен. Взял да увез ее обратно. Как говорится, где взял, туда и положил.

– А как же девичья честь? – шаловливо улыбнулся Новосильцев.

– Честь, конечно, вещь полезная, особенно когда у девки ничего другого нет, но когда за ней в придачу табуны коней да всякой ценной рухляди немеряно дают, то и для обесчещенной жених найдется. Слаб человек, корысти ради он легко о чести забывает. А татары тоже люди. Или может быть у вас, у московитов, как-то иначе, – в тон ему ответил Емельян.

4

Так, беседуя о любовных похождениях Ивана, князь с атаманом добрались до казачьего стана. На новом месте станичники уже успели основательно обжиться. Брошенные жителями избы пошли на обустройство вырытых по Донскому обычаю землянок. В двух крайних из них расположилась знаменная полусотня Княжича. К ним-то и направились Новосильцев с Чубом, теперь хоперцам предстояло держать свой, малый воинский совет.

Хорунжего на месте не оказалось, а потому они шагнули к сидевшему возле костра Сашке Маленькому. Казачонок легко нашел свое место в отряде лазутчиков. Без всяких приказаний он добровольно возложил на себя обязанности кашевара и теперь харчевавшиеся ранее где и как попало Ванькины бойцы имели такое пропитание, которому завидовал весь полк. Вот и сейчас Маленький был занят тем, что ощипывал свежедобытых диких гусей, в тушках птиц еще торчали Сашкины стрелы. Увидав начальство, юноша поднялся на ноги, вытер о штаны облепленные пухом руки и преданно уставился на атамана, Новосильцева всерьез он не воспринимал.

– Кашеваришь, Александр, – обратился к казачонку Емельян.

– Ага, без жратвы-то много не навоюешь, как Андреич только этого не поймет.

– Позови-ка нам его, непонятливого.

– Так я же говорю – с самого утра, не пивши, не жравши к пушкарям уехал, и Ярославец увязался с ним.

Как бы в подтверждение его слов где-то вдалеке грянул пушечный выстрел.

– Это пушкари по шляхетским лазутчикам палят, тем, которые с того берега за нашим войском следят, – пояснил Сашка.

– А ты почто с Иваном не поехал, аль неинтересно на пушки поглядеть? – спросил Чуб.

– Чего на них глядеть, эка невидаль. У нас в ватаге атамана Ермака своя пушка была. Та же самая пищаль, только большая. Грохоту много, порох жрет немеряно, а проку от нее не так уж много, – не по годам брюзгливо ответил Маленький. – Я лучше вон обед сготовлю, нечего зря время терять.

– Гляжу я, парень, на тебя и диву даюсь. Уж шибко ты к харчам привержен, а не растешь и не толстеешь, – насмешливо заметил князь.

Сашка глянул на него почти так же, как в свое время разбойный атаман Кольцо на станичном круге, и с плохо скрытой злобою сказал:

– А я в детстве, еще холопом будучи, до того проголодался, что до сих пор отъесться не могу, – затем уже миролюбивее добавил: – Да вы садитесь, отдохните, стряпни моей отведайте, тем временем, глядишь, хорунжий заявится. Куда ему деваться-то, – и кивнул на лежащее возле костра бревно.

Казачонок оказался прав. Вскоре с той стороны, откуда грянул выстрел, показались двое всадников на белом да гнедом жеребцах, это были Княжич с Ярославцем. Подлетев на всем скаку к костру, они, радостно смеясь, словно дети, спрыгнули с коней.

– Здорово, Иван, – поприветствовал хорунжего Емельян. – Дело к тебе есть.

Учуяв исходящий от Ваньки винный дух, он с укоризною спросил:

– С какой радости с утра винишком балуешься?

– С пушкарями ездили знакомиться, а без выпивки какое же знакомство, – смущенно пояснил Иван. – Зато они мне самому пальнуть по шляхте дозволили. Слыхал, небось? Одним выстрелом всю вражью стаю разметал. Пушки, Емельян, это сила, жаль, у нас в полку их нет. А насчет выпивки не сомневайся. Я на службе более двух кружек себе не дозволяю.

– Смотри у меня, – не очень строго, более для порядка, пригрозил атаман.

– Не кори его, он свой малый грех сегодня же искупит, – заступился за Ваньку Новосильцев и предложил: – Пойдем в землянку, что ли, разговор у нас, похоже, долгим будет, – после чего первым направился к нехитрому казачьему жилищу.

Усевшись на раскиданное по земляному полу сено, князь и хорунжий с атаманом начали держать совет. Первым заговорил Дмитрий Михайлович:

– Приказал нам первый воевода Петр Иванович Шуйский послать лазутчиков в шляхетский стан и именитого пленника захватить. Стрельцы уже ходили, так еле ноги унесли. Емельян на тебя шибко надеется, – кивнул на Чуба Новосильцев. – Головой своею перед князем поручился.

В пестрых Ванькиных глазах полыхнули лихие огоньки, он уже почуял смертельную опасность предстоящего дела. Однако Княжич, как обычно, незамедлил проявить свой насмешливо-строптивый нрав. Скрывая охватившее его возбуждение, Иван лениво спросил:

– Кто из стрельцов ходил?

– Сотник есть у них, Евлампий Бегич, вояка очень лихой. Так вот он со своею сотней на ту сторону переправлялся, но даже к лагерю шляхетскому подойти не смог, наткнулся на дозоры и с боем еле ушел, – ответил Чуб, невесть откуда проведавший подробности стрелецкой вылазки.

– А чего так, всего лишь сотней-то ходили, перли бы уж всем полком, тогда наверняка кого-нибудь да захватили бы, – пожал плечами Княжич и с откровенною издевкой заявил: – Косопятые, они и есть косопятые.

Немного помолчав, он с грустью вымолвил:

– Жаль, побратима с нами нет, с ним бы мы вдвоем это дело легко обстряпали.

Новосильцев согласно кивнул, князь впервые искренне пожалел, что не сумел уговорить разбойного атамана вступить в царево войско. Чуб же недовольно нахмурился, ему, похоже, надоели Ванькины насмешки.

– Чем о Кольцо печалиться да стрельцов срамить, скажи лучше, чего делать будем.

Привычно размахивая обеими руками, хорунжий рассудительно заговорил:

– Не то что сотне, а даже десятку за речкой делать нечего. Хоть ночи нынче темные, но ватагу, тем более конную, католики непременно заметят. Поэтому отправимся втроем – я да Ярославец с Маленьким. Прикинемся поляками, малого можно будет малороссом обрядить, заодно ему башку кудлатую обрею, чтоб вша не досаждала.

Подавив усмешку, – Княжич обратился к Новосильцеву:

– Ты, князь, с моими казаками у брода встанешь. Если с боем будем отходить, то перехватить нас ляхи могут либо в самом лагере, либо на переправе, в степи ночной им за нами не угнаться. Коли в своем стане прищучат, лишь на бога придется уповать, чтоб легкой смерти дал, а на переправе вы нас отобьете.

– Погоди, Иван, я чего-то не уразумел. Ты что, прямо в логово шляхетское задумал сунуться? – с недоумением промолвил князь Дмитрий. – Зачем так рисковать? Может, лучше по дорогам, которые ведут к полякам в стан, засады выставить да захватить кого из проезжающих.

Хорунжий несогласно покачал головой и заявил с такою убежденностью в своей правоте, что Новосильцев сразу понял – прирожденный воин уже продумал все до тонкостей, продумал именно в те несколько минут, когда куражился над стрельцами и горевал о побратимеразбойничке.

– Нет, Дмитрий Михайлович, засады ставить без толку, верней, поставить можно, но тогда придется все войско вражеское обложить. Ну какие могут быть в степи дороги, всякий ездит, где ему захочется. Опять же, коль какая важная персона и отправится куда на ночь глядя, в чем я очень сомневаюсь, то непременно немалую охрану с собой возьмет. Нам-то ведь вельможа или воинский начальник нужен, а не какой-нибудь обычный гонец. При таком подходе к делу и впрямь полком на польский берег переправляться следует. И вообще, напрасно воевода на пленника большие надежды возлагает, – уверенно добавил Княжич и умолк, о чем-то размышляя.

– Это почему? – поинтересовался атаман.

– Да потому, – с явным раздражением изрек хорунжий. – Ежели, к примеру, не дай бог, тебя католики захватят, ты товарищей предашь? То-то же, молчать, как рыба, будешь, или такого наплетешь, что им от твоих слов лишь вред будет. А чем поляки хуже нас? Я пока обратное вижу. В плен католики не шибко-то сдаются, горло себе режут, но о пощаде и не думают просить.

– Ничего, пыткой можно кого хочешь сломить, а у Шуйского такие мастера заплечных дел имеются, которые и мертвого заставят говорить, – невесело промолвил князь.

– Это верно, – согласился Княжич.

– Но под пыткой человек обычно говорит о том, о чем мучитель жаждет услышать. Так что от признаний, адской болью вырванных, не вижу много проку. Тут, как говорится, раз на раз не приходится.

