1

Лошадь – животина нежная, боль терпеть не хуже человека может, а вот в ловкости ему изрядно уступает. Редкий конь, на всем скаку о землю вдарившись, ноги иль хребет не поломает. Ванькин Лебедь, как и сам есаул, отличался большой везучестью. И на этот раз, рухнув в густо заросший травой овраг, он почти не покалечился и довольно скоро смог подняться на ноги. Жалобно заржав при виде лежащего ничком Ивана, жеребец не побежал, куда глаза глядят, а встал возле него и ткнулся мордой в окровавленное Ванькино плечо. Конь от прочих тварей бессловесных великой преданностью людям отличается. Только он да пес при случае за хозяина способны жизнь отдать.

Княжич возвращался в этот страшный и одновременно прекрасный мир куда медленнее, и очнулся лишь тогда, когда услышал польскую речь.

– Пан вахмистр, извиняюсь, пан хорунжий, взгляника. Уж не казак ли это, который пушки взорвал? Что-то я средь наших офицеров такого не припомню.

– Дурак ты, Ярошек, от казака того, наверное, и горстки пепла не осталось, – прозвучал в ответ знакомый есаулу голос.

Сильные руки довольно бережно перевернули Княжича на спину. Первое, что он увидел, размежив веки, было испитое, обрюзгшее лицо вахмистра Гусицкого. Слезящиеся глаза добродушного пьяницы при этом выражали крайнее удивление и даже жалость, но никак не торжество или злорадство человека, наконец-то отыскавшего своего обидчика.

В гудящей, словно с дикого похмелья, голове Ивана пронеслась единственная мысль: «Только не плен», – и его налитая тупою болью, простреленная рука легла на рукоять пистолета, заряд которого сберег доблестный Ярославец. Гусицкий крепко сжал есаулово запястье. Печально улыбаясь, он неожиданно изрек:

– Да очнись же, пан хорунжий, кругом все свои, а ты за оружие хватаешься. Слава господу, прогнали схизматов, – затем с явным уважением добавил: – Хотя, по правде говоря, они такого тут понатворили, что я за тридцать лет службы воинской подобное впервые вижу.

Обернувшись к своим шляхтичам, которых Княжич насчитал более десятка, вахмистр распорядился:

– Ярошек, за старшего будешь. Поспешайте в полк, нынче наш черед в караул заступать, а я о пане Белецком позабочусь, – и, кивнув на – Княжича, многозначительно пояснил солдатам: – Сей хорунжий очень важная особа. Он лишь прошлым вечером с посланьем из Варшавы прибыл, сегодня утром должен был назад отправиться, но, видно, не стерпел, да в бой с казаками ввязался. Надо в чувство привести его и в путь отправить.

Проводив настороженным взглядом подчиненных, которые, тотчас же вскочив в седла, понеслись к шляхетскому лагерю, Гусицкий обратился к Княжичу:

– Ну здравствуй, казак.

– Здравствуй, вахмистр, – Иван порывисто вскочил, однако белый свет померк в его очах, и он едва не повалился навзничь.

– Вставай, вставай, – придерживая есаула за ворот кунтуша, усмехнулся поляк. – Не очень подходящее для роздыха ты место выбрал. На-ка вот на саблю обопрись, – подняв из травы булат и указав на залитое кровью лезвие, Гусицкий вымолвил с укором: – Хорошо, мои солдаты ее не углядели. Не такие уж они дураки, какими кажутся, враз сообразили бы что к чему.

Как только Иван поднялся на ноги, он напрямую вопросил:

– Ты почему запрошлой ночью не убил меня? – и почесал свой лоб, украшенный большой багровой шишкой – отметиною Ванькиного кистеня.

– Всю охрану вырезали, с чего же мне такая милость? Ведь знал, что я очухаюсь да тревогу подниму. Вы же еле ноги унесли, а могли б совсем по-тихому уйти.

Пожав плечами, Иван признался откровенно:

– Сам не знаю. Наверно, потому, что мне полковник шибко не понравился, вот ему наперекор и поступил. Он тебя на смерть обрек, а я помиловал.

Губы вахмистра скривила горькая усмешка. – Выходит, не одному тебе я жизнью обязан? – Выходит, так.

После недолгого молчания поляк кивнул на выжженную взрывом траву.

– Твоих рук дело?

– И моих тоже, – с вызовом ответил Ванька, готовясь отразить нападение. Но лях не стал нападать, а лишь с сочувствием поинтересовался:

– Кто ж из тех двоих себя в жертву принес? Малец, что малороссом был обряжен, или братец твой? – видать, он принял внешне схожих Княжича и Ярославца за братьев.

– Брат, – еле слышно прошептал Иван. При воспоминании о Сашке он едва не разрыдался. Однако не таков был есаул, чтоб слезы лить перед врагами. Угрожающе взметнув клинок, Княжич с ненавистью крикнул: – Ты чего ко мне в душу лезешь, чего тебе от меня надобно?

– Ничего, – преспокойно заверил Гусицкий, берясь за повод своего коня.

– Это как же понимать? – изумился Княжич.

– Да очень просто, не могу я храбреца, дважды жизнью которому обязан, в руки палача отдать. Совесть воинская не дозволяет.

Пристально взглянув на есаула, лях с великим убеждением, словно речь зашла о чем-то шибко наболевшем и выстраданном, заговорил:

– Солдат солдата должен уважать, пусть даже вражеского. От них, – вахмистр махнул рукою в сторону шляхетского стана, – начальников, слова доброго не скоро дождешься. Думаешь, Адамович шутил, когда мне угрожал расстрелом? Нисколечко. Не пленили б вы его, так в то же утро бы прикончил. Им, Адамовичам, над Гусицкими глумиться – особенная радость, соседи же. Мало, что отца пустили по миру, с хлеба на воду старик перебивается, а тут еще возможность есть и сына позорной казни предать. Так что голову мою ты дважды спас. Первый раз, когда не проломил, а во второй, когда полковника похитил. Вот такие-то дела, казак.

Уже сидя в седле, Гусицкий стал прощаться с немного ошалевшим от его речей Иваном:

– Заболтался я с тобой, мне ж и впрямь скоро в караул заступать. К реке не суйся, но отсюда уезжай куда подальше, да пережди, покуда суматоха уляжется. Ближе к вечеру, когда темнеть начнет, тогда и переправишься.

Одарив напоследок есаула не слезливо-пьяным, а ставшим вдруг задорным взглядом, он спросил:

– Тебя как звать-то? – Иван.

– А я Ян, хорунжий Ян Гусицкий. Мне же после вашего налета, который королю наши князья набегом целого казачьего полка представали, все грехи простили и прежний чин вернули. Сам Стефан распорядился – воина в бою со схизматами израненного достойно наградить, – беззаботно, почти по-детски рассмеявшись, Ян прощально махнул рукой. – Бывай, казак. Руки не подаю – враги ж мы все-таки. Да смотри, не попадайся более, в другой раз не отпущу.

