Томек в Гран-Чако

Шклярский Альфред

Альфред Шклярский принадлежит к числу популярнейших польских писателей, пишущих для молодежи. Польскому читателю особенно полюбился цикл приключенческих романов Шклярского. Цикл объединен образами главных героев, путешествующих по разным экзотическим странам земного шара. Несмотря на общность героев, каждый роман представляет из себя отдельную книгу, содержание которой определено путешествиями и приключениями Томека Вильмовского, юного героя романов, и его взрослых товарищей. Кроме достоинств, присущих вообще книгам приключенческого характера, романы Шклярского отличаются большими ценностями воспитательного и познавательного порядка. Фабула романов построена с учетом новейших научных достижений педагогики. Романы учат молодых читателей самостоятельности, воспитывают у них твердость характера и благородство. Первое и второе издания серии приключений Томека Вильмовского разошлись очень быстро и пользуются большим успехом у молодых читателей, доказательством чему служат письма, полученные издательством со всех концов нашей страны. Мы надеемся, что и это издание будет встречено с такой же симпатией, и поэтому с удовольствием отдаем эту серию в руки молодых друзей.

 

I

ОТЕЦ И СЫН

Лима, 18 марта 1910 г.

Перед тем, как отправиться в Манаус на поиски пропавшего господина Смуги , я послал тебе письмо и рассказал в нем, в какое тяжелое положение мы попали. Экспедиция наша удалась не совсем. Мы отыскали господина Смугу, но после этого счастье от нас отвернулось. Замечательный наш господин Смуга остался в живых, да только теперь уже не ему одному грозит смертельная опасность, а и Тадеку Новицкому, тот оказался вместе с ним.

Я с Салли, Наткой и Збышеком сейчас в Перу, мы вместе с нашими друзьями-индейцами спешно готовимся снова идти на помощь. Дело нам предстоит нелегкое, и как бы нам не наделать ошибок. Как же нам тебя, дорогой отец, не хватало!

И вдруг такая неожиданность!

Я написал директору банка в Икитос насчет денег для Тадека Новицкого, а в ответ он сообщил, что ты уже едешь из Манауса в Икитос. Не могу тебе передать, с какой радостью мы узнали, что уже скоро ты будешь с нами в Лиме. Я так разволновался, не меньше, чем когда-то в Триесте, помнишь, мы встретились там после стольких лет разлуки.

Тем более мы рады, что своими знаниями, опытом сможешь уберечь нас от каких-нибудь неразумных шагов. Дело-то ведь идет о спасении жизни наших самых близких друзей – Тадека Новицкого и господина Смуги.

Правильно ли я догадываюсь, что твой неожиданный приезд в Южную Америку связан с Тадеком, он тайком от нас выслал тебе доверенность на продажу его яхты и просил как можно быстрее переправить деньги в банк в Икитос? Прямо удивительно, что это именно Тадек – он ведь обычно сначала сделает, а думает потом, а тут он оказался самым предусмотрительным из нас.

Еще по дороге в Бразилию, так тошно нам было, что тебя нет с нами, капитан нас все утешал: «Не стоит выбрасывать за борт все спасательные круги до единого». Видно, он имел в виду, что раз уж такой бывалый путешественник, как господин Смуга, пропал без вести, нам-то может стать совсем худо, вот тут-то ты, папа, и придешь к нам на помощь. И оказался прав.

Ты уже, наверно, знаешь от господина Никсона из Манауса, что с нами происходило, я ведь ему написал через банк в Икитос, куда мы отправились и где находимся. Ну, уж напомню тебе обо всем еще раз, чтобы ты как следует во всем разобрался.

Так вот, после множества приключений отыскали мы господина Смугу, он во время погони за убийцей бедняги Джона Никсона, племянника хозяина компании «Никсон-Риу Путумайо», попал в плен к индейцам племени кампа в Гран-Пахонали.

Кампы носятся с ним, как с любимой игрушкой, хвастаются перед другими племенами. Перед тем, как мы разыскали господина Смугу, не обошлось без стычки с кампами, они скрываются от белых в глуши Анд, недалеко от древнего города инков, и не хотят, чтобы кто-то знал, где они живут. Только из-за того, что кампы крайне почитают господина Смугу, добрались мы до него живыми. Добрались и попали в плен.

На беду, как раз в то время неподалеку проснулся вулкан.

Эти суеверные кампы вбили себе в голову, что извержение вулкана – кара богов, разгневанных вторжением проклятых белых в тайну местоположения свободных кампов. Их жрец объявил, что умилостивить богов может только кровь жертвоприношения двух белых женщин – Салли и Натки. Их следовало сбросить в пропасть. Спас их господин Смуга, он обнаружил весьма хитрое устройство, оно осталось еще от инков, их жрецы таким образом утаивали женщин, которых приносили в жертву Солнцу, тех, что покрасивее. Но во время исполнения обряда сообразительный жрец углядел обман и пришлось господину Смуге его убить, а то бы он нас выдал.

Господин Смуга велел мне и другим членам нашей экспедиции выбираться по тайному подземному ходу, а сам решил остаться у кампов, чтобы уменьшить их гнев и задержать погоню. Я был против этого, кампы могли ведь и отомстить господину Смуге.

Но его решительно поддержал Тадек, говорил, что только я смогу отыскать правильный путь в горах. Что мне оставалось?

Надо было спасать женщин. В последнюю минуту Тадек по доброй воле остался с господином Смугой Я его не виню, я и сам хотел сделать то же самое.

До Лимы мы добрались удачно, но теперь дрожим за судьбу наших друзей. Перед уходом мы договорились с господином Смугой, что месяца через два я буду ждать его с новой экспедицией на северной границе Боливии. Господин Смуга намеревался вскоре после нашего побега убежать вместе с Тадеком и двинуться к месту встречи, только как это им удастся, без оружия, без всякого снаряжения? Ситуация складывается чрезвычайно серьезная. Кампы Монтании готовятся восстать против белых. Если мы опоздаем, что с нашими друзьями будет? Страшно даже подумать! Одна Салли не дает нам упасть духом, твердит, что такие два молодца себя в обиду не дадут. Хоть бы она оказалась права!

Не будем тратить времени на догадки. Надо поскорее выступать с оружием и снаряжением. Я стараюсь организовать экспедицию, только денег у нас маловато. Кампы нас, правда, не обыскивали, но того, что у нас есть, не хватает.

Потому-то я и свиделся с директором банка в Икитос. А он мне сообщил, что ты со дня на день будешь у него, чтобы узнать, где мы. Вот я и посылаю письмо на адрес банка.

Мы живем в гостинице «Боливар», а наши верные товарищи из племени сюбео пользуются гостеприимством родственников инженера Хабиха , он с год как умер. В гостинице индейцы чувствовали себя неважно. Наш Динго живет с ними, там ему свободнее.

Дорогой папочка! Хватит уже писать. Все расскажу тебе сам. Ждем тебя с нетерпением, номер тебе заказан. Целуем тебя и крепко обнимаем».

Томек Вильмовский выжидательно глянул на жену и родственников, которым только что дочитал вслух свое письмо отцу.

– Да, мне бы ни за что не написать такого умного письма, – похвалила его Салли. – То-то мои подружки из пансиона в Австралии вечно приставали, чтобы я читала им твои письма.

Томек улыбнулся жене, спросил:

– А ты, Збышек, что вы думаете с Наткой?

– Ты все четко и ясно написал. А подробности расскажем твоему отцу, когда он приедет. Прямо камень упал с сердца! Я не сомневаюсь, что дядя найдет самый лучший выход. Помнишь, ведь господин Гагенбек не соглашался на то, чтобы он ехал с нами, а теперь, пожалуйста, дядя уже по дороге в Икитос!

– Минутку, подожди, Збышек, – остановила его Салли, – сначала мы все его подпишем.

– Дорогие мои, кажется, и я начинаю обретать надежду, – вступила в разговор Наташа, – но неужели вы и вправду думаете, что уважаемый господин Смуга и господин Новицкий остались в живых? Я ни о чем другом не могу думать!

– Вот увидишь, мы еще спляшем на свадьбе Тадека Новицкого, – заверила ее Салли.

Наташа грустно усмехнулась, прошептала:

– Если б увидеть, что-то с ними сейчас…

 

II

ВСТРЕЧА С ПУМОЙ

Солнце склонилось к западу, серебря белые шапки вечных снегов и ледников на вершинах бескрайних гор. На горных склонах еще сиял день, но в глубоком ущелье уже сгущались сумерки. По крутой горной тропе уверенно шагал высокий плечистый человек. С первого взгляда его можно было принять за индейца. Короткие, постриженные в кружок густые волосы, гладко выбритое лицо, красновато-коричневый цвет кожи – всем этим он походил на здешних жителей. И все-таки то был белый человек – в отличие от местных индейцев, обходившихся почти что без одежды, на нем были рубашка, порванные штаны, высокие башмаки. Походка у него была моряцкая, да капитан Новицкий моряком и был. Он прибавил шагу, торопясь поскорее увидеть дно ущелья, пышную зелень, что так резко отличалась от голых скалистых склонов. Новицкий не любил прогулок в горах, считал, что ему, с его-то могучим телосложением, нечего тягаться с ламами, что с легкостью карабкались по чуть ли не отвесным скалам. Только капризная судьба вечно устраивала ему какие-нибудь каверзы.

Вот как раз сейчас обретался он в перуанской глуши на восточной стороне Анд, самого протяженного горного хребта на свете, а по высоте Анды уступали только Гималаям. Новицкий уже немного подустал и уселся на валун перевести дух. Глянул на запад, прикрыл глаза. Лучи заходящего солнца отражались в сверкающих льдах, как в зеркале. С неудовольствием повернулся он на север. Там вздымался громадный вулкан. Новицкий вздохнул и заворчал себе под нос:

– А, чтоб вас кит проглотил. Здесь глаза слепит ледник, там, наоборот, вулкан! Куда ни глянь, повсюду горы, дьявол их забери! Надо же, такой мировой парень Смуга, а вечно его заносит в самые-то дыры. Сколько уже с ним было неприятностей… То в Африке мулат ткнул в него отравленным ножом, то он в Тибете пропал, то затянул нас к охотникам за головами, а теперь вот притворяется, что предводительствует над краснокожими дикарями, а сам сидит у них в заточении. Сам заварил эту кашу, и меня туда же затянул!

Новицкий поворчал на Смугу, но на самом-то деле был готов за него в огонь и в воду. Он не просто уважал этого необыкновенного путешественника, восхищался им, но и любил его, как родного брата. Так что и сейчас, жалуясь на беспокойного друга, вовсе не сердился на то, что из-за него они попали в такие неприятности. Сам Новицкий просто обожал необыкновенные приключения, он в них купался, как рыба в воде. И нисколько его не тревожила собственная безопасность. Почтенного моряка с берегов Вислы грызло беспокойство за своих любимцев – Томека Вильмовского и его решительную, отважную жену Салли.

Со времени побега Томека и остальных прошло два дня. Смуга и Новицкий сидели у кампов в ожидании, не подвернется ли удобный случай вырваться из неволи. Только что-то такого не подворачивалось. Кампы вроде бы поверили Смуге, что исчезновение его друзей и наличие Новицкого – это все от неизведанных путей господних, но бдительность заметно усилили. Пленники с беспокойством наблюдали, как небольшие вооруженные отряды индейцев уходят на юго-запад, с нетерпением ожидали их возвращения. Когда кампы возвратились без беглецов, с облегчением вздохнули.

Прошли три недели, время стало поджимать. Что будет делать Томек, не дождавшись друзей на боливийской границе? Наверно, вернется в затерявшееся на просторах Анд укрытие индейцев. Смуга и Новицкий не могли такого допустить. Сидя на горном склоне, Новицкий горько вздыхал, размышляя. Прекрасно он понимал, что если они со Смугой не хотят, чтобы Томек снова оказался в неволе, им надо поскорее уносить отсюда ноги.

«А вдруг нам не повезет?» – от этой мысли он еще более помрачнел. И проворчал: – Покусай их бешеная акула, этих тронутых дикарей! Сколько нам от них несчастий!

Хоть он и звал кампов дикарями, но на самом деле вовсе не думал о них плохо и не желал им зла. В Аризоне, на границе между Соединенными Штатами и Мексикой повстречали они с Томеком североамериканских индейцев, а вот сейчас он обитает среди индейцев Южной Америки. И вполне имел возможность убедиться, что индейцы ничем не отличаются от остальных людей на земле. Встречались среди них благородные и подлые люди, доброжелательные и злые. А ненависть коренных жителей Америки к белым вызвали сами жестокие, жадные белые завоеватели из Европы.

Новицкий сочувствовал несчастным индейцам в их злой доле. Ведь и его любимое отечество чуть ли не сто лет как было захвачено тремя ненавистными поработителями. Он отдавал себе отчет, что они с друзьями незваными вторглись на земли кампов, и те имели полное право считать их присутствие нежелательным. И все-таки с уважением относились к Смуге, своему вождю и талисману одновременно. Новицкому они тоже ничего плохого не делали.

Наоборот, им нравилась его необыкновенная сила и смелость, его даже полюбили за то, с каким дружеским расположением он к ним относится. Кампы неотступно следили за каждым шагом Смуги, но Новицкому не возбранялось гулять в одиночестве по окрестностям. Видно, они были уверены, что без Смуги они никуда не убежит. И Новицкий в полную меру использовал свою относительную свободу. Как только позволял случай, он отправлялся в горы в убеждении, что знание окрестностей облегчит намечаемый побег. Вот и сейчас он возвращался из длительной прогулки в юго-восточном направлении, присел отдохнуть на большом валуне. И снова взор его обратился на запад. Солнце почти уже касалось сверкающих белизной горных вершин.

– Что-то я сегодня проканителился… – негромко произнес он.

Новицкий резко поднялся с валуна, быстро зашагал, спускаясь вглубь ущелья. Руины древнего города были совсем недалеко, но в этих широтах ночь наступала сразу, без всяких сумерек. Вскоре он оказался на выступе скалы. Внизу под ним раскинулись буйные заросли, вилась хорошо утоптанная тропа: Новицкий уже присел, собираясь соскочить на тропу, но вдруг неожиданно он замер. На тропе стояла Агуа, самая молодая из жен жреца. Стояла, как вкопанная, только легонько дрожали вытянутые вперед руки. Глаза индианки заполнял дикий страх. Новицкий мгновенно понял ужас ситуации. Неподалеку от женщины маленький мальчик, наклонившись, не давал вырваться из его рук детенышу пумы! А в нескольких шагах за его спиной готовилась к прыжку сребристо-рыжая мать детеныша.

Разъяренная морда, оскаленные клыки, хвост все быстрее бьет по бокам. Видимо, она вышла на вечернюю охоту, а детеныш самовольно увязался за нею и наткнулся на индианку с мальчиком. Над ничего не подозревающим ребенком нависла смертельная опасность. Американские львы, пумы редко нападают на людей, однако в случаях, когда что-то угрожает их жизни или жизни их потомства, они набираются на это храбрости. Вот и сейчас детеныш оказался в опасном положении, а пумы очень заботливые матери…

«Они погибнут – и женщина, и ребенок!» – мелькнуло у Новицкого в мозгу.

Он не колебался ни секунды. Наклонившись вперед, осторожно стал прокрадываться на другой конец выступа скалы. Наконец, оказался как раз посредине между ребенком и хищником. Не отрывая взгляда, передвинул нож в чехле на правый бок. Пума пока не замечала притаившегося на нависшем выступе скалы человека, она вся была устремлена к скулящему детенышу. Зловеще поблескивали удлиненные, прищуренные глаза, все сильнее ощеривалась пасть, она как будто съежилась… Раздалось гулкое рычание, и пума, как пружина, кинулась вперед. Но не успела она коснуться мальчика, как ей на спину свалился Новицкий, всей тяжестью своего тела он прижал пуму к земле. В мгновение ока просунул руку под голову животного, прижал ее к своей груди. Должно быть, могучее то было объятие. Из широко раздвинутой пасти вырвалось хрипение. Блестящее тело закручивалось, раскручивалось подобно гибкой пружине, но где ей было справиться с таким богатырем, как Новицкий. Ноги его клещами обхватили взбесившуюся пуму, не давая ей сбросить себя. Новицкий прекрасно понимал, что, если бы пуме удалось скинуть его, она тут же бы схватила его за горло. Разгорелась отчаянная борьба. Сплетенные в один клубок человек и зверь катались по земле так быстро, что невозможно было уловить, кто из них находится сверху. На руках Новицкого напряглись жилы, на лбу выступил обильный пот. Острые когти хищника уже прошлись по его левому бедру. Схватка принимала плохой оборот, однако Новицкий одной рукой еще сильнее сжал горло зверя, а второй потянулся к заткнутому за пояс ножу. Стальное острие входило в сопротивляющуюся плоть. Казалось, неукротимая пума вот-вот сбросит его с себя, но, видимо, нож все-таки попал туда, куда надо, метания пумы начали слабеть, пока, наконец, она совсем не затихла.

Долго еще лежал Новицкий на земле, прижимая к груди голову пумы. Только полная неподвижность зверя, в конце концов, убедила его, что все кончено. Столкнув с себя тело пумы, он сел на землю. Тяжело дыша, огляделся в поисках женщины и ребенка. Молодая индианка, присев на корточки, прижимала к себе испуганного мальчонку. Новицкий улыбнулся им и заговорил на наречии, в котором араваканский язык и язык кечуа перемешивались с испанским.

– Все, не бойся! Можешь идти домой! – Новицкий хотел было подняться, но острая боль в левом бедре напомнила о ране. Он глянул на ногу. В разодранной штанине зияла кровавая рана.

– Ах, сто дохлых китов в зубы! – буркнул Новицкий. – Ничего себе меня зверюга тяпнула! Надо остановить кровь…

Он стянул с себя рубашку, отхватил ножом рукава, смастерил из них бинты. Перевязка много времени не заняла. Наконец, он поднялся, спотыкаясь, проковылял к несостоявшимся жертвам пумы, взял мальчика на руки. Парнишка доверчиво обхватил его ручонками за шею, прижался.

– Ну-ну, братишка, не бойся, все теперь хорошо, – успокаивал его Новицкий. – Слава Богу, я тут вовремя оказался. Агуа, вставай, пойдем, ночь на дворе. – Но женщина по-прежнему не поднималась на ноги, а в устремленном на Новицкого взоре читалось восхищение. Индейцы всегда очень высоко ставили мужество и мужскую силу, но индианку изумила не только безмерная храбрость Новицкого. Ведь этот, по сути, безоружный белый пленник рисковал своей жизнью, чтобы спасти от неминуемой смерти тех, кто держал его в неволе.

А Новицкому и в голову не приходило, что творится в душе молодой, красивой индианки, для него-то было само собой разумеющимся, что сильный должен защищать слабых, а уж особенно женщин и детей. Он просто-напросто выполнил свой долг, что в том особенного? Поведение индианки начало его раздражать, он заворчал:

– Ну что ты на меня вытаращилась? Не видела мужика в рваных штанах? А верно ведь, может и не видела. Разгуливаете, в чем мать родила, так тебе и штаны редкость! Ладно, хорошенького понемножку. Идем уж, кишки в животе играют марш. – Тут уж онемение индианки достигло предела. Оказывается, белый человек даже не считал свои действия чем-то особенным. Она поднялась с земли, раздираемая противоречивыми чувствами: – Пума ведь тебя ранила, сможешь ли ты сам дойти? – спросила она.

– Могу – не могу, надо скорей добираться, – возразил Новицкий, – когти у зверя грязные, надо очистить рану, чтобы не загноилась.

– Онари знает хорошие снадобья, он тобой займется, – сказала Агуа.

– Знаю, знаю, твой почтенный муженек колдует над травами и ядами, что ведьма с Лысой горы или заправский аптекарь, – настроение Новицкого на глазах улучшалось.

– Бери парня, а я понесу детеныша пумы. Он пока слишком мал, чтобы ему оставаться одному в чаще. Раз уж я убил его мать, придется мне им заняться.

– Отдай мне пуму, моя! – захныкал мальчишка.

– Твоя, брат, твоя! – согласился Новицкий. – Знаю, обожаете вы держать разное зверье в своих лачугах. Только смотри, чтобы эта малышка не сожрала твоих обезьянок и попугаев.

Новицкий подхватил поскуливающего звереныша и, прихрамывая, направился к селению. Становилось совсем уже темно. Агуа прибавила шагу, индейцы не любят ночных прогулок в чащобе. Новицкий еле за ней поспевал, рана в ноге все сильнее давала о себе знать. По мере их продвижения вперед крутые скалы все раздвигались, пока ущелье не превратилось в широкую, холмистую долину, окаймленную горами. Слева на отвесной скале белели развалины древнего города, за ними к небу вздымался вулкан с сильно срезанной вершиной. Внизу направо виднелись жилища воинственных свободных кампов.

Селение состояло из тридцати многосемейных и односемейных домов, на языке кампов они звались панготсе. Строения эти были типичны для местных индейцев, тем приходилось защищаться от почвенной сырости и от подмывов во время тропических дождей, противостоять весьма нередким в этих широтах ураганам. Так что каждый дом опирался на мощные, глубоко врытые в землю деревянные столбы, на разной высоте их окружали легкие балки и колья, обмотанные гибкими лианами, а иногда это просто были открытые с боков надземные «веранды». Большие закругленные соломенные крыши прикрывали многосемейные дома, односемейные же довольствовались остроконечной крышей из пальмовых листьев. Внутри большие дома делились на комнаты и веранды переборками из бамбуковых прутьев.

Многосемейные дома стояли в отдалении друг от друга. В них жили семьи, принадлежавшие одному роду, ими предводительствовал глава рода. Односемейные домишки ютились на окраине селения. Там располагались те, кто чем-то не устраивал главу рода либо они сами не хотели жить в громадном общежитии.

Жрец Онари занимал отдельный обширный дом, потому что не хотел открывать землякам тайны своих магических и лекарственных знаний. Агуа с ребенком на руках первой ступила на веранду мужниного дома и была встречена сварливыми упреками старшей жены шамана, та стряпала на пылающем огне костра. Агуа повернулась к Новицкому:

– Подожди здесь, я сейчас, – и направилась вглубь дома.

Новицкий тяжело опустился на высокий порог веранды. Детеныш пумы, которого он все еще держал подмышкой, стал вырываться и задними лапами задел ему бедро. Новицкий зашипел от боли, прикрыл ногу ладонью. Импровизированная повязка вся пропиталась теплой, липкой кровью. Разрывающая боль еще усилилась. А тем временем из глубины дома доносились громкие голоса мужчины и женщины. Новицкий прислушался, но голоса стали глуше, он не мог уловить даже отдельных слов. Вскоре из дома вышла старшая жена жреца.

– Пойдем, могущественный Онари займется тобой! – позвала она.

Новицкий с трудом вскарабкался на веранду. Видя его муки, индианка подставила ему мощное плечо и повела в отделенную переборкой комнату. В первый раз Новицкий переступил порог дома жреца, тот с подозрением относился к белым пленникам, не раз настраивал родичей против них. Онари был племянником того жреца, которого, когда белых женщин пытались сбросить в пропасть, убил Смуга. Большинство кампов поверило Смуте, обвинившему жреца в том, что тот хотел прервать обряд, но только не Онари. Онари подозревал, что Смуга хитростью устранил его предшественника, обманул суеверных и легковерных кампов в каких-то своих, только ему ведомых целях. Оба пленника чувствовали враждебность сообразительного жреца и вели себя с ним крайне осторожно. Поэтому Новицкий входил сейчас в его таинственный дом с некоторым беспокойством. Жреца он увидел сразу – тот стоял в глубине комнаты, склонившись над сосудами, подвешенными над тлеющим огнем. Как и большинство кампов аматсенге, Онари ходил без всякой одежды, только низ живота был прикрыт передничком, грязное тело и лицо жреца были разрисованы магическими знаками, что должны были охранять перед злыми духами, сглазом и укусами ядовитых змей. Головной его убор был сплетен из пальмовых волокон, украшен яркими перьями попугаев, а сзади свисал занятный хвост, состоящий из маленьких телец выпотрошенных колибри. На локтях и щиколотках носил он плетенные повязки. Онари поднял голову от дымящихся сосудов и взглянул на Новицкого, державшего детеныша пумы. Медленно выпрямился, окинул пленника пронзительным взглядом. Ударил в ладоши. Из-за перегородки вышла Агуа.