– И что ты предлагаешь? – спросил Чуб.

– То и предлагаю, надобно проникнуть во вражий стан да посмотреть, чем супостаты дышат. У Батория, похоже, в войске сплошь одни рыцари, у нас же мужичье, чуть ли не насильно по деревням набранное, половину рати составляет. Дело-то ведь не в числе, а в том, какие воины, – тяжело вздохнув, Иван печально заключил: – Вы что же думаете, я смерти себе ищу или им погибели желаю, – кивнул он на оставшихся возле костра Маленького с Ярославцем. – Только здесь, как ни крути, но выхода иного нет, надобно в шляхетский стан идти и все самим разведать.

Возразить на это было нечего.

– Поступай, как знаешь, – одобрил Ванькину затею Емельян, вставая на ноги. – Кроме как на переправе поддержать, еще помочь чем надо?

– Брод бы на реке найти. Ее и переплыть, конечно, можно, но все вымокнем, сушись потом полночи. Мокрыми-то к шляхте не заявишься, ляхи народ ушлый, сразу же признают в нас лазутчиков, – шаловливо усмехнулся Ванька, он был уже в своей стихии.

– За этим дело не станет, сотник, который до тебя ходил, укажет место, подходящее для переправы, – заверил атаман.

Протягивая руку для прощания, Новосильцев всетаки не удержался и с робкою надеждой вопросил:

– Иван, а не шибко ли рискованный путь ты выбрал. Может, можно как-нибудь иначе?

– Эх, князь, да я этим путем с малолетства иду, и сам себе его не выбирал, как отец Герасим говорит, господь меня направил по нему. Авось и в этот раз не обойдет нас бог своею милостью, – ответил Княжич.

Когда казачьи предводители вышли из землянки и направились в сторону стоящего неподалеку княжеского шатра, позади раздался залихватский разбойный свист. Оглянувшись, они увидели, как Иван призывно машет своей украшенной перстнями рукой Маленькому с Ярославцем. Те чуть ли не бегом устремились к своему начальнику.

«Вот теперь-то будет самый главный воинский совет, который решит судьбу Хоперского полка, а может, всего русского воинства. И, пожалуй, по праву. Ведь война – удел молодых и герои на ней не Шуйские, а Ваньки с Сашками», – подумал Дмитрий Михайлович.

– Емельян, надеюсь, ты не возражаешь, что я Иванову полусотню к переправе поведу? – спросил он атамана.

– А чего тут возражать. Насколько мне известно, тебя его казаки очень даже уважают, – дозволил Чуб без всяких оговорок.

5

Как только непроглядная ночная тьма легла на землю и окутала ее так, что даже зрячий стал подобен беспомощному слепцу, троица лазутчиков в сопровождении боевых товарищей отправилась навстречу то ли славе, то ли лютой гибели – на войне по-всякому бывает. Присланный Барятинским стрелецкий сотник беспрепятственно вывел казаков к броду. Обращаясь к Княжичу, он с издевкой вопросил:

– Ну что, не заплутаешь, атаман? Может, вас не до речки, а до самой стоянки короля шляхетского довести?

– Неплохо было бы, да только шибко уж ты, братец, незадачлив, так что сиди здесь, а то и нам своею невезучестью подгадишь, – огрызнулся Ванька и, неторопливо спешившись, начал раздеваться. Ярославец с Маленьким стали делать то же самое. Когда обряженный малороссом казачонок, запутавшись в подаренных хорунжим широченных красных шароварах, тихо чертыхнулся, Иван отвесил ему легкий подзатыльник.

– Не смей нечистого некстати поминать!

Обнажившись донага, все трое, не сговариваясь, взяли в левую руку поводья, а на правое плечо взвалили увязанную в узел справу, после чего, ни слова не сказав, шагнули в воду.

– Иван, а попрощаться-то, – окликнул Новосильцев Княжича.

– Прощаться с друзьями перед боем тоже, князь, примета нехорошая, – уже откуда-то из темноты ответил Ванька и начальственно распорядился: – Костер вон на осине разложите, как стрельбу услышите – запалите.

Поначалу еще был слышен плеск воды, потом и он затих. Дмитрий Михайлович истово перекрестил поглотившую лазутчиков тьму, после чего присел прямо на землю, томимый тягостным ожиданием. Увидав, что князь отрешенно сидит в сторонке, Евлампий тотчас возомнил себя большим начальником.

– Чего стоите, рты раззявив, оружие проверьте да изготовьтесь к бою. Сейчас католики хорунжего вашего накроют, надо будет на выручку идти, – прикрикнул Бегич на столпившихся у самого берега станичников.

– Не каркай вороном, убогий. Косопятым вон своим иди приказывай, мы ж, казаки, сами разберемся, чего нам делать, – прозвучал ему в ответ даже не сердитый, а насмешливо-презрительный голос. Новосильцев без труда признал в ослушнике Гришку Красного, родного брата убитого в самом первом бою десятника Алексея.

Осадив не в меру ретивого стрелецкого сотника, Григорий подошел к Дмитрию Михайловичу и, усевшись рядом, предложил:

– Может, на тот берег перейдем. Легче будет Княжичу помочь, если он и впрямь на шляхетский дозор наскочит.

– Малость погодим, а то как бы нам своим усердием не навредить Ивану, – возразил Новосильцев и в свою очередь спросил:

– Ты уверен, что польские разъезды вдоль берега не шастают?

– Да кто ж их души латинянские знает, – развел руками Красный.

– То-то же, нас увидят – сразу догадаются, что не просто так переправу стережем, а дожидаемся своих лазутчиков, – назидательно изрек князь Дмитрий, уже обученный хорунжим уважать достойного противника.

Несколько минут сидели молча, чтоб развеять беседою тоску, Новосильцев сам обратился к красавцу казаку:

– Ты почто, Григорий, с сотником собачишься? Человек ведь дело говорит.

– Да пошел он к нехорошей матери со всеми своими делами, еще будет мохнорылый мужик читать мне проповеди, о том, как в бою себя вести, – отмахнулся Гришка.

– Бегич не мужик, он из дворян, а в стрельцы подался, чтоб власть заполучить. В ополчении-то ихнем ему достойного места не нашлось, вот он среди стрельцов и отирается, – объяснил причину Евлашкиной строптивости Дмитрий Михайлович.

– Оно и видно, – насмешливо промолвил Красный, вставая на ноги. – Пойду, сена на осину накидаю, как хорунжий приказал.

Прошел час, другой, к исходу покатился третий, станичники уже давно сложили на вершине дерева костер, а Ивана с Сашками все не было.

6

Брод, указанный Бегичем, оказался бродом лишь для – Княжича и Ярославца. Мелкорослому Маленькому на середине реки пришлось поплыть. Выбравшись на берег, казаки начали поспешно одеваться. Натягивая подмоченные шаровары, Сашка-младший весело сказал:

– Ничего, если поляки спросят, от чего на мне мокрые штаны, совру, что обмочился спьяну.

– Может, и соврешь, а может, впрямь обмочишься, как только палачи шляхетские начнут на дыбе нас ломать, – мрачно пошутил Ярославец.

– Хватит языком чесать, – прикрикнул на них Княжич.

Взойдя на косогор, лазутчики увидели примерно в двух верстах от берега цепочку огней.

– Вон они, супостаты, – промолвил старший Сашка, указав рукою в сторону вражеских костров. Когда подъехали поближе, на фоне пламени стали вырисовываться стоящие на страже часовые.

– Давай вокруг объедем, поглядим, может быть, лишь вдоль реки, откуда нападения ждут, католики дозоры выставили, а со стороны степи их нет, – предложил Иван.

Однако надежды его не оправдались. За час лазутчики успели обогнуть почти весь вражий стан, но везде им виделось одно и то же – разложенные на расстоянии ясной видимости костры, а возле них недремлющая стража.

– Андреич, надобно на что-нибудь решаться, не то до самого утра вокруг да около без толку кружить будем, – обратился к Княжичу нетерпеливый Ярославец.

– Ну, положим не совсем без толку, от езды от нашей уже немалая польза есть, – ответил тот. – Мы когда сегодня утром московитский табор объезжали, еще больше времени потратили, стало быть, шляхетское воинство изрядно меньше нашего. Думаю, тыщ двадцать – двадцать пять бойцов, не более, у короля наберется. Хотя ты прав, нечего кота за хвост тянуть.

Сунув руку за ворот белой шелковой рубахи, Иван вынул из-за пазухи какую-то грамоту с большой восковой печатью, переложил ее в карман кунтуша и стал давать последние напутствия своим верным товарищам:

– Сделаем все, как сговорились. Маленький, езжай вперед, ты же малоросс, значит, будешь у нас за проводника, а мы с тобою, – обернулся хорунжий к Ярославцу, – гонцы из Варшавы, везем послание самому королю.

Александр согласно кивнул, но тут же озабоченно предупредил:

– Андреич, только я ж по-польски и двух слов не свяжу.