Когда Гусицкий уже направился вслед за своими солдатами, Иван окрикнул его:

– Постой!

С трудом взобравшись на Лебедя, казачий есаул подъехал к польскому хорунжему и протянул ему пожалованный Шуйским перстень.

– На, возьми на память.

В глазах поляка полыхнула радость, но он тут же погасил ее.

– Нет, столь ценный дар принять никак не могу. Получится, что я тебя не по веленью сердца, а корысти ради отпустил.

– Бери, не сомневайся, о какой корысти речь. Ты ж, когда меня в беспамятстве нашел да бойцам своим не выдал, об алмазе этом ничего не знал, – возразил Иван и, сунув перстень в ладонь смущенного Гусицкого, добавил: – Мне его сам Шуйский жаловал. Только что-то не лежит душа награду эту на палец одевать, перед друзьями красоваться, а тебе он очень пригодится – отца от нищеты избавишь.

Напоминание об отце сломило Яна, он покорно положил Иванов дар в карман.

– Ладно, будь по-твоему. А теперь езжай, казак. Удачи не желаю, ее тебе и так хватает, коль в таком сражении уцелел, а вот счастья пожелать хочу. У тебя, похоже, как и у меня, дружба с ним не очень клеится.

На том они и расстались.

2

Следуя разумному совету Яна, Иван отъехал на пару верст от места взрыва и остановился. Позади был вражий стан, а впереди – бескрайнее зеленое поле, где-то там, вдали, смыкающееся с голубым, почти безоблачным небом, на котором обрели теперь вечное пристанище сгинувшие в бою казачьи души. День внезапно разгулялся. Ярко светило солнце, звонко пели, радуясь ему, птицы. Княжич спешился и сел прямо на траву. Верный Лебедь, поджав ноги, словно пес, прилег рядом с хозяином.

«А ведь Сашка не увидит больше солнца, не услышит птиц, не глотнет он вольного степного ветра», – подумал Иван. Сердце есаула заныло от тоски, а на глаза навернулись слезы. Раньше плакать удалому казаку еще не доводилось. Разве что в далеком детстве, когда сидел в пыли дорожной над растерзанным телом матери. Уткнувшись лицом в пушистую гриву, Ванька обнял Лебедя и сказал, обращаясь к нему, как к человеку:

– Может, Сашка с мамой встретится, поклонится ей от меня.

Конь-умница лишь тяжело всхрапнул в ответ как бы в знак согласия. Так, прижавшись к единственному близкому живому существу – до Герасима с Кольцо было далеко, до Ярославца с мамой высоко, и уснул измученный тоской да раной Княжич. Во сне свернувшийся калачиком, белокурый, пухлогубый Ванька вовсе не был похож на пролившего реки вражьей крови есаула, а скорее, походил на заблудившегося в поле маленького мальчика.

Проснулся Княжич лишь под вечер, когда багровокрасное солнце почти скатилось с небосклона. Душевное томление, было отступившее во сне, тотчас же вернулось. С тревогою взглянув по сторонам, он увидел возле самой морды Лебедя гадюку. Змеюка устрашающе зашипела, но ужалить не посмела и, мелькнув погано-черной спиной, уползла.

В сером цвете надвигающихся сумерек мир земной представился Ивану уже не столь прекрасным. Солнце было не золотым, а как кровь, багряным, и в траве не щебетали птицы, а ползали гады. Видимо, от этого в голову ему пришла недобрая, почти богопротивная мысль: «Может, не скорбеть, радоваться за убитых надобно. Ведь и от меня когда-нибудь удача отвернется, что тогда? Одно останется – мертвым позавидовать, им уже не страшно и не больно, они уже перешагнули за грань земного бытия».

Отогнав негожие помыслы, есаул поднялся на ноги, осмотрел оружие. Все было на месте: сабля в ножнах, пистолеты за поясом, кинжал в сапоге. Соколом взлететь в седло опять не получилось, голова кружиться перестала, но шибко уж болело простреленное плечо. Кое-как вскарабкавшись на своего любимца, Иван погладил его промеж ушей, грустно вымолвив:

– Вот так-то брат, не принял нас к себе господь. Стало быть, придется дальше жить на земле этой грешной, гадов истреблять на ней, покуда силы хватит.

Когда Лебедь наконец-то вынес израненного телом и душой хозяина к берегу, уже совсем стемнело, туман, однако, еще не поднялся. Стоя над обрывом, Княжич ясно разглядел верстах в трех вверх по течению цепь сторожевых костров.

«Ишь как битье московских воевод образумило. Впервые за все время удосужились дозоры выставить, – усмехнулся есаул. – Поляки тоже, наверняка, не дремлют, переправы стерегут», – подумал он и решился сделать то, на что не смог отважиться прошедшей ночью. Взмахнув рукой, где, мол, наша не пропадала, Ванька вдарил сапогом в конский бок. Жеребец опасливо всхрапнул, но не стал артачиться и прыгнул в реку.

Окунувшись с головой в не по-летнему холодную воду, Иван едва не вскрикнул от пронзившей рану боли и цепко ухватился за Лебедеву гриву.

– Выручай, родимый. С простреленным плечом да в сапогах и кунтуше я, похоже, сам не выплыву.

Чудо-конь не подвел. Выказав, казалось бы, несвойственную для его породистой стати силу, он без особого труда выволок хозяина на берег и радостно заржал, отряхивая воду. Княжич вылил воду из сапог, снял отяжелевший от сырости кунтуш, после чего неспешным шагом направился к сторожевым кострам.

3

Ночной дозор несли стрельцы, об этом Ванька догадался по красным кафтанам да колпакам гревшихся возле огня воинов. Заслышав конский топот, один из них вскинул свой бердыш, с угрозой выкрикнув:

– Стой, кто таков?

– Свои, – ответил есаул, выезжая из темени на свет костра. Он уже собрался было справиться о том, где теперь стоит казачий полк, как вдруг из-за спины стрельца раздался выстрел. Пуля взвизгнула над ухом, опалив висок.

– Вы что, сиволапые, совсем ополоумели? – грозно вопросил Иван, подступая к столь нелюбезно встретившим его московитам. Обескураженные стрельцы расступились, и он увидел Бегича, в руке Евлампия была еще дымящаяся пистоль.

