Поднятый по тревоге Второй гусарский, бывший Ахтырский, полк напоминал разворошенный неосторожно пчелиный рой. Но отнюдь не бестолковой суетой, как сказали бы предвзято настроенные господа, совсем не суетой. А ее как таковой и нет — бегающие туда-сюда гусары имели четко обозначенную задачу и любые намеки на бестолковость восприняли бы отрицательно. Военные люди вообще не любят намеков.

— О чем задумались, господин временный лейтенант?

Маленький пухлый человек в круглых очках, чей вид совсем не гармонировал с мундиром, вопроса не расслышал. Он наблюдал за всеобщим движением с любопытством ученого, каковым, собственно, и являлся до недавнего времени.

— Симеон Модестович! — Голос за спиной приобрел сердитые интонации.

Ответа не последовало — бывший профессор Московского университета настолько глубоко ушел в изучение упорядоченного хаоса, что выпал из реальности и не реагировал на внешние раздражители. Впрочем, чего еще ожидать от статского человека? И он не один такой в полку — указом Его Императорского Величества разрешалось принимать на вакансии добровольцев, не имеющих опыта военной службы. Разумеется, в технические и прочие нестроевые подразделения. Оружейными мастерами, например, или как Симеон Модестович — главным механиком воздухоплавательного парка.

Да, хлебнули лиха со штафирками… И ведь не выгонишь в отставку за отсутствием замены — тот же аппарат для получения летучего газа требует знаний, каковых у большинства офицеров не наблюдается. Нет уж, пусть лучше вчерашние студенты с погонами временных сержантов занимаются.

И воздушные шары, гордость небесной кавалерии, желательно обслуживать грамотно. Это вам не посыльно-почтовые баллоны, чья точность прибытия на место назначения достигается исключительно массовостью запуска. Сотня посланцев с сотней одинаковых писем… хоть какой-нибудь, да долетит.

Из-за них, паразитов, шелк подорожал безбожно. А китайцы три шкуры дерут, пользуясь моментом.

— Видишь, Миша, что с людьми творит излишняя ученость? — безуспешно пытающийся докричаться до профессора командир полка повернулся к спутнику. — Беда с ними.

Старший лейтенант Нечихаев тоже не ответил. Он буквально на днях вернулся с двумя эскадронами, казаками, и примкнувшим шляхетским ополчением из многомесячного похода по лесам и пребывал в некоторой эйфории. Полк для Мишки давно стал семьей, и родные лица друзей и знакомых настраивали на лирический лад.

— Миша, уж не спишь ли ты на ходу?

— Что, Иван Дмитриевич?

— Проснись, говорю.

— Я не сплю.

— Заметно, — командир полка покачал головой. — Свою задачу помнишь?

— Там и забывать-то нечего! Высаживаемся в тылу у противника и приступаем к привычным партизанским действиям. Не переживайте, Иван Дмитриевич, чай, оно не в первый раз.

— Поэтому и беспокоюсь, — нахмурился полковник. — Обнаглели там до потери осторожности… Береги себя, Миша.

Нечихаев, отличавшийся редкой среди гусар рассудительностью, возмущенно засопел, но перечить не стал. Командир добра хочет и беспокоится исключительно в силу почти родственных чувств.

— Поберегу, — пообещал Мишка и хлопнул так и не обернувшегося профессора по плечу: — Симеон Модестович, ну и где наши воздушные кони?

Лететь на воздушном шаре интересно только первые полчаса, а потом виды и пейзажи приедаются. Попутный ветер, которого дожидались двое суток, исправно несет летательный аппарат в нужном направлении, мелькают далеко внизу заснеженные леса и покрытые льдом реки, кое-где видны сожженные деревни с торчащими печными трубами… В общем, обычная картина среднерусской полосы, в меру красивая, в меру скучная. Все как всегда.

Попадаются и французы. Вот на них полет полусотни шаров производит впечатление. Иные пытаются стрелять, а когда осознают тщетность попыток, то бессильно грозят вослед. Смешно выглядят крохотные, размером с муравья, фигурки, то и дело окутывающиеся пороховым дымом. Ружья с высоты не разглядеть, и кажется, будто неприятель попросту портит воздух, пытаясь взлететь подобно ракете.

В таких случаях от одного-двух аппаратов отделяется едва заметная точка. И устремляется к земле с нарастающим воем, чтобы там разлететься тысячами осколков. Плюнувшему в небо возвращается сторицей…

Нечихаев на происходящие время от времени бомбардировки внимания не обращал — сыплющиеся на головы французов подарки являлись личной инициативой воздухоплавателей и никак не могли сказаться на уменьшении принадлежавших отряду боеприпасов. Хотят швыряться — пусть швыряются. У каждого своя привычка развлекаться.