– Забери пуму! – приказал Онари, даже не взглянув на любимую жену. Когда они остались вдвоем, Онари приблизился к Новицкому. С минуту оба мерили друг друга вопросительными взорами, потом Онари промолвил:

– Снимай штаны, виракуче, и клади их здесь, – показал рукой на узкий, плоский топчан, сплетенный из тростника и обвязанный лианами. Новицкий безмолвно выполнил приказание. Онари не спеша подошел к подставке, слаженной из прутьев, на ней стояли большие и маленькие калебасы. Налил из одной в деревянный кубок какой-то густой жидкости, подошел к Новицкому.

– Сначала выпей это, а потом я посмотрю твою рану.

– Что, колдун, хочешь меня усыпить! Это что за гадость? – подозрительно спросил Новицкий. – Обойдусь и так, выдержу.

– Я прекрасно знаю, что ты можешь смотреть смерти в лицо, – возразил Онари. – Только у каждого из нас есть своя тайна. Так что пей!

Новицкий колебался, глядя на жреца, но у того на лице ничего нельзя было прочесть. Онари, видно, догадывался, какие опасения терзают пленника, потому что сказал:

– Ненавижу белых, и ты это знаешь. Но ты спас мою жену и сына, рискуя собственной жизнью. Это не отрава, пей!

– Ладно, будь по-твоему! – сказал Новицкий, взял в руки кубок и выпил неведомую микстуру. Жрец снова подошел к очагу, стал смешивать зелья, то шепча заклинания, то заводя какие-то монотонные песнопения. Новицкий лежал неподвижно, лишь глаза его лениво осматривали дом жреца. По углам слонялись разноцветные попугаи с подрезанными, чтоб не удрали, крыльями. У некоторых в хвостах не хватало перьев, видно, их вырвали для украшения голов кампов. За птицами гонялась обезьянка, она таскала их за хвосты и попискивала от удовольствия, когда они с криком, неуклюже улепетывали от нее либо старались цапнуть ее мощными кривыми клювами.

Только вскоре эти игры перестали интересовать Новицкого. Боль ушла, мысли текли все ленивее. Какое-то время он еще глядел на свисающие с балок связки кукурузных початков, гроздья дозревающих бананов, издающие одурманивающие ароматы пучки трав, связки тростинок для стрел. Все тяжелее становилось подымать веки. Потолок раскачивался, как корабль в бурных волнах, расплывался во тьме. Мнилось ему, что он слышит глухие вздохи бубна, бренчание погремушки, полное тревоги пение. И тут он увидел пуму. Сияющие глаза всматривались в него, косматая лапа сдирала бинты с раны. Временами голова хищника превращалась в голову жреца с перьями на голове, пока, наконец, Новицкий окончательно не погрузился во тьму.

 

III

СОВЕЩАНИЕ ДРУЗЕЙ

Новицкий глубоко вздохнул, медленно поднял веки. С изумлением обнаружил, что лежит на своем топчане в комнате, которую они со Смугой занимали в каменном здании, расположенном в древнем городе. Еще немного отуманенный глубоким, долгим сном, он лениво взирал на отверстие, в которое проникали жаркие солнечные лучи. Мысли его разбегались, в мозгу мелькали какие-то странные образы. То ему виделись пумы, а он, Новицкий, подобно Томеку укрощал их силой гипнотического взора, то жрец в высоченном головном уборе с демоническим хохотом подсовывал ему отраву, а за плечами мужа подмигивала ему молоденькая Агуа, от этого видения Новицкий совсем уже забеспокоился и очнулся.

«А, чтоб тебя кит проглотил! И что за чушь мне снилась?»

Он еще немного полежал, восстанавливая в памяти происшедшее… Схватка с пумой, загадочный Онари, склонившийся над раной… Чтобы увериться, что то был не сон, Новицкий сел на постели, энергично сбросил укрывавшую его мягкую звериную шкуру. Широкая лубяная повязка охватывала левую ногу.

– Ах, сто пар бочек тухлого жира! – недовольно проворчал Новицкий себе под нос. – И впрямь не сон!

В ту же минуту за его спиной раздался хорошо знакомый голос:

– Добрый день, капитан! Да, то был не сон. И лучше бы тебе не делать резких движений.

Новицкий тут же обернулся, Смуга сидел в глубине комнаты, на топчане. Встал, спрятал погасшую трубку в карман кусьмы и подошел к другу.

– Добрый день, Ян! – беспечно ответствовал Новицкий. – Смотри-ка ты, солнышко уж вовсю припекает, а я валяюсь в постели. Слушай, как я здесь оказался? Ничегошеньки не помню. Этот индейский знахарь усыпил меня в своей халупе, а потом…

– А потом ночью кампы принесли тебя на носилках, и в беспамятстве, – продолжил Смуга. – Ну и нагнал же ты на меня страху!

– И напрасно ты боялся, ничего мне не сделалось. Просто кошечка меня царапнула.

– Ничего себе царапинка! – улыбнулся Смуга. – Мне все отлично известно, Онари рассказал. Нельзя легкомысленно относиться к такой ране, только бы не занести инфекцию.

– Не хуже тебя это знаю. Поэтому и поковылял к жрецу, хоть мы никогда ему не доверяли.

– И правильно сделал, – одобрил Смуга, – здешние жрецы знают столько лечебных трав, растений, корней, что им могли бы позавидовать и европейские врачи, а они почитают жрецов за шарлатанов, обманщиков. Онари заверил, что рана скоро заживет. Так что я успокоился, он ведь действительно хорошо в этом разбирается.

– Ты сам к нему ходил? – удивился Новицкий.

– Да нет, не пришлось. Тебя принесли под его надзором. И еще за ночь он приходил дважды. Поил тебя какими-то отварами, окуривал дымом, пел свои чародейские «колыбельки», прямо как младенцу, – разъяснил Смуга.

– Ну раз уж так, придется признать, что он вел себя вполне прилично, хоть нас и ненавидит. Чудные они, эти индейцы!

– На самом-то деле в мирное время это гордые, правдивые, спокойные люди. Они тебя признали, поскольку ты поступил благородно и так же не знаешь страха, как и они.

Новицкий смущенно и одновременно довольно ухмыльнулся, слышать от Смути такие слова было ему крайне приятно, он ведь так высоко ценил опыт, сдержанность и храбрость друга. Тут он стал оглядываться вокруг.

– Черт побери, а где же моя одежда?

– Принесли тебя голеньким, как турецкого святого, но оставили кусьму. – Смуга указал на лавку, где лежало длинное, ниспадающее одеяние, в какое и сам он был облачен.

– Господи, да это же на меня не налезет! – возмутился Новицкий. – Я в этой штуке как младший братишка или японский борец. Лучше уж ходить голышом, как кампы.

– Им-то бы это, конечно, понравилось, – развеселился Смуга. – Только не все кампы ходят без одежды, даже в этих краях. Кампы, атири и антанири носят кусьмы, они их переняли, между прочим, от жителей соседних Центральных Анд.

Самые примитивные из них, аматсенге, не носят ничего, да в жарких джунглях на восточных склонах Анд им и не нужно. А вообще-то не беспокойся насчет одежды, нее равно тебе придется полежать несколько дней, чтобы рана зажила поскорее.

– И то правда, – согласился Новицкий. – В любую минуту нужно быть готовым смываться. Как бы я за тобой успел? Да, время подгоняет. Томек не выходит у меня из головы.

– У меня тоже, – признался Смуга. – Надо смываться отсюда в ближайшие дни. Может, теперь подвернется оказия?

– Думаешь? – оживился Новицкий.

Смуга помолчал, поразмыслил, потом высказался:

– Ты своим смелым поступком завоевал у кампов большой авторитет. Они ведь хорошие люди. Я внимательно наблюдал за Онари. Как он нам до этого вредил, а сейчас так горячо за тебя взялся.

– Это может иметь для нас какое-то значение?

– Может, будет иметь, может, нет. Но я уверен, что мы сильно выросли в их глазах. Только у индейцев настроение быстро меняется. Все равно, скоро наше положение прояснится.

За циновкой, закрывающей выход в коридор, послышались приглушенные женские голоса и характерное бренчание колокольчиков, сделанных из семян какого-то растения и подвязанных на шнурке. Женщины-кампы опоясывают ими бедра, когда танцуют, и вообще в торжественных случаях. Друзья были заинтригованы. В комнату вошли несколько молодых женщин под предводительством Агуа. Как и большинство обитательниц тропических лесов, одеты они были только в два сшитых вместе куцых передника из толстого коричневого домотканого материала, те прикрывали лишь живот да зад. Длинные черные прямые волосы падали на спину, чуть не доходя до пояса. На шее у каждой на цветном шнурке висел деревянный гребешок. Новицкий одарил индианок широкой улыбкой. На минуту, при виде полных еды блюд, все тревоги вылетели у него из головы. С прошлого утра он не имел маковой росинки во рту, ведь по воле жреца он проспал весь вечер и всю ночь. Так что аппетитные запахи жареной курятины и рыбы, запеченного сладкого картофеля, риса, фасоли, кукурузы и свежих бананов, да вдобавок большой кувшин масато привели его в отличное настроение.

– Хо-хо, Янек, глянь-ка! – выкрикнул Новицкий по-польски. – Еда не хуже, чем в варшавском «Бристоле», а официантки одеты как на танцы, приятно посмотреть.

– Верно, верно! – подтвердил Смуга. – В «Бристоле» бы они произвели немалое впечатление.

Агуа остановилась перед Новицким, внимательно в него вгляделась, потом сказала:

– Я вижу, кумпа, ты чувствуешь себя лучше. Вчера ты был ужасно голодный, но Онари сказал, что проснешься ты не скоро, и поэтому еду мы принесли только сейчас.

При первых же словах Агуа Смуга с Новицким обменялись понимающими взглядами. Впервые со времени их пленения кто-то из кампов назвал одного из них кумпа, то есть кумом, так они обращались только к родным и друзьям. Ободренный этим, Новицкий ответил ей:

– Слава Богу, благодаря добрым снадобьям твоего муженька рана уже почти не болит. Скоро встану и погуляю с вами, красотки, вижу, вы уже нарядились, как на танцы.

Индианки расставляли на лавке блюда, улыбались, с любопытством поглядывали на белых мужчин. Агуа же, все еще стоя перед Новицким, продолжала:

– Онари уверен, рана скоро затянется. Его чары отогнали от тебя порчу, которую на тебя нагнал злой дух, живший в пуме.

– Сеньор Смуга сказал мне, что Онари бодрствовал рядом со мной, – повторил Новицкий. – Поблагодарю его, как только смогу ходить.

– Он сам придет перевязать рану.

– Ну и отлично, тогда и поблагодарю. Слушай, а где моя одежда? В кусьме мне тесно…

– Об этом ты не беспокойся, кумпа, – сказала индианка. – Старшие жены Онари штопают штаны. Получишь их еще до захода солнца.

– Ну если так, то сейчас слопаю своего друга, я такой голодный, что и тебя бы съел!

Женщины прыснули визгливым смешком. Развеселившаяся Агуа сказала:

– Ты меня не испугаешь, кумпа! Только уитоты и кашиби едят человеческое мясо.

Хихикающие индианки выбежали из комнаты, побрякивая колокольчиками. Друзья снова остались одни.

– Ну, и что скажешь, кумпа Новицкий? – шутливо вопросил Смуга.

– Похоже, эти резвушки принесли нам неплохую новость, – ответил Новицкий, вгрызаясь в куриную ногу. – Только давай сначала поедим, а то на голодный желудок ни одна мысль в голову не забредет.

Долгое время они молча ели. Смуга в немом восхищении поглядывал на Новицкого, поглощавшего одно блюдо за другим. Наконец, тот утолил первый голод и потянулся к кувшину.

– Выпьем, Янек! Масато, если не пить его лишку, очень помогает пищеварению, – предложил Новицкий. Смуга вздохнул:

– Завидую тебе, Тадек! Насколько же больше тебя я прожил среди индейцев, а все еще мне противны их масато и чича.

– Уж больно ты брезгливый! Томек тоже, когда мы были у сюбео, все жаловался на чичу. Ну и что из того, что индианки сначала пережевывают кукурузные зерна, которые идут на ее приготовление? Значит, их мамаши передали им такой рецепт. И я видел, что после еды они полощут рот.

– А ты видел, какие рты у старых женщин, что постоянно жуют коку?

– Не хватало еще мне глядеть на старух! – обиделся Новицкий. – И не стоит, доложу я тебе, быть таким уж любознательным. Вот расскажу я тебе, была у моего дяди пекарня на Повислье, а я, хоть и сопливый был, а любил всюду всунуться. Как-то в каникулы пошел вечером посмотреть, как делают хлеб. Душно было. А печь прямо дышала жаром. И ничего удивительного, что с пекарей, хоть они и полуголые были, когда они руками месили тесто, пот лил как вода из пожарного насоса. Как-то мне это не пришлось по вкусу, и утром, за завтраком, я скривился на булку, да и рассказал своему папаше. А он дернул меня за ухо и говорит: «Другой раз не суй нос в кухню, так и другим аппетит не испортишь». Так давай, наконец, выпьем, чтобы повезло и нам, и нашим друзьям! – выпив, Новицкий продолжал:

– Признаю, что даже по сравнению с самым паршивым ромом, не говоря уж о ямайском, масато бурда бурдой, да на безрыбье и рак рыба. Теперь раскурим трубки и спокойно побеседуем. Кажется, в наши паруса подул попутный ветер. Но, раз ты говоришь, что у индейцев настроение часто меняется, надо побыстрее использовать удачную ситуацию.

Смуга долго молча попыхивал трубкой, потом заговорил:

– После побега наших друзей я все обдумывал, как бы нам самим освободиться. Убежать отсюда, должно быть, не трудно. Тяжелее будет потом. Мы же не можем бежать той же самой короткой дорогой, которой бежал Томек. Кампы их хоть и не схватили, но кто-нибудь их точно видел. Так что теперь за этой дорогой они следят.

– Уж не хочешь ли ты бежать через Гран-Пахональ? – словно не веря своим ушам, спросил Новицкий. – Вот уж там-то они нас точно схватят, как пить дать.

– Согласен: на Гран-Пахональ тоже нельзя рассчитывать.

– Так что же нам остается?

– Придется идти прямо на восток, по джунглям, среди враждебных белым племенам.

– На восток, говоришь? Это ведь значит – к бразильской границе, то есть в другую сторону от места встречи с Томеком.

– Точно, ты попал в десятку! Дорога нас ждет долгая, рискованная, но благодаря этому мы обогнем Гран-Пахональ, а уж его и юго-восток кампы и их союзники берегут как зеницу ока.

– Может, ты и прав, но если мы так удлиним путь, как бы нам не опоздать на встречу с Томеком! Ведь он как в таком случае поступит? Как пить дать, постарается добраться до нас да и угодит в ловушку. Такого никак нельзя допустить!

– Единственное, что мы можем сделать – это попасть в установленное место еще до Томека, – ответил Смуга. – Никак нельзя больше тянуть с побегом.

– Все-то ты хорошо обдумал, – признал Новицкий озабоченно. – Да беда в том, что ничего у нас нет – ни оружия, ни снаряжения, ни носильщиков. Кстати, девчушка что-то такое лопотала о каких-то уитото, кашиби. Что, они действительно людоеды?

Смуга снова набил табаком трубку, прикурил от тлеющего в углу светильника и только тогда ответил:

– Я этнографией интересуюсь уже много лет. И сейчас в неволе не тратил времени даром, при любой возможности собирал сведения о племенах в Монтании. Знание их обычаев может помочь нам при побеге, а я об этом никогда не забывал.

– Я всегда поражался твоим знаниям о свете, о людях, – вставил Новицкий. – Что ты, что Томек и его отец – вы прямо ходячие энциклопедии! Говори, говори, я слушаю.

– Выше горной Агуайтии живут воинственные кашиби, гамы зовут их «народом летучей мыши».

Ненавидят, что белых, что индейцев из других племен. По рекам плавают на небольших плотах. Мужчины ходят голышом, а женщины носят короткие юбочки. Убитому врагу отрезают голову, руки и ноги. Из вырванных зубов делают украшения, а руки-ноги варят, пока мясо не отстанет от костей. Пока кипят эти чудовищные военные трофеи, некоторые, бывает, пробуют этот «супчик», хотят таким вот образом присвоить себе смелость и силу убитого врага. Вот отсюда, наверно, и идет слух об их людоедстве. Еще мне говорили, что они жгут останки умерших родственников вместе со всем их добром, а прах съедают, чтобы к ним перешли свойства умерших.

– Потрясающие вещи ты рассказываешь, – изумился Новицкий. – А об уитото ты что-нибудь разузнал?

– Вот уитото – действительно людоеды и охотники за человеческими головами. Они съедают врагов, убитых в военных вылазках. Настоящий для них деликатес – это сердце, печень и костный мозг. Головы врагов они высушивают до размеров головы новорожденного. В этом племени чувствуется влияние африканских негров, рабов, сбежавших с плантаций. Уитото тоже сообщаются друг с другом с помощью тамтамов, играют на флейтах из бамбука, на бубнах. И волосы у некоторых из них курчавые. А танцы уитото – это смесь индейских танцев и африканской самбы.

– А чего же они тогда, раз они людоеды, не слопали сбежавших к ним рабов-негров? – удивился Новицкий. – Но насчет тамтамов – святая правда, я тоже об этом слышал.

– Видимо, индейцев и негров объединяла ненависть к белым, – объяснил Смуга. – Влияние негров еще заметнее у индейцев кокама, те живут недалеко от Икитос. У большинства из них – раскосые глаза индейцев и толстые губы негров.

– А, бешеный кит их забери! – буркнул Новицкий. – Веселенькое это местечко, Монтания!

– Верно-верно, Тадек, – подтвердил Смуга. – Да ведь Монтания – родина покуны, или еще духового ружья, как ее кое-кто называет. Покунами пользуются живари и ягуа, эти тоже охотятся за человеческими головами. Ягуа-то и отсекли голову племяннику Никсона, бедняга.

– Я помню, ты рассказывал про этот ужасный случай. Из-за этого-то ты и попал в беду. А я тебя хотел спросить о чамах, которые считают кашиби людоедами.

– Племя чама состоит из трех ветвей: кунибо, ссипибо и ссетебо. Чамы – люди довольно спокойные, кочуют в поисках пропитания. Вроде европейских цыган, передвигаются небольшими группами по рекам и озерам Монтании в маленьких, характерных таких лодках, те им так же необходимы, как мустанги для индейцев в североамериканских прериях. Чамы вообще-то ленивы, довольствуются одичавшей юккой, бананами и рыбой, а уж на охоту идут только, если их женщины совсем стервенеют и запросят мяса.

– Верно говорят, что не было бы счастья, так несчастье помогло, – заметил Новицкий. – Хороши бы мы были, если б нас в плен захватили чамы. Кампы хоть не морят нас голодом. Выпью-ка я еще немного масато, а ты говори дальше, Янек.

– Чамы верят только в чары и колдунов, у тех будто бы в груди сидят отравленные колючки, и эти колючки могут наслать на людей смертельные болезни. Всем грудным младенцам чамы деформируют головы.

Если рождаются близнецы, считается, что это наказание женщине за какое-то ее злодейство. Близнецов, как злых духов, живьем закапывают в землю, а женщину обрекают на полное одиночество. А если случается, что во время родов мать умирает, отец закапывает вместе с ней и новорожденного.

– Какое варварство, трудно даже поверить! И это, по-твоему, мирные люди?

– Милый мой капитан, я имел в виду только их отношение к чужим. И на самом деле, чамы воюют только с миниби и страшно их боятся. Может, и встретимся с чамами, они попадаются по берегам Укаяли вплоть до окрестностей Кумарии.

– Значит, они дружески настроены по отношению к белым?

– Нет, они тоже ненавидят белых за то, что те заставляют их рабски трудиться. Но они уже смирились с печальной судьбой. Некоторые даже охотно навещают своих хозяев, так называемых опекунов, ведь у тех столько всего интересного, незнакомого.

– Ну и добро! – сказал Новицкий. – Жаль только, что у нас-то ничего нет. Хоть бы оружие было, так мы бы уж справились. Ну, не будем падать духом, как-нибудь образуется.

– Верно, верно говоришь, Тадек! – поддержал его Смуга. – Ненавижу хныканье! Нет и не будет у нас оружия, ведь все, что нам удалось припрятать, мы отдали Томеку.

– Естественно, Томеку было труднее, ему нужно было спасать женщин.

– Я был уверен, что ты так скажешь, – с улыбкой сказал Смуга. – Мы оба хотели, чтобы у Томека и Салли все было хорошо.

– Ты, Янек, прямо мои мысли читаешь, – признался Новицкий. – Я потому так и рвусь выбраться отсюда, чтобы их не подвергать новым испытаниям.

– Да, я знаю. Ладно, как-нибудь справимся. Какое-то время мы будем, конечно, без оружия, но потом, может быть, наткнемся на лагерь сборщиков каучука и что-нибудь у них добудем.

– А что мы дадим взамен?

– Может, больше, чем ты предполагаешь, – загадочно произнес Смуга.

– Ну и хорошо, ты ведь слов на ветер не бросаешь.

– Верь мне и ни о чем не беспокойся. Выздоравливай только поскорее. Я теперь пойду в селенье к кампам. Небось, еще толкуют о вчерашнем. Поразведаю, что да как, а ты отдыхай.

– Ладно, посплю, что-то меня клонит ко сну после сытной ной еды, – ответил Новицкий, удобно укладываясь на топчане.

 

IV

СЫН СОЛНЦА

Прошло несколько дней. Новицкий почти выздоровел, рана на ноге быстро затягивалась. Он как раз собирался одеться и идти в селенье, как в комнату вошел Смуга и еще с порога объявил:

– У кампов что-то происходит!

– Какие-нибудь плохие новости? – забеспокоился Новицкий.

– Рано утром появились чужие индейцы. Сейчас совещаются с местными курака. Я здесь еще ни разу не видел никого чужого.

– Интересно, какого черта им нужно? – произнес заинтересованный Новицкий.

– Все ужасно возбуждены, – добавил Смуга.– Только бы это нам не помешало.

– Нельзя больше тянуть! Через два-три дня можем драпать. Но что-то происходит, это факт. Глянь, что Агуа принесла сегодня утром. – Новицкий указал на топчан. На нем лежали штаны, майка, фланелевая рубашка и кожаная безрукавка. Смуга внимательно все осмотрел и с изумлением заметил:

– Да ведь все новехонькое и сшито будто на тебя!

– Так это и есть моя одежда, – отозвался Новицкий.

– Откуда же она взялась? Ведь в том снаряжении, с каким вы сюда пришли, не было никакой одежды.

– Чистая правда, – согласился Новицкий. – Твой бывший проводник, на которого мы случайно наткнулись, умирая, указал нам дорогу в обход Гран-Пахонали, но все равно засады мы не миновали.

– Об остальном догадываюсь, – вставил Смуга. – В схватке погибли некоторые ваши люди, так что часть снаряжения вам пришлось бросить.

– Именно так! Погибло трое, а раненую Натку пришлось нести на носилках. Поэтому часть снаряжения мы спрятали в скалах, думали, может, на обратной дороге понадобится. Видно, кампы обнаружили тайник и притащили все сюда.

– Мне они ничего такого не говорили, – буркнул Смуга и спросил: – А кроме одежды вы что там оставили?

– Подожди, дай вспомнить! Из крупных предметов была небольшая палатка с противомоскитной сеткой, в ней спали женщины, ну, гамаки, кое-какая запасная одежда, фильтр для воды, посуда, много всякого.

– А оружие оставляли?

– Троих погибших сюбео похоронили с их винтовками, но кампы могли раскопать могилы и взять оружие, а патроны мы прихватили с собой.

– С тем оружием, с каким вы пришли сюда, все вместе составляет неплохой арсенал, хотя при общем беспорядке, когда вас захватывали в плен, мне удалось спрятать две винтовки и револьвер, я потом отдал их Томеку, – рассказал Смуга. – Интересно, что они сделали с захваченными винтовками?