– Извиняй, брат, я тебя впотьмах не разглядел да за шляхетского лазутчика принял, – с сожалением промолвил сотник. Лицо стрелецкого начальника выражало явное огорчение, но глаза при этом воровато бегали, и было непонять, чем тот опечален – то ли тем, что выстрелил в Ивана, то ли тем, что не попал в него. – Вот ведь счастье-то какое, Барятинский нам сказывал, будто всех старшин казачьих перебили, а ты, оказывается, жив. Теперь князь-воевода непременно тебя в полковники произведет, – в голосе Евлашки зазвучала наигранная радость. Однако, чувствуя, что Княжич не очень ему верит, он для пущей важности завистливо изрек: – Везет же людям. Я всю жизнь за батюшку-царя, не жалея живота, с супостатами воюю, и что толку – к сорока годам лишь до сотника дослужился, ты же, еще толком из яйца не вылупился, а уже в полковники ме… – почуяв горлом холод стали, Бегич умолк на полуслове и уставился расширенными страхом глазами на побелевший от гнева Ванькин лик.

– Средь гадов подколодных, сволочь, братов себе ищи, – громко, чтобы слышали стрельцы, сказал Иван, подцепив Евлашку клинком за подбородок. Затем, уже потише, пригрозил: – Еще раз, паскуда, встанешь на моем пути – убью, – и, вновь впадая в бешенство, пнул Бегича, да так, что тот, визгливо вскрикнув, повалился наземь.

Никто из стрельцов не пожелал вступиться за своего начальника. Более того, по их едва приметным усмешкам Княжич понял, они довольны тем, что наконец нашелся человек, осмелившийся проучить шкуродера-сотника. На вопрос есаула «Где теперь казаки стоят?» один из московитов дружелюбно пояснил:

– Да где ж им быть, в деревне дальней, в своих землянках пребывают. Прямиком езжай, через сотню саженей на дорогу выберешься, а там сворачивай направо и в казачий стан упрешься.

На душе у Ваньки сразу полегчало. Раз стоят на прежнем месте, значит, вырвались из шляхетской западни, значит, живы братья-станичники. Благодарно кивнув стрельцу, Княжич двинулся в указанную сторону. «Врет ведь, гад, наверняка меня признал, – подумал он о Бегиче. – Вернуться, может, да прикончить эту гниду. Хотя пускай живет. Для такого себялюбца, как Евлашка, столь великий позор на глазах у подчиненных немногим лучше смерти».

Уставший от крови Иван опять нарушил суровый закон войны, но на этот раз он имел дело не с совестливым Яном Гусицким, и даже не догадывался, какую цену придется заплатить за проявленное великодушие.

4

Несмотря на поздний час, казачий стан гудел, словно растревоженный пчелиный рой. Сбившись в стаи возле разожженных на ночь огней, станичники бурно обсуждали события минувшего дня и свое дальнейшее житие-бытие, а потому не сразу заметили возвращение воскресшего из мертвых есаула. Подъехав к ближайшему костру, Иван услышал, как Никишка Лысый – трусоватый краснобай и баламут, вещал столь убедительно и страстно, что ему мог бы позавидовать сам отец Герасим:

– Круг, казаки, надобно сзывать, новых атаманов выбирать, да на Дон подаваться. Далее здесь оставаться нам никак нельзя. Емеля при смерти лежит. Новосильцев, на соблазн которого мы поддались, тоже еле жив. Да его, по правде говоря, не шибко Шуйский жалует, он нам не защита. Не сегодня-завтра обрядят вас станичники в красные кафтаны и отдадут под начало Барятинскому.

– Ну ты скажешь, кто же из казаков согласится в стрельцы пойти, – попытался возразить Андрюха Лунь, еще не старый, но совсем седой казак, заслуживший свое прозвище за обретенную в плену ордынском раннюю седину.

– Еще как пойдешь, – осадил Луня Никишка. – А не пойдешь, так государевым ослушником объявят и лютой казни предадут. Это со шляхтой совладать боярам не под силу, а с пятью сотнями израненных казаков они легко управятся.

«А ведь он во многом прав, чертяка лысый, – подумал Княжич. – Рановато я, похоже, об уходе в мир иной задумываться стал. У меня на этом свете еще дел невпроворот. Ежели Шуйский дальше собирается нашей кровью шляхту умывать, так вправду надо уходить на Дон. Нам ни он, ни Барятинский с Мурашкиным не указ, мы люди вольные».

Никишка между тем продолжал свою проповедь:

– Есаулы все убиты, сотников только трое осталось. Да и что с них проку-то? Взять того ж Игната, одно слово – Добрый. Это вам не Ванька, который самого князявоеводу в смятение привел да казачью доблесть уважать заставил. Эх, если б Княжич с нами был, тогда другое дело, а так один лишь выход остается – поскорей к родным станицам подаваться.

Явно метящий в атаманы Лысый и остальные казаки были донельзя изумлены, когда услышали задорный Ванькин голос:

– Что-то я тебя, Никита, не пойму. То о моей неуязвимости трещишь, как сорока, то хоронишь заживо.

Оглянувшись, они увидели гордо восседающего на своем Лебеде, живехонького, хотя и крепко помятого, Ивана. Первым обрел дар речи Лунь.

– Есаул вернулся, теперича живем! – завопил Андрюха, бросаясь к Княжичу.

Вихрем облетевшее казачий стан известие о возвращении Ивана безо всякого призыва собрало станичников на круг. В считаные минуты все способные подняться на ноги предстали пред единственным уцелевшим в побоище старшиной. Взглянув на шибко помельчавший казачий строй, есаул невольно вспомнил Кольцо. Побратим как в воду глядел – после первого же настоящего сражения половина от полка осталась.

А тем временем из ближних и дальних рядов раздавались дружные выкрики:

– Княжича в атаманы и пущай нас до дому ведет! Хватит, послужили царю московскому!

Кое-как протиснувшийся к Ваньке Добрый ухватил его за стремя и растерянно промолвил:

– Иван, хоть ты их вразуми. Тут Лысый так народ взбаламутил, что до бунта совсем немного осталось, а при нас же раненые, вовсе неходячих боле сотни наберется. Мыто, может, от погони и уйдем, но им за наш мятеж головой придется отвечать.

Подняв окровавленную руку, есаул торжественно изрек:

– Всех нас, станичники, один и тот же мучает вопрос – что дальше делать? Для начала, полагаю, надобно вина испить да помянуть товарищей погибших. А уж завтра будем думать – оставаться в царском войске иль уходить на Дон. Не следует такое дело непростое сгоряча решать.

Знал Иван казачью душу. Трудно, да, пожалуй, невозможно было найти какое-то другое средство, чтоб остудить распаленные изменою дворян сердца собратьев. По правде говоря, он сам не знал ответа на этот вечный на Руси вопрос и чувствовал, что если не напьется, то может тронуться умом от всего пережитого. Ведь решенье предстояло принимать очень важное. Самовольный уход полка не только мог повлечь расправу над мятежниками, он еще и означал отказ казачества служить державе русской. Ведь хоперцы были первыми, кто открыто присягнул московскому царю, а по первым, как известно, все равняются.