– Тогда молчи, чтоб я ни звука от тебя не слышал. Заговоришь, когда к своим вернемся иль когда начнут пытать, тут тебе уже никто не указ, поступай, как сможешь, – усмехнулся Иван, затем задорно вопросил казачонка: – Ты как, штаны-то просушил?

– Да нет еще, зато я по-шляхетски и малоросски довольно хорошо болтаю, а вообще-то повезло тебе с помощниками, атаман, – один немой-убогий, другой ссытся под себя, – посочувствовал хорунжему Сашка и, тряхнув своей свежеобритой чубатой головой, первым двинулся навстречу смертельной опасности.

Как только Маленький приблизился к костру, двое одетых в латы воинов заступили казачонку путь. Наставив на него мушкеты, они в один голос вопросили:

– Стой, кто таков?

– Гонцы из Варшавы, везем послание самому королю, – бойко выкрикнул юноша, призывно взмахнув рукой. Княжич с Ярославцем поспешили вслед за ним. Преисполненным шляхетским гонором голосом Иван вначале представился сам:

– Хорунжий Станислав Белецкий, – затем, кивнув на Александра, с легким презрением добавил: – Хорунжий Гедемин Млынник, – явно желая дать понять своим сородичам полякам, что его спутник всего лишь захудалый литвин. Для большей убедительности Ванька вынул грамоту, помахал ею перед носом одного из дозорных и гордо заявил: – Посланники его святейшества епископа Вольского.

Пергамент – Княжич позаимствовал у Новосильцева, и от него же узнал имя епископа-иезуита. Представить Сашку-старшего литвином тоже посоветовал князь Дмитрий, этим можно было хоть как-то объяснить незнание Ярославцем польской речи.

Появление лжегонцов не вызвало у часовых особого подозрения. Чуть не каждый день в шляхетский стан приезжали посланцы из Варшавы. Да и выглядели они весьма обыденно – пара молодых ретивых шляхтичей в сопровождении знающего здешние места казака-малоросса. Тем не менее, один из воинов, видать, старший, продолжая держать их на прицеле, приказал своему сотоварищу:

– Позови пана вахмистра, да пусть людей с собой возьмет.

Его напарник покорно удалился, но вскоре вернулся, ведя за собой троих всадников. Тот, что ехал впереди, видно, это и был начальник караула вахмистр, находился в изрядном подпитии, а потому пребывал в веселом настроении. Едва увидев богато разодетых молодых офицеров, он еще издали крикнул часовым:

– Пропустить, – и лазутчики въехали во вражий стан. Радушно улыбаясь, пьяный пан участливо спросил:

– Как добрались, панове рыцари?

– Слава богу, хорошо, – снисходительно промолвил Княжич и в свою очередь спросил: – Что может приключиться с польским шляхтичем в покоренной королем его стране?

Улыбка стала медленно, но верно сползать с испитого лика вахмистра. Недоверчиво качая головой, он почти трезвым голосом ответил:

– Ну, это как сказать. Раньше впрямь спокойно на дорогах было да недавно к московитам казаки с Дону на помощь подошли целым тысячным полком. Донцы-то душегубы еще те, похлеще вашего чубатого будут, – пан кивнул на Сашку Маленького. – От них чего угодно можно ожидать. А уж в умении перехватывать гонцов да вырезать заставы по ночам им просто равных нету. Я-то знаю. Казаков даже сами московиты побаиваются. Ума не приложу, как царь Иван подмять их под себя сумел, не зря, видать, зовется Грозным.

Малость поболтав с приезжими, вахмистр перешел к делу.

– Следуйте за мной, я вас к полковнику Адамовичу препровожу, начальнику королевской стражи, а он уж пусть решает, как с вами дальше быть. Только вряд ли пан полковник отважится средь ночи беспокоить короля.

Его солдаты были совершенно трезвыми и не такими благостными. Когда вахмистр с Иваном тронули коней, они подъехали вплотную – один к Маленькому, другой к Ярославцу и всю дорогу стерегли их каждое движение, опасливо держа ладони на рукоятях сабель.

Ведя никчемный разговор с пьяным паном, хорунжий принялся тайком оглядывать вражеское воинство. Поначалу душа его возрадовалась. Когда ехали мимо шляхетских пушек, Иван приметил, что их совсем немного – десятка два, не более, да и величиною они крепко уступали московитским. Огненный припас хранился здесь же, на большой повозке, доверху уставленной бочонками с порохом.

«Вот недоумки, все зелье в одну кучу свалили. Пальнуть из пистолета, так половину лагеря снесет», – подумал Княжич, даже не предполагая, что сия мысль пророческая. Однако, чем дальше они ехали, тем сильнее мрачнел взор вожака отчаянных лазутчиков. В часто встречавшихся им на пути, несмотря на ночное время, шляхетских воинах хорунжий узнавал себе подобных бойцов. Это были не вчера оторванные от сохи мужики и не только слезшие с печи боярские дети. Это были старые вояки, но не по возрасту, по сроку ратной службы. На всех католиках ладно сидело снаряжение, а свое оружие они держали столь уверенно, словно с ним в руках и уродились. Доносившаяся со всех сторон не только польская, литовская и мадьярская, но и вовсе незнакомая ему немчинская речь, заставили Ивана вспомнить об Иосифе. Похоже, не соврал Иуда, видать, и впрямь король Баторий со всего света латинянских рыцарей собрал.

Очень огорчило Княжича присутствие в шляхетском войске малоросских казаков. «Ведь такие же, как мы, люди вольные православные, а к католикам на службу подались, – с горечью подумал Ванька, но движимый присущим ему обостренным чувством справедливости, сам же оправдал чубатых. – Неча малороссов зря корить – в землях Речи Посполитой живут, за нее и воюют. Мы вот на Руси живем, потому к царю Ивану примкнули – все правильно».

Однако вражеские казаки – это было еще не самое страшное. Когда впереди стали смутно вырисовываться огромные шатры королевской ставки, по обеим сторонам дороги появились ровные ряды крытых повозок, возле каждой из которых стояли длинные, сажени в две, не меньше, пики и, что особо удивило Княжича, железные, наподобие ангельских, крылья.

К счастью, пьяный вахмистр не разглядел изумления во взоре своего попутчика, а то б и у него возникли подозрения. Приехать из Варшавы и не знать гусар – такого быть не может. Даже не пытаясь скрыть своей зависти, бывалый воин почтительно изрек:

– Славно обустроились гусары, словно на прогулку, на войну пришли. Целый город на колесах вон поставили, есть где от дождя и ветра скрыться, не то что мы, шляхта неимущая. Одних слуг с собою чуть не по десятку привели. Да и как иначе-то, коли средь них каждый второй если не князь, так рыцарь шибко благородный. Впрочем, на гусар грех сетовать. Нет на белом свете конницы лучше наших земных архангелов. На моей памяти не раз они исход сражения решали, – и, обращаясь к хорунжему, насмешливо поинтересовался: – А ты, сударь, отчего в их полк не вступил? Судя по оружию да коню, человек вы далеко не бедный и род Белецких на всю Речь Посполитую известен.

Придав лицу таинственно надменное выражение, Ванька строго заявил:

– В этой жизни каждому свое. Я более посольские дела да другие службы тайные, особой важности привык вершить.

Получив такой ответ, пан боязливо приумолк. Проехав еще с сотню саженей, они остановились. Путь им преградили стоящие живой стеной рыцари, закованные в раззолоченную сталь, за спинами которых возвышались уже знакомые Ивану крылья. Зачарованно глядя на этих сказочных витязей, Княжич было попытался подъехать к ним, однако добродушный вахмистр вовремя его остановил:

– Пан хорунжий, хоть ты и очень важная персона, но не советую тебе от всей души к охране королевской среди ночи приближаться. Они и званья твоего не спросив на пики враз поднимут.

Как ни странно, но именно сие предупреждение вернуло Ваньке душевное спокойствие. Мысленно ругнув себя, ангелов земных ишь увидал и, как малое дите, расчувствовался, он глянул на своих товарищей. Ярославец с Маленьким оказались выше всяческих похвал. Дабы усыпить бдительность сопровождающих, Сашки дремали прямо на ходу, изображая истомленных дальнею дорогой путников. Правда, конские поводья они держали в левой руке, а правая болталась у обоих настоль безвольно, что только Княжич мог бы догадаться об упрятанных в рукавах кинжалах, которые готовы были в любой миг впиться во вражьи глотки.

– Извиняй, любезный пан, залюбовался я красой и гордостью войска нашего. Здесь, на чужой земле, гусары выглядят еще прекраснее, чем на родных Варшавских улицах, – улыбнулся Иван, объясняя вахмистру свою оплошность. Тот тоже улыбнулся, понимающе кивнул и, указав на небольшой шатер, что был раскинут справа от дороги, сказал:

– Нам туда.

– А почему полковник, да еще начальник королевской стражи, не при особе государя состоит, а где-то на задворках обитает, – насмешливо поинтересовался Княжич.