– Судя по тому, что Агуа принесла мою одежду, наверно, все у них здесь, в селенье. Если б нам как-нибудь добраться до наших вещичек! Наши дела сразу бы пошли на лад.

– Нам бы все очень пригодилось, не только оружие. Я, во всяком случае, не заметил, чтобы кампы пользовались такими винтовками, какие у вас были, а я ведь учу их обращению с огнестрельным оружием. У них есть ружья, заряжающиеся с казенной части, их делают во Франции и Германии, специально для индейцев.

– Все-таки, наверно, есть у них наши винтовки, да и те, что были у убитых сюбео. В общем-то, Ян, я разнюхаю. Агуа что-нибудь должна знать.

– Вполне возможно, она ведь любимица Онари, – согласился Смуга.– Он человек очень неглупый, кампы его уважают. Займись Агуа, только, ради бога, будь осторожен. Одно лишнее слово – и наши планы пойдут к черту, а с ними, может, и наши головы. Играем с огнем у бочки с порохом.

– Не опасайся, Янек, буду держать язык за зубами. Интересно, о чем это они совещаются? Ну, хорошо ли, плохо ли, а прятать голову в песок не стоит. Пойдем лучше к ним, может, чего поразведаем.

– И то верно, одевайся! – решил Смуга.

Не прошло и часа, как они входили в селенье. Сразу было видно, что мирное, обыденное течение жизни кампов в то утро нарушилось. Друзьям отлично было известно, что обитателям тропических лесов приходилось вести неустанную борьбу с агрессивной экзотической природой, чтобы обеспечить себе скромное пропитание. Особенно женщины были нагружены самыми разными обязанностями. Они выращивали кукурузу, юкку, сладкий картофель, фасоль, рис, сахарный тростник, табак, собирали фрукты, готовили еду, лепили глиняную посуду, готовили масато, шили одежду, изготовляли украшения, собирали топливо, растили детей. А когда муж отправлялся воевать, жена шла рядом, несла лук, стрелы и мешок с провизией. Жизнь мужчин, хоть они и много времени отдавали болтовне и сплетням, тоже была далека от идиллии. Они охотились, ловили рыбу, делали лодки, весла, луки, стрелы, разные орудия труда, расчищали лес для небольших полевых делянок. Они обязаны были охранять женщин и детей, ходить в военные походы, где либо они убивали противника, либо убивали их. Так что различные занятия заполняли все их время без остатка, от восхода до захода солнца. Только в это утро все в селенье происходило не так. Перед домами толпились мужчины. Сидя на корточках, на обрубках спиленных деревьев, они вели беседы. Женщины тоже не вышли на свои делянки. Вроде бы они занимались хозяйством, но то и дело собирались в кучки, обменивались впечатлениями и, подобно мужчинам, бросали любопытные взоры на дом, где проходило совещание. Даже дети и собаки, казалось, не особенно шумели этим утром.

Появление белых пленников не ускользнуло от внимания кампов. Особенное волнение вызвал Новицкий, они ведь видели его впервые после того, как его ранила пума. Ему улыбались, здоровались. Молодые женщины бросали ему зазывные взгляды, дети указывали на него пальцем.

Когда Смуга с Новицким проходили мимо большой группы воинов, беседующих перед многосемейным домом, те прервали разговор. Один из индейцев поднялся с пня и пригласил:

– Добрый день, виракуче! Садитесь с нами!

Воина этого звали Чуаси, в селенье он пользовался большим авторитетом. Смуга его хорошо знал, тот принадлежал к его лучшим ученикам в науке обращения с огнестрельным оружием. То был высокий, атлетически сложенный человек. Под смуглой кожей перекатывались мощные мускулы. Лицо его было разрисовано красной краской, в волосы воткнуты перья попугая. В военных походах Чуаси отличался большой дерзостью и жестокостью, но сейчас держался по-приятельски непринужденно, хоть и с достоинством, как человек, знающий себе цену. Он приветливо махнул рукой, указывая пленникам на место рядом с собой.

– Садитесь! С удовольствием послушаем о схватке с пумой, об этом столько говорили у вечерних костров.

Новицкий сел между Чуаси и Смугой:

– Есть о чем разговаривать! Просто пришлось мне убить пуму, раз она щерила клыки на Агуа и ее сыночка. Вот и все!

– Убить? – повторил Чуаси. – Говорили, ты ее удушил.

– А что еще мне оставалось делать, раз вы отобрали у меня оружие? – с юмором ответил Новицкий.

Кампы разразились хохотом, развеселенные простодушным ответом пленника. Чуаси немного смешался, но потом усмехнулся и он.

Смуга, набивая табаком трубку, искоса наблюдал за грозными воинами, сейчас напоминающими веселых мальчишек, рассказывающих друг другу смешные истории.

– Онари говорил, что пума разодрала тебе ногу, а ты говоришь – удушил, и все дела, – подал голос кто-то из кампов.

– Ну, правильно, царапнула меня за ногу, – объяснил Новицкий.

– Это почетная рана, можешь ею гордиться, – сказал тот же кампа.

– Если бы ты не носил одежды, вот как мы, все могли бы восхищаться твоим бесстрашием, – вставил кто-то другой.

– Что, вы действительно хотите посмотреть на рану? – поразился Новицкий, а когда все закивали головами, расстегнул и стащил с себя штаны, развязал повязку.

Кампы по очереди подходили к нему, с серьезным видом рассматривали длинную, глубокую, уже заживающую рану, громко обменивались мнениями. Чуаси тоже осмотрел рану, хлопнул Новицкого по плечу:

– Хоть ты и белый, кумпа, но человек ты храбрый, хороший. Не брезгуешь индейцами, как другие виракуче.

Новицкий в ответ тоже похлопал Чуаси по плечу:

– Никогда я не задирал носа и среди индейцев у меня немало друзей. Как-то раз чуть не женился на дочке вождя.

– Ну, не жалей, что не женился. У нас тоже можешь взять, и не одну жену, скажи только!

Новицкий такого поворота событий не ожидал. Он считал, что жена для моряка, что якорь для корабля. На его счастье, слушатели внезапно от него отвлеклись.

Смуга, пользуясь суматохой, тихонько шепнул другу по-польски:

– Внимание! Совещание закончилось.

Действительно, из большого дома вместе с чужими кампами выходили вожди. Чужие отличались от полунагих местных курака тем, что носили однотонные, коричневые либо голубые, длинные кусьмы. Головные уборы из пальмовых волокон, украшенные яркими птичьими перьями, окаймляли черные, коротко остриженные волосы. Из соседнего дома выбежала толпа одетых в кусьмы женщин. Очевидно, то были жены приезжих, каждая несла лук, пучок длинных стрел и мешок с провиантом.

Впереди всех шел полунагой Онари, а рядом с ним невысокий щуплый человек, одетый в длинную полотняную кусьму и в старую шапочку с козырьком.

Видя приближающихся старейшин, окружающие Смугу с Новицким кампы образовали полукруг. Чужой индеец в таком нетипичном для южноамериканских джунглей головном уборе шел впереди жреца. Все почтительно и почти со страхом уступили ему дорогу. Этот чужак неприметной наружности уверенным шагом выступал между двумя рядами, образованными кампами, направляясь прямиком к белым пленникам.

– Кто это такой впереди? – спросил вполголоса Смуга стоящего рядом Чуаси.

– Это… Это Тасулинчи, главный вождь свободных кампов с Гран-Пахонали, – не очень охотно объяснил Чуаси.

Тасулинчи тем временем приблизился к пленникам, остановился перед ними, всматриваясь в них холодным, проницательным взором. Кампы с почтением расступились, немного отступил назад даже дерзкий неустрашимый Чуаси.

– Здравствуйте, – произнес по-испански Тасулинчи. – Много о вас слышал, вот пришел познакомиться.

Он по очереди подал руку Смуге и Новицкому, одновременно по южноамериканскому обычаю похлопал каждого по спине.

– Говоришь, что слышал о нас, но мы тебя до сих пор не видели и не знаем, кто ты такой.

– Yo soy hiso del sol! – уклончиво ответил Тасулинчи и горделиво добавил: – Ничего, что до сих пор вы обо мне не слышали, придет время – услышите!

Пришлые кампы, и мужчины и женщины, с недоверием оглядывали белых людей. Воспользовавшись случаем, осторожно подошли к ним, протянули руки к их лицам, чтобы убедиться, что они не раскрашены белой краской. Ощупали одежду Новицкого, его башмаки, проводи ли пальцами по волосам, громко обсуждая результаты своих исследований.

Выдержанный Смуга стоически сносил эти выходящие за обычные рамки проявления любопытства, но порывистый Новицкий нахмурил брови и пробурчал по-польски:

– Что эти чудаки себе позволяют? Как двину сейчас кому-нибудь в ухо!

– Не делай глупостей, Тадек! – остерег его Смуга. – Просто они впервые видят белых людей.

Кампы, наконец, удовлетворили свое любопытство, отошли от пленников, и тогда Тасулинчи обратился к Смуге:

– Так это ты научил моих воинов пользоваться оружием белых людей? Благодарю тебя за это!

Повернулся к Новицкому и сказал ему:

– Я слышал, что ты тоже не презираешь индейцев, спас жену и сына Онари. Благодарю и тебя. Мне показали шкуру пумы, которую ты удушил. Нелегкая то была, должно быть, схватка. Видел, какое тебе делают ожерелье из клыков и когтей пумы. Большая честь иметь такое отличие! Ты, наверно, очень сильный, а мог бы ты убить человека ударом кулака?

– Если хочешь знать, однажды таким ударом я свалил быка, который топтал человека, – с гордостью поведал ему Новицкий.

– Нет, такого я еще не слыхал, – изумился Тасулинчи и спрашивал дальше: – Пиры с реки Тамбо рассказывали, что ты очень богатый. Ты им говорил, что у тебя там, за океаном, одиннадцать жен, верно?

– Чистая правда! – беспечно подтвердил Новицкий. – Ты, значит, бываешь в Ла Уаире у этого разбойника и охотника за рабами, Панчо Варгаса, это ведь его пиры расспрашивали меня о женах.

– Да, бываю там иногда, когда встречаюсь с нашими союзниками пирами.

– Ну-ну, славные вы, должно быть, союзники, – иронически заметил Новицкий. – Если вы такие уж друзья, так отчего, скажи ты мне, носильщики из племени пира, которых мы наняли, так боялись идти с нами на землю кампов?

– Ты меня спрашиваешь, почему пиры не хотели идти с вами на землю кампов, – растягивая слова, повторил Тасулинчи. – Хорошо, я отвечу тебе. Редко, очень редко удается кому-нибудь добраться сюда, но еще труднее выбраться отсюда… живым. Ты понял? Вы находитесь в ставке свободных кампов.

Добродушное выражение спало с лица Тасулинчи. На короткий миг им овладели беспощадность и ледяная жестокость.

Новицкий со зловещей усмешкой начал уж подаваться к индейцу, но тут бывший настороже Смуга сильно нажал рукой ему на плечо и быстро заговорил:

– Ты, курака, говоришь очень интересные вещи, но предупреждения лучше остаются в памяти, когда знаешь того, кто их делает. Ты до сих пор не назвал себя.

Индеец прищурился, но лицо его снова разгладилось. Он усмехнулся и сказал:

– Зовут меня Тасулинчи. Запомните это имя хорошенько. А сейчас советую вам присмотреться к здешним женщинам. С верной женой мужчина забывает о всех тревогах, ну, а мне пора. Adios, amigos! Он подал пленникам руку, похлопал по плечу, повернулся и ушел, а за ним потянулась вся его свита. Кампы двинулись за своими курака, и белые пленники без помех оставили селенье, молча двинувшись к разрушенному городу. Но, не дойдя до руин, Смуга присел на большой камень и указал Новицкому место рядом с собой. Не сразу Смуга заговорил:

– Ну, что ты обо всем этом скажешь, капитан?

– Сдается мне, что краснокожий коротышка явился сюда подлить масла в огонь, – ответил Новицкий.

– Наверно, ты прав. И знаешь, занятная мысль пришла мне в голову.

– Что за мысль?

– Вот слушай, – начал Смуга. – Кампы готовят восстание против белых. Тебе ведь известно, зачем они меня захватили в неволю. Боялись, что вы будете меня искать. Если бы вы напали на мой след, вас ждала бы смерть. Я хотел это предотвратить, и потому однажды сделал вид, что впадаю в гипнотический транс, в котором и предсказал ваш приход. Говорил, что вижу друзей, идущих по моему следу, подробно описал Томека, тебя и Динго, потому что был уверен, – если вы начнете поиски, то вы с Томеком и Динго уж точно будете в этом участвовать. И ваше появление в Гран-Пахонали поразило кампов. Они уверовали, что я связан со сверхъестественными силами. Только благодаря этому я заставил их привести вас сюда живыми. И все, что случилось потом, я объяснил действием неземных сил. Я тебе уже говорил, что кто-то все-таки видел беглецов и донес об этом кампам.

– В таком случае они знают, что и девчата наши уцелели, – вставил Новицкий. – Почему тогда они нам не отомстили?

– Спрашиваешь, отчего мы еще живы? Они ведь очень суеверные люди, верят в злых духов и в могущество колдунов. И меня они считают колдуном. Просто они меня побаиваются. Я предсказал ваше появление, сам сбрасывал обе жертвы в пропасть, а они тем не менее оказались живы и каким-то таинственным способом исчезли вместе с остальными нашими товарищами.

– А, чтобы кит их проглотил! Не пришло мне это в голову, – изумился Новицкий. – Поэтому, наверно, они тебя так стерегут, не то, что меня. Ну, говори, говори дальше, Янек!

– Сколько бы Тасулинчи не бахвалился, не угрожал, а кампа должны понимать, что если уж Томек в поисках моей особы один раз добрался до их тайной ставки, то и в другой раз может это сделать, да еще с большими силами придет нас освобождать. Это бы им помешало, а может, и вовсе бы не дало поднять восстание в Монтании. Вот поэтому-то главный вождь и прибыл на совет со здешними курака.

– Черт побери, наверно, все так и есть! Как бы нам узнать, что они решили? – закручинился Новицкий.

– Что, так трудно догадаться? – спросил Смуга. – Подумай, а что бы ты сам сделал на их месте?

– Я бы? Подожди, дай подумать… Господи, да поднял бы бунт, а там будь что будет.

– Это же и мне пришло в голову.

– Значит, если мы не ошибаемся, жизнь наша гроша ломаного не стоит. Скрутят нам шеи, как цыплятам, – сказал Новицкий. – Но для чего тогда этот коварный коротышка советовал нам выбрать себе жен?

– Дымовая завеса, капитан.

– Значит, хотел нам втереть очки!

– Не стоит нам за это на него сердиться, – возразил Новицкий. – Для кампов восстание важнее всего, это свобода.

 

V

НОЧЬ ЗЛЫХ ДУХОВ

В тот же день перед заходом солнца Смуга с Новицким направились на тайное свидание с Агуа. Последние события, казалось, указывали на то, что для них наступает критическая, решающая минута.

Вскоре после встречи с Тасулинчи женщины кампа, как обычно, принесли еду. Агуа вошла в комнату первой, украдкой приложила палец к губам. Этот жест мог многое означать, со времени спасения от пумы Агуа любила поговорить с Новицким. Женщины расставили блюда с едой на лавке и тотчас же удалились. Но через минуту Агуа, возвратясь как будто бы за забытой корзинкой, шепнула:

– Перед заходом приду в развалины, – и тут же убежала из комнаты.

Необычное поведение Агуа обеспокоило друзей, поэтому в полдень Смуга отправился в селенье на разведку. Зловещие опасения подтвердились: кампы, до той поры настроенные довольно дружески, умолкали, завидя Смугу, или просто делали вид, что его не замечают. Очевидно, на совещании курака с Тасулинчи были приняты важные решения, они-то и вызвали внезапную смену настроения обитателей селенья. Что бы это могло значить? Если кампы постановили ускорить начало восстания в Монтании, то пленникам грозит большая опасность. Смуга слишком хорошо знал индейцев, чтобы ее недооценить. Все их спокойствие и благородство длилось до того момента, пока не был выкопан военный топор. Во время войны выходили наружу дремлющие в индейцах неукрощенные страсти, они становились беспощадными, жестокими, не знали чувства жалости.

Смуга, не желая мозолить глаза сторонящимся от него кампам, вернулся к Новицкому. Остаток дня они провели в своей комнате, в здании, выдолбленном в скале.

С первого этажа выход вел на обрывистую тропу. Днем пленников никто не стерег. Побег без оружия и необходимого снаряжения означал неминуемую смерть в безлюдной горной глуши. Лишь по ночам рядом с выходом сидели два-три охранника, но свободы пленников они не ограничивали, просто за ними наблюдали.

В скальном строении был еще тайный подземный переход в святилище, расположенное в развалинах города инков, сейчас о нем знали только некоторые старейшины племени кампа. Но Смуга, во всех частях света интересовавшийся древними зданиями, не только обнаружил скрытый коридор, но и открыл другие тайны, неизвестные даже кампам. Так что они с Новицким могли бы незаметно проникнуть по подземному ходу в святилище, но выйти оттуда можно было лишь по широкой, видной отовсюду лестнице, ведущей на нижнюю террасу, в центр разрушенного города.

Смуга предпочел воспользоваться известным всем выходом, затем они с Новицким, прячась в зарослях, подкрались к окружающей нижнюю террасу стене. Каменная стена в некоторых местах уже сравнялась с землей, в одно из таких отверстий они и проскользнули. Таким способом они обогнули главные ворота, состоявшие из двух гладко обтесанных высоких пилонов с положенными на них широким каменным блоком, на котором посредине был вырезан символ Солнца. От них к лестнице, ведущей на верхнюю террасу, шла широкая мощеная улица.

Мертвый город зиял пустотой и разрушением. Узкие боковые улочки кое-где провалились, кое-где их пересекали глубокие трещины. Большинство домов, построенных из гладко обтесанных, хорошо подогнанных каменных блоков, уложенных без всякого раствора, превратились в развалины. Некоторые осели в землю, в других выпали стены. Лишь немногие дома были крыты каменными плитами, остальные стояли без крыш, развалившихся десятки лет тому назад. Только на самой верхней террасе еще держалось почти в нетронутом виде громадное святилище. Как раз за ним и располагалось строение, где кампы содержали своих пленников. На запущенных, разбитых улицах, в руинах домов буйно разросся бурьян, дикий кустарник, кое-где поднялись высокие деревья. В воздухе разносилась кисловатая вонь от нагроможденных испражнений летучих мышей.

Смуга с Новицким осторожно пробирались через развалины, в которых обитали теперь лишь змеи, крысы, хищные птицы да летучие мыши. Но Агуа нигде не было видно, а заходящее солнце уже рассеивало по небу пурпурные отблески.

– Может, не удалось ей вырваться из-под опеки Онари, – приглушенным голосом заметил Новицкий, оглядывая руины. – Если она сейчас не подойдет, то в темноте ни за что не осмелится явиться в эту покойницкую.

– Жутко мне становится от этого вонючего кладбища, – отозвался Смуга.

– Томек говорил, во всем виновато землетрясение…

Новицкий прервал себя на полуслове, потому что рядом зашелестели кусты и перед пленниками предстала несколько запыхавшаяся Агуа.

– Хорошо, что вы здесь, – сказала она тихонько, неспокойно озираясь кругом. – Вожди решили начать большую войну с белыми. Вам надо бежать!

Смуга смерил Агуа проницательным взором, потом спросил:

– А для чего ты нам это говоришь? Как мы можем доверять тому, кто предает своих?

– Я так и знала, что ты так скажешь, но это не предательство, – горячо возразила индианка. – Посмотри, какое сегодня красное небо! Не пройдет и четырех дней, а Укаяли станет такой же красной от крови белых людей. Если вы и убежите сразу, все равно вам уже не успеть предупредить других белых. Так что сам видишь, я своих не предаю, вы уже не можете нам навредить.

– Так почему ты нас предупреждаешь? Мы ведь тоже белые.

– Если бы все виракуче были такие, как вы, не было бы никакой войны между нами, – возразила Агуа и повернулась к Новицкому. – Я вас потому предупреждаю, кумпа, что не хочу твоей смерти.

Молчавший до той поры Новицкий склонился к индианке, тронул рукой ее плечо и сказал:

– Хороший ты, порядочный человек. Вожди намереваются нас убить?

– Сначала предложат, чтобы вы присоединились к кампам и выступили с воинами против белых, – объяснила Агуа.

– А если откажемся, прикончат нас, так? – допытывался Новицкий.

Агуа подтвердила это кивком головы.

– Ты говоришь, что хочешь нас спасти, – отозвался Смуга. – А как мы спасемся, убегая отсюда без оружия?

– Виракуче, я знаю, где спрятано ваше оружие. Для того я сюда и пришла.

– Значит, и одежду мою ты оттуда принесла, – предположил Новицкий.

– Нет, кумпа, нет! Одежду взял Онари, никто другой не решился бы туда пойти, там злые духи.

– Я ваших злых духов не боюсь, – вставил Смуга. – Если на самом деле хочешь нам помочь, так скажи, где спрятано оружие.

– Все говорят, что ты, виракуче, великий чародей, – шепнула Агуа, со страхом поглядывая на Смугу. – Конечно, тебя не пугают злые духи!

– Ну, так и скажи, где оружие, – настаивал Смуга.

Агуа снова испуганно оглянулась на руины и дрожащим тихим голосом произнесла:

– Вон там, выше, в том большом здании, где наши предки молились Солнцу. Ищи на стене змея с красными глазами. Нажми на его голову, и тебе откроется дорога к злым духам.

– А ты как об этом узнала? – допытывался Смуга.

– Видела, как это делал Онари, когда брал одежду для кумпы.

– Значит, и ты была в том тайнике, и злые духи ничего тебе не сделали, – сказал Смуга. – Не так уж там, видать, страшно, как ты рассказываешь.

– Не говори так, виракуче, – всполошилась Агуа. – Только Онари осмеливается к ним входить. Я ждала у стены со змеем, она сама тут же закрылась. Будь осторожен!

– А ты уверена, что оружие еще там?

– Уверена, виракуче.

– А не боишься, что Онари догадается, кто указал нам дорогу в тайник? – спросил Новицкий. – Знаешь ведь, как кампы поступают с предателями. Мы тебе смерти не желаем!

– Не думай обо мне, кумпа! Ничего со мной не станет, даже если Онари догадается. А остальные решат, что это очередная хитрость белого чародея.

– И все-таки мне кажется, – ты что-то скрываешь, – отозвался Смуга, пронизывая индианку суровым взором. – Это Онари велел тебе сказать нам о войне и показать, где спрятано оружие?

Агуа смотрела Смуга в глаза, не обнаруживая ни малейшего замешательства, и вскоре сказала:

– Недоверчивый ты, виракуче. Но мне пора. Онари скоро вернется с реки, там подготавливали лодку для Тасулинчи. Старшие жены дома. Еще раз говорю – бегите!

Простодушный Новицкий, тронутый до глубины души, снова склонился к индианке.

– Хорошая ты женщина, Агуа. А теперь прощай!

– И ты хороший, кумпа. Могла бы, пошла бы с тобой. Беги к реке, кумпа, слышишь? – с нажимом шепнула ему Агуа и быстро исчезла в зарослях.

Подождав, пока смолкнет шелест, Смуга сказал:

– Ну и везет тебе на женщин! Как это ты до сих пор холостой?

– Не до амуров мне сейчас, – буркнул Новицкий. – Только прямо скажу, по душе мне пришлась маленькая дикарка. А ты не думаешь, что это какие-то интриги Онари?

– Сдается мне, ему все известно, – отозвался Смуга. – Индианки – хорошие, верные жены. Не верю я, что Агуа может сыграть с мужем такую шутку.

– Думаешь, это ловушка?

– Трудно сказать наверняка. Но мы решили отсюда бежать, так что придется рисковать. Иногда стоит поставить все на одну карту, тем более, если подсовывают козырного туза!

– Святую правду говоришь, Янек.

Солнце уже зашло, когда они вернулись в комнату. Не зажигая огня, Смуга подвел друга к оконному отверстию. Было темно, хоть глаз выколи. Только вдалеке, в глубине долины, дрожали тусклые отблески костров селения.