Впрочем, Княжич уже знал, с кого он для начала спросит за гибель лучшей половины полка, за гибель Сашки Ярославца. Это был, конечно ж, Новосильцев. Дав распоряжение Луню честно поделить меж сотнями запас хмельного, есаул направился к едва приметному во тьме княжескому шатру, но Добрый заступил ему дорогу. Заметив нехороший блеск в глазах Ивана, старый сотник строго заявил:

– Ванька, ты на князя шибко не греши. Человек он неплохой, не в пример другим боярам, очень совестливый. Одно то, что Новосильцев с нами за реку ходил и наравне с простыми казаками с ляхами рубился, уже о многом говорит. А как он за хоругвь цареву дрался – нож под ребра получил, но из рук ее так и не выпустил. Ну а что касается несчастья, которое с полком случилось, так это не вина, скорей, беда его. Даром, что ль, в народе говорится – благими намерениями в ад дорога выстлана.

Княжич понимающе кивнул, однако не остановился.

5

Подойдя к шатру, который почему-то никем не охранялся, есаул, откинув полог, услыхал вначале слабый стон, затем тихий, изменившейся до неузнаваемости голос Новосильцева:

– Кто здесь?

Иван ощупью нашел огниво, запалил светильник и лишь после этого ответил:

– Это я.

Глаза князя загорелись искренней радостью, он попытался встать, но не хватило сил. Зажав обеими руками левый бок, Дмитрий Михайлович зашелся в надрывном кашле. Вид бледного, как льняное полотно, царского посланника, его повязанная грязною тряпицей грудь, да кровь, что выступила на посинелых губах, сразу образумили Ваньку. «Любим мы свои грехи на чужие плечи перекладывать. Самого себя да воеводу за погибель братьев следует корить, а князь здесь вовсе ни при чем. Дмитрий Михайлович всегда в делах и помыслах был откровенен. В царево войско, верно, призывал, но призывал, а не заманивал», – подумал Княжич. Как только Новосильцеву немного полегчало, он спросил:

– А где Чуб, где твоя охрана? Я-то думал, что вы вместе с атаманом поправляетесь от ран. Хворать на пару как-то веселей. Я вон года два назад тоже в грудь был ранен, так, чтоб хандру развеять, аж женился, – и, желая приободрить раненого, шутливо предложил: – Хочешь, тотчас же в шляхетский стан отправлюсь и красавицу-полячку тебе приволоку.

Князь Дмитрий было засмеялся, но снова скрючился от боли. Махнув рукой на Ваньку, мол, да ну тебя с твоими бабами, он поведал:

– Емельяна Шуйский повелел к себе доставить, уж шибко плох наш атаман, до сих пор лежит в беспамятстве, а у Петра Ивановича лекарь есть немчин, в своем деле равных не имеет, может быть, поставит Чуба на ноги. Заодно свою охрану тоже сплавил к воеводе. Пускай теперь за ним догляд ведут да на него царю доносы пишут.

– А сам почему здесь остался? – Княжич указал перстом на окровавленный бок Дмитрия Михайловича.

– Так ты ж мне приказал начальство над полком принять. Вот и дожидаюсь возвращенья твоего. Не мог же я своих бойцов в такое время бросить.

– Я-то воротился, а Сашка нет, – есаул потупил взор, чтоб князь не видел слез в его глазах, и с горечью добавил: – Более никто из всей моей знаменной полусотни не вернется.

В шатре на несколько минут повисло скорбное молчание, затем Иван, все так же глядя в пол, промолвил:

– Я ведь, князь, не просто так пришел, а за советом. Волнуются казаки, на Дон собрались уходить, что ты на это скажешь?

– Я, что мог, еще тогда сказал, в станице, более прибавить нечего. Ежели в чем себя виню, так это в том, что не сумел всех казаков поднять супротив шляхты. Будь в нынешнем бою не один полк, а все казачье воинство, будь с нами побратим твой да другие лихие атаманы, мы б не раны зализывали, мы бы пленного Батория в Москву везли.

– Может быть, и так, но только рассуждать про абы, да кабы – занятие пустое, – усмехнулся Ванька, поднимая голову. – А ты, князь Дмитрий, никогда не думал, почему не все казаки за тобой пошли?

Видя, что его вопрос не на шутку озадачил Новосильцева, он тут же пояснил:

– Вины твоей в том нет, увещевать умеешь ты не хуже моего отца Герасима. И не шляхты испугались станичники. Все мы вольного Дона сыны, и те, что храбрые, и те, что трусоваты, сызмальства танцуем на острие клинка, а потому к крови да погибели весьма привычны. Значит, остается лишь одно – не увидали смысла казачки в войне с поляками.

– Это как не увидали? – позабыв о боли, царев посланник сел в постели, одарив Ивана изумленным взглядом. – А вера, а отечество, государь наш православный, наконец?

– С верой, князь, не все так гладко, как бы нам с тобой хотелось, – Княжич вынул из кармана золотой нательный крестик – Я малоросса давеча срубил, снял крест с него, а крест-то наш, не латинянский. Вот и получается – воин православный, да еще казак, за короля-католика смело принял смерть. Да разве он один такой. Малороссы все, а литвинов чуть не половина веру нашу исповедует.

Ванька спрятал крестик, поудобней уложил свою простреленную руку и продолжил:

– И с отечеством все далеко не просто. Ляхи не татары, станиц казачьих не грабят. А голову сложить здесь, под Полоцком да еще из-за какой-то там Ливонии, которую наш царь с поляками и шведами не может поделить, вряд ли много охотников найдется. Про самого ж царя и говорить не стоит. Он нас за каждую провинность малую смертью покарать готов. Так что нету у станичников причин шибко преданными быть державе русской.

Речь есаула задела за живое Дмитрия Михайловича. Прежде чем отправиться на Дон, он много передумал о союзе казачества с Москвой и видел в нем обоюдную пользу. Лихорадочно блестя глазами то ль от боли, то ль от возмущения, Новосильцев принялся оспаривать сомнения Княжича:

– Неужели ты впрямь не понимаешь, что православным средь католиков нет жизни. Тех же малороссов шляхта иначе, как быдлом, не величает. Дай срок, они сами под крыло Москвы запросятся. Дону ляхи говоришь, не угрожают, а кто Иосифа заслал, на чьей земле шляхетские лазутчики Ордынца загубили?

Заметив Ванькино смущение, он, все больше распаляясь, воскликнул:

– То-то же! Возьмут Москву поляки, так и вам непоздоровится. Будь уверен, в покое не оставят. Ежели они своих казаков не считают за людей, то на вас и вовсе станут, словно на зверей, охотиться да заместо коней в телеги запрягать. Ну а про царя я, Ваня, так скажу – каким бы ни был наш Иван Васильевич, но без него никак нельзя. Помри он, не дай бог, тут такое начнется, что нынешнее горькое житье светлым праздником покажется. Враз поляки окажутся в Москве, а татары Астрахань с Казанью назад отнимут, и исчезнет русская земля. Все из божеских рабов в рабов католиков да нехристей поганых обратимся.