– Какая там охрана, лишь видимость одна – десятка два придворных лизоблюдов, что днем в покоях государевых толкутся. Всерьез Стефана соплеменники мадьяры охраняют да вот еще гусары на ночь целым эскадроном заступают в караул. Так у них свое начальство, – в тон ему ответил вахмистр, однако тут же серьезно добавил: – Хотя, Адамовича тоже нельзя недооценивать. Без его участия ни одно важное дело не обходится, а гонцы, как вы, к примеру, полностью в его распоряжении.

Подъехав к шатру полковника, пан по-приятельски кивнул двум шляхтичам полякам, стоявшим возле входа с обнаженными клинками, и спросил:

– Не спит?

– Да нет, все какие-то послания читает, – с досадою промолвил один из часовых.

– Тогда ступай, доложи, что еще одно из самой Варшавы прибыло.

Ждать пришлось довольно долго. Когда стражник наконец-то вышел из шатра, он указал перстом на вахмистра с Иваном, мол, только вы лишь входите, остальные пускай здесь дожидаются.

7

В устланной персидскими коврами походной обители, за резным дубовым столом, сплошь заваленном какими-то бумагами, сидел еще не старый, лет сорока, человек с желчным, привычно недовольным лицом. Глянув на вошедших, он, не обращая особого внимания на Княжича, поманил к себе начальника караула и, как только тот приблизился, вкрадчиво промолвил:

– Опять ты пьян?

Не дождавшись ответа, полковник перешел на крик:

– Ну все, пан Гусицкий, моему терпению пришел конец. На сей раз тебе ни прошлые заслуги, ни заступничество уважаемых персон не помогут. Мало вам того, что из хорунжих не в полковники, а обратно в вахмистры угодили? Придется, видно, поступить по всей строгости законов воинских!

Немного успокоившись, он строго заявил:

– Из уважения к доблести твоей не стану вешать. Утром перед всем полком прикажу расстрелять.

Пока Адамович распекал незадачливого пьяницу, Княжич занят был своими мыслями. В том, что Сашки одолеют часовых у входа и подручных вахмистра, хорунжий не сомневался, но вот удастся ли им сделать это без шума, да так, чтобы никто не увидал со стороны, Иван уверен не был. Однако, услышав о назначенном Гусицкому наказании, он с превеликим изумлением глянул на полковника.

«Ох и порядки у католиков, все у них не как у людей. Ну, выпил человек толику малую, так что же, смертью теперь его казнить. Нет, паны ясновельможные, не приживетесь вы со своими нравами суровыми на русской земле. Власть народ наш шибко уважает, иные аж трепещут перед ней, но лиши она возможности их пить да воровать – все, как один, на бунт поднимутся, в особенности мы, казаки. Не для наших душ мятежных такая правильная жизнь», – подумал он.

Почуяв взгляд Варшавского посланника, полковник наконец-то обратился к Княжичу:

– Что, сударь, удивлены моею строгостью, а как иначе поступить прикажете. Дай таким воякам волю, – кивнул Адамович на несчастного выпивоху, – так московиты как баранов нас повырежут.

Протягивая Ваньке руку, он доброжелательно добавил:

– Давайте, что там у вас.

Иван с поклоном подал вынутую из кармана грамоту и, убедившись, что полковник, готовясь к чтению, выпустил его из виду, потянул из рукава кистень. Задача у хорунжего была нисколь не легче, чем у Маленького с Ярославцем. Если Сашкам предстояло быстро и без шума убить своих противников, то ему их надо было взять живьем, по крайней мере, Адамовича.

Видя, как полковник без малейших колебаний сорвал печать с королевского послания, Княжич убедился окончательно, что он именно тот, кто нужен Шуйскому. Лишь ближайший советник, посвященный во все тайны повелителя, мог себе позволить сделать это.

В тот миг, когда увидевший замысловатую арабскую писанину пан Адамович поднял изумленный взгляд на варшавского посланника, поданный Иваном свиток был случайно завалявшимся у Новосильцева письмом султанского визиря, хорунжий пустил в ход свой кистень. Оружие сие очень даже непростое, в рукопашной схватке и кинжалу не уступит, но бить им надобно умеючи. Если хочешь насмерть зашибить – бей в висок, ну а ежели только оглушить – вдарь по лбу. Искушенный с юных лет во всех тонкостях владения оружием бывший есаул воровской ватаги атамана Кольцо именно так и поступил. Не успел полковник, не то чтобы упасть, но даже покачнуться, как Княжич, негромко свистнув, снова опустил кистень, теперь уже на преисполненную запоздалым раскаянием голову вахмистра. Этого, конечно, надо было убить, однако в последний миг Ванька сжалился над добродушным пьяницей, а потому ударил его лишь вполсилы и тоже в лоб.

8

Как только хорунжий с вахмистром вошли в шатер, Сашка-старший спешился и, якобы разминая затекшие от долгой верховой езды ноги, приблизился к часовым. Телохранители Адамовича знали свое дело, они тут же встали рядом с ним по обе стороны. Когда раздался условный свист, внешне худощавый, но жилистый и на редкость сильный Ярославец молниеносно ухватил их за волосы да вдарил друг о друга лбами так, что, не издав ни звука, шляхтичи повисли на Сашкиных руках.

Не оплошал и Маленький. Метнув прямо из рукава кинжал в горло бывшего по левую руку от него поляка, казачонок соколом слетел с седла. Сбросив наземь другого своего супротивника, он принялся его душить, не давая вскрикнуть. Ярославец затолкнул оглушенных часовых в шатер и ударом кинжала прикончил ляха, вертевшегося под Маленьким, словно уж на сковородке.

Войдя в жилище начальника королевской стражи, лазутчики увидели, что их хорунжий уже вяжет уткнутого лицом в ковер полковника. Перешагнув через его незадачливых телохранителей, Ярославец приказал Сашкемладшему:

– Добей их, – а сам бросился на помощь Княжичу.

Казачонок в точности исполнил приказ полухорунжего, так шутливо окрестили Александра казаки знаменной полусотни. Не сморгнув и глазом, он перерезал ляхам глотки и встал у входа.

Адамович очухался довольно быстро. Выплюнув набившийся в рот ему ковровый ворс, полковник попытался закричать, но тут же снова сник, получив нешуточный удар по голове крепким Сашкиным кулаком.

– Полегче, а то убьешь невзначай, где еще найдем такого, – шутливо побранил Иван своего верного друга, малость поразмыслив, он предложил: – Давай, чтоб не блажил, в ковер его, что ли, закатаем.

Сказано-сделано, в один миг главный королевский телохранитель был завернут в мягкую персидскую шерсть. Легко взвалив на плечи тщедушное тело пана, казаки вышли из шатра. Маленький уже стоял возле коней.

– Вроде тихо пока, – шепнул он Княжичу, опасливо озираясь по сторонам.

Когда Иван стал укладывать пленника на спину Лебедю, казачонок заботливо спросил:

– Не тяжко ему будет? Может, для полковника шляхетского коня возьмем?

– Нет, Сашка, пусть ясновельможный пан при мне находится, так оно надежнее. Еще неизвестно, как мы будем отсюда ноги уносить, – возразил хорунжий.

Столь удачное начало вылазки во вражий стан не расслабило Ивана. Княжич уже давно и твердо усвоил нехитрую истину – легко и просто в этой жизни ничего не достается. Предположения его довольно скоро начали сбываться.

Скрываясь за обозными телегами, казаки стали выбираться из шляхетского лагеря. До оцепления было еще саженей двести с лишним, когда за их спиной раздался истошный вопль:

– Караул, казаки полковника похитили!

Даже не оглядываясь, Ванька сразу же признал нового знакомца вахмистра.

«Быстро очухался, чертила пьяный, а ушлый-то какой, сразу понял, с кем имеет дело», – совсем беззлобно подумал он. Впервые в жизни Княжич не убил врага, которого не то что мог, а должен был убить, и почему-то вовсе не жалел об этом.

Однако времени терять было нельзя. Вдарив плетью Лебедя, Иван помчался в сторону реки, увлекая за собой своих товарищей. Часовые, что стояли у ближайших костров, попытались перехватить лазутчиков. На помощь им уже со всех сторон бежали их собратья, поэтому хорунжий не стал даже пытаться обойти заслон, а пошел напролом.

До безумия смелая атака удалась. Ошарашенные казачьей дерзостью католики немного оплошали. Вместо того чтоб подпустить беглецов поближе да пальнуть по ним в упор, они начали стрелять как раз тогда, когда трое смельчаков уже успели удалиться от огней, горевших в польском стане, но не попали еще в свет сторожевых костров. Разрозненный, нестройный залп не принес вреда Ваньке с Сашками, и лазутчики на всем скаку врубились в пешую толпу. Неодолимый в сабельном бою хорунжий в один миг развалил напополам трех поляков. Какой-то шибко ловкий шляхтич все же попытался стрельнуть ему в спину, но не успел, пав от удара сабли Ярославца. Вид жертв Иванова булата заставил ляхов расступиться. Увидав, что путь свободен, Княжич обернулся к Сашкам и крикнул:

– Уходим!