Новицкий долго вглядывался в темное, беззвездное небо, вслушивался, нюхал воздух, как гончая, и в конце концов тихонько изрек:

– Идет буря и довольно сильная.

– Не ошибаешься?

– Какой бы я был моряк, если б шторма не мог унюхать! – обиделся Новицкий. – Закат был красный, небо мглистое, в воздухе духота, влажность, жарко, а тишина какая, слышишь? Это затишье перед бурей. Подожди, как сейчас подует!

Как будто в подтверждение его слов на восходе ярко-зеленая молния разодрала необъятную черноту неба.

– Видишь? – обрадовался Новицкий. – Удача нам сопутствует. Ливень смоет следы, помешает погоне. Нечего и раздумывать!

– Да, бежим этой ночью, – согласился Смуга.

– Только бы оружие было в тайнике.

– С оружием, без оружия, а бежим, – решил Смуга. – Я собрал немного вяленой рыбы, кукурузной муки и соли. Еще у меня есть покуна, колчан с отравленными стрелами и выдолбленная тыква с хлопком. Все это пригодится дня бесшумной охоты. Припас я и щепы для разведения огня. С голоду не умрем. Принесу это все из тайника перед самым побегом. А теперь подождем, когда воины вернутся с реки.

Время тянулось медленно. На востоке, а порой и на северо-востоке все чаще вспыхивали молнии. Их металлическое зловещее сияние выхватывало из темноты растрепанные ветром лесные полосы на вершинах гор. Внезапно слабые отблески костров разгорелись ярче. Издалека донеслись приглушенные людские голоса.

– Вернулись воины с Онари, – тихо произнес Смуга.

– Успели до грозы, – заметил Новицкий. – Пора!

– Подождем, пока они не улягутся спать, – возразил Смуга. – А потом в такую бурю никто уже нам не помешает.

Снова воцарилось молчание. И вот в долину вторглись порывы ветра, заколыхались вершины деревьев, полетели листья и песок. В низких тучах сверкнула длинная молния. Вой ветра смешался с грохотом, раскатившимся эхом по горам. С шумом приближался ураганный ветер. Костры в селении стали угасать и вскоре исчезли совсем.

– Вот теперь пора, – сказал Смуга. – Я пошел за вещами, это недалеко. Я скоро вернусь и тогда проберемся в святилище. Ты съешь что-нибудь и жди. Будь готов к дороге, бежим прямо из святилища.

– А не лучше будет сразу идти вместе? – забеспокоился Новицкий. – Все-таки двое – не один. Если что случится, я тебя прикрою.

– Ничего со мной не случится. Тайник близко, кампы его не знают. Ты только будь настороже.

Смуга откинул циновку, вышел в коридор. Наощупь добрался до лестницы, спустился на один пролет. Достал из кармана коробку со спичками, они достались ему от Томека и он берег их на черный день. Желтоватый мятущийся огонек осветил поверхность скалы, из которой выступили изваяния звериных голов. Смуга положил левую руку ни голову ягуара, дунул на спичку, несгоревший остаток засунул в карман, чтобы не оставлять следов. Обеими руками перевернул голову ягуара, толкнул стену. Часть стены сдвинулась. Смуга протиснулся в образовавшуюся щель, впотьмах закрыл каменные двери, опустил запор. При свете второй спички достал из небольшого углубления в стене светильник, зажег его. Спустился по крутой, узкой каменной лестнице в пещеру. На ее стенах виднелись барельефы с символами Солнца.

Смуга подошел к стене направо, поставил светильник на землю. Передвинул барельеф, толкнул каменную глыбу и оказался на пороге еще одной небольшой пещеры. Послышались жалобные завывания бушующего снаружи ветра, поскольку пещера имела выход, над которым нависал выступ скалы, а нижняя его часть заканчивалась глубокой пропастью.

Недалеко от выхода висела на деревянных балках большая плотная сеть из гибких лиан, обрамленная овальной бамбуковой рамой. Жрецы инков приспособились выдвигать ее, когда хотели спасти красивых девушек, сбрасываемых в пропасть в жертву Солнцу, пещера находилась как раз под выступом скалы, на котором и выполнялся кровавый обряд.

При виде этой сети в памяти Смуги ожили драматические события, когда жена Томека и Наташа падали в пропасть. И теплая улыбка тронула его губы.

В ту же минуту в воздухе бесшумно затрепетала какая-то расплывчатая тень, что-то лохматое задело его по голове. Светильник погас. Смугу сотрясла дрожь, он вспомнил, что рядом находится древнее кладбище инков, но тут же пришел в себя, услышав писк летучих мышей. Снова зажег светильник. Покуна и мешок с вещами лежали в углу пещеры. Смуга вынес их в первую пещеру, вернулся за светильником. Оказавшись с горящим светильником в первой пещере, он испытал какое-то странное чувство. Ему показалось, что часть стены дрогнула, как будто кто-то прятался за ней и притянул ее к себе. Как раз за этой стеной и шел подземный коридор, выходящий за развалины города. Этот открытый Смугой тайный ход и позволил ему освободить Томека и других.

«Почудилось, – подумал он. – Никто про этот подземный ход не знает».

Он поднял светильник повыше, пригляделся к стене. Барельеф стоял так, как надо. В колеблющемся свете тень Смуги фантастическими очертаниями падала на гладкие стены пещеры.

– Привиделось, и все, – прошептал он.

Смуга старался не поддаваться беспокойству, какое обычно охватывает человека в полных тайны подземельях. Он приблизился к левой стене. За ней находились могилы инков и такие сокровища, крохи которых любого могли бы превратить в набоба.

Но Смуга не жаждал богатств. Того, что он зарабатывал ловлей диких зверей, хватало ему на организацию экспедиций и познание мира. Ничего другого ему было не надо. А сейчас он и вовсе не думал о себе. Из-за него самые близкие друзья оказались в смертельной опасности. Он прекрасно отдавал себе отчет, что побег без необходимого оснащения легко может закончиться несчастьем. Если они и наткнутся на собирателей каучука, те ничего не дадут им без денег. А здесь без пользы валялись несметные богатства.

Одному Томеку доверил он тайну инков. И чудный их мальчик сказал, что на этом золоте лежит проклятье предательски убитых инков. Вместе они решили молчать о находке легендарных сокровищ, чтобы новые несчастья и беды не пали на потомков инков. Так может ли он сейчас, ради спасения друзей, взять отсюда хоть что-нибудь?

Пока в мозгу его длилась внутренняя борьба, Смуга механически передвинул барельеф и вошел в подземный зал, не закрывая за собой входа. Вдоль стены стоял ряд громадных саркофагов из базальта. За ними, в небольших нишах, сидели в открытых могилах мумии, обвитые шкурами лам тонкой выделки, сверху на них были накинуты практичные одеяния. Рядом лежали предметы повседневного обихода. Смуга лишь мельком глянул на эти захоронения и пошел в боковой зал, в котором хранились сокровища.

Трон из чистого золота, статуи богов и древних властителей, тоже сделанные из золота и серебра, освещенные огнем светильника, приобрели темно-красный цвет крови. Громоздившиеся в жертвенных чашах великолепные изумруды искрились, как сказочные блуждающие огоньки. На блюдах лежали золотые кольца, браслеты, серьги, ожерелья, бруски золота. Было там великолепное оружие, богатые одежды и мастерски высеченные фигуры животных и людей…

Смуга в раздумье разглядывал эти несметные богатства. Для того, чтобы завладеть ими, испанские конкистадоры пролили море индейской крови. Никому эти сокровища не могли принести счастья, ибо слишком высокую цену заплатили за них несчастные инки. И они укрыли свои богатства от алчных, жестоких белых людей. Пусть же и останутся они, эти сокровища, лишь красивой легендой. Не будет он ничего отсюда брать, даже ради спасения друзей.

Лицо Смуги прояснилось, еще раз окинул он сокровища взором и повернулся к выходу. Но, ступив лишь несколько шагов, замер на месте. Перед ним мелькнул огонь.

На пороге сокровищницы стоял полуобнаженный Онари. Головного убора на нем не было. В левой руке он держал горящий светильник, а в правой – револьвер, направленный Смуге в грудь. Бедра его опоясывал ремень с большим кольтом в кобуре.

«Это конец…» – промелькнуло в мозгу Смуги. Средств защищаться у него не было. Если б он и загасил свой светильник, Онари не промахнулся бы с такого близкого расстояния. Смуга понял, какую ужасную ошибку он совершил, шевеление прикрывающей подземный коридор стены отнюдь ему не привиделось.

А Онари молчал. На коричневом, как будто высеченном из камня лице не отражалось ни малейшего чувства. Только поблескивающие черные глаза не отрывались от противника.

– Недооценил я тебя, Онари, – произнес, наконец, Смуга. – Чего ты ждешь? Ты победил, стреляй!

– Я знал, что перед побегом ты придешь за золотом, – сказал Онари.

– Ты ведь уже собрался выходить, так почему ничего не взял?

Смуга вздохнул, ответил не сразу:

– Наверно, ты меня не поймешь, но я не смог. Инки заплатили за эти сокровища жизнью. Мне кажется, что на всем здесь я вижу кровь…

Онари помолчал, потом спросил:

– Надо думать, ты показывал сокровища своим друзьям, тем, что убежали через подземный ход?

– Здесь со мной бывал только молодой, светловолосый, вы обрекли на смерть его жену, помнишь? И это он сказал, что на этом золоте лежит проклятие предательски убитых индейцев. Мы оба тогда решили ничего отсюда не брать и не выдавать тайны инков. А мой друг умеет молчать, никогда еще он не нарушал данного слова. Ты понимаешь, что бы делалось в Монтании, узнай белые об этих сокровищах?

– Понимаю, виракуче.

– До того, как нажмешь на курок, скажи мне, Онари, как ты открыл это подземелье?

– Твои же друзья мне помогли, – не без издевки пояснил Онари. – Я обнаружил их следы вблизи от выхода из подземного коридора. Следы и привели меня сюда. С наружной стороны видно, как можно открыть скалу. Я все раскрыл! И знаю, каким образом ты спас белых женщин.

– Ну, хорошо, Онари, мы все сказали друг другу. Давай закончим эту нашу… встречу. Опусти дуло револьвера немного пониже и стреляй!

Жрец немного наклонился, шагнул на два шага вперед.

– Ты сам решил свою судьбу. Я не плачу пулей за благородство, – сказал он сдавленным голосом. Воткнул револьвер в кобуру, снял ремень и протянул его Смуге. Тот недоверчиво смотрел на жреца, затем раздвинул полы кусьмы и опоясал бедра ремнем.

А Онари тем временем вошел в сокровищницу, присел на корточки перед горшками с золотом. Смуга только теперь заметил лежащие в углу пустые белые мешочки. Значит, жрец и раньше навещал сокровищницу, за долгие века мешочки превратились бы в прах. Смуга понял, в чем дело. Кампы готовились к вооруженному восстанию, нуждались в оружии и могли за золото его купить. Платили золотом инков, золотом, найденным, по странному течению судьбы, белыми людьми.

Жрец, казалось, больше не замечал Смугу, поднял с пола два мешочка, больший наполнил золотом, в меньший бросил горсть изумрудов, перевязал их ремнями. Подошел к Смуге.

– Эти сокровища, виракуче, принадлежали могучим инкам, – сказал он.

– Кампа их потомки, и это все теперь наше. У тебя, виракуче, ничего нет, но ты не такой жадный, как другие люди. И тебе можно доверить тайну, ты ее не выдашь. Жаль, что ты не из нас! Я даю тебе частичку этих сокровищ, как другу индейцев. Может, обитающие здесь духи умерших властителей этой земли позволят тебе и кумпе сберечь ваши жизни. Поступайте, как передала вам Агуа. Бегите немедля! И знай, что если погоня вас настигнет, погибнете оба.

Онари всунул в руки ошеломленного Смуги тугие мешочки и легонько подтолкнул его к выходу. Смуга вложил золото и изумруды в мешок со скудными припасами, прихватил покуну и вышел из подземелья.

 

VI

ПОБЕГ

Новицкий в полной готовности нетерпеливо ждал Смугу, хмуро поглядывая на слабый огонек светильника в углу комнаты, прислушиваясь к отголоскам разошедшейся не на шутку бури. Отблески молний превращали ночь в день, раскаты грома заглушали вой ветра к горах.

Время шло, и все большее беспокойство охватывало Новицкого. Почему Смуги так долго нет? Неужели они просчитались, ошиблись в такую решающую минуту? Но как раз в это время сдвинулась циновка, закрывающая вход в коридор, и появился Смуга.

Новицкий с облегчением вздохнул, сорвался с топчана, но тут же, приглядевшись к Смуге, понял, что случилось нечто необыкновенное. На лице всегда спокойного путешественника явственно рисовалось возбуждение и напряженность.

– Что случилось, Ян? – тревожно спросил Новицкий.

– Не время для разговоров, – коротко кинул Смуга, складывая на пол мешок и покуну. Затем скинул с себя кусьму.

Новицкий тихо свистнул, увидев ремень с револьвером.

– Значит, все-таки ты пошел в святилище?

– Нет, мы пойдем туда сейчас. Бери револьверы и скатай одеяла.

Новицкий больше ни о чем не спрашивал. Быстро опоясался ремнем с кольтами, проверил, заряжены ли они, потом свернул кожаные покрывала, перетянул их ремнем. Смуга тем временем достал из сундука рубашку, брюки и ботинки, в которых он был, когда его брали в плен, оделся, перекинул через плечо свою и Новицкого кусьмы, оба покрывала. Взял в одну руку светильник, в другую мешок и покуну.

– Идем! Если мы на кого-нибудь наткнемся, что делать?

Новицкий тут же его заверил, что нож очень легко достается из ножен.

Они тихо вышли из комнаты. Первым шел Смуга. Вскоре по скрытому переходу он провел Новицкого в узкий, низкий коридор. По крутым ступенькам они то спускались ниже, то поднимались наверх, пока им не преградила дорогу стена.

– Подними защелку и толкни стену, – велел Смуга.

Новицкий осторожно отворил потайную дверь. Послышался вой ветра, шум дождя. Они вошли в громадный пустой зал с глубокими нишами по бокам. Медленно обошли зал, освещая стены, на которых еще сохранились остатки фресок.

– Глянь, Янек, там змеи! – прошептал Новицкий.

Неподалеку на стене виднелась большая, выцветшая, почти уж стершаяся роспись, она творила одно целое с каменным барельефом, представлявшим собой клубок змей, сплетенных в как будто плывущий по озеру плот. Этот плот как бы опирался на могучего змея с поднятой головой. В его глазах кровавым блеском светились драгоценные камни. На спинах змей стоял написанный красками седой бородатый человек в нарядном одеянии. У змей в клубке и у плывущих рядом змей тоже виднелись блестящие камни в глазах, но только у того, самого большого, у него одного они были красными.

– Кажется, здесь, – зашептал Смуга. – Ну-ка, Тадек, нажми на голову с красными глазами.

Под напором плеча Новицкого часть стены отступила, за ней показались ведущие вниз узкие каменные ступени. Новицкий поднял светильник и первым вошел в образовавшуюся нишу. Он осмотрел стену изнутри и увидел, что нажим на голову змеи поднимал засов.

– Ага, теперь вижу, как стена открывается, так что идем! – сказал Новицкий и запер замаскированный выход. Они спустились в подземелье. Новицкий осветил темницу.

– Ну, вот они, наши пожитки, только их тут хорошенько перетрясли, – в голосе его звучало разочарование.

– На наше счастье, штуцеры остались, – успокоил его Смуга. – Видишь? Вон они в углу!

Новицкий быстро поставил светильник на пол, сноровисто оглядел оружие, обрадованно воскликнул:

– Да они в порядке, вот этот, с подзорной трубой – мой, а тот Томека. Ба, что я вижу! Две коробки патронов, там, может, сотни две. Так что мы теперь вооружены.

Смуга осматривал разбросанные в беспорядке вещи. Отложил два гамака, брезент, могущий служить вместо палатки, носки, жестяной котелок с ручкой. Затем освободил два мешка с тесемками.

– Хватит тебе там возиться, Тадек! Помоги мне. Клади в каждый мешок по гамаку и по одеялу. И кусьму свою не забудь. Да поторапливайся!

– Куда торопишься, скорее к смерти? – флегматично заметил Новицкий.

– О, смотри, что я нашел!

– Компас? – обрадовался Смуга. – Удивительно, что они его не взяли.

– Вот, еще есть блокнот, огрызок карандаша и баночка, она может заменить стакан, – перечислил Новицкий. – Все, больше тут искать нечего. Кампа взяли все, что им приглянулось. Ну и черт с ними! Оружие есть, это главное.

Молча они уложили отложенные вещи. После этого Смуга развязал врученный ему Онари мешочек, достал из него горсть маленьких золотых брусков и вручил их другу.

– Кто знает, что может случиться во время побега. Пусть это будет у тебя!

Изумленный Новицкий воскликнул:

– Эй, брат, да ведь это золото! Откуда ты его взял?

– Потом скажу, бери!

Новицкий оторвал лоскут от валявшихся на полу лохмотьев блузы, завернул в него золото, сунул в карман. Затем достал из кобуры револьвер.

– Ян, возьми-ка ты этот кольт. Правда, патроны к нему есть только в поясе, но в бою нет лучше оружия.

– Немного револьверных патронов у меня есть, – Смуга заткнул кольт за пояс. – Постой, Тадек, ведь Агуа советовала нам бежать к реке! А какую реку она имела в виду?

– Как какую? Ясное дело, к речке, что течет на юго-восток. Кампа прячут там лодки в зарослях на берегу. Туда они, наверно, сегодня провожали Тасулинчи.

– А дорогу ты знаешь?

– Знаю, я там уже был.

– Ночью найдешь?

– Найду.

– Ну так веди!

Они забросили на спину мешки и опущенные дулами вниз штуцеры. Смуга еще прихватил покуну. Вскоре они уже были в зале святилища. Осторожно они брели впотьмах к выходу, оставив погасший светильник в нише за потайной дверью в подземелье. Завывание ветра заглушало шаги, молнии раздирали черноту ночи, но раскаты грома как будто отдавались к югу.

Не успели они добраться под тропическим ливнем до лестницы, ведущей на нижнюю террасу, как промокли до нитки. Быстрые потоки воды неслись по скользким каменным ступенькам. Сражаясь с дождем и ураганным ветром, добрели до главных ворот древнего города. Новицкий отыскал узкую, ухабистую лесную дорожку, ведущую вниз по склону. Они вошли в лес. Здесь напор ветра немного ослаб, только слышался шум бегущей вниз воды, ноги увязали в грязи. Дорожку окружала темная лесная чаща. Чем ниже они спускались, тем мощнее становились деревья, лианы густо оплетали их кроны, а вверху совсем закрывали покрытое грозными тучами небо.

Новицкий старался ускорить шаг, но это давалось ему с трудом. Ноги скользили, увязали в расползающейся земле, спотыкались о корни, мокрые ветки хлестали по лицу. В лесной чаще ветер несколько ослабел, но раздающийся временами шум от падающих деревьев говорил о силе продолжающейся бури. Однако Новицкий упорно шел вперед, лишь иногда оглядываясь, чтобы удостовериться, успевает ли за ним Смуга. К счастью, им не приходилось соблюдать осторожность. Дождевые потоки размывали следы, ветер заглушал все звуки.

Долго брели они так через джунгли, промокшие и озябшие. И вдруг дождь прекратился столь же внезапно, как и начался. Затих ветер, умолк гром. В просветах густой зелени над дорожкой замигали звезды. Через переплетения ветвей там и здесь проникали лунные лучи. Темный лес заполнился свежим ароматом тропических растений.

Новицкий остановился, перевел дыхание.

– Давай немного отдохнем, – сказал он Смуге. – Нога меня подводит, мокрые штаны натирают рану.

– Слава тебе господи, буря кончилась, – приглушенно отозвался Смуга. – Мне тоже надо передохнуть. В первый раз, как попал в плен, приходится идти в таких тяжелых условиях. Как, мы обошли уже селенье?

– Конечно! Оно там, на юго-западе, – подтвердил Новицкий. – Если не будем канителиться, так на рассвете будем уже у реки. Я возьму твой мешок, Янек, тебе будет легче. Вот тропики-тропики, а прямо пронизывает насквозь.

– Я уж думал, сейчас град начнется. Здесь больше разница между температурой дня и ночи, чем лета и зимы.

Отдохнув самую малость, они снова двинулись через джунгли. Мокрая земля, скользкая, пропитанная влагой зелень, колючий бамбук, лианы – все мешало продвижению вперед. Все же беглецы упорно спускались по склону, который постепенно терял свою крутизну. Ночную тишь нарушало лишь мирное кваканье больших жаб, живущих в прибрежных болотах. Вскоре послышался шум быстрого течения реки.

Новицкий остановился.

– Слышишь, Ян?

– Слышу, река уже близко. Вода сейчас поднялась после бури.

– Как пить дать, так оно и есть. Идем, вот-вот уже рассветет.

Тропинка постепенно расширялась. Беглецы увязали в болотистой грязи, ровная поверхность земли не давала стечь собравшейся во время грозы воде. У самой реки лес был вырублен, но идти от этого легче не стало. Густые кусты, так буйно разрастающиеся в горных долинах, закрывали человека с головой и даже не прогибались под ногами.

На открытом пространстве ночь уже отступила. Звезды побледнели, далеко на востоке на темно-синем небе появились кроваво-красные отблески. Берег и взбудораженную реку окутывал молочно-белый туман. Где-то в лесной чаще раздался крик птицы, тут же в ответ раскричались попугаи, им стали вторить хриплые, пронзительные голоса ревунов, «карканье» цапель, клекот аистов, посвист ястребов. Джунгли пробуждались от ночного сна. Светало…

Новицкий начал поиски в прибрежных зарослях, там кампы хранили лодки. Агуа так настаивала на том, чтобы они бежали к реке, как будто была уверена, что там найдется подходящая лодка. И предположения Новицкого скоро подтвердились. В зарослях у самой воды обнаружилась выдолбленная из ствола лодка с плоским дном. В ней лежали два крохотных весла, на них были выжжены оригинальные узоры, позволяющие определить, кому они принадлежат. И еще там была длинная гладкая жердь для отталкивания от мели. Новицкий взглядом знатока окинул лодку, оценил ее солидность, надежность.

– Прямо садись и плыви!

Путаясь в зарослях, обнаружил еще две лодки побольше, в них не было весел. Вернувшись к первой лодке, Новицкий начал сталкивать ее на воду. Труда ему это не составляло, после ночного ливня в горах быстрое течение скоро подхватило лодку.

– Ян! – позвал он.

Тут же и Смуга с мешком и покуной оказался рядом с лодкой, уже погрузившейся носом в воду.

– Да, капитан, признаю, твоя индейская симпатия оказалась на высоте, – одобрительно заметил Смуга. – А другие лодки здесь есть?

– А как же! Две, и большие, только без весел.

– Индейцы весел не оставляют, это их частная собственность, – пояснил Смуга. – Раз ты нашел весла в лодке, значит, кто-то хотел помочь нам бежать. Ладно, об этом поговорим потом, а теперь двигаем!

– Янек, в экспедиции, как в армии, должен быть командир, – отозвался Новицкий. – Вообще командир ты, но уж позволь, на воде командовать буду я. Река разбушевалась, вода прибыла, всякое может случиться. Видишь ли, я с водой на «ты» с раннего детства. Вырос над нашей любимой Вислой, а в ней столько предательских омутов, переменных течений, мелей. Я еще мальчишкой уже спасал утопленников.

– Все в порядке, капитан! Видел, какой ты мастер там, на Амуре. Приказывай!

– Добро! Штуцеры ремнями укреплены на спинах. Патроны под рубашки! Обвяжем лианами, чтобы они не выпали. В случае чего у нас под рукой будут кольты. Если вдруг перевернемся, плыви к ближайшему берегу, мешками и покуной займусь я. А теперь садись на нос, бери весло, загребай слева. И держи весло как следует, если выпустишь, нам конец.