Князь хотел сказать еще о чем-то, однако вновь закашлялся, повалившись на свою убогую, далеко не княжескую постель. Выплюнув кровавый сгусток, он еле слышно прошептал:

– Плохо дело, коли даже ты не понимаешь этого.

– Я-то, может, и пойму, Чуб поймет, наверное, Сашка Ярославец тоже б понял, но ты пойди все это Лысому Никите объясни, – Иван кивнул на приоткрытый полог шатра, из-за которого уже доносились хмельные голоса. – Особенно теперь, после этого побоища. А до дому воротятся казаки, о чем собратьям станут говорить? О том, как воевода на убой их посылал, а сам за речкой с пушками отсиживался. В другой раз тогда не то, что полк, сотню в войско царское не сыщешь. Дураки-то на Дону давно повывелись, обучила жизнь нелегкая казаков уму-разуму.

Новосильцев тяжело вздохнул, но ничего не ответил. В есауловых словах была немалая доля истины. Кое-как опять усевшись, он неожиданно сказал, указывая на бочонок, стоявший в дальнем углу шатра:

– Давай-ка, Ваня, тоже выпьем. Шуйский мне рамеи вон прислал, чтоб побыстрее поправлялся, а ты, неблагодарный, сетуешь, что царевы воеводы не заботятся о нас. Обещали даже завтра утром вино с харчами предоставить на весь полк. Думаешь, наш Петр Иванович не понимает, как он жидко обделался со своим дворянским ополчением? – Новосильцев криво усмехнулся, уверенно заключив: – Так что можешь смело казакам сказать, пусть до дому шибко не торопятся. Сейчас на них царевы милости, как из рога изобилия, польются. Харчами дело, полагаю, не закончится. Наверняка деньгами да кафтанами Шуйский вас прикажет одарить.

– Ага, красными стрелецкими, с колпаками скоморошьими в придачу, – съязвил Иван, направляясь за бочонком. Выбив пробку, он разлил вино по кубкам, не ударяясь с князем чашей – на поминках не положено, махом осушил ее и только после этого продолжил разговор.

– Да подавись он, недоумок, наградами своими. Это ж надо было столь бездарно распорядиться войском. Лучше бы Барятинский был старшим воеводой, все больше толку.

– Ну это ты зря на нашего вождя напраслину возводишь, – рассмеялся Новосильцев, придерживая рану. – Петр Иванович нас обоих вместе взятых поумней. Просто такой ход событий его вполне устраивает. Без особенных потерь остановил поляков, за бойцов, погибших-то, с него никто не спросит, не в обычае у государя Грозного ценить людей. А шляхте путь к Москве теперь заказан. Почти все пушки да огненный припас утратив, не отважится король Стефан идти далеко, либо вспять на Польшу повернет, либо Псков, который ляхи почти год в осаде держат, штурмовать отправится, чтоб пред панами да паненками варшавскими вконец не осрамиться. Так или иначе – война скоро кончится.

– Прямо уж и кончится, – усомнился Ванька.

– Конечно, кончится, – заверил Дмитрий Михайлович. – Поверь мне, человеку, на делах посольских зубы съевшему. Осень на носу, а в непролазной грязи да снегах рыцарская конница непривычна воевать. Значит, как и в прежние разы, возьмут поляки передышку до весны или вовсе мир заключат, до лучших для себя времен оставят покорение Руси.

Новосильцев отхлебнул вина и, немного помолчав, торжественно изрек:

– Так что, есаул, не зря твои товарищи сложили головы. И Московию, и Дон спасли они от латинянского нашествия, а заодно славу воинству казачьему добыли. Теперь не только мне, но и всяким Шуйским да Мурашкиным ясно стало, что дворянские полки, опричниной обескровленные, ни к черту не годны. Нынче вся надежда лишь на вас, вольных воинов. Ты вопрос мне задал – уходить казакам или нет? Отвечу честно, Иван, не знаю, решайте сами. Я только одного хочу, чтоб все вы поняли, к какому делу великому причастны.

Князь, как и Ванька, одним духом допил свой кубок, после чего тут же попросил:

– Налей еще, давай помянем Ярославца, да расскажи мне, как хорунжий принял смерть свою.

Принимая наполненную чашу, Новосильцев заметил дрожь в руке Ивана, а было разрумянившееся от вина лицо его вновь стало бледным.

– Погиб Сашка, как и жил, достойно, – ответил Княжич, отрешенно глядя на виднеющееся сквозь приоткрытый полог звездное небо. Часто прерывая рассказ глотками хмельного зелья, есаул поведал князю Дмитрию о подвиге Ярославца. – Тяжко мне, Дмитрий Михайлович, столь печально на душе никогда еще не было. Глаза закрою – Сашку вижу. Он ведь самым лучшим был из всех из нас, – закончил свое повествование Иван.

Новосильцев попытался было возразить, но Княжич впервые за все время их знакомства повысил на князя голос:

– Не спорь со мной, я это твердо знаю. Ты просто Сашку не сумел понять, не любил он выхваляться да речи правильные говорить, оттого и оставался неприметным. Ведь не мы с тобой, всех наставлять да поучать привыкшие, а он за отечество и веру голову сложил. Настоящий человек был Сашка, оттого иначе поступить просто не сумел. Ты вон Кольцо упомянул, а знаешь, почему атаман за тобою не пошел? Потому что через злобу на царя с боярами переступить не смог, а Ярославец смог.

Желая успокоить Ваньку, Новосильцев тихо вымолвил, положив ему руку на плечо:

– Не казни себя, Иван, нет твоей вины в его погибели. Все же знают, чья задумка-то была. Не пожертвуй собою Ярославец, ты бы сам взорвал шляхетские орудия.

Уже изрядно захмелевший Княжич снисходительно взглянул на царского посланника и назидательно изрек:

– Дожил, князь, ты до седых волос, но истины простой так и не усвоил. Между помыслом и делом длинный путь лежит. Иной раз всей жизни не хватает, чтоб его пройти.

Возразить на это было нечего. Ванька между тем опять налил вина и сердито вопросил:

– Ты вот в разных странах побывал, много всякого народу видел, скажи на милость, во всем свете так заведено или только на Руси, что сволочь всякая благоденствует, а люди добрые в нищете да безызвестности пребывают и вообще, подолгу не живут?

– Везде одно и то же, Ваня, – нет в жизни справедливости, но у нас, пожалуй, в особенности, – тяжело вздохнув, ответил Новосильцев.