Сам Мишка предпочитал более традиционный для солдата способ времяпрепровождения: привалился спиной к стенке корзины, укрылся поплотнее и задремал. Нужен станет — разбудят.

И снился старшему лейтенанту Нечихаеву никогда не виденный им Париж, горящие дворцы, какой-то полуразрушенный артиллерийским огнем католический собор с украшениями в виде каменных обезьян, расстрельный взвод и стоящий с завязанными глазами у стены коротышка в белых штанах… Вот поднимаются винтовки… Молодой офицер, в котором Мишка узнал себя, отдает команду… Залп!

— Ваше благородие! — пилот воздушного шара тронул Нечихаева за плечо. — Ваше благородие, проснитесь!

— Что случилось?

— Прямо по курсу бой!

— Где? — Старший лейтенант поднялся на ноги и вынул из кармана сложенную подзорную трубу. Не ахти какое увеличение, конечно, но в случае чего можно использовать в качестве неплохой дубинки. — Что у нас там?

Действительно, в показавшейся на горизонте деревеньке кипела нешуточная баталия с применением пушек. Шесть штук, почти полная батарея, дружно лупили по небольшой церквушке на окраине, а на той в ответ вразнобой вспухали белесые облачка от ружейных выстрелов.

— Дать сигнал!

Желтые ракеты, обозначающие команду приготовиться к прыжку, ушли в разные стороны, а через минуту — еще четыре. Мишка достал из-за борта жестяной короб с парашютом:

— Федорыч, подсоби.

Сержант помог застегнуть ремни и довольно усмехнулся:

— По полтине заработаем!

— В боевом рейде по два пятьдесят полагается. — Нечихаев тоже умел считать деньги и причитающееся за прыжки вознаграждение откладывал на подарок младшей сестре. — Все готовы? Цепляй вытяжные фалы! И красные ракеты давай!

Некоторое время спустя. Деревня Кошелкино.

— А я говорю, что Господь явил чудо! — отец Сергий внушительно указал пальцем в небо. — Не может человек своей волей по воздуху ходить аки по земле, и если сие случилось, то никак не без помощи небес. Ангелы по доброте своей дали крылья православному воинству, дабы те успели прийти на помощь погубляемым безвинно душам.

Аполлон Фридрихович с батюшкой не спорил, не до того ему было. Пока кто-то из добровольных сестер милосердия перевязывал пробитое плечо и посеченную осколками ядра ногу, отставной поручик с тревогой прислушивался к частой стрельбе армейских винтовок и редкому бумканью ружья на колокольне. Манефа Полуэктовна оказалась настолько везучей, что не получила ни единой царапины и продолжала палить по позабывшим про осаду французам.

— Самое бы время вылазку сделать, — предложил Клюгенау.

— Без вас там обойдутся! — Священник отвлекся от проповеди и подмигнул служке: — Лекарство принеси! И закусить чего-нибудь сообрази!

Тот довольно улыбнулся, предвкушая малую толику целебного снадобья и на свою долю, но уйти никуда не успел. В дверь забарабанили прикладами, и громкий голос спросил на чистом русском языке:

— Есть кто живой?

— Откройте, отец Сергий, — Аполлон Фридрихович сделал слабую попытку подняться. — Это свои.

— Нужно еще разобраться, что там за свои.

— А кто недавно говорил об ангелах небесных, давших крылья?

— Аз есмь человек и могу ошибаться.

Стук в дверь прекратился, и Клюгенау забеспокоился. А ну как пришедшие на подмогу гусары (а кому еще взбредет в голову прыгать из поднебесья?) обидятся? А тут раненые… За себя Аполлон Фридрихович не переживал — это не первые дыры в шкуре старого солдата, и если не случится горячки или антонова огня, то можно посчитать их пустяковыми царапинами.

— Открывайте, отче!

На разбор завалов ушло не менее получаса. И откуда в бедной деревенской церкви столько всего? Два сундука, резной комод, куча березовых дров, старинный клавесин, портрет Петра Великого в бронзовой раме, мешки с зерном и картошкой… Особенно удивительно последнее — господин главный губернский агроном неоднократно рекомендовал сей продукт, уверяя, что именно картофель выручит в трудную минуту. Неужели он подразумевал войну?

— Господин старший лейтенант! — отец Сергий перехватил Нечихаева около французских пушек, где тот руководил приведением их в полную негодность.

— Слушаю вас! — Не слишком верующий Мишка тем не менее с искреннем уважением относился к священникам, и некоторое вольнодумство тому не мешало. — Требуется наша помощь?

— Да. Я хотел бы осмотреть пленных, и при необходимости… Ну вы понимаете? Из человеколюбия…

— Пленных? Увы, пленных у нас нет.