Смуга кивнул, уселся на указанном ему месте. Он прекрасно отдавал себе отчет, что плавание по бурной реке требует немалого умения, смелости, отваги и силы. Всеми этими добродетелями в полной мере обладал великан – моряк с Повислья. Новицкий прежде чем сесть в лодку, внимательно огляделся кругом…

Совсем уже рассвело. Цикады завели свои хоры. Туман расступался, таял в ярких красках восхода. Бурные, мутные, желтые воды реки несли пальмовые ветки, тростник, пучки водорослей. А в глубинах таились электрические и ядовитые скаты, прожорливые пираний, похожие на небольших угрей, рыбки канеро, заползающие в отверстия тела человека, крокодилы, сотни разных других, опасных, и не очень, существ. Принудительное купание для неудачливого моряка могло кончиться весьма плачевно.

По обоим берегам реки густо росли деревья, стройные пальмы, бамбук и тростник. Переплетенные корни покрывали недоступные берега, спускались в воду. Сверху, как зонт, свисали громадные ветки, затеняя реку у берегов. Если бы плыть в таком натуральном туннеле, лодку трудно было бы заметить, но скрываться под покровом растительности тоже было небезопасно. С ветви могла спуститься ядовитая змея или могучая анаконда, притаившаяся над водой в ожидании добычи, на лодку мог напасть рой противных лесных муравьев или ядовитых ос. Поразмыслив, Новицкий сказал:

– Сдается мне, Янек, этот коротышка Тасулинчи со своими дикарями далеко не уплыл. Наверно, буря загнала их на берег. Не слишком ли рано мы выплываем вслед за ними?

– Сам о том же думаю, – откликнулся Смуга. – Смерть идет за нами по пятам.

– Плыть по середине реки было бы быстрей, но тогда эти с Тасулинчи нас тут же заметят. Спокойнее, но медленнее будет плыть недалеко от берега, там, если надо, можно быстро пристать. Что думаешь, Ян?

– Погоня для нас опаснее, – ответил Смуга. – Лодки у кампов большие, гребцов много. Могут нас догнать. А Тасулинчи может пристать только где-нибудь на песчаной отмели, берега-то неприступны, мы такую отмель увидим издалека. Пока поплывем посередине, а потом прижмемся ближе к берегу.

Новицкий срезал несколько гибких лиан, они перевязались ими, чтобы не выпали коробки с патронами, спрятанные под рубашками. Разместил мешки и покуну на дне лодки, столкнул на воду и вскочил на корму.

Подхваченная стремительным течением лодка глубоко погрузилась в воду, заколебалась, как раненый конь, попробовала развернуться кормой вперед, но опытный моряк умелыми движениями весла укротил ее строптивость, принудил к послушанию. Поплыли по течению посередине реки. Смуга и рулевой Новицкий оказались слаженной парой гребцов. Новицкий высматривал и умело огибал опасные водовороты или островки растущих из воды кусюн, а когда не раз столкновение уже казалось неминуемым, Смуга быстро откладывал весло, чтобы жердью оттолкнуться на безопасное расстояние.

Как и всегда ранним утром или ближе к вечеру на реке появились снежно-белые цапли, розовые фламинго, разноцветные крикливые попугаи и дикие утки. Временами над ними начинал зловеще кружить ястреб, тогда птиц охватывала паника – одни сбивались в клубок, поднимая пронзительный крик, другие, что есть мочи, спасались в глубине леса. Тропический лес был царством тысяч различных птиц/начиная с громадных, вроде гарпии, и кончая крохотными колибри, бывающими размерами не больше пчелы. И каждый вид имел свой, неповторимый голос. Одни чаровали пением, другие издавали странные, скрежещущие звуки.

Южную Америку назвали «птичьим материком», но тропический лес вовсе не был райской идиллией.

Под роскошным зеленым пологом шла неустанная борьба за выживание. Деревья, кусты, молодая поросль жадно тянулись к животворящему солнцу и по праву сильного душили растения послабее. Точно также и в мире животных шла битва за существование. Хищные звери устраивали кровавые пиршества, смерть представителей одних видов означала жизнь для других. Вот и утренний ветерок доносил из чащи какие-то глубокие вздохи, жуткое урчание, грохот, хохот, свист и гавканье, а временами раздавался раздирающий душу крик умирающего зверя. Такова была утренняя песня первобытных джунглей.

Новицкий со Смугой напряженно прислушивались к таинственным отголоскам, всматривались в берега реки, время от времени оглядывались назад. А по обоим берегам по-прежнему тянулись стены зелени. Казалось, тропический лес вырастает прямо из реки. Только изредка в прибрежных кущах чернело отверстие низкого, угрюмого туннеля, вытоптанного животными, идущими на водопой.

После бессонной ночи и изнурительного побега друзей охватывала все большая усталость. Солнце начинало пригревать. Путешествие на небольшой лодке по вздувшейся реке, полной страшных опасностей, не давало даже минуты отдыха. Они были измучены, голодны. Любивший хорошо и много поесть Новицкий жевал листья коки, в них содержалось немного кальция. Восточная часть перуанских лесов была родиной коки, известной даже в Европе. Новицкий, когда выходил за пределы селения кампов, часто собирал овальные листочки, сушил их, резал и складывал на случай побега. И сейчас, поглядывая на мешочек, лежащий рядом с ним на дне лодки, призывал друга:

– Ян, жуй коку, вот как я! Правда, у меня во рту уже все омертвело и язык еле двигается, но индейцы таким вот образом обманывают кокой желудок и легче переносят всякие тяготы. Если уж дикари убедились в достоинствах коки, так что же нам отказываться?

– От этих дикарей многому можно научиться, особенно что касается жизни в тропическом лесу, – возразил Смуга.

– И то правда, каждый умен по-своему, – поддакнул Новицкий. Он выплюнул за борт волокнистый шарик, отдающий ромашкой, в него при пережевывании превратились листья коки. А потом продолжил: – Индеец в джунглях всегда найдет что перекусить, а у нас кишки играют марш.

Время тянулось, зной усиливался. Солнце помалу продвигалось к зениту. В воде, как в зеркале, отражались почти уже прямые лучи. Река просто сверкала в потоках ослепительного света. Джунгли давно уже умолкли, птицы исчезли с берегов.

Смуга прищурился, поглядел на небо:

– Все живое укрылось в чаще. Пора и нам убраться от этого адского зноя.

– Золотые слова! – с радостью откликнулся Новицкий. – Если кампы гонятся за нами, то и им придется переждать в тени. Мы прямо как в печке. Ребята Тасулинчи, небось, дрыхнут себе.

– Поворачивай вправо, – посоветовал Смуга. Лодка вплыла под кроны деревьев, свисающих над берегом реки. Ослепительный блеск воды немного ослаб, и течение здесь не было таким сильным. Правда, плыть от этого легче не стало. Под зеленым пологом не хватало воздуха, одурманивали испарения от гниющих листьев.

 

VII

В ТРОПИЧЕСКОМ ЛЕСУ

Лодка неторопливо плыла вдоль правого берега, в тени. Новицкий и Смуга напряженно вглядывались в нависающую над ними густую зелень, маневрировали в мешанине выступающих из земли корней. Через какое-то время они увидели маленькую бухточку в высоком берегу, подмытое быстрым течением дерево низко свисало над рекой, его крона уже погружалась и воду. Только благодаря мощным корням, цепко ухватившимся за берег, и лианам, подобно канатам оплетшим соседних лесных великанов, дерево еще не полностью погрузилось в воду.

– Пристань, прямо как из сказки, – тихо обрадовался Новицкий. – Лодку укроем в чаще ветвей, а сами отдохнем на берегу.

– Ты прав, надо переждать зной и немного отдохнуть, – согласился Смуга. – Только смотри, Тадек, чтобы не сломать ни единой ветки. Индейцы такой след не пропустят!

Лодка углубилась в гущу ветвей. Пока Новицкий привязывал ее к ветке, Смуга взобрался на склоненное дерево. Раздался визг обезьян, писк и трепет крыльев. Смуга присел на ствол.

– Подай мне штуцеры и мешки!

Новицкий вскоре присоединился к нему и оба перебрались на берег. Освещенные ярким светом берега и опушки леса заросли непроходимой чащобой. Густая поросль не давала пройти вглубь леса. Разные породы пальм с растрепанными султанами, колючий, растущий только в Южной Америке бамбук, тростник, буйно разросшиеся кусты и высокие травы – вот оно, отпугивающее преддверие джунглей. Только подальше от реки лес поредел.

В тени высоких палисандровых деревьев и американских кедров царила влажная прохлада. Солнечные лучи лишь изредка проникали через свод из перевившихся лиан и вьюнка, которые высоко над землей оплетали и соединяли кроны деревьев. Одни лианы тянулись к солнцу, другие свисали с зеленого потолка к земле подобно фантастическим, ажурным гирляндам, расцвеченным пылающими чашечками цветов. Высокие деревья росли по одному, иногда парами и группами, иногда среди них попадался одинокий великан, сам по себе представлявший отдельный мир.

Смуга и Новицкий озирались в мрачных, влажных, угрюмых джунглях, завистливо стерегущих свои несметные богатства. Росло здесь ценнейшее черное дерево, золотоносные каучуковые деревья, хлебное, гуттаперчевое, лаковое, коричное, фиговое деревья, железное дерево с такой твердой древесиной, что не брал его топор, такие деревья, сок которых давал пропитание и лечил, и такие, вытяжки из которых ослепляли и умертвляли.

В джунглях царили первобытные нравы. Деревья разрастались, тянулись к солнцу, а когда наступал им конец, падали от старости. Замшевшие, упавшие стволы образовывали непроходимые преграды. Повсюду виднелись следы частых ураганов – вырванные дьявольской силой деревья висели между других деревьев, оплетавшие их лианы не давали им падать на землю. Сквозь переплетение толстых корней, поломанных ветвей пробивались папоротники, самые разные травы, целительные свойства которых знали и использовали индейские жрецы. Росли там ядовитые и хищные растения. Воздух был пропитан одуряющими ароматами орхидей, ванили, запахами гниющих растений.

Смуга и Новицкий с превеликой осторожностью пробирались сквозь чащу, стараясь не оставить заметных следов. Кроме развеселых обезьян и птиц, они не видели и не слышали никаких других животных. Но это ничего не значило, ибо звери, ведущие ночной образ жизни, отдыхали в своих логовищах, а дневных пугал каждый подозрительный шелест или незнакомый запах. В чаще таились ядовитые змеи, надоедливые насекомые и паразиты. Смуга высмотрел громадное, отдельно стоящее дерево, с его раскидистой кроны свисали связки лиан, они ограждали великана от других лесных растений.

– Вот здесь и остановимся, – сказал он, указав на одинокое дерево.

– Можно, оно нам подходит, – подтвердил Новицкий, но как-то приглушенно, ибо огромные стволы напоминали величественные храмовые колонны, а резкие ароматы – запах ладана. – А, акула тебя проглоти, какое-то странное дерево ты выбрал.

– Верное замечание, капитан! – похвалил его Смуга. – Не кто-нибудь, а сам Гумбольт признал его самым выдающимся творением тропической природы. Это сапуцая, американский орех. Ел когда-нибудь такие?

– А как же, только Томек говорил, что это не орехи, а семена.

– И был парень прав, – признал Смуга. – Но для нас важно, что их можно есть сырыми. Перед тем, как снова пойдем, нужно будет их собрать. Капитан, только не ложись на землю!

– Да помню я, помню! Тут-то человека и ждет какая-нибудь паршивка. На часок-другой повесим гамаки. Деревьев здесь навалом, места хватит.

Новицкий внезапно замер. Поблизости послышалось как будто постукивание по железу, а потом несколько ударов по наковальне. И снова, после короткого перерыва, постукивание и удары.

Правая рука Новицкий нащупала рукоять кольта. Он посмотрел на Смугу, но тот спокойно прислушивался к непонятным звукам, разглядывая ветви ближайших деревьев. А Новицкий стоял, как вкопанный.

Удары молотком повторились и в третий раз. Смуга протянул руку, указывая на что-то другу. Новицкий посмотрел в ту сторону. На ближайшей ветке сидела белая птица с зеленым подгрудком, черным клювом и коричневыми лапами. Во всей птичке от клюва до хвоста, было не больше двадцати пяти сантиметров, но вот она подняла голову, и раздалось постукивание и удары по наковальне. Трепеща крыльями, присела рядом светло-зеленая самочка с темно-зеленой головой и желтым брюшком.

– А, кит тебя проглоти! – еле выговорил ошеломленный Новицкий. – А я-то думал, тут поблизости кузница.

И снова раздались металлические звуки, им, как эхо, ответили удары по наковальне. Видно, были здесь и другие такие птички. Фантастические звуки завораживали, казалось, много-много звоночков перекликаются друг с другом.

– Что это за чудные пташки? – спросил восхищенный Новицкий.

– Это арапонга, – объяснил Смуга. – Мало о них известно, потому что они очень пугливые и живут в верхних этажах леса. Вот уже их и нет!

Арапонга стаей снялись с деревьев и пропали в чаще. Смуга с Новицким возобновили развешивание гамаков.

– Прежде, чем отдохнуть, неплохо бы немного перекусить. В кишках музыка гремит, – вздохнул Новицкий. – Ты говорил, у тебя есть вяленая рыба…

– Есть-то есть, но лучше бы нам не тратить наши и так скромные запасы, – вздохнул Смуга. – В джунглях надо следовать примеру местных жителей, они хорошо приспособились к здешним условиям.

– Золотые слова! – согласился Новицкий. – С волками жить, по-волчьи выть.

– Ну, тогда не побрезгуй индейским лакомством. Думаю, мы найдем его здесь столько, сколько душа пожелает.

– Небось, страшная гадость, но ты ведь знаешь, я без капризов, – сказал Новицкий. – Это ведь ты тогда кривился на масато, а я бы сейчас с таким удовольствием его глотнул.

– Раз так, поищем в кладовке, – сказал Смуга, обстукивая гниющие стволы повалившихся деревьев.

– Мы что, труху будем есть? – насторожился Новицкий.

– Нет, конечно, – успокоил его Смуга. – Ну-ка, дай мне нож.

Он склонился над толстым мшистым стволом. Вырезал широкую полосу коры и оторвал ее от ствола, в стволе показались сотни выдолбленных отверстий. Из одного отверстия он вытащил толстую личинку кремового цвета, сильно напоминающую шелкопряда. Оторвал ей голову и, бросив взгляд на друга, подставил рот под текущую из личинки беловатую, довольно густую жидкость. Облизал языком липкие губы и поощрил Новицкого:

– Давай, капитан, не бойся, угощайся смело!

– Я вижу, ты хочешь меня попотчевать червями, – сказал Новицкий. – В Азии один китаец угощал меня пиявками в сахаре, так в Америке для разнообразия можно попробовать червей. И как же они называются?

– Это личинки коро. Обитают в гниющих стволах некоторых видов деревьев. Отверстия проделывают как раз они, – объяснил Смуга. – Довольно вкусно, попробуй!

Новицкий, не торопясь вытащил из отверстия большую толстую личинку, прикрыв глаза, проглотил необычное «лакомство». И тут же нахмуренное лицо его прояснилось, он живо возобновил охоту.

– Ну, капитан, что скажешь? – лукаво спросил его Смуга.

– Ничего, неплохая закуска. По вкусу похожа на молоко из кокосового ореха, а густотой и нежностью напоминают топленое масло. А питательный, паразит, и в животе у меня перестало урчать.

– Индейцы почитают коро весьма питательным деликатесом и прежде всего предназначают его вождям и старикам, – объяснил Смуга.

– В каждой стране свои обычаи, – поучающим тоном произнес Новицкий.

– Знаю, что в джунглях дикари едят все, что только двигается в земле, по земле и в воздухе. Термитов, муравьев, саранчу, всяких ползучих гадов, даже вшей. Но уж никак не думал, что я сам буду есть червей.

– Что ж, эти бедняки считают, что любой дар божий – все на пользу, сказал Смуга. – Самый большой враг человека – голод.

– Конечно, конечно, но считать червя лакомством? Не хотел бы я услышать, что сказал бы мой папаша там, на Повислье, если б ему подсунули этот индейский деликатес, а ведь мои старики, да и я тоже, бедные. А по мне, так нет ничего лучше, чем хорошая свиная отбивная, с кислой капустой, а пить – так ямайский ром!

– Да, уж, представляю, что бы он сказал! – развеселился Смуга. – Ну, пора отдохнуть. Когда солнце немного склонится к западу, надо будет отправляться в путь. Но прежде я тебе расскажу, что случилось, когда я перед побегом пошел за вещами.

– Я как раз хотел об этом спросить, – ответил Новицкий. – Ты давай рассказывай, как это ты заполучил кольты и золото, а я тем временем глотну еще немного червяков.

Смуга посмотрел, размышляя, затем начал:

– Как ты знаешь, кампы позволяли мне передвигаться среди развалин. Времени мне хватало, так что мне удалось проникнуть в такие тайны древнего города, какие не известны и кампам.

– Ты имеешь в виду разные потайные переходы? – вставил Новицкий.

– Не только это, капитан!

Заинтересованный Новицкий прекратил охоту на личинок и воскликнул:

– Вот это да! Что ты там вынюхал?

– В укрытых подземельях я обнаружил гробницы инков и сокровищницу, в ней они спрятали все, что им удалось спасти от грабителей – испанцев.

Новицкий оцепенел, на лице его рисовалось громадное внутреннее напряжение. Наконец, приглушенным голосом он спросил:

– Ты говорил об этом нашим ребятам?

– Только Томеку, я показал ему гробницы и сокровищницу.

– И что он? Что он сказал?

– Сказал, что на этих сокровищах тяготеет кровь убитых инков. Он и сам не хотел взять из них ни малейшей крохи, и решил, что мы не скажем никому о моем открытии.

Новицкий так и просиял, растрогался:

– Дорогой мальчик! Ни минуты не сомневаюсь, что он мог только так поступить. Я-то хорошо его знаю.

– Сознаюсь, и я был не меньше тебя уверен, – произнес Смуга.

– Так какого черта ты показывал ему эти сокровища?

– Видишь ли, Томек признался, что ты велел продать подаренную тебе махарани яхту, чтобы раздобыть деньги и выручить меня. Я-то знал, что для тебя яхта значила, вот и…

– Братец, да как ты мог? – обиделся Новицкий. – Да я для тебя дал бы голову отрубить, а ты говоришь о какой-то яхте! И если ты потому дал мне горсть золота, а сам брать его там не хотел, и Томек тоже, так я сейчас выброшу его, и дело с концом!

Порывисто он вытащил из кармана узелок и стал его развязывать. Глаза Смуги подозрительно заблестели, голос предательски задрожал:

– Подожди минуточку! А теперь я тебя спрошу: как ты можешь думать, что я нарушил наше с Томеком решение?

– Так ведь ты взял золото! – воскликнул Новицкий.

– Ничего я не взял! – энергично возразил Смуга. – В том-то и дело, что не взял.

– Ничего не понимаю. Так откуда оно у тебя?

– Мне подарил его потомок инков.

– Кто, сто дохлых китов, тебе подарил?

– Спокойно, капитан, спокойно! – произнес Смуга. – Ни за что не догадаешься.

– Кто? – Новицкий потерял уже всякое терпение.

– Супруг твоей поклонницы, жрец Онари.

Новицкий в ошеломлении смотрел на друга и не скоро снова подал голос:

– Жрец? Невозможно поверить! Как это было?

Смуга рассказал, что произошло, когда он пошел к своему тайнику. Слушая его, Новицкий даже пару раз ущипнул себя, чтобы удостовериться, что это все не сон. Когда Смуга закончил, Новицкий сказал:

– Значит, даже тебя Онари поразил своим поведением. Я тогда заметил, что ты возвратился сам не свой. Да, он, этот дикарь, поразил нас обоих. Мало кто из белых людей отважился бы на такое. И никогда больше я не назову его дикарем. Так эта оставленная для нас лодка – тоже его рук дело?

– Никакого сомнения, – подтвердил Смуга. – Агуа действовала с согласия мужа. Они оба возвратили тебе долг благодарности. И как теперь ты относишься к этому золоту?

Новицкий пренебрежительно махнул рукой:

– Да плевать мне на него! Онари ведь тебе его отдал, ты и переживай. Я рад только тому, что сам заработал. Мой дорогой папаша часто говорил, что от денег у людей бывает худо в головах.

– Я поделился с тобой тайной, которую мы с Томеком, ради этих несчастных индейцев, решили никому не доверять. Теперь ее знают трое.

– А, твои слова влетели мне в одно ухо, а из другого вылетели. Уже ничего не помню, не беспокойся. Ну, давай все же немного поспим.

Они развесили гамаки между пальмами, что пониже, дорожные мешки положили себе под головы и, держа штуцеры под рукой, улеглись спать.

Простодушный Новицкий, сама беззаботность, уснул сразу, как закрыл глаза. Но то был не глубокий, приносящий забвение и отдохновение, сон, а скорее чуткая дремота, свойственная привыкшим к опасности людям. Вот и сейчас, после необыкновенного повествования Смуги приснились ему Агуа и ее загадочный муж. Пригожая индианка настаивала, чтобы Новицкий взял ее с собой, а Онари стоял рядом, бросая на них зловещие взгляды. Новицкий изворачивался, как мог, жалко ему было Агуа. Он уж вроде решился поддаться на ее просьбы, как вдруг неизвестно откуда взялся Томек и, подмигивая приятелю, нашептывал: «Бери ее с собой, Тадек! Женись на ней, она будет подсовывать тебе питательных червей. Ты ведь любишь хорошо поесть!» Жрец тем временем щелкнул пальцами и в его ладони появилась длинная, как солитер, личинка. Он держал ее за хвост, а на другом ее конце виднелась головка с лицом Агуа. Личинка выгибалась к Новицкому, шепча: «Съешь меня, съешь». Уже почти касалась его рта… Агуа вскрикнула и… Новицкий проснулся, открыл глаза.

Это верещали обезьяны на деревьях, они были возбуждены интересным зрелищем на земле, где птица на длинных ногах и с длинной шеей пыталась схватить змею. Пучок перьев, усевшийся почти у самого изогнутого клюва, воинственно топорщился. Птица не отрывала глаз от извивающейся змеи, бдительно следила за всеми ее движениями, подскакивала и отскакивала, обороняясь крыльями от укусов. Улучив, в конце концов, подходящий момент, кинулась, когтями пригвоздила змею к земле и клювом умело хватила ее пониже головы. Схватка тут же закончилась. Пташка пожирала змею к великому удовольствию обезьян – они так же, как и люди, единственные в животном мире чувствуют отвращение и панически боятся змей.

Новицкий бросил взгляд на Смугу. Тот тоже наблюдал за драмой. Когда все закончилось, Новицкий заметил:

– Толковая птица! Располосовала змею не хуже африканкой птицы-секретаря.

– Да, ты точно подметил. А они, может, и родня. Это кариама из тропической Америки, вид почти вымирающий. Ты заметил, что пучок перьев у нее на голове спереди, а у птицы секретаря – сзади?

– Верно, а то я смотрю – что-то не так. Пора смываться отсюда, Янек.

– Сейчас двинемся, может, хочешь еще коро?

– Нет, хорошенького понемножку, – пробурчал Новицкий, – после этого индейского деликатеса такой чудной сон мне приснился… В путь! Вот только нарву еще этих якобы орехов.

 

VIII

НА РЕКЕ

Солнце склонялось на запад. Над рекой опять замелькали снежно-белые цапли, фламинго, разноцветные попугаи и мрачные черные стервятники. У берега беззаботно ныряли водяные курочки. Цикады завели свою монотонную предвечернюю песню.

Смуга с Новицким все чаще поглядывали на высокие, крутые берега, покрытые непроходимой чащей, высматривая себе место для ночлега. Но оба берега по-прежнему казались совершенно неприступными. Временами, правда, среди кручин выглядывали узкие полоски маленьких песчаных пляжей, но уж слишком они бросались в глаза, да к тому же именно на них, подобно высохшим деревьям, вылеживались крокодилы с широко разверстыми пастями. Одни только стремительные птицы осмеливались временами проскользнуть между громадными тварями, на отмелях легче было схватить рыбу или краба.

– Ах, проглоти вас акула! – злился Новицкий. – Вот-вот ночь на дворе, а нигде нет места для стоянки.

– Нет у нас больше времени на поиски, – сказал Смуга. – Придется провести ночь на реке,

– В темноте разобьем лодку, как пить дать! – забеспокоился Новицкий.