– Так я и знал. Мнится мне, что нету ни хороших, ни плохих народов, и не из-за разной веры войны на земле идут. Сражение добра со злом на белом свете происходит, проще говоря, бог с дьяволом воюют, и у нас, похоже, на Руси черти ангелов одолевают. Меня хорунжий польский в благодарность за то, что не убил его, из плену отпустил, а знакомец наш, Евлашка Бегич, пулей встретил. Так что, князь, не столь поляки с татарвой да турками страшны, сколь свои злодеи, доморощенные. Если дальше так пойдет, они быстрее нехристей люд русский изведут, твой любимый царь тому пример. От сабель супостатов куда меньше православных воинов полегло, чем от поганых рук его опричников, – задумчиво промолвил Ванька, вопрошающе взглянув на князя Дмитрия протрезвевшим взором.

Тот лишь пожал плечами и ответил честно:

– Не знаю, Ваня, может, ты и прав, только мне твои слова хуже острого ножа сердце ранят. Я ж не вольный казак, а слуга государев.

– Вот и я не знаю, что мне завтра говорить братам, когда они опять на Дон засобираются. Ну а коли так, давай-ка еще выпьем, без вина от наших скорбных дел умом рехнуться можно, – усмехнулся Ванька и шаловливо подмигнул своими пестрыми очами. – Пей, Дмитрий Михайлович. Мне отец Герасим как-то сказывал, мол, князь Владимир Киевский поначалу хотел Русь в магометанство обратить, да вовремя одумался. Понял, что без зелья хмельного его народец с тоски помрет. Прямо так и объявил – веселие Руси есть в питии, иначе нам не житие.

И, прекратив свои мудреные споры, царев посланник с есаулом напились. Напились до беспамятства, до полного умоисступления, чтоб хоть на время одолеть тоску, которой вечно мается истинно русская душа.

6

– Поначалу я, Никитушка не хотел их в свое войско принимать, только татей мне тут недоставало, но Митька Новосильцев настоял, стал царевой грамотой размахивать, да на волю государеву ссылаться. Ты же знаешь Новосильцевых – тихони упертые, как станут на своем, с места не сдвинешь. Одним словом, покориться пришлось. Отвел им под постой деревню дальнюю в надежде, что разбойнички сами разбегутся. А дело вон как обернулось. Хоть на поклон к станичникам иди теперь.

– Чем ж они тебе так услужили, Петр Иванович, – отрываясь от обильного угощения, поинтересовался Никита Одоевский, приведший в помощь Шуйскому боевитых рязанских ополченцев в аккурат на следующий день после сражения. Воеводой был он никудышным, но как боец считался лучшим во всем московском войске, оттого и состоял при государе главным телохранителем. Само его прибытие уже означало, что царь Иван изрядно озабочен ходом ратных дел.

– Не мне, а всем нам, воеводам. Не устои вчера казачий полк, так мы б сейчас не осетрину трескали, – князь презрительно кивнул на уставленный яствами стол, – а шеи брили, под секиру палача готовили. Он же, мадьяр проклятый, чуть без конницы меня не оставил.

– А казаки здесь при чем? – уже с явным интересом вопросил Одоевский.

– Казаки тут такого натворили, даже верится с трудом, что силой только одного полка можно было это совершить. Поначалу гусарам королевским, отродясь не знавшим поражений, так бока намяли, что те в бегство ударились. Потом к шляхетским пушкам прорвались и взорвали весь пороховой припас. Полыхнуло, аж отсюда было видно, – Петр Иванович кивнул на окно. – Я уж думал – светопреставление началось. Католики, понятно дело, ошалели, а наши варнаки тем временем пробились к броду да обратно на этот берег ушли. Дрались, как волки, половину воинов потеряли и почти что всех своих старшин. Митька Новосильцев раненый обратно их привел.

– И что теперь? – осторожно осведомился князь Никита.

– А теперь второй уж день все пьют без продыху, включая Митьку, да песни разбойничьи орут. Вот только что вина телегу им послал – пускай хлебают, сволочи, скорей издохнут, – презрительно скривился Шуйский, однако тут же с уважением прибавил: – А все же молодцы, сраженье-то прошло почти на равных. На Москву мы ляхов не пустили, и это главное. Лазутчики уже доносят, что поляки к Пскову подались. Его королевский воевода Збаржский в осаде держит, при нем и пушки с порохом, наверное, остались. Пусть теперь Стефан о крепостные стены лоб свой расшибет.

– А ежели он Псков возьмет? – озабоченно промолвил Одоевский.

– Пущай берет и грабит. Так им и надо – псковичам да новгородцам. Привыкли в сторону Литвы нос держать, – озлобленно воскликнул князь-воевода. – Ты мне лучше, Никитушка, скажи, что с казаками делать? Наверняка разбойнички на меня злобу затаили за то, что посылал их на убой. Я повадки воровские знаю, как проспятся – непременно бунтовать начнут.

– Сложный задал ты вопрос, Петр Иванович, – Одоевский сокрушенно покачал головой. – Что с казаками делать, в кремле который год решить не могут. Бояре думают, а им, словно с гуся вода, как грабили всех подряд, так и грабят. Перед самым моим отъездом из посольского приказа жалоба пришла, мол, донские атаманы Кольцо, Барбоша да какой-то там Ермак ногайцам шибко досаждают. Ну а государь же не велел орду тревожить, покуда с Речью Посполитой война идет. Рассвирепел, конечно, наш Иван Васильевич, велел их покарать. Да что толку-то? Ищи-свищи, где этот Кольцо по Полю Дикому катается, – князь Никита умолк и продолжил трапезу. Насытившись, он уверенно изрек:

– Думается мне, что прав князь Дмитрий. Не злобить казаков, а дружить с ними надобно. Немного нынче на Руси осталось воинов доблестных, так зачем станичниками бросаться, коль они такие смелые да вере православной преданные оказались.

– Оно, конечно, так, только что сейчас мне с ними делать? Беспрепятственно на Дон прикажешь пропустить? – растерянно спросил Петр Иванович. – Глядючи на них, мужики посошные разбегутся, а за ними и дворяне по деревням своим на печи лежать отправятся.

– Ну зачем же отпускать, – хитро усмехнулся Одоевский. – Не отпускай, а сам приказ отдай, чтоб шли в свои станицы, пополнение набирать.

Шуйский с уважением взглянул на гостя, похоже, он его явно недооценивал. Видно, пребывание в кремле, средь хитрых царедворцев, не прошло для простоватого Никиты даром.

– Да захотят ли они вновь пойти на службу царскую, а уж тем более товарищей сзывать, после эдакого-то предательства, – откровенно высказал свои сомнения князьвоевода.

– Это от тебя зависит, – развел руками царев телохранитель.

– Надобно их щедро наградить, хвалебных слов сказать. Атаманам можно обещать, что царь им звание дворянское дарует. Тут уж расстараться придется, лести, как известно, много не бывает.