— Как это?

— А вот так.

— Расстреляли или повесили? Это не по-божески!

— Какое повешение, Господь с вами! Государственных преступников ждет суд и каторга, чай, в России живем, а не в захолустье европейском. Поэтому не беспокойтесь, оба француза живы и здоровы.

— Оба?

— Ну да, двое их. Или вы отказываете нам в умении метко стрелять?

— Но я думал…

— Зря.

— Что «зря»?

— Для думанья у нас есть государь император, а прочим же полагается проявлять разумную инициативу, своевременную смекалку, и прочие, способствующие укреплению государства материи. У нас в армии исключительно так!

По серьезной физиономии Нечихаева никак не определить, шутит он или нет, и лишь вид веселящихся гусар навел отца Сергия на правильный ответ:

— Ржете все, а люди, может быть, страдают.

— Люди? — усмехнулся Мишка. — Знаете, меня всегда удивляла привычка некоторых, скажем так, человеческих особей творить добро. Нет, поймите, я не против добра как такового, но против его применения к чужим за счет своих.

— Поясните свою мысль, господин старший лейтенант.

— Пояснить? Охотно. Причем на вашем же примере. Но сперва ответьте на вопрос: среди крестьян раненые есть?

— Есть.

— А среди моих гусар?

— Не знаю.

— Вот вы и пояснили… мне, во всяком случае. А себе?

— Не понимаю?

— А что тут сложного в понимании? Вам перед иностранцами стало стыдно, так?

— Но при чем здесь это?

Мишка зло прищурился:

— А при всем! Прав был государь Павел Петрович — нужно выдавливать из себя раба. Какая, на хрен, забота о ближнем?

Деликатный кашель за спиной вынудил Мишку прервать фразу и обернуться. Поддерживаемый под руки двумя гусарами, человек в почтенном, далеко за пятьдесят лет, возрасте смотрел на старшего лейтенанта уважительно и чуть смущенно. Только выглядел он несколько… старомодно, что ли. Кого в нынешние времена заставишь напялить на себя тесный мундир Екатерининской эпохи, а на голову водрузить нелепый парик с буклями и косицей?

— С кем имею честь?

— Отставной поручик Ингерманландского полка Аполлон Фридрихович Клюгенау! — бодро отрапортовал незнакомец, после чего покачнулся и упал бы, не будь подхвачен сопровождающими. Слишком рано те его отпустили.

— Лекаря сюда! — закричал Мишка, бросившись на помощь.

— Не стоит беспокоиться, господин старший лейтенант, — вяло отнекивался отставной поручик. — И он уже меня осмотрел.

Нечихаев возражений не слушал и повысил голос:

— Где этого коновала черти носят?

— Оказывает помощь тем, кому она нужнее! — Аполлон Фридрихович скривился от боли, но повторил: — Не нужно лекаря.

Внимательно наблюдавший за сценой отец Сергий вдруг, ни слова не говоря, повернулся кругом и размашистым шагом пошел к церкви. На половине пути будто что-то его подтолкнуло в спину — заторопился и перешел на бег.

— Неужели дошло до человека? — хмыкнул Мишка, провожая взглядом священника.

— Вы не думайте, он хороший, — вступился за батюшку Клюгенау. — Просто ему в молодости не повезло и пришлось прослушать три курса в Гейдельберге…

— Вот как?

— Да, и пагубное влияние европейской цивилизации… Но он на самом деле хороший! Тут сразу столько всего навалилось: война, французы, стрельба из пушек… Расстроился немного, но это с каждым может произойти. Кстати, господин старший лейтенант, вы сегодня обедали?

* * *

Пообедать Нечихаеву довелось только поздним вечером, почти ночью. Плох тот командир, что хватается за ложку вперед подчиненных. Понятное дело, это не относится к снятию пробы, но как раз данное мероприятие сегодня сильно запоздало. Пока размещали на постой гусар, причем руководила сим ответственным делом Манефа Полуэктовна, оказавшаяся рачительной и внимательной хозяйкой вдобавок к выдающимся достижениям в стрельбе из ружья, и ночь наступила. Надобно сказать, что сама госпожа Клюгенау фактом человекоубийства не тяготилась и на осторожные похвалы и поздравления с геройским поведением попросту отмахивалась:

— Так они первые войну объявили! У Аполлона Фридриховича и бумага есть!

Вышеозначенный документ Мишка видел и настоятельно рекомендовал отставному поручику сохранить оный, дабы по окончании войны передать в музей победы. В том, что и победа, и музей обязательно будут, старший лейтенант нисколько не сомневался.