– О том, чтобы плыть, нечего и думать! Переночуем в лодке у берега под защитой нависающих крон.

– Только бы крокодилы или анаконды не решили нами закусить, – заворчал Новицкий. – Наша лодка для них что скорлупка. Аж страх берет, как смотрю в их открытые пасти!

– Верно говоришь, капитан. Из-за крокодилов и анаконд индейцы никогда не ночуют в лодках. Но у нас нет выбора, будем дежурить по очереди. Пока еще светло, подойди поближе к левому берегу.

– Давай вон туда, там вроде поменьше отмелей с этими тварями.

Откладывать ночлег дальше было никак нельзя. Солнце посылало на джунгли розовые лучи. В любую минуту могла настать ночь, и Новицкий короткими, сильными ударами весла направил лодку к берегу. Вскоре они вплыли под склоненные над рекой кроны деревьев. Из объял полумрак. Развесистые кроны склонялись иногда так низко, что им приходилось чуть ли не ложиться на дно лодки, проходя под ними. Душный воздух был пропитан гнилостной вонью.

Прибрежные течения не были такими быстрыми.

Смуга отложил весло и высматривал место для ночной стоянки, но вдруг резко снова схватился за весло и вместе с Новицким живо толкнул лодку вперед.

– К чертям собачьим, чем это так завоняло? – рявкнул Новицкий, с отвращением отворачиваясь от берега.

– Где-то здесь валяется крокодилья падаль, – неохотно объяснил Смуга.

– Да ведь воняет-то мускусом! – возразил Новицкий.

– Ну вот потому и говорю, что то гниет крокодил, – подтвердил Смуга, – у этой твари железы выделяют сильный мускусный запах.

– Черт, а я об этом забыл. Тошно мне от этой вони, глотнуть бы сейчас ямайского рома. Хоть бы Томек не забыл о нем.

Вскоре они остановились под склоненным над водой раскидистым деревом.

– Приставай, капитан!

Новицкий привязал нос и корму лодки канатами к кронам деревьев, тщательно проверил, быстро ли развяжутся затянутые им узлы, если вдруг потребуется тут же отплыть, наконец удовлетворенный, уселся в лодке. Положил штуцер справа от себя, приготовил кольт, внимательно огляделся кругом. Только лишь уверившись, что в памяти его четко отложилась топография окрестностей, Новицкий приступил к вяленой рыбе, скупо выложенной перед ним рукой Смуги.

Птицы исчезли. Небо на закате становилось все темней. Все голоса в джунглях умолкли, наступила предвечерняя тишина. И вскоре, как будто кто-то выключил солнце, настала субтропическая ночь.

Смуга и Новицкий, до предела вымотанные ночным походом по тропическому лесу и дневной борьбой с быстрым течением полноводной реки, неподвижно и молча сидели в лодке. Новицкий, борясь с подступающей сонливостью, раздвинул свисающие над ним ветви раскидистого дерева, устремил взгляд в усеянное звездами небо. На бледном серебристом фоне, подобно длинной ленте, вился Млечный Путь, а на его краю горело самое известное созвездие южного неба – Южный Крест. Из-за черной кромки леса как раз выплывала луна. В ее серебристом свете все выглядело иначе, чем днем, сказочным, таинственным. Джунгли, умолкшие под полуденным зноем, начинали ночную жизнь. Из дебрей доносились шелесты, ворчание, свист, жалобные стоны, тревожные вскрики и трепетание крыльев. У берега отзывались большие лягушки, голос их напоминал посвистывание.

Заглядевшийся в небо Новицкий вздрогнул и тут же забыл о звездах, сон как рукой сняло. Высоко над ним прозвучало продолжительное насмешливое хихиканье какой-то ночной птицы. Одновременно рядом, на берегу, раздалось какое-то всполошенное кудахтанье, ворчание, а все заглушил мощный рык, как бы сплетавшийся из самых разных ужасных голосов. Зашелестела прибрежная чаща, затем послышался плеск воды, как будто кто-то тяжелый неуклюже плюхнулся в воду.

– Это кайманы дерутся из-за добычи, – прошептал Смуга. – Наверно, поедают ту смердящую падаль.

– Их там целая стая, слыхать и старых, и молодых, – тоже шепотом отозвался Новицкий.

– Посидим тихо, чтобы они нас не обнаружили.

Они умолкли и напряженно прислушивались. Вообще-то крокодилы довольно трусливы, и только в определенных обстоятельствах становятся опасными для людей. Положение могло бы крайне осложниться, если бы они перевернули или разбили лодку. По не слишком толстым ветвям нельзя было забраться на дерево, непроходимая чаща на берегу гремела загадочными голосами. Потеря лодки означала бы полный крах побега. Даже такие решившиеся на все смельчаки не смогли бы пешком продраться по джунглям на условленную встречу у боливийской границы.

Друзья прекрасно сознавали, в каком опасном положении они находятся, потому бодрствовали, вслушиваясь в лесные звуки. Становилось заметно холоднее, за дневным зноем следовала холодная ночь. Пока ничего необычного не происходило, лишь тучи зудящих комаров окружали лодку и безжалостно кусали неподвижно сидящих в ней Смугу и Новицкого. Вдруг нечто шершавое мощно толкнуло лодку, которая сильно накренилась на правый борт. Новицкий со Смугой моментально отклонились к другому борту, чтобы уравновесить наклон. Один за другим о лодку ударялись костяные панцири крокодилов, подталкивая и раскачивая ее. Было во всем этом что-то жуткое – прожорливые бестии проплывали совершенно бесшумно, о том, что они здесь, свидетельствовали лишь опасные толчки лодки да глухое шуршание трущихся о борт чудовищных, бронированных тел. Наконец крокодилы оставили лодку в покое.

Было холодно, однако Новицкий вытер пот со лба, глубоко вдохнул воздух. Но едва он глянул на реку, увидел поблизости поблескивающие тусклым огнем глаза крокодилов. Хитрые твари, оказывается, никуда не ушли.

– Ян, видишь? – прошептал он.

– Вижу! – тоже шепотом ответил Смуга. – Они от добычи так легко не откажутся. Только бы не пытались проплыть под лодкой.

– Перевернут ее, и нам конец! – проговорил Новицкий. – Будем сидеть тихо, может они нас оставят. Поспи, Янек, а я покараулю.

– Ладно, я тебя скоро сменю.

Новицкий не сводил глаз с воды. Время от времени еще вспыхивали тусклые огоньки, но крокодилы уже не подплывали слишком близко. Короткая субтропическая ночь тянулась для Новицкого бесконечно, но согнувшегося в три погибели Смугу он не будил. Все-таки тому этот побег дался еще тяжелей. Что-то теперь поделывает Томек. Новицкий не сомневался, что его любимец непременно поспешит им на помощь. На такого друга можно положиться! Ему припомнились разные совместные приключения. Одновременно Новицкий, не переставая, наблюдал за прибрежной чащей. В ней горели сотни фосфоресцирующих разноцветных огоньков. Были то американские светлячки.

Они напомнили Новицкому время, когда они вместе с Томеком искали пропавшего Смугу. Тогда Томек по вечерам составлял карту исследованных окрестностей, а Салли и Нэнси ловили для него светлячков и сажали их в банку. Пять-шесть пойманных жучков давали столько света какого-то металлического оттенка, что и после наступления темноты Томек имел возможность работать над картой.

Новицкий похвалил тогда Томека за изобретательность, но тот в ответ объяснил, что использовать светлячков надумал вовсе не он. Один исследователь Южной Америки рассказывал ему, что некоторые индейцы ловили этих насекомых и пользовались ими как фонарем, а индианки при их свете вечерами шили, а также украшали себя, накидывая на головы сеточки со светляками.

Мерзкие крики и наводящий ужас вой оторвал Новицкого от приятных размышлений. Смуга тоже разом проснулся и с упреком в голосе спросил:

– Почему ты позволил мне так долго спать? Я ведь должен был тебя сменить.

– Как тут заснешь, когда те твари рядом прячутся, – объяснил Новицкий, – только никогда еще это страшное вытье не доставляло мне такую радость, как сейчас. Этот обезьяний будильник означает рассвет.

– Верно, капитан. Не очень-то приятная ночка нам досталась, – согласился Смуга.

Обрадованные, они смотрели на восток, где темное небо наливалось красным. В прибрежных зарослях раздавался щебет птиц, а к раздирающим голосам ревунов присоединились крики попугаев и монотонное пение цикад.

– Отвязывай лодку, капитан, и в путь! – велел Смуга.

– Да, пора, пора!

Через минуту они уже плыли посередине реки, еще покрытой легким туманом. Вскоре на серо-зеленом фоне неба появились над водой «каркающие» цапли и крикливые попугаи. Проведшие всю ночь в одуряющих прибрежных испарениях, Смуга с Новицким теперь имели возможность вздохнуть полной грудью. Их окружали не поддающиеся точному определению, но весьма приятные ароматы, присущие утру в субтропиках. Туман быстро рассеивался, солнце все выше подымалось над лесом. На кое-где виднеющихся пляжах грелись крокодилы и гигантские черепахи, серебрились цапли, фламинго тяжело подымались к воздух. У берегов забавлялись водные курочки и дикие утки.

Новицкий энергично орудовал веслом. Управляя лодкой, он частенько поглядывал назад, нет ли погони, его немало мучал голод, поэтому он с вожделением поглядывал на черепах, разлегшихся на песке. Они напоминали ему о его любимой яичнице.

– Янек! – не выдержал он наконец, – может, остановимся, поищем черепашьих яиц?

– Ты читаешь мои мысли, капитан, – поддержал его Смуга. – Только рано нам еще останавливаться. Если кампы за нами гонятся, то наверняка уже наступают нам на пятки. Противостоять им будет нелегко, у них карабины. Я же сам учил их ими пользоваться, и они оказались понятливыми учениками.

– Ну, дорого бы им пришлось заплатить за наши жизни. У нас есть двести патронов.

– Если бы хоть один кампа погиб от нашей руки, они бы гнались за нами, пока не отомстили.

– Это уж само собой, – согласился Новицкий. – А я тебе вот что скажу – не хочу я, чтобы дошло до драки. Кампы ведь нам ничего плохого не сделали, они такие, какими их природа сделала, что с них возьмешь.

– Некоторые тебе даже очень нравились, – произнес Смуга, поглядывая на опечаленного друга.

– Чистая правда! К дохлым акулам! Мы между молотом и наковальней… Перед нами Тасулинчи, а за нами его дружки. А, может, погоня отправилась той дорогой, которой бежал Томек?

– Скорее всего, ищут нас одновременно в разных направлениях, – заметил Смуга.

– Да, придется с этим считаться, – вздохнул Новицкий. – Как думаешь, Янек, далеко еще до Укаяли?

– Из слов Агуа следует, что из убежища кампов можно добраться до Укаяли за три дня. Один день уже прошел, сегодня второй день, так что завтра-послезавтра мы должны там быть и переправиться на правый берег.

– Ну, так быстрее за весла! – выкрикнул Новицкий.

Они гребли, не переводя дыхания, не обращая внимания на грызущий их голод. Не остановились и тогда, когда солнце стояло в зените, лишь поплыли немного поближе к берегу, с которого свисали раскидистые кроны деревьев, защищавшие от палящих лучей солнца. Пролившийся после полудня кратковременный дождь им не помешал, только Новицкий все озабоченнее поглядывал на небо. Наконец, уже крайне обеспокоенный, он позвал:

– Янек, остановимся на минуточку!

– В чем дело, капитан? – повернулся к другу Смуга.

– До сих пор солнце до полудня было перед нами, а после полудня оставалось за спиной, что означало, что мы плывем на восток. А сегодня солнце передвинулось на левый борт, то есть мы свернули на юг и отклонились от прямого пути на Укаяли.

– Я тоже заметил, что течение реки меняет направление. Надо глянуть на карту.

Смуга достал из мешка оставленную Томеком карту, сверился с компасом, подумал и высказал, наконец, свое суждение:

– Местность, где мы сейчас находимся, на карте представляет собой белое пятно. Нашей реки на ней нет. Мы можем сделать какие-то выводы лишь благодаря дополнениям, какие внес Томек, и его заметкам на полях. Скорее всего, мы находимся на одном из неизвестных до сих пор притоков реки Тамбо. Гран-Пахональ расположена на северо-востоке. Надо признать, Томек – великолепный картограф!

– Дорогой мальчик! Когда мы тебя искали, он один не дал нашему проводнику обвести нас вокруг пальца, тот нарочно нас все время запутывал, чтобы мы потеряли ориентацию, – сказал Новицкий. – Все вечера напролет гнул спину над картой, вносил в нее всякие свои дополнения. Говоришь, мы на притоке Тамбо! А это хорошо или плохо? Ничего не слышал о такой реке.

– Укаяли образуется слиянием Урубамбы и Апуримака. Апуримак на разных своих отрезках имеет разные названия. Его срединная часть – это собственно Апуримак, дальше река называется Переной, а еще дальше, уже как Тамбо, сливается с Урубамбой и вместе они образуют Укаяли. Вот, посмотри на карте.

– Да, здесь все ясно, – признался Новицкий. – Ты только не ответил, хорошо это для нас или плохо?

– Пока трудно определить. Земля кампов расположена в треугольнике между реками Пачитея, Укаяли, Тамбо и Перена. По берегам Тамбо живет много свободных кампов.

– Из огня да в полымя, – обеспокоился Новицкий, – хорошенький путь для побега подсунули нам Агуа и ее муженек.

Смуга задумался, затем изрек:

– Ты понимаешь, для нас все пути одинаково опасны.

– Я знаю, но для чего Онари, вроде бы к нам расположенный, посоветовал бежать по реке, если она приведет нас прямо к кампам, от которых мы бежим?

– А по-моему, это доказывает, что хитрый жрец умеет логически мыслить. Он поступил весьма разумно, предлагая нам именно этот путь.

– Говори яснее, Ян, я ничего не понимаю!

– Ну, вот слушай. Что делает человек, спасающийся от львов? Прежде всего старается обогнуть их логовище. Согласен?

– Ясно, как день, – подтвердил Новицкий.

– Кампы для нас те же львы. Где они будут нас искать?

– Погоди, погоди, у меня что-то начинает в голове проясняться, – воскликнул Новицкий. – Кампы думают, что мы не знаем о предстоящем восстании. В их представлении, мы были бы идиотами, двигаясь в направлении реки Тамбо к их селениям. Поэтому можно предположить, что погоня пойдет сначала на запад, по пути Томека, кампы ее уже знают. Мы же, отклоняясь на юг, выигрываем во времени. Агуа ведь предупреждала, что когда мы окажемся на Тамбо, тамошние кампа вступят уже на тропу войны далеко на Укаяли, и это облегчит нам продвижение по Тамбо.

– Наверное, именно так Онари и рассчитал, – согласился Смуга. – И какое теперь твое мнение о жреце?

– Что там говорить, головастый парень! Он прав, говорят ведь, всего темнее под фонарем.

– Нам надо как можно скорей очутиться на Тамбо. Вот там мы и спрячемся, сориентируемся, а сейчас съедим остатки вяленой рыбы и в путь!

Ближе к вечеру течение привело их в обширную равнину. Вдали справа за темной линией леса вздымались горы. Новицкому не хотелось на них и смотреть, зато с вожделением поглядывал он на левый берег, там на водопоях часто появлялись агути, поблескивавшие блестящей меховой шубкой. Несколько раз заметил капитан водосвинок, они споро переплывали реку. Эти картины давали надежду, что можно будет поохотиться и хоть немного набить желудок. Так что все чаще он поглядывал на левый берег. Они как раз огибали песчаный островок, на нем отдыхали крокодилы. Прямо напротив него на левом берегу находилась небольшая поляна. Растущие на ней особые кустики создавали впечатление, что не так давно кто-то уничтожил здесь все заросли. Новицкий спокойно окинул поляну взглядом и внезапно вздрогнул, как будто что-то вдруг припомнив. Взволнованным голосом он воскликнул:

– Ян, я знаю эти места! Мы были здесь с Томеком. Вот на этой полянке мы останавливались, когда нас бросили носильщики из племени пира. Это мы убрали все кусты, чтобы отогнать змей, теперь здесь молодая поросль.

– Ты уверен? – спросил Смуга, взволнованный не меньше друга.

– Уверен? – обиделся Новицкий. – Даю моряцкое слово! Как только мы появились в этой долине, у меня что-то такое мелькнуло. Сначала я обратил внимание на одинокое громадное дерево на берегу, а рядом с ним тропинка на водопой и еще капибары. А потом большие кусты терновника, и вот сейчас эта поляна! Одновременно и то, и что-то не то. И вдруг я понял, что именно не то. Река! Мы с Томеком были здесь в сухое время года. Тогда это был просто широкий ручей, но сейчас, в конце сезона дождей, ручей превратился в большую, стремительную реку. Это-то меня и сбило.

– Слушай, Тадек, Томек мне говорил, что вскоре после ухода пиров вы обнаружили шалаш, а в нем моего умирающего проводника. Значит, если память тебя не подводит, шалаш где-то здесь.

– Разумеется! Шалаш или остатки от него. Верь мне, Янек. Я хорошо запомнил вон то развилистое дерево, на нем как раз Томека подстерегала анаконда, парень уцелел только благодаря Динго! И потом этот дьявольский терновник, Томек в него упал, я еле его вытащил. И тут же на нас напали осы. Как можно такое забыть?

– Приставай к берегу, капитан! – решил Смуга. – Попробуем поискать шалаш. Если это нам удастся, найдем по карте, где мы находимся, тогда дальше будет легче.

Вскоре они оказались на берегу, укрыли лодку в зарослях, старательно уничтожили все следы своего пребывания.

– Забирай вещи! – велел Смуга. – И теперь попробуй найти дорогу к шалашу.

– Я пойду первый, но ты, Янек, будь начеку! Здесь полно ядовитых змей. Сурукуку чуть не укусила Мару, к счастью, она успела заслониться щитом Габоку. Встречаются и жарараки.

Они шли уже около часа, когда, наконец, Новицкий остановился.

– Посмотри, Ян, вон на то высокое, раскидистое дерево на самом берегу реки. Разве его забудешь?

– Действительно, главный ствол расщепился как-то необычно, просто бросается в глаза, – согласился Смуга. – Вот здесь анаконда и напала на Томека?

– Совершенно верно, никакой ошибки! Теперь повернем в лес.

Новицкий внимательно оглядел окрестности, сделал еще несколько шагов и решительно нырнул в джунгли. С немалым трудом они продрались через заросли невысоких пальм. Вскоре чаща поредела, и просиявший Новицкий остановился:

– Янек, смотри! – прошептал он.

На лесной полянке стояло дерево с зонтичной кроной и перистыми листьями. Кора и плоды были покрыты большими колючками. В тени дерева притаился низкий шалаш, он был сделан из согнутых и скрепленных лианами верхушек невысоких гибких пальм.

– А ведь память тебя не подвела, капитан! – негромко прошептал Смуга. – Подойдем поближе.

Покрытие шалаша во многих местах уже порвалось, но низкий вход все еще закрывали толстые ветви терновника.

– А, теперь понимаю, почему мы так долго ждали тогда Габоку, когда он оставался один и разговаривал с умирающим проводником, – сказал Новицкий. – Это он заслонил вход терновником, чтобы в шалаш не проникли хищники.

– Все равно, небось, от бедняги мало что осталось, – заметил Смуга.

– Надо будет его похоронить.

– Похоронить человека – долг христианина, – согласился Новицкий. – Толковый был индеец, настрадался, жаль мне его, хоть он и сознательно завел нас в ловушку.

– Нет, нет, все было не так! – запротестовал Смуга. – Этот кампа знал о засаде и не предупредил нас, зато он честно выполнил то, чего я от него хотел. Это он вывел меня на убийцу Джона Никсона. И сам заплатил за это жизнью, зная, что мне не грозит смерть. Он считал, что служит своему народу. И, кроме того, благодаря ему вы сумели добраться до меня целыми и невредимыми.

– Ладно, не буду спорить. И если мы должны его похоронить, так шалаш уже не нужен, – говоря это, Новицкий начал срывать потрепанное временем покрытие.

Вскоре они в молчании смотрели на обнаженный человеческий скелет, лежащий на полуистлевшем лежбище из веток. Между ребер с левой стороны грудной клетки торчала рукоять ножа.

Новицкий первым прервал молчание:

– Мы тогда уже догадались, что Габоку прекратил страдания несчастного. Салли и Натка даже избегали Габоку, он, видимо, вызывал у них отвращение, а, может, и страх. Даже Томек хмурился, но я ему объяснил, что не стоит вмешиваться в дела воинов, воспитанных совсем иначе, чем мы.

– Ты был, наверно, прав, Тадек! – сказал Смуга. – Здесь не редкость, когда приканчивают одиноких и больных стариков, о которых некому заботиться. В таких случаях индейцы плачут, жалеют, но… убивают.

– Умирающий кампа, наверно, сам просил Габоку, чтобы тот оказал ему эту последнюю услугу, – добавил Новицкий. – В этом не было ни злости, ни ненависти. И хоть Габоку прикрыл терновником вход в шалаш, все равно одни кости остались. Видно, муравьи похозяйничали.

– Так оно и было, – согласился Смуга, – иначе не оставил бы он при мертвом его ружья и моего карабина, да еще с патронами.

– Тот кампа был мужественным человеком и воином, гак что положим оружие, за исключением ножа, вместе с ним в могилу. Пусть служит ему в индейской стране вечной охоты, – заключил Новицкий.

 

IX

НА РАСПУТЬЕ

Смуга с Новицким присели на бревне у свежей могилы, измученные срезанием веток терновника, те были им нужны, чтобы получше прикрыть могилу. Где-то поблизости послышался трепет крыльев, раздался треск, свист. Новицкий сразу насторожился, вопросительно посмотрел на друга.

– Это туканы прилетели на место жировки, очевидно, здесь недалеко растут дикие плодовые деревья, – объяснил Смуга. – Туканы оживляются как раз перед заходом солнца.

– Янек, скоро уже ночь, никуда мы сегодня не поплывем, – отозвался Новицкий. – Никто с реки нас здесь не найдет. Переночуем, а ты возьми духовое ружье, подстрели какую-нибудь птичку. На голодный желудок нам далеко не уйти. Мы сегодня плыли гораздо медленнее.

– Я тоже это заметил, ладно, останемся. Ты возьми котелок и сбегай на реку за водой, а я пойду на охоту. Подкрасться надо в одиночку, туканы очень пугливы.

– Иду, иду, заодно посмотрю, как там на реке, – с охотой отозвался Новицкий, обрадованный перспективой сытного ужина. Он достал из мешка котелок, взял штуцер и исчез в зарослях.

Смуга тоже не тратил времени даром. Штуцер и мешки он спрятал рядом с могилой. Вооружившись покуной, колчаном с отравленными стрелами и выдолбленной тыквой с хлопком, он направился в лесную чащу. Он крался под прикрытием зарослей, поглядывая на верхушки деревьев, поскольку туканы, любители диких плодов, в основном проживали в верхних этажах леса. Этих птиц можно было встретить в первобытных джунглях от Центральной Америки до Парагвая. Жили они малыми стаями, гнездились в дуплах деревьев, но созревание некоторых плодов в разное время года заставляло их часто передвигаться, и тогда они сбивались в большие стаи.

Смуга, идя на их характерные голоса, вскоре заметил чтиц на раскидистом дереве, усыпанном сочными плодами, и притаился в зарослях…

Туканы пока не заметили грозящей им опасности, они отдыхали на кронах деревьев, время от времени перекрикивались. Когда они кричали, у них был весьма потешный вид. Они отклоняли головку назад, поднимая громадный клюв перпендикулярно, одновременно крутясь в разные стороны, и пушили свои перья, как при токованьи. После треска и свистов следовал клекот, похожий на аистиный. Некоторые туканы уже приступили к трапезе, большими скачками передвигаясь вдоль ветки, изредка помогая себе крыльями.

Смуга открыл колчан. В лежащую на дне подушечку острым концом, пропитанным кураре, были воткнуты миниатюрные стрелы, не больше спички, сделанные из твердой древесины. Смуга осторожно всунул стрелу в тот конец покуны, что был предназначен для приложения к губам, заделал щель кусочками хлопка и огляделся вокруг.