Немного поразмыслив, он уверенно продолжил:

– Думаю, князь Петр, на службу царскую сманить казаков труда большого не составит, только не скупись. Дураки у нас сидят в боярской думе. Давно б уж надо было донцов из варнаков в защитников державы обратить. Им ведь, прирожденным душегубам, без разницы, в кого стрелять, кому головы рубить. Дон казачий – бурная река, и у нас с тобою, мужей государственных, задача указать ей, по какому руслу течь. А воров отпетых, вроде Ваньки Кольцо, станичники пусть сами усмиряют. Это куда верней, чем за его ватагой со стрельцами по степи гоняться.

– И такое, думаешь, случиться может? – усомнился Шуйский.

– Почему бы нет. Разделяй и властвуй – мудрость древняя, не нами придуманная. Если трезво разобраться, твоим хоперцам, так ведь, кажется, свой полк разбойники прозвали, иного нет пути. После того, как они столько крови пролили за батюшку-царя, назад не повернешь. Иначе перед теми же собратьями предстанешь недоумком. А казаки народ гордый, промашек признавать своих не любят, – заверил Одоевский.

– Шибко хитрым ты стал, Никитушка, на новой службе. Гляди, самого себя не перехитри. Воры – люд непредсказуемый, как бы и у нас промашки с ними не вышло, – попытался возразить Петр Иванович.

– Кто не хитрый, тот дурак, – улыбнулся князь Никита и уже вполне серьезно предложил: – Коли гнева государева боишься за потворство казакам, можно самому царю дать сделать выбор – брать разбойников на службу или нет.

– Это как это?

– Да очень просто. Отобрать станичников, которые личиной поблагообразней да поумней и в Москву отправить на смотрины.

– И кто их поведет туда, не мы ль с тобой?

– Зачем же мы, для такого дела Новосильцев имеется, – насмешливо ответил Одоевский. Заметив озабоченность на лице своего давнего приятеля, он пояснил: – Тыто, Петр Иванович, в любом разе в накладе не останешься. Не приглянутся казаки государю, так ведь не ты, а Митька пред очи его светлые разбойничков привел. А коль понравятся, что, скорей всего, случится, так это же по твоему приказу герои присланы в Москву.

– Ежели с Митькою послать, то можно, – согласился Шуйский.

– Надо только показать товар лицом, – стал напутствовать его царев телохранитель. – Найдутся средь разбойничков такие, которых и царю не стыдно было бы представить?

– Есть на примете у меня один молодец. Харею пригож, летами молод, но при всем при этом разумом не обделен. Такие государю нравятся, – вспомнив Княжича, ответил воевода, однако тут же с опаскою заметил: – Только шибко уж отчаянный. Он мне единожды на воинском совете чуть бунт не учинил. Я еле удержался, чтоб не сказнить наглеца.

– Ну уж это не твоя печаль-забота, – вновь развел руками Одоевский. – Коли ум имеет в голове, так сумеет приглянуться царю Ивану Грозному, а коли нет – ему ее в Москве быстро с плеч смахнут, – заверил он и стал прощаться. – Ну, мне пора. Государь велел сразу же обратно возвращаться. Жаль, нет времени повидаться с твоим молодцем, а то б я разъяснил ему, как надобно в кремле себя держать.

– Даст бог, в кремле и встретитесь. Ты варнака этого вмиг признаешь по повадкам волчьим да глазам, что так и светятся разбойной лихостью, – усмехнулся Петр Иванович, пожимая ему руку на прощание.

7

Лето быстро и неотвратимо уступало свои права. Буйный, осенний ветер уже принялся гонять по Дикому Полю волны пожелтелой травы да срывать листву с деревьев в позолотевших березовых рощах и еще зеленых дубравах, изредка встречавшихся казакам на пути.

Минул третий день, как израненный, но непобежденный Хоперский полк по приказу князя-воеводы выступил на Дон.

– Вовремя мы к дому подались, как раз до распутицы поспеем. Чем это ты Шуйского так ублажить сумел, что он нас без шуму-драки восвояси отпустил? – спросил Ивана Лунь.

– То Игната вон заслуга, – есаул кивнул на дремлющего прямо в седле старого сотника и печально улыбнулся. Ему припомнилась их последняя встреча с Петром Ивановичем.

Когда Княжич очухался от пьянки, он первым делом вызвал Доброго.

– Игнат, распорядись братов на круг созвать.

Не участвовавший в загуле сотник, он был вовсе трезвого нрава, растерянно ответил:

– Клич-то бросить можно, да будет ли с этого толк? Все кругом вусмерть пьяные. Даже Митька Разгуляй, на что уж крепок на винище, но и тот на ногах еле держится. Дельного совета все одно никто не даст. Что прикажешь, то и сделают. Скажешь, до дому идти – домой пойдут, скажешь, надобно столицу Речи Посполитой брать – на Варшаву двинутся. Ты бы лучше к воеводе съездил. Нынче утром от него посланец был, вас с князь Дмитрием домогался. Может быть, договоришься с Шуйским, чтоб он нас по-хорошему на Дон отпустил. Князь ведь тоже далеко не дурак, и ему наш бунт не шибко надобен.

Иван кивнул гудящей с дикого похмелья головой и попросил:

– Будь любезен, разыщи да оседлай моего коня, а я пока хоть лик умою.

Не прошло и четверти часа, как сотник привел Лебедя к шатру. Сам он тоже был верхом, при всем оружии. В ответ на изумленный взгляд есаула Игнат уверенно промолвил:

– Я с тобой.

– Как знаешь, думаю, тебе не надо объяснять, чем поездка эта может кончиться, – предупредил его Иван, трогаясь неспешным шагом к стану московитов.

Немного не доехав до обители вождя московской рати, Ванька спешился. Шагнув навстречу княжеским охранникам, он бросил Доброму через плечо:

– Останься здесь. В случае чего, не ввязывайся в драку, сразу в полк скачи и уводи братов.

– Вань, ты шибко там не буйствуй. Худой-то мир, он лучше доброй ссоры, – напутствовал Игнат своего молодого предводителя.

К удивлению есаула, ждать у крыльца ему на этот раз не пришлось. Завидев казачьего старшину, один из стражников тут же юркнул за дверь. Княжич не успел еще и рта открыть, чтобы оповестить о своем прибытии, как она снова отворилась и расплывшийся в подобострастной улыбке благородный холуй провозгласил:

– Входи, полковник, Петр Иванович давно тебя дожидается.

Шагая через уже знакомые темные сени, Иван насмешливо подумал: «Встречают хорошо, интересно, как прощаться будем», – и смело переступил порог.

Шуйский пребывал в гордом одиночестве, никаких «апостолов» на этот раз при нем не было. Увидев Ваньку, он с насмешливым укором вопросил:

– Ну что, проспался, разбойная душа? Проходи, садись, в ногах-то правды нет.

Заметив, что молодой казак слегка смущен таким приемом, он совсем уже по-дружески пригласил:

– Садись-садись, при нынешнем звании полковничьем тебе это дозволено.

– А Емельян что, разве помер, – встревожился Иван.

– Да нет, даже малость на поправку пошел, – пристально глядя на него, ответил Шуйский.