Приказ сей отдан был им как нельзя вовремя. Справа, слева и сзади набегали привлеченные пальбой да воплями вахмистра латиняне. Продержись сторожевой заслон хоть полминуты, лазутчики непременно угодили бы в кольцо шляхетских рыцарей. Провожаемые заунывным воем пущенных вдогонку пуль, казаки понеслись к реке. На полдороге Маленький неожиданно сказал с мальчишеской беспечностью:

– Я, кажется, приехал, – и, вынув ноги из стремян, полетел через голову упавшего под ним коня. Казачонок не разбился, ловко кувыркнувшись, он проворно вскочил на ноги, а Ярославец тут же подхватил его. Однако отяжеленные двойною ношей Ванькин Лебедь и Сашкин Белоногий стали понемногу сдавать. Чтоб не загнать коней, хорунжий перешел на рысь, затем и вовсе на шаг.

– Некуда спешить, да и оглядеться надо, – пояснил Иван вопросительно взглянувшему на него Ярославцу.

– А эти, – хорунжий указал рукой на цепь сторожевых костров, – все одно в ночи нас не найдут.

Как только выехали к крутояру, – Княжич спешился. Костер, зажженный Бегичем, был ясно виден, он полыхал примерно за полверсты, вниз по течению. Сашка-младший тоже спрыгнул на мокрую от уже выпавшей росы траву, поскользнувшись, он сердито чертыхнулся.

– Опять нечистого на наши головы накликиваешь, – строго осадил его Иван.

– Да не виноват я, просто нынче день, видать, не мой, – стал оправдываться Маленький. – Давеча штаны вон замочил, теперь в дерьмо вот конское влез.

– Дерьмо-то теплое, аль нет, – с тревогой вопросил хорунжий.

Сбитый с толку озабоченностью, прозвучавшей в его голосе, казачонок, потрогав комья навоза, бойко доложил:

– Теплое еще, – но тут же сплюнул и обиженно пробурчал: – Все шуткуешь, атаман?

– Да нет, похоже, шутки кончились, – ответил Княжич.

Лазутчики переглянулись, каждому из них стало ясно, что совсем недавно здесь проходил какой-то конный отряд.

– Думаешь, поляки, а может, наши казаки на этот берег переправились да нам навстречу пошли, – предположил Ярославец.

– Все может быть, однако надобно проверить, – задумчиво промолвил Иван.

– Но сюда-то мы прошли, – попытался возразить ему Сашка.

– Сюда – одно, а назад – совсем другое. И не спорь со мной, у малого, что ли, научился приказы обсуждать, – властно оборвал его хорунжий, кивнув на Маленького.

– А я что, я ничего, коль прикажешь, так пешком до брода сбегаю, погляжу – нет ли там засады. Все одно теперь я безлошадный, – покорно заверил казачонок и тут же хвастливо заявил: – Уже третьего коня нынче подо мной сразили, а мне все как с гуся вода.

– Да угомонись ты, наконец, – прикрикнул на него теперь уж Сашка-старший.

– Ладно, не серчайте, браты, – примирительно изрек Княжич, ему стало чуток не по себе за свой начальственный окрик. Спасший его от шляхетской пули Ярославец этого явно не заслуживал.

– Оставайтесь здесь, в случае чего меня не дожидайтесь. Берите полковника, спускайтесь по арканам вниз и вплавь переправляйтесь, – распорядился Иван, затем вынул из-за пояса пистолеты, придирчиво осмотрел их и, слегка пригнувшись, направился к броду.

Вернулся он довольно скоро. На вопрос Маленького:

– Ну что там?

Хорунжий с явным изумлением ответил:

– Засада на переправе есть, но только не католики нас поджидают.

– А кто? – не менее изумленно вопросил Ярославец.

– Татарва.

– Вот те на, – воскликнул казачонок, однако тут же спохватился и уже шепотом обратился к Княжичу: – Атаман, а эти черти-то откуда взялись?

– Да я и сам не пойму, – откровенно признался тот. – Не совсем обычные какие-то ордынцы. Одеты, как и подобает, в халаты да шапки-малахаи, но чуть ли не у половины, помимо лука со стрелами, еще пищали имеются. Повадки, правда, самые что ни на есть татарские, по обе стороны спуска залегли, а по земле веревку протянули, чтоб коней под нами опрокинуть.

– Ну и нюх же у тебя, атаман, – восторженно промолвил Маленький. – Кабы не твое чутье, холодели б мы уже у нехристей на копьях.

– Значит так, казаки, – обратился Ванька к Сашкам. – Выбирать особенно нам не из чего. Либо прямо здесь коней бросаем, по веревкам спускаемся к воде и на ту сторону плывем, либо через брод прорываемся.

Ярославец с Маленьким без особого труда догадались, что хорунжий более склонен к последнему, но право окончательного выбора предоставляет им. Потрепав между ушей Лебедя и Белоногого, казачонок уверенно ответил:

– Как же мы их бросим? Они ведь хоть и твари бессловесные, но тоже воины. Вона из какой передряги нас вынесли. Нет, друзей бросать – последнее дело, – и малость помолчав, задумчиво добавил: – Начнешь с коней, а там и до людей недалеко – лиха беда начало.

Ярославец вообще не проронил ни слова. Вынув из кармана трут да кремень, он высек огонь и принялся запаливать фитили у пистолей. Покончив возиться с оружием, Сашка преданно взглянул на начальника, ожидая дальнейших приказаний.

Иного Княжич от них не ожидал, одобрительно кивнув, Ванька принялся давать последние наставления перед боем.

– Полковника на божий свет явите.

Как только освобожденный из тесного узилища Адамович попытался открыть рот, чтоб разразиться бранью, Княжич ловко забил ему промеж зубов свою нарядную шапку и убедившись, что пленник дышит, продолжил:

– Придется его так тащить, а то если, не дай бог, сорвется с коня на переправе, в ковре-то сразу же на дно уйдет, пропадут тогда все наши старания, – бесцеремонно ухватив благородного поляка за штаны, Ванька вновь закинул его на спину Лебедю.

– Александр, мы с тобой вперед пойдем. По свисту моему враз из пистолетов вдарим, затем в сабли татарву возьмем. Ежели будем бить без промаха, сразу же уложим четверых, а дальше проще станет. Их, ордынцев-то, не более десятка.

– Всего-то, – усмехнулся Ярославец.

– Да они, похоже, как и мы, лазутчики. Видать, король Баторий помимо латинян, еще и нехристей себе на помощь призвал. Наверно, тоже брод выискивали да углядели, как мы переправлялись, вот и порешили на обратном пути перехватить. А ты, Маленький, – обратился Иван к казачонку, – с конями и пленником немного приотстань. Как только мы засаду собьем, скачи к реке да перебирайся на тот берег. В бой не вздумай ввязываться, для тебя главней всего полковник, его надобно во что бы то ни стало к воеводе доставить. О нас не беспокойся, как пальба начнется, Новосильцев с казаками непременно на подмогу придет. Ну вот, пожалуй, все. Помогай нам бог, – широко перекрестившись, хорунжий смело шагнул в сторону вражеской засады. Шагов за сто от уже знакомого им спуска к броду Княжич с Ярославцем залегли и поползли, Сашка Маленький застыл в тревожном ожидании.

Ушлый Ванька даже не догадывался, насколь верны его предположения. Затаившиеся под берегом ордынцы были не кем иным, как лазутчиками из разбойничьей хоругви Анджея Вишневецкого.

9

Странное и страшное занятие – война, искренняя жажда подвига на ней успешно с самым оголтелым душегубством сочетаются. Поначалу Анджей со своими изуверами очень даже ко двору в шляхетском войске пришелся. Непомерная жестокость и приверженность его ордынцев к грабежу долгое время покрывались в глазах начальников их умением находить пути-дороги в бескрайнем Диком Поле да непролазных лесах Московии. Однако всему на свете есть предел, наступил конец и благоденствию княжеских разбойников. Причиною тому послужила, конечно же, не жалость вождей католического воинства к растерзанным русским бабам и побитым старикам, а обычная людская зависть.

Видя, как ломятся от награбленной рухляди обозные телеги ордынской хоругви, предводители других отрядов начали роптать. Лишившийся поддержки всесильного дяди, племянничек, по разумению князей-воителей, брал явно не по чину. Дело кончилось тем, что донельзя завистливый Радзивилл пожаловался самому королю. Скрывая истинные причины своего неудовольствия, он обвинил людей Вишневецкого в чрезмерной кровожадности.

– Эдак мы, благодаря деяниям душегубов князя Анджея, не в лоно церкви католической русских мужиков приведем, а всех, от мала до велика, против себя поднимем. Непонятно для кого, для тебя, мой повелитель, иль для царя Ивана живорезы сии стараются, – заявил во всеуслышание Януш на одном из воинских советов.