На ближайшем дереве, сидя высоко на ветке, жировал крупный тукан. Длинным кривым клювом он бил по плоду.

Смуга прижал покуну к тубам, нацелил ее прямо в грудь птицы, глубоко вдохнул и сильно дунул. Отравленная стрела попала в тукана и он коротко взмахнул крыльями, как-то сжался и стал падать, беспорядочно ударяясь о нижние ветки. Только когда уже третий тукан упал на землю, остальные птицы с криком поднялись в воздух.

Смуга легко отыскал добычу и вернулся к могиле. Там он набрал веток потолще для костра, начал свежевать птиц. Когда Новицкий вернулся с котелком воды, Смуга как раз закончил их потрошить.

– Эге, я вижу, удачная была охота, – обрадовался Новицкий. – Ну, теперь немного отдохни, Ян, а я займусь готовкой.

– Что слыхать у реки? – поинтересовался Смуга.

– Наших преследователей ни слуху, ни духу, – ответил Новицкий. – Какие красивые перья у этих птичек! Ничего удивительного что индейцы в них наряжаются.

– Да, еще во время первых конкистадоров индейцы умели создавать из кожи и перьев тукана великолепные плащи и головные уборы. Я их видел в сокровищнице инков, помнишь, я тебе рассказывал.

– Диву даешься, что еще столько птиц здесь живет, раз индейцы так давно на них охотятся, – поразился Новицкий.

– В этом большая заслуга самих индейцев, они не уничтожают фауну бессмысленно.

– Так откуда, в таком случае, они набирают так много красивых перьев? – добивался Новицкий.

– Они используют слабоотравленные стрелы, те только ненадолго парализуют птицу, не причиняя ей большого вреда. Вырывают перья, а птицу отпускают и она вскоре обрастает новыми.

– Верно, как раз мне припомнилось! Когда мы были с Томеком в Аризоне, встретили там индейца, выращивающего орлов, их великолепные перья заменяют воинам ордена. Он, похоже, только вырывал у птиц перья.

– Если говорить о разумном использовании фауны и флоры, то, по сравнению с индейцами, белые люди ведут себя как безголовые варвары.

– Святая правда! Только мы все говорим, говорим, а уже ночь на дворе. Ты говорил, Ян, что у тебя есть деревяшки для разведения огня, дай мне. Надо экономить спички, их немного осталось.

Новицкий очистил от растений участок земли, ножом выкопал плоское углубление. Выбрал три толстых сука, сложил их наподобие звезды таким образом, что они сходились друг с другом в одном месте. Затем подложил под них сухой хворост. Он стал с такой энергией тереть друг о друга два мягких бруска, что хворост вскоре задымил, засверкали искорки. Новицкий с силой дул, пока не начали гореть сходящиеся концы трех поленьев. Вслед за этим по двум сторонам костра он воткнул в землю две ветки с раздвоенными верхними концами, положил на них третью ветку с навешанным на нее котелком с водой. Разделал туканов, уложил их в котелок, всыпал немного соли.

– Ну, капитан, ты молодец, – похвалил его Смуга. – Вижу, ты опытный бродяга. Все сделал не хуже индейца.

– Да, как воробей, клевал везде по зернышку, человек я любопытный, вот и научился разным практичным вещам, – отозвался довольный похвалой Новицкий. – Съедим птицу вареной, а то запах жареного мяса слишком далеко разносится.

– Я уж хотел это предложить, но, зная твою предусмотрительность, положился на тебя. Ты готовь еду, а я развешу гамаки. – Новицкий присел перед костром на корточки, ворошил поленья.

Смуга чувствовал, что он устал сильнее, чем Новицкий, и улегся в гамак, смотря из него на друга. Погруженные в размышления, они даже не заметили, как зашло солнце. Сверкающие на небе звезды и серебристые лучи восходящей луны давали достаточно света, отгоняли тьму ночи.

Прошло немало времени, прежде чем Смуга заговорил:

– Я вот думаю, капитан, что нам дальше делать? Независимо от того, в каком направлении устремились кампы в погоню, ясно, что главные их силы идут на сборный пункт, для встречи с Тасулинчи. И думаю, все воины сойдутся где-то на реке Тамбо, там, где так много селений свободных кампов.

– Вполне возможно, – отозвался Новицкий. – А раз так, наши кампы топают той же дорогой, что и мы. Предчувствие мне говорит, что они уже близехонько, прямо за нашими спинами. А мы плывем все медленней.

– Именно это меня и беспокоит, – признался Смуга.

– Если и дальше так поплывем, кампы нас догонят.

– Ну, тогда нам каюк! Никак нельзя этого допустить.

– Над этим я и ломаю голову. На веслах нас только двое, а долгое отсутствие закалки уменьшило мою выносливость.

– Ничего удивительного. Давай подумаем… Видно, сегодня такой уж день, что во время разговоров что-то вспоминаю… Вот и сейчас. Давным-давно, когда я еще был подростком, в варшавском «Слове» печатали отличный роман Сенкевича. Веришь ли, каждый божий день я топал за газетой. Вечерами мы садились со стариками вокруг стола и я читал вслух продолжение «Потопа».

– Что-то я не знаю такого романа, – вставил Смуга. – Очевидно, меня в Польше тогда не было.

– Жалко, Ян, что ты не читал. Сенкевич – большой талант! Он здесь описывает нашествие шведов на Польшу. Есть там один герой, легкомысленный, забияка, зовут Кмичич, так вот он прославился набегами на вражьи войска. Шведы и поляки-предатели все время за ним охотились, устраивали засады, а он выворачивался у них из рук и опять нападал. Они не могли его схватить, потому что никогда не знали, где он находится. То он наступает неприятелю на пятки, то где-нибудь заляжет, а то опять вдруг явится, как черт из табакерки, и опять неожиданно ударит.

– Хороший, должно быть роман, раз так тебе понравился.

– Понравился? Братец, да люди прямо с ума сходили!

– Хорошо, я постараюсь его когда-нибудь прочитать. Но почему ты о нем сейчас вспомнил?

– Я вижу, ты меня слушаешь только краем уха, – снова обиделся Новицкий. – Вовсе я не собирался рассказывать тебе о романе. Мне хотелось только обратить твое внимание на военную тактику Кмичича.

– Не сердись, капитан! Я что-то немного рассеян, столько мыслей крутится в голове, – примирительно заговорил Смуга. – Но подожди… Ты говоришь о тактике этого твоего…

– Кмичича! – подсказал Новицкий.

– Именно! Сейчас, сейчас… начинаю понимать. Ты предлагаешь притаиться здесь, наблюдать за рекой и, если на ней появятся кампы. пропустить их, а потом идти следом за ними. Верно я тебя понял?

– Совершенно верно, – подтвердил Новицкий. – Двое суток побега без отдыха и еды уже сильно на нас сказались. Здесь у нас тихий, безлюдный уголок. Смотри, даже кампы, разыскивая твоего беднягу проводника, не нашли шалаша. Спешить, Янек, надо только при ловле блох, а не тогда, когда речь идет о твоей собственной голове. И если б только о наших двух головушках. А если мы пропадем, что станется с Томеком и остальными?

Смуга внимательно выслушал друга, а, когда тот кончил, сказал:

– Снова ты меня сегодня удивил, капитан. Твой план стоит обдумать самым серьезным образом.

– Ну так и обдумывай, до рассвета еще далеко. А теперь давай-ка поедим. Этот якобы бульончик уже остыл, будем пить из банки, которую я забрал из тайника Онари. Мясо придется рвать руками, что ж, в давние времена так ели даже короли.

Смуга спустился из гамака, присел на корточки рядом с другом. Они ели молча. За два дня это была их первая горячая пища. Когда котелок опустел, Смуга достал из мешка табак и сказал:

– После такого великолепного обеда не грех рискнуть и зажечь трубку. Дай бог, запах табака никого не привлечет.

– Хорошо придумано! – обрадовался Новицкий. – Тоска по трубочке томила меня не меньше, чем голод. Набивай трубку, а я запалю огниво от костра.

Новицкий немного раздвинул три горящих полена, чтобы они лишь тлели и чтобы назавтра не разжигать костра заново.

Оба неторопливо попыхивали трубками.

– Нет ничего лучше после обеда, как глоток ямайского рома и трубка, – вздохнул Новицкий. – Вообще-то не могу сказать, что сыт, но и не могу пожаловаться, что ничего не ел.

– Завтра я постараюсь подстрелить кого-нибудь побольше тукана, – успокоил его Смуга. – Я обдумал твое предложение. Подождем кампов здесь. Если мы раскинули верно, завтра, в крайнем случае послезавтра они должны нас миновать. Твой план стоящий, и я колебался только потому, что если бы мы опередили кампов, то могли бы предупредить белых людей с Укаяли. Но я переоценил свои силы. Слишком долго я торчал в этом каменном мешке без движения.

– Не переживай понапрасну. Помнишь, что сказала Агуа, когда ты ей доказывал, что, помогая нам, она предает своих?

– Как не помнить! Ты прав, конечно. Онари ни за что бы нам не помог, если бы это могло помешать восстанию. Кто его знает, может кампы уже начали резню на Укаяли.

– Белые, может, и не ангелы, но этот Тасулинчи устроит им настоящий ад, – сказал Новицкий. – Больше всего мне жаль женщин и детишек. Только что поделаешь! Мы бессильны. Ты можешь спать, а я еще выкурю трубочку. Я тебя разбужу, как луна спрячется за лесом.

– Хорошо, капитан! Ты настоящий друг. А я через день-два войду в норму.

Новицкий раскурил трубку, уселся на ствол поваленного дерева, рядом с собой поставил штуцер. Из лесной чащи доносились шелесты, треск, какие-то незнакомые звуки, временами раздавался крик хищной птицы, чей-то тревожный голос. Новицкий вслушивался в отзвуки ночной жизни зверей и одновременно думал о Томеке и его бойкой женушке. Он был почти уверен, что Томеку удалось вывести друзей из гор. Новицкий верил в его безошибочное чутье путешественника, это чутье нередко выручало их в трудных положениях во время прежних экспедиций. Больше всего Новицкого волновало сейчас дело с продажей яхты. Сумел ли Вильмовский за такое короткое время найти покупателя и переслать деньги, которые так нужны для организации новой экспедиции? Если с яхтой не выгорело, оставался еще в запасе Никсон, но захочет ли он и сможет ли и дальше давать деньги на такое ненадежное дело?

Впервые в жизни Новицкий беспокоился о деньгах, раньше он всегда лишь посмеивался над людьми, ставившими себе добывание богатства целью жизни. Он-то всегда довольствовался тем, что зарабатывал тяжким трудом, а то, что ему удавалось скопить, всегда высылал своим «старикам» в Варшаву.

В задумчивости Новицкий машинально всунул руку в карман и наткнулся на узелок с чем-то твердым. То было золото, что ему дал Смуга. Вот оно, его собственное золото, а у Смуги его еще больше. Если бы они смогли отдать его Томеку, не о чем было бы беспокоиться. А здесь, в лесной глуши, никакой ценности оно не представляло. Индейская покуна, с которой можно бесшумно охотиться, и та была большим сокровищем.

Внезапно зашелестело неподалеку, как будто кто-то ломился в зарослях. Новицкий схватился за штуцер, вскочил, готовый стрелять. Из чащи выглянули большие серо-коричневые животные. Их светлые бока, увенчанные пятачком морды, издаваемые ими звуки, похожие на глухое посвистывание – все это успокоило Новицкого. То были американские тапиры, они жили в густых лесах, местные звали их «анта». Вели они сугубо ночной образ жизни и, верно, направлялись на кормежку или к какому-нибудь болотцу, чтобы как следует вываляться в грязи.

Новицкий с сожалением опустил штуцер. Мясо у тапиров было очень вкусным, но стрелять было нельзя. Чуткие животные быстро завернули в глубь леса.

– Опять ты меня не будишь, капитан! – раздался голос Смуги.

– Да, я задумался, не заметил, как и время пролетело, – оправдывался Новицкий. – Это тапиры тебя разбудили. Я уж размечтался о печенке, да, к счастью, вовремя остановился. Что-то я замерз, холодно и сыро ночью.

– А ты залезай в гамак да закройся двумя одеялами, вот и согреешься. Теперь я посторожу. Да ты не переживай так, как-нибудь справимся.

Новицкий улегся в гамаке, прикрылся кожаными одеялами, закрыл глаза и тут же заснул. Смуга присел поближе к костру, согрел руки, потом вставил в покуну отравленную стрелу, поскольку собирался с рассветом поохотиться, рассвет – самое время, когда ночные животные возвращаются в свои логова, а дневные – отправляются на кормежку.

Едва зазвучали первые птичьи трели, Смуга, вооруженный штуцером и покуной, зашел в лес. Между деревьями у реки висел легкий туман. Смуга отыскал тропу к водопою, осторожно отступил в кусты и притаился с покуной. Он замер в полной неподвижности – мимо него пробежало небольшое стадо тапиров, они возвращались с речного купания. Тяжелый тапир был слишком велик даже для двоих оголодавших беглецов. Потом в его поле зрения попала стайка капибар. Одни щипали траву, другие объедали кору с молодых деревьев. Смуга все не шевелился. Среди капибар не было молодняка, а старых животных этого вида едят только индейцы и негры.

Настало раннее утро, когда Смуга, наконец, увидел самого распространенного в бассейне Амазонки и восточном Перу зверька, агути. Размерами и строением тела он напоминал зайца или небольших копытных животных. На фоне светлой зелени ярко выделялся его блестящий, золотисто-оранжевый мех. Агути присел на задних лапах перед густыми кустами и стал осторожненько пролезать среди ветвей. Очевидно, он пробовал добраться до птичьего гнезда, в котором находились яйца либо птенцы, потому что в кустах поднялся встревоженный птичий крик, раздался шум крыльев.

Смуга молниеносно оказался на тропе. Вообще агути – весьма чуткое животное, но тут он был слишком поглощен близостью любимого лакомства, чтобы вовремя почуять опасность. Поэтому он заметил Смугу лишь тогда, когда тот уже был в нескольких шагах. Завидя совершенно неизвестное ему существо, агути замер столбиком, как заяц. На минуту он так и застыл, лишь шерсть на заду встала у него дыбом, а затем он хрюкнул. Не успел он сорваться и убежать, как отравленная кураре стрела уже торчала у него в груди.

Возвратясь на стоянку, Смуга застал Новицкого, кипятящего воду в котелке.

– Как тут будешь валяться в постели, когда надо целый день следить за рекой, – оправдывался Новицкий. – Никак нельзя нам проглядеть кампов.

– Потому я и пошел охотиться на рассвете, – отозвался Смуга. – Если кампы идут вслед за нами, кто их знает, может, они и ночевали здесь поблизости, и тогда их можно уже поджидать. Я пойду первый на разведку, а ты займись агути, это у тебя получается лучше, чем у меня. Только смотри, чтобы костер не дымил!

– Не забуду, не беспокойся. Когда жратва будет готова, я тебя сменю.

Новицкий остался один. Сперва он снял с агути шкурку, часть мяса разрезал на узкие полоски и развесил их на лиане, соединяющей два дерева. Остальное мясо он положил в подвешенный над костром котелок с водой. Затем, подсмотрев, где сидят птицы-вегетарианцы, набрал диких слив. Готовить на слабом огне пришлось долго. Новицкий искал подходящие бревна, отгонял пальмовым листом кружащихся над дымящимся костром насекомых. Внимания на надоедливых москитов он не обращал, к их укусам он давно привык, даже как-то закалили они его.

Время тянулось медленно… Еда была готова, так что Новицкий снова немного раздвинул поленья, съел свою порцию и уже собирался отправиться на реку, чтобы заменить Смугу на посту, как зашелестели заросли, и Смуга сам стоял перед костром. Новицкий с молчаливым укором смотрел на приятеля.

– Я ведь уже бегу, Янек, чтобы сменить тебя. Еда готова, свою порцию я съел, ты присмотри за мясом, я повесил его сушиться на солнце.

Смуга опер штуцер о дерево и сказал:

– Незачем спешить, капитан! Я вижу, ты подозреваешь, что я легкомысленно бросил наблюдательный пункт. Успокойся, нам уже не надо следить за рекой.

– Проплыли? – живо заинтересовался Новицкий.

– Проплыли, через час, через два после восхода солнца, – подтвердил Смуга. – Значит, ночевали недалеко от нас.

– Ах ты, сто дохлых китов! – выругался Новицкий. – Если бы мы выплыли отсюда сегодня на рассвете, сейчас мы бы уже оказались у них в руках.

– Без всякого сомнения. Так что предложенная тобой тактика этого, как его… Кмичича спасла нам жизнь.

– Черт побери, а это точно были кампы? – допытывался Новицкий.

– Они плыли недалеко от берега, и я узнал Чуаси, Онари, еще кой-каких знакомых курака.

– Так их такая куча?

– Семь больших лодок.

– Акула их забери! Ведь в укрытии были только две лодки, – удивился Новицкий. – Держали, значит, их в другом месте. Как ты думаешь, сколько их всего было?

– Вместе с молодыми женщинами около восьмидесяти.

– Значит, это не только погоня за нами! – отозвался Новицкий. – В военных походах младшие жены несут припасы и оружие. Они плывут на встречу с Тасулинчи.

– Несомненно, так оно и есть, – согласился Смуга.

– Мы можем сутки отдохнуть, пока они от нас отдалятся.

– Слава Богу, ситуация наконец-то прояснилась. Погоня уже не идет за нами, мы оказались у них в тылу.

– То твоя заслуга, капитан! А теперь нам нужно отдохнуть и наесться про запас. После еды я поохочусь на попугаев. Мясо у них неважное, однако бульон очень питательный.

– Золотые слова! – сказал Новицкий. – У нас есть немного кукурузной муки, приготовлю красавцев на дорогу. Надо только поискать на реке какой-нибудь плоский камень для жарки.

Друзья провели день в охоте, приготовлении пищи и еде. Только уже после обеда, искупавшись в реке, присели на бревно и раскурили трубки.

Становилось совсем нечем дышать. Приглушенный легкой мглой огненный шар солнца источал зной. Не ощущалось даже малейшего дуновения ветра, на голубом небе не виднелось и облачка. Воздух как будто загустел.

Новицкий тяжело дышал, ему не спалось, он ощущал какое-то внутреннее беспокойство. Может, подсознание предостерегало его перед таящейся поблизости неизвестной опасностью? Он глянул на друга. Смуга дремал, свесив голову на грудь. Новицкий подозрительно огляделся. В природе творилось что-то необычное. Листья деревьев и кустов не шевелились, как будто они были поражены застывшим зноем. Исчезли вездесущие птицы, даже докучливые насекомые как сквозь землю провалились…

Внезапный шум кустов, треск сломанных сучьев, топот разорвали могильную тишину. Неподалеку двигалось стадо тапиров. Глухо посвистывая, они ходко бежали на юг. Длинными прыжками проскакивали капибары.

Появление в такое время дня ночных зверей ошеломило Новицкого. И капибары обычно бегали не так быстро. Что все это значит? Тропический лес опять замер, пустой и тихий.

– Янек! – вполголоса позвал Новицкий. – Творится что-то непонятное.

Смуга уже проснулся, беспокойно вглядываясь в лес.

– Может, это от дикой жары… – размышлял он. – Нет… Странная, необычная какая-то тишина, как перед грозой. Даже насекомые попрятались…

– Ты видел, как тапиры, капибары и другие звери улепетывали во все лопатки? – допытывался Новицкий.

– Говорят, крысы бегут с тонущего корабля.

– Чутье предупреждает животных об опасности, – подтвердил Смуга.

Тревожно защебетали скрывшиеся в зарослях птицы. Дрогнула земля, шевельнулись деревья, громко зашумели листья, хотя так и не чувствовалось ни малейшего дуновения ветра. И почти сразу же могучий, приглушенный подземный гром сотряс лес. Земля заколыхалась, как палуба корабля, плывущего по бушующему морю. Неподалеку от ошеломленных беглецов с грохотом разверзлась земная кора, образовав широкую и глубокую трещину, в нее с треском повалились вырванные с корнем деревья.

Смуга и Новицкий вскочили было на ноги, но сильные толчки повалили их на землю. По чаще пролетел внезапный вихрь и затих где-то вдали.

– Кажется, уже все, – приглушенно отозвался Смуга. – Смотри, капитан, земля расступилась и проглотила целый кусок леса.

Новицкий поднялся, смущенно пробурчал:

– Тьфу ты! Акула тебя забери! Самый сильный шторм не мог свалить меня с палубы.

– Видно, ты в первый раз пережил землетрясение.

– В первый, это верно, – признался Новицкий. – Если бы мы устроились метров на пятьдесят подальше, с нами бы уже все было кончено.

– Что говорить, земля бы нас поглотила.

– Имели бы мы бесплатные похороны, и гробовщик бы не понадобился, – не без юмора заметил Новицкий. – А Андах вулкан нас приветствовал, теперь провожает землетрясение. Интересно, что еще здесь с нами приключится?

 

X

ЗАРЕВО НАД ДЖУНГЛЯМИ

Настало ясное, солнечное утро. Тропический лес гремел престранными, таинственными звуками. Только лишь широкая трещина в земле да вывернутые с корнем деревья свидетельствовали о стихийном бедствии, происшедшем здесь накануне.

Новицкий хлопотал над котелком, в котором варился бульон из попугаев, и глубоко о чем-то размышлял, поглядывая в сторону Смуги, занятого укладкой дорожных мешков. В конце концов он все же обратился к другу:

– Ты знаешь, Янек, тут мне кое-что пришло в голову.

– Давай, говори, капитан, слушаю тебя внимательно. Ты теперь прямо фонтанируешь удачными идеями, – Смуга прервал свое занятие и обернулся к Новицкому.

– Мы ведь поплывем следом за воинами-кампа, – начал Новицкий. – Их селения находятся на Тамбо. Они нас заметят на реке!

– Да, нам нужно быть к этому готовыми.

– Об этом я и думал. Если бы не твоя борода и длинные волосы, мы бы надели кусьмы и могли бы сойти за воинов арьергарда.

– Короче говоря, капитан, ты советуешь мне сбрить бороду и постричь волосы на манер здешних индейцев, то есть последовать твоему примеру.

– Нам никак нельзя обращать на себя внимания, а ты выглядишь, как библейский патриарх. В стране индейцев, где никто не отращивает волосы, ты просто бросаешься всем в глаза.

– Верно говоришь, капитан! Надо мне избавиться от бороды и обрезать волосы. Есть у тебя зеркальце и что-нибудь для бритья?

– От зеркала остался только осколок, но на худой конец хватит, – ответил Новицкий.

– Побилось оно, жаль. В такой глуши зеркало – это настоящее сокровище.

– Ничего страшного! Это я сам отбил для себя кусочек. Ты понимаешь, Агуа так понравилось зеркальце, что пришлось с ней поделиться.

– Надо думать, ты доставил ей превеликую радость таким ценным подарком, – деликатно усмехнулся Смуга.

– Правда, она радовалась, как ребенок. И подарила мне в ответ бамбуковый нож для бритья и деревянный гребешок. Не очень-то приятно бриться насухо, но привыкнуть можно. Я уже приспособился и тебе, Ян, помогу. Садись на бревно!

Смуга стоически выдержал «бритье», лишь временами стискивая зубы и прикрывая глаза. Немало потрудился и Новицкий, пока избавил его от бороды и усов. Закончив труды, он отошел немного, чтобы оценить плоды своих усилий.

– Ну, что ж, Янек! Худшее уже позади, – Новицкий был доволен. – Правда, кожа на подбородке у тебя бледновата, но, если ее припудрить пеплом, сойдет! Сейчас еще подрежу волосы, и дело с концом.

Смуга глубоко вздохнул, как человек, который наконец-то вынырнул из воды, и сказал:

– Спасибо, капитан! Вот теперь я понял, отчего несчастный Джон Никсон хотел застрелить того индейца – цирюльника на Риу Путумайо…

– Он, видно, был человек нервный, потому и погиб так…

Солнце еще не стояло в зените, а друзья уже плыли по реке. Перед тем, как отправиться в путешествие, поверх своей одежды они надели кусьмы и теперь, на некотором отдалении, их можно было принять за индейцев. Они соблюдали величайшую осторожность: переговаривались лишь жестами и плыли как можно ближе к берегу, там, где частый, высокий тростник позволял быстро укрываться в случае опасности. Обычно не такая уж широкая, река сейчас, в конце сезона дождей, широко разлила свои воды, прихватив и близлежащий лес.