– Тогда нельзя мне быть полковником. Званья атаманского только смерть да круг казачий могут лишить. Пока Чуб жив, он наш предводитель, а я всего лишь первый есаул.

Петр Иванович улыбнулся, но при этом строго изрек:

– Я тебе уже однажды говорил, как угодно себя можешь величать, мне ваши выдумки разбойничьи неинтересны. Только нынче ты за казаков в ответе, а потому не артачься понапрасну, принимай начальство над полком и готовь его к походу.

– Уж не на Варшаву ли? – не удержался от дерзости Иван.

– Да нет, чуток поближе. Поведешь на Дон своих станичников. Это даже не мой, царев приказ.

Трудно было чем-то удивить прошедшего сквозь все огни и воды Княжича, но тут и он едва сдержался, чтоб не разинуть рот от изумления. А Шуйский, видя, что его слова достигли цели, продолжил дуть в медные трубы лести, сладостные звуки которых легко умеют обращать своенравных, отчаянных людей в покорных исполнителей чужой воли.

– Наш царь, отец всего народа православного, и о вас, сынах своих блудных заботится. Был вчера у меня князь Никита Одоевский, самый близкий государю человек, главный его телохранитель. Так вот он вначале справился, как, мол, там донские казачки, которых Новосильцев привел, не озоруют ли. А когда я о геройстве вашем ему поведал, князь и огласил царев указ. Повелевает государь всея Руси Иван Васильевич всех казаков, которые пролили кровь за веру и отечество, щедро наградить да без промедления назад на Дон отправить. Желает он, чтоб были вы ему опорой в вольном воинстве, чтоб призывали своих собратьев не разбойничать, а верой-правдою державе русской служить. За ним же дело не станет, будет вас и впредь хлебом, порохом да прочим воинским припасом жаловать.

Закончив свою напыщенную речь, Шуйский облегченно вздохнул и вновь по-свойски обратился к Княжичу:

– Вот так-то, Ваня, али я тебе не говорил, что служба царская занятие благодатное. Сегодня еще малость похмелитесь, а назавтра отправляйтесь в путь. Ляхи прошлой ночью ушли, здесь вам делать больше нечего.

Довольно быстро преодолев свое смущение, Ванька деловито спросил:

– Раненых у нас много, как с ними быть?

– Можешь здесь оставить, а коль не хочешь, возьми из нашего обоза телеги и до дому вези. Вот только с лекарем, уж извини, ничем помочь не могу, – развел руками Петр Иванович. – На все войско один он у меня.

– Раны я и сам залечивать умею, – как бы между прочим обмолвился Иван.

Теперь настал черед дивиться Шуйскому. Недоверчиво взглянув на есаула, он с легкою издевкой заявил:

– А я-то думал, ты лишь убивать горазд.

– Да нет, мне и от мамы по наследству кой-чего досталось. Она же у меня была знахаркой, на весь Дон своим уменьем славилась, – в тон ему ответил Княжич.

При упоминании Ивана о матери князь глянул на него с особым интересом, видать, хотел еще о чем-то справиться, но передумал и принялся давать последние наставления:

– Награду казакам получишь у Мурашкина, он у нас казною ведает, да скажи ему, чтоб не вздумал плутовать, проверю.

Узрев на Ванькином лице неудовольствие, он догадался, что не любит удалой казак возиться с деньгами, тем более чужими, а потому, махнув рукой, тут же отменил свое распоряжение.

– Не желаешь монеты пересчитывать? Ну и ладно, черт с тобой, пусть этим Митька Новосильцев займется. Надо ж и ему какое-то занятие найти, а то совсем средь вас сопьется.

Помня прописную истину, что от добра добра не ищут, Княжич встал, чтоб попрощаться да поскорей убраться восвояси, но Шуйский вдруг ни с того ни с сего начал посвящать его в свои намерения.

– Хочу я Новосильцева к царю отправить с вестями о наших воинских делах. Не желаешь князя сопровождать?

– Даже и не знаю, что ответить. У меня была задумка довести казаков до станиц да в Турцию податься, – растерянно пожал плечами Ванька.

– Неужели тебе царева жалованья мало, коль прямиком отсюда турок грабить навострился? Вроде ты на жмота не похож.

– Тут не в добыче дело, отец мой на туретчине пропал, разузнать хочу, что с ним стало, а вдруг он еще жив. Так что, князь, не гневайся, сразу дать ответа не могу, подумать надо, – пояснил есаул, направляясь к двери, однако Шуйский, как и в прошлый раз, остановил его.

– Постой-ка.

Подойдя к Ивану, Петр Иванович проникновенно вымолвил:

– Приглянулся ты мне, парень, поэтому желаю напоследок дать совет, не как начальник-воевода, а как старый человек, который много пережил, и плохого и хорошего в избытке видел. Я тут кое-что разузнал о тебе, свет-то не без добрых людей и уж тем более не без доносчиков. И про мать твою боярышню, и про отца, и даже про ногайскую княжну мне ведомо. Так вот, Ваня, брось эту блажь с какими-то там поисками. Никого ты не найдешь, разве только кол на зад свой непоседливый. Отправляйся-ка лучше на Москву. Ведь удача сама в твои руки плывет, так хватай ее покрепче, она девка-то капризная. Дураком не будешь – через годдругой не полковником, атаманом всего донского войска станешь, да не горлопанами избранным, а самим царем назначенным. Ну а теперь ступай.

На следующий день Хоперский полк, забрав с собой всех раненых, двинулся к родным станицам. Его молодой предводитель был задумчив и молчалив. Терзали Княжича сомнения, какой же выбрать путь: собрать ватажку преданных бойцов да двинуться на туретчину иль поехать с Новосильцевым в Москву.

Поначалу есаул разгневался на Шуйского. Не шибко падкий на лесть, Иван без особого труда уразумел, что если внемлет совету воеводы, то тут же станет отступником-предателем, арканом, которым царь и его прихвостни вознамерились стреножить вольное казачье братство. «Про маму, сволочи, прознали. Теперь осталось заманить меня в Москву да в дети боярские определить. А там оглянуться не успею, как поставят во главе стрельцов и отправят приводить станичников царю в покорность. Того ж Кольцо прикажут изловить и повесить. Нет, не удастся вам Иуду сделать из Княжича».

Но сейчас он лишь печально улыбнулся, припомнив мудрый взгляд Петра Ивановича, похоже, тот действительно желал ему добра, хотя, конечно, по-своему, по-княжески. Впрочем, это ничего не значило. «Ну какой с меня боярин? Человеку с совестью нет места среди власть имущих. Вон, Новосильцев – настоящий князь, и все одно, как белая ворона в их клубке змеином, а про меня и речи быть не может. Так что незачем мне ехать к государю на смотрины», – окончательно решил Иван.

Но судьба-злодейка распорядилась иначе.