И вот наконец-то все дела закончены, люди накормлены и распределены по крестьянским избам, часовые выставлены, трофеи посчитаны и наступили минуты долгожданного отдыха. Самого Нечихаева гостеприимные хозяева поселили в счастливо избежавшем пожара флигеле, во втором этаже, себе оставив первый.

— Я вижу, злодейское нападение не помешало вам, любезная Манефа Полуэктовна, проявить чудеса кулинарного искусства! — спустившийся к позднему обеду старший лейтенант облизнулся. — Однако!

— Ну что вы, право слово, — засмущалась госпожа Клюгенау. — Просто крытый соломой свинарник загорелся от искр… ну я и подумала…

— Похвальная экономия, — одобрил Мишка и сел за стол. — Командуйте, господин поручик!

Аполлон Фридрихович улыбнулся:

— Ну, раз уж руководство застольной баталией поручено мне, то предлагаю начать с анисовой. Или предпочитаете настоянную на смородиновых почках?

— Сразу выводите тяжелую артиллерию?

— Предлагаете начать с легкой… хм… кавалерии? — Клюгенау потянулся к графину с вином. — Нам, старикам, простительно не знать новшеств современной военной мысли.

— Что вы, ни тактика и ни стратегия нисколько не изменились, во всяком случае, именно в таких схватках. Увы, но я в них неважный боец.

— Печально, — вздохнул помещик. — В этом случае не устроить ли нам фейерверк?

— В каком смысле?

— В смысле цимлянского! Греет душу, веселит ум, придает ясность мысли! Не зря же светлейший князь Кутузов из всех вин предпочитает его. Манечка, солнце мое, вели подать нам полдюжины.

— Так усадьба же сгорела, откуда взяться цимлянскому? — удивился Нечихаев.

— Ну и что? Ее все равно летом собирались перестраивать, а винный погреб поджечь… Поверьте, я не настолько выжил из ума!

Когда кухарка принесла корзину с запыленными бутылками, Аполлон Фридрихович указал на одну из них:

— Вот с этой начнем.

— И чем она отличается от других? По мне, так все одинаковы.

— А вы прислушайтесь. Слышите, как она поет?

— Бутылка?

— Нет, душа. Не слышите? Ничего, когда-нибудь и у вас проснется чувство прекрасного и вы будете узнавать хорошее вино даже с закрытыми глазами. Даже еще не открытое! У него, кстати, тоже есть душа, и настоящий ценитель ее ощущает. Входит в резонанс, так сказать. В гармонию.

— И у ярославского есть душа?

— Зря иронизируете. Вопреки расхожему мнению, в Ярославле делают вполне приличные заграничные вина. После разгрома водочных откупов мало кто рискнет выпускать негодный товар. А что до этикетов на бутылках… Людей тянет к прекрасному, и уважающий потребителя промышленник просто обязан удовлетворить этот спрос. Кто-то хочет мадеры или бургонского? Пожалуйста! Желаете кьянти и малаги? Еще раз пожалуйста! Джина с ромом? Они есть у нас! И, заметьте, деньги не уходят из страны в жадные ручонки иноземных… как бы поприличней выразиться… да, не уходят! И вновь работают на благо Отечества.

Аполлон Фридрихович долго бы еще говорил о превосходстве российского продукта перед привезенным из-за границы, но Манефа Полуэктовна напомнила:

— Дорогой, соловья баснями не кормят.

— Ах да! Простите. — Клюгенау попытался открыть цимлянское одной рукой, так как вторая висела на косынке. — Увы, я вынужден передать командование.

У Мишки получилось быстрее, благо некоторый опыт в откупоривании бутылок у него все же имелся, и разлил вино по бокалам.

— За победу!

Спустя недолгое время, когда обстановка стала достаточно непринужденной, Аполлон Фридрихович поинтересовался ближайшими планами гусар.

— Если они не являют собой военную тайну, господин старший лейтенант.

— Тайна? Да нет здесь никакой тайны. Обычное задание — перерезать неприятелю пути снабжения, охота на курьеров и фуражиров, беспокоящие удары по мелким гарнизонам.

— Да? Тогда позвольте посоветовать одно хорошее место для расквартирования. Уютно, тепло, безопасно…

— Аполлон! — Манефа Полуэктовна запоздало одернула мужа.

— А что Аполлон? Нет, ну что Аполлон? Дорогая, я собирался показать Михаилу Касьяновичу короткие дороги через наши болота и чудесный островок с охотничьей избушкой. Пятью избушками… Или чуть больше.

— Но там же…

Клюгенау нахмурился:

— Манечка, мы составляем конкуренцию ярославским промышленникам, а не гусарам государя императора!

— Вы хотите сказать… — перебил Нечихаев, но так и не закончил вопрос.

— На одной торговле льном нынче не прожить, господин старший лейтенант! Но акцизы мы обязательно заплатим! После победы, да…