Скорый на решения Баторий даже не стал требовать от родовитого разбойника каких-то объяснений. Обернувшись к Адамовичу, он распорядился:

– Найди-ка, полковник, какое-нибудь дело порискованней, непомерной отваги князя Вишневецкого достойное. Вместо того чтоб жечь селения да войско пропитания лишать, лучше б к московитам в стан наведался и страху на схизматов понагнал. Пускай царевы воеводы подумают, что Крымский хан свою орду на помощь нам прислал.

В тот день, когда Шуйский приказал атаману Чубу захватить именитого пленника, у Адамовича с Анджеем тоже состоялся интересный разговор.

Выслушав из уст полковника монаршее повеление, Вишневецкий, как всегда спокойно, своим напоминающим собачий лай голосом спросил:

– На погибель, стало быть, посылаете?

– Вовсе нет, – почти заискивающе сказал Адамович, у которого от взгляда голубовато-мутных глаз разбойника аж спина похолодела. – Просто, князь, кому многое дозволено, с того спрос велик. Ну как иначе королю прикажешь поступить, что на навет твоих завистников ответить? Вот он и дает тебе возможность геройство выказать, а заодно и Радзивиллу язык его поганый прищемить.

– Так вот кому я столь великой честью обязан, – понимающе кивнул Анджей. В ответ полковник лишь развел руками.

– Ну что же, воля короля – воля господа, – покорно, но с нотками презрительной насмешки в голосе изрек разбойник-князь и уже с явною издевкой поинтересовался: – Так когда мне московитов резать идти?

– Сам решай, дело и впрямь нешуточное. Только сильно с вылазкой не затягивай, а то князь Януш тебя еще и в трусости обвинит, это ты, надеюсь, понимаешь?

– Понимаю, – угрюмо промолвил Вишневецкий и, не прощаясь, вышел из шатра.

10

Недаром мудрость народная гласит – не всяк твой враг, кто норовит обгадить, но и не всяк твой друг, кто из дерьма вытаскивает. Обладавший, несмотря на дикий нрав, здравым рассудком, Анджей сразу понял – Радзивиллов навет принес ему не столько зла, сколько пользы. Его вольнолюбивая разбойная душа давно уж тяготилась пребыванием в шляхетском войске, скованном строгими порядками. Да и дядюшкин наказ не давал покою. Получилось так, что вместо поисков беглянки-княгини, суливших несметное богатство, он со своей ордой был вынужден нести крайне опасную дозорную службу, ежедневно рискуя пасть от сабли московита, а взамен имел лишь возможность первым пограбить нищие русские деревни.

– Хватит, послужил мадьяру-королю. Пускай теперь паскуда Радзивилл с литвинами своими его рыцарям путидороги выискивает. Вона, у царя Ивана в войске донские казаки появились – эти быстро Янушу пузо толстое пикой проткнут, – мстительно думал Вишневецкий по пути к стоянке ордынской хоругви.

Живорезы Анджея располагались не в обнесенном дозорами шляхетском лагере, а малость на отшибе, посреди степи, что позволяло разбойникам покидать свое стойбище без разрешения высокого начальства. Сия немалая поблажка была дана взамен обязанности охранять коней шляхетской конницы, которых ночью выгоняли в степь, как говорится, на подножный корм.

Возле юрты, одиноко стоящей в бескрайнем поле, крыша над головой была только у предводителя, простые воины отряда Вишневецкого коротали ночи под открытым небом, Анджей спешился и взглядом приказал пожилому одноглазому татарину, что стоял на страже у входа, следовать за ним. Переступив порог, тот сразу опустился на колени. Не поднимая глаз на князя, татарин с раболепием, столь присущим нехристям, спросил:

– Чего прикажешь, мой повелитель? – затем, не дожидаясь ответа, стал стаскивать с князя сапоги.

– Оповести всех наших воинов – этой ночью в набег уходим, – довольно снисходительно распорядился Вишневецкий.

Неподдельная радость блеснула в единственном глазу старого разбойника, когда он наконец-то осмелился взглянуть на господина, но Анджей тут же огорчил его:

– Ты с остальными стариками остаешься, будете обоз сопровождать, не пропадать же добру.

Толкнув босой ногой своего верного телохранителя, князь, еле сдерживая закипающую ярость, заявил:

– За всех нас королю послужите. Молодые да отважные у него нынче не в чести, а ты, пройдоха старый, должен ему по нраву прийтись, – и, зловеще усмехнувшись, добавил: – Амира позови.

Не поднимаясь с колен, одноглазый ящерицей шмыгнул из шатра. Не успел разбойный князь прилечь на разостланные поверх охапки сена овечьи шкуры, как перед ним предстал татарин-богатырь, одетый в шитые из дорогого шелка, но изрядно обтрепанные халат и шальвары. Этот не торопился падать на колени, слегка прищурив и без того узкие угольно-черные глаза, верзила вопрошающе взглянул на предводителя.

Много пролитой совместно крови связывало бывшего Крымского мурзу и беспутного отпрыска рода Вишневецких, а потому понимали они друг друга почти без слов. Амир уже догадался, что вожак решился на какой-то очень опасный шаг и, внутренне сгорая от нетерпения узнать, что на этот раз задумал его друг и повелитель, с напускным бесстрастием ожидал распоряжений.

– Что, мурза, еще не надоело короне польской служить? – усаживаясь по-турецки на своем лежбище, спросил Анджей.

– Я давно уже лишь одному тебе, спаситель мой, служу, других господ не знаю. А что до короля шляхетского, так вряд ли в других краях да при иных правителях нам с тобою столь вольготно будет. В Крыму, к примеру, при нашем своеволии давно б уж на колу сидели. Неужто позабыл, как мы с тобою встретились? – почтительно ответил татарин и, приложив ладонь к груди, склонил голову.

– Да нет, помню, – насмешливо заверил князь. – Рад, что и ты о том не забываешь.

Лет семь тому назад – Анджей, будучи тайным посланником короля Августа в Крыму, выменял на русскую пленницу-красавицу приговоренного за какие-то грехи к лютой казни Амира. Хан Гирей счел, что рабство для своенравного мурзы будет более жестоким наказанием, чем смерть. Молодой же Вишневецкий, в отличие от сластолюбца-дядюшки, к чаровницам был почти равнодушен, и преданность смелого воина ценил гораздо больше, нежели непостоянную женскую любовь.

В очередной раз убедившись в правильности своего давнего выбора, он одобрительно взглянул на застывшего в смиренном ожидании ордынца и доверительно изрек:

– Здесь, похоже, жизнь привольная тоже кончилась. После смерти дяди каждый шелудивый пес, который раньше б даже тявкнуть не посмел, укусить норовит. С Радзивилловой подсказки посылает нас Стефан в стан к московитам. Велено ночью налететь да страху понагнать, а заодно заставить русских воевод уверовать, что хан на помощь королю прислал татарские тумены. Вот такие-то дела, чего молчишь? Дай совет разумный своему спасителю и господину.

Услышав дружеские нотки в речах хозяина, Амир уселся прямо на пол и рассудительно ответил:

– В советах чьих-либо ты, повелитель, вряд ли нуждаешься. Вижу, уже твердо порешил покинуть королевское войско. Все правильно, сколько можно, подобно гончим псам, впереди шляхты рыскать. Только надо это так свершить, чтоб король на нас не прогневался и, при случае, можно было б безбоязненно обратно в Речь Посполитую вернуться.

На заросшем белесой бородой лице Вишневецкого появилось явное изумление, татарин словно прочитал его мысли. С минуту помолчав, он недобро усмехнулся и сердито вымолвил:

– Шибко ты, Амир, умен для ордынца, – но тут же смягчившись, начал отдавать распоряжения. – Отбери десятка три людей, что понадежней. Как стемнеет, уведешь их в степь. В десяти верстах отсюда вниз по реке курган могильный есть, возле него и будешь меня ждать.

– А ты, господин? – мурза преданно взглянул в мутноголубые глаза Анджея.

– Я с остальными на тот берег пойду, приказ мадьяра исполнять. Сгину со всей своей хоругвью во славу короля, будь он трижды проклят. Ну а после войны, когда вернемся в Польшу, вряд ли даже Радзивилл осмелится что-либо в упрек сказать героям, чудом уцелевшим в сече со всем войском московским, – Вишневецкий пристально взглянул на татарина, желая узнать, как тот относится к неминуемой погибели соратников. Однако узкоглазый лик мурзы выражал полное безразличие к судьбе недавних товарищей по разбойному промыслу. Одобряя решение хозяина, он почти восторженно сказал:

– Не обделил тебя мудростью Аллах, – затем, презрительно скривившись, добавил: – А что касается людишек, так это нынче самый недорогой товар. И в Крыму, и в Речи Посполитой, да и в той же Московии много всякого отребья без дела мается. Надо будет, новых наберем.

Окончательно уверовав в преданность Амира, Анджей наконец-то решил посвятить мурзу в свои замыслы. Подойдя к татарину, он взял его за жидкую бородку и вкрадчиво изрек:

– Нам на первое время тех тридцати, которых ты с собой уведешь, с избытком хватит, а там – видно будет. Коли будет сопутствовать удача, так не над разбойной шайкой, над всем шляхетским войском власть возьмем.

Углядев в раскосых глазах ордынца не только удивление, но и страх, князь с дьявольской усмешкою продолжил:

– Думаешь, я оттого решил уйти, что Радзивиллова навета да королевского гнева испугался? Нет, Амир, хоть сейчас готов брюхатому литвину поклониться за то, что он на великие дела меня подвигнул. Нынче ночью не урусов резать пойдем, а дядин завет исполнять. Перед смертью завещал мне Казимир все свои владения, но взамен потребовал жену Воловича покарать. Ежели красавицу изловим, все богатство рода Вишневецких перейдет ко мне, а я найду, как им распорядиться. Это дядюшку скупость с трусостью подвели, иначе б уж давно сидел на королевском троне.

Выпустив из пальцев бороденку мурзы, Анджей тихо прошептал:

– Всю шляхту голозадую куплю, всех немчинов с малороссами, которые за медную деньгу мать родную продадут, служить себе заставлю, – и снова обратился к Амиру: – За меня держись, не пропадешь. Когда стану королем, тебя ордынским ханом сделаю. Вот тогда-то расквитаешься со своим обидчиком Гиреем.

Мурза в ответ лишь тяжело вздохнул. Князь расценил молчание татарина, как неверие в его замыслы и злобно рявкнул:

– Пошел прочь, да смотри, чтоб наши душегубы о своей участи не догадались раньше времени.

11

Как только последние всполохи вечерней зари утонули в волнах ковыль-травы, тридцать лучших воинов татарской хоругви под предводительством Амира покинули стойбище. Их уход не вызвал подозрений у собратьев. Высылать вперед лазутчиков было в обычае у молодого Вишневецкого. Подождав еще с часок, Анджей тоже тронулся в путь, уводя на верную погибель своих разбойников. Жалости к ним князь не испытывал.

– Безмозглые бараны, сколь народу загубили, а чуять смерти дух не научились, – думал благородный душегуб, глядя на ордынцев, которые, словно стая одичавших псов, потянулись вслед за вожаком.

В отличие от Амира, он, не таясь, повел хоругвь мимо сторожевых дозоров. Пускай все видят, как Вишневецкий первым пошел бить проклятых московитов.

Когда подъехали к реке, – Анджей дал приказ остановиться, и сам в сопровождении десятка телохранителей отправился искать брод. Пройдя вдоль берега с полверсты, они уже приметили удобное для переправы место, как вдруг послышались чьи-то голоса. Сумерки совсем сгустились, однако князь-разбойник, обладавший редким даром видеть даже в кромешной тьме, без особого труда различил взбирающихся на косогор людей, которых было всего трое, но сабли, что висели на боку у каждого, красноречиво свидетельствовали о причастности незнакомцев к ратному делу. Поначалу Вишневецкий принял пришельцев с того берега за шляхетских лазутчиков, его ввели в заблуждение их безбородые лица да польского покроя одежда.

О чем-то коротко посовещавшись, троица неторопливо двинулась в сторону лагеря. И тут Анджей понял, что это впрямь лазутчики, но только русские. Человеку, побывавшему на волосок от гибели, не терпится скорее оказаться среди товарищей, а вот так тихо да с оглядкой ходят лишь по вражеской земле.

Вишневецкий, было, вознамерился догнать и пленить московитов, но его немалый боевой опыт подсказывал – отважиться на вылазку втроем из всего русского воинства могли лишь казаки.

– Эти волки в степи ночной от десятка моих ордынцев легко отобьются, не гоняться же за ними всей хоругвью. К тому же время упущено, где теперь их в такой темени искать. Поставлю лучше засаду возле брода да на обратном пути перехвачу. Казаки народ дружный, товарищей в беде не бросят, непременно на выручку придут. Пускай с моею татарвой здесь на переправе бодаются, я же, как начнется заваруха, незаметно скроюсь да Амира догонять пойду, – немного поразмыслив, решил Анджей.

Выстрелы в шляхетском стане и запылавший на русском берегу костер обрадовали Вишневецкого – его предположения сбывались. Однако время шло, но лазутчики не появлялись. Мысль о том, что они схвачены или убиты сторожевым дозором, и ему придется с позором возвращаться восвояси, отложив осуществление своих замыслов до следующей ночи, повергла Анджея в отчаяние. Амир его, конечно, подождет. Надо будет, так не то, что день, неделю у кургана простоит. Но Радзивилл. Представив довольно ухмыляющуюся, щекастую харю Януша, князь аж вспотел, несмотря на ночную прохладу. Остудил его не только режущий ухо, но и леденящий душу, разбойный с переливами свист.

12

Свистеть Княжича учил не кто иной, как первый побратимов есаул Степан, давно уж сгинувший в царском застенке.

– Чего, как гусь шипишь да слюни пускаешь? Свист для казака, Ивашка, – великое дело. От одного него купчишка должен наложить в штаны и сражаться всякую охоту потерять, – поучал он молодого, но шибко подающего надежды Ваньку, чуя в нем своего преемника.

– Вот как надо, учись, пока я жив, – улыбаясь зубастым, без единой щербинки ртом, седовласый воин совал в него два пальца и будоражил всю округу богатырским посвистом. Таким он и запомнился Ивану.

Когда до спуска к броду осталось несколько саженей, хорунжий остановился. Верный Сашка, словно тень, сделал то же самое. Встав на ноги, казаки еще раз проверили оружие – пистолет он пуще бабы заботу уважает.

– С богом, – прошептал Иван и разорвал ночную тишину разбойно-соловьиным свистом.

Выскочившие на косогор четыре ордынца от изумления остолбенели, словно суслики. Толком так и не поняв, кто к ним пожаловал, они тут же покатились вниз, срезанные слаженным пистольным залпом.

Обнажив клинки, Ванька с Сашкой бросились на уготовленную им засаду. Татары не сумели дать хоть какого-то серьезного отпора. Двое сразу пали под ударами Иванова булата, еще двое попытались убежать, но их настиг Ярославец. Размахнувшись со всего плеча, он снес голову тому, что приотстал. Почуяв дышащую в затылок смерть, бежавший впереди остановился, ловко выхватил из ножен саблю и сам набросился на Александра. Ему на помощь тут же поспешили воины, которые сидели на тропе с арканами. Истошно вопя «Спасайся, князь» они попытались отбить своего предводителя, но помешал хорунжий. Крикнув Сашке:

– Придержи-ка нехристей, а я их вожака пощупаю, – он атаковал этого странного, обряженного в стеганый халат и волчью шапку, человека. Тот оказался лихим рубакой, однако до Ивана ему было далеко.

Тесня противника, Княжич принялся наносить несмертельные, отвлекающие удары. Как только за спиной его раздался стук копыт да плеск воды, Ванька, не оглядываясь, понял, что это Маленький с полковником уходит за реку.

Ну вот и все, дело сделано, теперь можно покуражиться, решил он. Поглядим, какой там князь средь татарвы затесался. Не из наших ли бояр московских кто на службу к ляхам перешел. Такого непременно надо взять живьем к полковнику в придачу.

Для начала Иван сбил с супостата его волчью шапку, а заодно стесал изрядный клок белесых волос и убедился окончательно, что это впрямь не татарин. С заросшего густою бородой, искривленного болью, но еще довольно молодого лица на него глядели бледно-голубые, мутные от ярости глаза. В ответ белесый попытался прямым колющим ударом достать прикрытую лишь шелковой рубашкой грудь хорунжего. Княжич со всей силы отбил его удар, сталь лязгнула о сталь, уронив слезы-искры, и рука врага безвольно взметнулась вверх. Довершая задуманное, хорунжий полоснул бородача кончиком клинка чуть выше локтя. Князь или кто он там, черт его разберет, то ли вскрикнул, то ли каркнул, словно ворон, и выронил саблю. В тот же миг раздался возглас Ярославца:

– Иван Андреевич, берегись, татарином прикройся!

Как бы подавая пример, он ухватил за грудки одного из рубившихся с ним ордынцев, другой уже лежал неподалеку в луже крови, и закрылся им, как щитом.

Приутихший сабельный звон сменил свист стрел. Стоявшие невдалеке разбойники, услыхав пальбу и жалобные крики собратьев, бросились на выручку всей своей трехсотенной ордой.

– Вот оно, началось, – подумал Княжич, которого так и не покинули дурные предчувствия.

Туча стрел накрыла Сашку с татарином, сделав нехристя похожим на ежа. Не поздоровилось и Ярославцу. Две из них все же нашли полухорунжего – одна задела вскользь по голове, другая впилась в ногу. Враз сообразив, что татары из опасения убить своего князя даже не целят в их сторону, Иван вдарил бородатого рукоятью сабли по лбу, ухватил его за воротник халата и, волоча на себе раненого друга да оглушенного врага, устремился к реке. Стрелять татары перестали, но, увидев, как казаки уводят Вишневецкого в полон, бросились вдогон за беглецами.

На середине брода Княжич понял, что им так просто не уйти. С легким сожалением он выпустил из рук бесчувственного пленника и повернулся лицом к погоне. Мысль бросить Сашку даже не пришла в удалую Ванькину голову. Ярославец уже пришел в себя, едва держась на налившейся свинцовой тяжестью простреленной ноге, он вскинул саблю, которую не уронил даже в беспамятстве. Став плечом к плечу по грудь в воде, казаки приготовились дать последний в их двадцатилетней жизни бой.

Брошенный Иваном бородач упал ничком, но не пошел ко дну, а подхваченный речными волнами, поплыл по течению, быстро исчезая во тьме.

– Большое, видать, сей князь дерьмо, коль в воде не тонет, – усмехнулся Ванька, видя, как ордынцы, позабыв о нем и Ярославце, кинулись спасать своего предводителя. На какой-то миг это отдалило гибель лихих лазутчиков. Однако разумевший по-татарски Княжич тут же услыхал, как один из подступающих к ним нехристей громко прокричал:

– Живьем возьмем урусов! Кожу с них сдерем да на бубны натянем, а из костей дудок понаделаем. Пусть девки русские под такую музыку пред нашим князем пляшут голышом.

Не искушенный в иноземных языках, Ярославец тоже понял, о чем вопит татарин, и спокойно, будто речь зашла о сущей безделице, попросил:

– Иван Андреевич, ежели я не устою, вдарь меня кинжалом. Резать горло самому себе, подобно тому ляху из ватаги пана Иосифа, как-то не по-христиански.

Княжич молчал. Глядя в глаза смерти, которая явилась к ним в виде многоликой толпы ордынцев, он вдруг припомнил пыльную дорогу, растерзанную мать и себя, совсем еще мальца, ставшего с кинжалом на пути лавины конных воинов. Иван ясно, словно наяву, услышал стук копыт, только раздавался он на этот раз откуда-то сзади. Яркий свет зажженных нехристями факелов заставил его смежить веки и вместо искаженных злобой вражьих ликов ему представились Кольцо с Герасимом.

– Держись, браты, – приободрил разбойный атаман голосом Гришки Красного.

Хорунжий сразу догадался, что это не видение, это его казаки учуяли беду и пришли на выручку.

– Погоди помирать, похоже, малость поживем еще, – подмигнул он Ярославцу и с криком «За мной, станичники!» бросился на татарву. Пеня воду и обгоняя Княжича, на застывших в ужасе разбойников Вишневецкого уже неслись Красный, Новосильцев с Бегичем и остальные бойцы самой лучшей в Хоперском полку, а значит, и во всем русском войске, знаменной полусотни.

13

Превозмогая боль в простреленной ноге, Ярославец шагнул было вслед уже схватившимся с ордынцами товарищам, но подъехавший на Белоногом Маленький остановил его:

– А ты куда собрался?

Оглядев окровавленную голову Сашки-старшего да торчащую чуть выше правого колена стрелу, казачонок тяжело вздохнул и сокрушенно покачал головой.

– Какие ж вы с Иваном неуемные, так и норовите раньше срока к богу в рай попасть.

Проворно спешившись, он помог израненному другу взобраться в седло, затем снова глянул на стрелу и задумчиво промолвил:

– Надо б ее вынуть. Нехристи обычно свои стрелы гнилым жиром мажут, а от него гноятся раны да такая лихоманка начинается, что можно помереть.

Не спрашивая Александрова согласия, юноша сломил оперение:

– Теперь держись.

Как только Маленький рванул стрелу из раны, свет померк в глазах у Ярославца, но он все же удержался в седле.

– Молодец, – одобрил Сашка и, взглянув на вражью сторону реки, где, похоже, разыгралось настоящее сражение, строго заявил:

– С нас, пожалуй, на сегодня хватит. Поехали полковника стеречь, а то еще сбежит, паскуда.

Прежде чем выбросить стрелу, казачонок осмотрел ее и даже обнюхал наконечник.

– Не боись, отравы нету, не тот пошел татарин ныне, – заверил он полухорунжего.

Когда выбрались на берег, тот увидел привязанного к осине Адамовича. Костер на ней уже почти погас, но порывы ветра еще срывали с обгорелых веток искры, и они падали на полковника. Глянув в искаженное ужасом лицо пленника, шляхтич, видимо, решил, что казаки сожгут его живьем, Ярославец с издевкой вопросил:

– Да ты никак решил человечины жареной отведать?

– А ты за эту сволочь шибко не переживай. Говно, оно не только в воде не тонет, но и в огне не горит. Это пан сейчас такой смиренный да напуганный, а когда плыли через реку, он гад руки развязал и ножом, что в сапоге припрятан был, меня вдарить изловчился, – огрызнулся Маленький. Лишь теперь Ярославец заприметил перевязанную окровавленной тряпицей Сашкину ладонь.

Не удержавшись от соблазна похвастаться, юноша с гордостью добавил:

– Я, понятно дело, тоже не лыком шит. Нож успел перехватить и одним ударом ляха успокоил.

По-видимому, Маленький не врал, правоту его подтверждал заплывший синевою глаз Адамовича.

Беседу их прервал конский топот. Это Емельян, услышав выстрелы, не удержался и пришел на помощь с сотней хоперцев. Чуть не стоптав заступившего ему дорогу Маленького, Чуб осадил коня, радостно воскликнув:

– Живые, слава богу! Что тут у вас творится?

Не дожидаясь ответа, он вновь спросил, кивая на Адамовича:

– Кто таков?

– Начальник королевской стражи, шляхетский полковник, – важно доложил Сашка-младший. Лик атамана осенила счастливая улыбка, но он тут же погасил ее.

– А Княжич где?

Маленький развел руками и указал на вражий берег. – Воюет, чего ж ему еще-то делать. Он, видать, решил с одною полусотней поляков одолеть. Ты б пособил ему, а то как бы казакам нашим туго не пришлось.

Чуб понимающе кивнул, скомандовав:

– Вперед, – атаман первым взбудоражил своим конем приутихшую было гладь реки.

– Сильно-то не зарывайтесь, не то поляки в отместку за полковника вас в полон возьмут, – почти начальственно напутствовал казачонок Емельяна.

– При твоей гордыне, Сашка, не кашеваром, а есаулом или атаманом пристало быть, – усмехнулся Ярославец.

– И буду, – без малейшего смущения ответил Маленький. – Я не наш Андреевич. Казаки сказывали, что Новосильцев предлагал Ивану быть первым есаулом, да он отказался. Совесть, вишь, ему не дозволяет над старшими годами начальствовать. Нет, Александр, – похлопав Ярославца по плечу, юноша искренне заверил: – Когда о власти речь идет, сомнения неуместны. Свято место пусто не бывает. Коль достойный человек, к примеру, как хорунжий, не займет его, так на нем тут же какая-нибудь сволочь хитроблудая окажется. А простым людям от подобной совестливости пользы нет, один лишь вред.

Ярославец спорить с ним не стал. Малость изумленный не по возрасту рассудительной речью Маленького, он лишь пожал плечами и неуверенно промолвил:

– Может, ты и прав, да только разве во власти счастье?

14

Душегубы Вишневецкого, ожидавшие легкой победы – всего-то двое русских лазутчиков, из которых один тяжело ранен и еле держится на ногах, пришли в ужас при виде несущейся на них казачьей лавы и поначалу бросились бежать. Однако быстро поняли, что бегство – это верная погибель. По обрывистому берегу от конницы не уйти, а карабкаться на косогор – значит, пасть от метких выстрелов урусов. Сбившись в стаю, ордынцы стали яростно обороняться.

Страх и безысходность нередко порождают смелость. Изрядный численный перевес позволил нехристям сдержать натиск казаков, завязалась жестокая резня. Неизвестно, чем бы все закончилось, кабы не Чуб. Появление атамана с сотней свежих бойцов решило исход боя, татары были почти полностью истреблены.

Завидев, как с десяток станичников устремились в погоню за уцелевшими ордынцами, Ванька закричал:

– Назад! Уходим!

И вовремя. С крутояра ударил мушкетный залп. Это ляхи, что погнались за похитителями Адамовича, наконец-то вышли к переправе чуть не целым полком. Отстреливаясь от католиков, казаки стали убираться восвояси.

Княжич уходил последним. Придирчиво оглядывая берег, не дай бог, чтоб кто из раненых остался, хорунжий увидал лежащего ничком на мелководье станичника и сразу же признал в нем Красного. Не замечая тоскливо завывающих шляхетских пуль, он бросился к Гришке. Похоже, тот убит был сразу наповал, но для Ваньки это ничего не значило. Лучше уж погибнуть самому, чем отдать на поругание татарве тело старого товарища. Взвалив убитого на плечи, Иван шагнул вслед уже скрывшимся в предутреннем тумане казакам.

Как только Княжич вышел из воды, к нему тут же подбежал сначала Маленький, за ним, опираясь на плечо Новос