Время шло к вечеру. Сидевший впереди Смуга вдруг повернулся к Новицкому и выразительным жестом велел ему пристать к берегу. Их тут же обступили тростники.

Нос лодки уткнулся в довольно пологий берег, прикрытый ветками деревьев и лианами. Смуга привязал лодку к суку, прошептал:

– Надо бы поразведать!

– Точно! – так же негромко отозвался Новицкий. – Река все шире, течение сильнее, вода шумит все громче…

– Все указывает на то, что подплываем к Тамбо.

– И я так думаю. Надо как следует осмотреться. Кто знает, нет ли в устье нашей реки селений кампов. Лодку мы оставим здесь, укроем. Давай высаживайся.

Смуга подхватил штуцер, выбрался на берег, Новицкий вслед за ним.

– Иди ты первый, Ян, – тихо произнес он, – а я буду тебя прикрывать.

Едва они прошли шагов пятьсот, как Смуга остановился и жестом позвал Новицкого. Лес пересекала тропинка, явно протоптанная людьми. Смуга наклонился и рассмотрел заметные на ней следы. Дал знак Новицкому, чтобы тот подождал, а сам, как гончая, выслеживающая зверя, то двигался на восток, то отступал, наконец, вернулся к Новицкому и оповестил его:

– Тропинка явно ведет на север, то есть в Гран-Пахональ. Очевидно, подальше от нее отходит другая – на северо-восток, к берегам Укаяли. Вон, видишь, следы босых ног мужчин и женщин, и очень свежие. Вчера, а может, и сегодня утром здесь прошло много индейцев.

– И куда эта компания направлялась? – спросил Новицкий.

– На север, не видать следов в обратном направлении.

– Значит, они шли от берега реки, по которой мы плыли. Может, это наши кампы высадились и пошли дальше пешком? Видно, знают дорогу до Укаяли, которая покороче, раз не стали плыть туда по Тамбо, – рассудил Новицкий.

– Сейчас проверим, – ответил Смуга. – Если это наши кампы, они оставили свои лодки на берегу реки. Пойдем, посмотрим!

Предположение оказалось верным. В прибрежных зарослях было укрыто пять лодок, что значило, что кампы разделились на две группы. Большая пошла пешком, меньшая на двух лодках поплыла к Тамбо.

Вернувшись к своей лодке, Смуга достал карту, долго ее рассматривал, вносил добавления, делал заметки. Новицкий молча наблюдал за ним, потом не выдержал:

– Что ты там вынюхал, Янек?

– Я почти уверен, что наша тропа ведет в Гран-Пахональ, на Тамбо, – пояснил Смуга. – Я слышал, что кампам из Гран-Пахональ приходится доходить аж до Тамбо в поисках подходящих прутьев для лучных стрел. Стрелы они делают из исаны, это такие длинные прутья тростника, кикоца, тростник растет по берегам больших широких рек. Вот и нет исаны на небольших ручьях в Гран-Пахональ.

Говорят еще, что у кампов есть своя тропа, по ней можно пройти из Пахонали на Тамбо и Укаяли. Ты посмотри на карту, капитан! Укаяли возникает от слияния Урубамбы и Тамбо. Укаяли и Тамбо образуют как бы несильно натянутый лук, а его тетива – вот эта открытая нами индейская тропа. Очевидно, по ответвлению ее на восток можно быстрее добраться до Укаяли, чем плыть по Тамбо. Поэтому кампы и пошли пешком.

– Карта, похоже, подтверждает твое предположение, – поддакнул Новицкий.

– Томек обозначил реку Унини, левый приток Укаяли, повыше слияния Тамбо с Урубамбой. Посмотри еще раз на карту! Та тропа может вести и к Унини. Если бы кампы договорились встретиться в месте впадения Унини в Укаяли, это не позволило бы Панчо Варгасу сбежать в низовье Укаяли. Его Ла Уаира расположена на Урубамбе.

– Хитрый маневр, ничего не скажешь! – с пониманием оценил Новицкий.

– Варгас устраивал экспедицию в Гран-Пахональ за невольниками и страшно надоел кампам. У них на него зуб. Но тогда какого черта две лодки поплыли на Тамбо?

– Может, они хотят восприпятствовать Варгасу, не дать ему удрать по Тамбо и Перене в предгорья Анд?

– Да пусть их акулы заглотят! – заволновался Новицкий. – Так мы можем и наткнуться на наших кампов.

– Будем осторожны, чтобы не попасть в ловушку. А теперь в путь! Нам нужно быть на Тамбо еще до наступления ночи.

Быстрое течение несло лодку вниз по реке. Смуга отложил весло, предоставляя Новицкому управлять лодкой. Уже наступал вечер. Оба берега покрывали густые тени, лишь на самой середине реки еще посверкивали последние отблески заходящего солнца. Новицкий удерживал лодку на более темной речной полосе, течение становилось все более быстрым.

На горизонте тем временем появились темные тучи. Хотя уже наступил конец сезона дождей, что длился с января по март, частенько еще во второй половине дня шли дожди. Сейчас надвигающиеся черные тучи были беглецам на руку, они рассчитывали, что во время ливня им удастся незаметно проплыть на Тамбо. Смуга внимательно всматривался в окрестности. Джунгли покрывали оба крутых берега реки, берега эти все больше отдалялись друг от друга. Изменчивое течение реки опасно раскачивало лодку. Лес, который до сих пор располагался лишь на противоположных берегах, вдруг оказался вдалеке прямо на пути следования лодки, как бы преграждая дальнейший путь.

– Капитан, держись ближе к левому берегу! Это уже Тамбо, – остерег Смуга, поспешно хватаясь за весло.

– Ты держись и… ни слова, – остерег его в свою очередь Новицкий.

– Справа за нами костры… люди!

В эту минуту подул порывистый ветер, все затянули черные, тяжелые тучи. Пошел частый дождь, он быстро превратился в тропический ливень. Смуга достал из мешка котелок, начал выливать заливающую лодку воду, иногда брал весло, помогая Новицкому держаться нужного направления. Новицкий то и дело оглядывался, но за струями дождя берега не было видно, оттуда не могла грозить опасность. Сильное течение Тамбо быстро несло лодку вниз. Они проплыли мимо острова и только моряцкий опыт Новицкого в последнюю минуту уберег их от острых скал, торчащих из воды. Тут же ударились о несомое течением бревно. Дальнейшее плавание в ночи грозило тем, что лодка неминуемо разобьется и это произойдет на реке, в которой обитают пираньи, вооруженные ядовитыми колючками скаты, предательские рыбки канеро, прожорливые крокодилы и много еще других экзотических, опасных для человека, существ. Поэтому Новицкий без тени сомнения направил лодку к следующему встретившемуся им островку с очень высокими берегами, но поскольку Тамбо была сейчас так полноводна, вода доходила прямо до покрывающих островок джунглей.

– Тормози веслом, Янек, – велел Новицкий, когда нос лодки вошел в заросли прибрежного тростника.

Вскоре лодка, привязанная лианой к бамбуку, легонько покачивалась под защитой свисающих ветвей. Новицкий и Смуга, измотанные борьбой с властной стихией, отдыхали молча. После долгого молчания первым отозвался Смуга:

– Остров вроде небольшой, никого, наверно, здесь нет. Я пройдусь, огляжусь немного. Дождь перестал. А ты постарайся вылить воду из лодки, не пришлось бы нам провести в ней ночь. Я недолго.

– Возьми штуцер, если услышу выстрел, прибегу на подмогу, – ответил Новицкий, отгоняя рукой комаров, те после дождя налетели целой тучей.

Смуга исчез в глубине леса.

«Ян, как разведчик, ничем не уступает индейцам, – подумал Новицкий.

– Кусты не шелохнулись, на ветку не наступит, подкрадывается как кошка. Я даже не понял, в каком направлении он исчез».

Под заслоном зелени наступила темная ночь, хотя на усеянном звездами небе все выше подымалась луна. Новицкий долго выливал воду из лодки, вслушиваясь в идущие из джунглей голоса, шум стремительно текущей реки, в напряжении поджидая друга. Наконец, в зарослях послышался шелест.

«Ягуар бы так не шумел, – подумал он. – Это Смуга, и раз он идет так смело, значит, на острове никого нет».

Так и оказалось. Смуга сел лицом к Новицкому и произнес:

– Обошел весь остров. Везде пусто. Но мы не знаем, что позади нас, что впереди, так что костра разжигать не можем, а жаль, хорошо бы посушить одежду.

– Чистая правда, ночи здесь холодные, – согласился Новицкий. – Давай снимем мокрые кусьмы, я повешу их на сук, хоть вода стечет. У нас есть немного сухого провианта, поедим и дождемся рассвета.

– Верно, днем мы лучше разберемся, что к чему.

Едва лишь зарозовело на востоке небо, как Смуга и Новицкий отправились в обход острова, обязательно надо было, прежде чем поплыть в низовья, узнать топографию окрестностей. Необходимо было и высушить одежду, и поэтому Смуга повел друга на юг острова, там во время ночной разведки он высмотрел узкую полоску песчаного пляжа, не залитую водой.

Новицкий быстро разделся, разложил на песке кусьмы и стал всматриваться в реку.

– Одежда скоренько высохнет, пусть только пригреет солнышко, – сказал он. – С берега никто нас не увидит. Не думал я, что Тамбо такая большая. А течение стремительное, как у мельничного колеса.

– Ты посмотри на те могучие горы на западе, – указал Смуга. – Тамбо стекает с них по глубокой долине, по долгому склону, потому и нет ничего удивительного, что течение такое быстрое. Смотри, какие высокие здесь берега!

– И верно, даже сейчас, в сезон дождей, река не достигла леса, – согласился Новицкий. – Заметно, что эти места никогда не заливает водой.

– Тем хуже для нас! – вставил Смуга. – Надо думать, кампы выбирают для жизни местность, защищенную от половодья.

– Скорее всего, мы наткнемся на них там, где в Тамбо впадают ручьи, в более открытых местах и видных издалека. Лесные дебри не подходят для создания селений, а здесь, куда ни погляди, кругом джунгли. И костры, которые мы вчера видели, тоже горели недалеко от впадения нашей реки в Тамбо. И вообще, хорошо ли, плохо ли, а тянуть мы не можем. Земля горит у нас под ногами! Ян, а далеко отсюда до Укаяли?

– Я уже вчера об этом думал, – ответил Смуга. – Если судить по карте, километров семьдесят-восемьдесят, но не больше ста.

– По такому быстрому течению мы приплывем туда в три, а то и два дня.

– Да, если бы мы могли беспрепятственно плыть целый день. Возможно, однако, что нам придется останавливать лодку. Все зависит от того, какие размеры приобретет восстание кампов.

– Понимаю, – ответил Новицкий. – Только бы нам удалось побыстрее добраться до Укаяли.

– Да, канителиться некогда, хотя до встречи с Томеком кое-какое время у нас еще есть. Придется рисковать и плыть дальше. Немного передохнем только на правом берегу Укаяли, а еще вернее – на правом берегу Урубамбы.

– Урубамбы? – удивился Новицкий. – Так ведь там находится Ла Уаира Панчо Варгаса. Да к тому времени от Ла Уаиры останется одна зола, а Варгас будет в аду варить смолу в котле.

– Я бы не был так уж в этом уверен, – возразил Смуга. – Варгаса окружает банда преданных ему пиров, до них, может, и дошли слухи о готовящемся восстании.

– Может быть, – согласился Новицкий. – Тасулинчи сам говорил, что навещал в Ла Уаире дружественных кампам пиров. Одни пиры прислуживают Варгасу, другие составляют заговоры с кампами, но пиры – прежде всего пиры, что знают одни, могут знать и другие.

– Варгас – это такой ловкач, если дружки его предостерегут, он не будет ждать начала восстания, – прибавил Смуга. – Он мог вовремя скрыться где-нибудь на юге, в толдах дружественных пиров. А если и не найдем Варгаса в Ла Уаире, так ведь гомалы есть и в окрестностях верхней Укаяли, Урубамбы, и в Мадре-де-Диос, и в Бени. Мы можем наткнуться на какую-нибудь коррериас или на серингеро, они будут знать, как обстоят дела.

– Значит, нам нужно заглянуть в ла Уаиру, там скорее всего мы узнаем новости о восстании, – заговорил было Новицкий и вдруг замолк.

Неподалеку от них из зарослей высунулся молодой кабан, всполошив возящихся на пляже выдр. Огромные черепахи, гревшиеся на солнце, постепенно удалились к воде.

– Давай поищем черепашьих яиц, – предложил Новицкий.

– Напрасный труд, капитан! в здешних местах пресноводные черепахи выходят из реки и откладывают яйца только в сухое время года, когда вода спадет и пляж хорошо прогреется.

– Жаль, сырые яйца очень питательны, а голод уже меня замучил.

– Осталось у нас еще немного сухого провианта, – утешил его Смуга.

– Позднее, когда можно будет развести огонь, наловим рыбы и зажарим. А теперь пора отправляться.

Стремительное течение быстро несло лодку. Смуга сидел за рулевого. Нелегкое это было дело на капризной, неведомой ему реке, она менялась, как в калейдоскопе.

Прибрежные джунгли то превращались в темную полоску, то разворачивались перед глазами во всей своей дикой экзотической красоте. Бешеное течение реки не давало ни на минуту забыть о таящихся в ее глубинах кровожадных чудовищах. В более мелких местах щетинились частоколы из поваленных и застрявших стволов деревьев, торчали из воды сучья и корни, из них со временем создавались целые островки. Там и здесь река щерилась острыми зубьями подводных скал, и надо было переправляться через быстрины между островами и островками. Понимая, что если лодка разобьется, у них не будет ни малейшего шанса добраться до берега, Новицкий и Смуга не отводили взгляда от реки. Все же Новицкий время от времени взглядывал на берега, ведь оттуда тоже могла исходить опасность.

– Ян, внимание! – воскликнул он. – Справа брешь в лесу… и дым… Индейцы!

– Вижу! – тоже прокричал Смуга. – Давай к правому берегу!

Река в этом месте вторгалась в джунгли, так что лодка прямо вплыла в чащобу тростника. Смуга с Новицким вышли на берег.

– На этот раз мы оба пойдем на разведку, – тихо произнес Смуга. – Мало ли что может случиться, не стоит нам разлучаться.

– Верно говоришь, – согласился Новицкий. – Мешки оставим в лодке?

– Разумеется, они мешали бы нам в дороге, только оружие возьмем с собой.

Они осторожно пробирались через джунгли, непроницаемая стена которых покрыла оба берега. То и дело затаивались в чаще, за деревьями и в лощинах, прислушиваясь и вглядываясь. Стоял еще ясный день, но в лесу царил полумрак. Смуга шел первым, переговариваясь с Новицким лишь с помощью знаков. Минул почти час, пока они остановились там, где брешь в лесу создавала большое полукружие, касавшееся концами берега реки. По середине тек ручей, впадающий в Тамбо. Слева от ручья стояло несколько хижин из дерева, бамбука, лиан и листьев. Они возносились над землей на толстых сваях, так их обитатели спасались от сырости. Хижины были открыты на все четыре стороны, видны были висящие на бамбуковых прутьях большие кисти бананов, связки кукурузных початков и юкки, пучки стрел, луки и боевые маканы, или мечи, вырезанные из твердого дерева. Рядом с хижинами дети играли с прирученными попугаями, курами и обезьянами. Там и здесь собирались кучками старики, молодых было почти не видать, в основном женщины и детвора. На всех – кусьмы коричневого цвета или серого в черную полоску. Женщины носили на шее нитки бус из ароматических семян. Детишки бегали голыми. На предплечьях им были привязаны звоночки из твердых плодовых скорлупок, это делалось для того, чтобы можно было их найти, если заблудятся в лесу. Некоторые из них носили украшения из хвостиков пушных зверей. Лица мужчин, женщин и детей были разрисованы красной краской, а на щеках или лбу виднелись татуировки, изображающие синих змей. Длинные, до плеч, жесткие и черные, как уголь, волосы доходили до половины лба, головы украшены повязками с заткнутыми за них перьями попугаев. Посреди деревни, перед самой большой хижиной, находилась обширная пустая площадь, земля на ней была сильно утоптана. Здесь, видимо, танцевали, играли, отправляли обряды.

Смуга и Новицкий с любопытством разглядывали обитателей деревни. Женщины хлопотали у своих хижин. Плели циновки и украшения, пряли нить и ткали кусьмы, лепили глиняные горшки, готовили чичу и еду. Молодые матери возились с маленькими детьми, некоторые из них сидели у хижин, ища вшей в головах своих любимцев, весьма серьезно относясь к этому занятию. Индейцы с уважением относились к этим паразитам, веря, что они высасывают из человека дурную кровь. Бросающийся в глаза достаток, аккуратность в одежде означали, что жители деревни отнюдь не голодали.

Справа от ручья располагались убогие шалаши, сплетенные из бамбуковых прутьев и тростника. Глядя на них, сразу становилось ясно, что здесь живут самые бедные семьи. В эти примитивные шалаши надо было заползать на коленях, люди, в них обитавшие, носили драные, грязные кусьмы, чувствовалось отсутствие самых необходимых предметов домашнего обихода.

– Это кампа, – прошептал Новицкий, склонясь к уху друга.

– Кампа, – подтвердил Смуга. – Молодых мужчин не видать, наверно, они ушли на встречу с Тасулинчи. И у берега осталось немного небольших лодок…

– Слушай, Ян, видишь, напротив деревеньки на реке вон тот большой остров? Под его прикрытием мы можем проплыть дальше.

Смуга согласно кивнул головой, и оба потихоньку удалились в лес. Перед тем, как столкнуть лодку на воду, Новицкий заметил:

– Эти индейцы явно никогда не видели белых. Сразу видно, они живут, как жили их предки. Но и среди них есть, кто богаче, кто беднее. И это странно, ведь в этой глуши достаток зависит только от трудолюбия и предприимчивости.

– Так уж ведется с незапамятных времен, – отозвался Смуга. – Трудолюбивые и порядочные живут в достатке, а негодяи и ленивцы, которых везде хватает, вместо того, чтобы взяться за работу, думают только, как бы без труда отобрать добро у тех, кто добывал его собственным тяжелым и честным трудом.

– А я думал, это только у белых так…

Вскоре деревенька кампов осталась позади. Лишь перед самым заходом солнца они остановились у широкого лесистого озера. Когда они убедились, что вокруг нет никаких следов пребывания людей, Новицкий сказал:

– Хорошо здесь, Ян, тихо, можно где-нибудь подальше в лесу состряпать поесть. Я попробую что-нибудь наловить, у берега река не такая глубокая. Как твое мнение?

– Конечно, оголодали мы страшно и хорошо бы что-нибудь съесть, но заходить в воду здесь небезопасно, а надо, если использовать барбаско.

– А, была не была! Я видел, как индейцы отгоняют пираний. В конце концов, можно и не снимать штаны и ботинки. Да что тут говорить, когда в кишках музыка играет. Ты найди подходящее местечко, а я поищу барбаско. Этого добра должно здесь хватать.

Не прошло и получаса, как Новицкий вернулся с целой охапкой вырванных с корнем кустов. Смуга уже был у лодки.

– Нашел место? – сразу же поинтересовался Новицкий.

– Метрах в трехстах отсюда на берегу есть небольшой кусочек песка. Можем попробовать там.

– Так идем! Хорошо бы покончить со всем этим еще до ночи.

Вскоре они были уже на поляне. Новицкий нашел два камня. На более плоский из них он клал кусты барбаско, а другим бил по ним до тех пор, пока из них не потек ядовитый сок. Сделав это, он выбросил кусты в воду и, не слушая предостережений Смуги, быстро разделся, вошел в воду. Она доходила в этом месте Новицкому до пояса. Он сжал руки в кулаки и ударял ими о поверхность воды, когда-то он видел, как индейцы таким образом отгоняют пираний. Постепенно стала всплывать оглушенная рыба, Новицкий голыми руками хватал ее и бросал на берег. Всего оказалось пять больших рыбин, и он вышел на берег, крайне довольный собой.

– Ну вот и страхам конец! – воскликнул он.

– Ой, капитан, сдается мне, не умрешь ты естественной смертью, – отозвался Смуга.

Новицкий беспечно рассмеялся:

– Ты уж не первый раз мне это говоришь, Янек! Пару лет тому назад еще один человек предсказал мне то же самое. На сон грядущий я тебе расскажу эту странную историю. А все же не так страшен черт, как его малюют. Наверно, здесь просто нет пираний, не верю я в это индейское колочение кулаками по воде. Скоро мы в этом убедимся.

Новицкий оделся, приступил к разделке выловленной рыбы. Ловко выпотрошил ее, отрезал головы, выбросил их вместе с окровавленными внутренностями в воду.

Поначалу все было тихо. Новицкий уже бросил на приятеля иронический взгляд, но тут же лицо его вытянулось. В том месте, где остатки рыбы погрузились в воду, она забурлила и покраснела. В этом водовороте можно было разглядеть спины и даже головы пираний, отчаянно бившихся между собой за лакомый кусочек. Но вскоре поверхность воды опять стала гладкой.

– Ну, что теперь скажешь, капитан? – поинтересовался Смуга. – Твое счастье, что у тебя на теле не было какой-нибудь раны.

– Видно, пока еще не предназначено мне перенестись на небо, к Аврааму на пиво, – ответил Новицкий. – Ладно, что было, то было, не будем об этом говорить.

Покончив с рыбой, Новицкий старательно загасил костер и оба они улеглись в гамаках, покуривая трубку.

– Ты обещал рассказать о каком-то необыкновенном случае, – напомнил Смуга. – Кто-то тебе предсказал, что ты не умрешь естественной смертью.

– Правду тебе сказать, не знаю, кто это и был, – начал рассказ Новицкий. – Случилось это года за два перед тем, как я стал ездить с тобой и отцом Томека в экспедиции. Шел я как-то раз на крохотном, древнем, дребезжащем трампе из Ливерпуля в Южную Африку, везли мы оружие и боеприпасы для англичан, тогда как раз была война с бурами. Старушка эта, наша баржа, была прямо бочкой пороха, да еще перегруженная. Так что, когда в Бискайях попали мы в сильный шторм, у всего экипажа во главе с капитаном ушла душа в пятки. Трамп так мотало на волнах, что он в любую минуту мог взлететь на воздух. А в довершение всего, я как раз подвернул ногу и должен был лежать на койке. Я привязался веревкой, потому что разбушевавшееся море бросало корабль, как мяч.

Волны переливались через борт, переборки трещали, так что разные мысли бродили в голове. И нога так мне, паскуда, мешала, не давала спать, только иногда я чуть задремывал, и все. Рано утром открываю я глаза. Шторм еще не улегся. В каюте полумрак. И тут же замечаю, что у меня в ногах стоит какая-то странная серая фигура, что-то вроде монаха с капюшоном на голове. Смотрел я, смотрел, не видать ни глаз, ни лица. Но чувствую, что привидение это в меня вглядывается. «Что за дьявол?» – думаю, щиплю себя за задницу: нет, не сплю и отчетливо вижу привидение. И тут оно обращается ко мне: «Не бойся, ты не умрешь своей смертью». Голоса я не слышал, но слова эти как-то проникли в мой мозг. Я принялся отвязывать веревку, и привидение стало потихоньку расплываться, и когда я сел, совсем исчезло. Пару дней мне как-то не по себе было, но потом я подумал, что судьбу не обманешь, чему быть, того не миновать, когда время придет.

– А ты веришь в привидения? – спросил Смуга.

– Как не верить! – уже слегка сонным голосом отозвался Новицкий. – Пираний, и те меня не тронули, раз не пришло еще мое время.

Через минуту Смуга уже услышал легкое похрапывание.

«Отличный парень, – подумалось Смуге. – С предрассудками, но не знает чувства страха. Железные нервы… Поддаться галлюцинации он не мог. Что ж, такое есть на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…»

Еще какое-то время Смуга бодрствовал, но и его сморил сон.

* * *

Когда Новицкий проснулся, уже светало. Какое-то внутреннее беспокойство заставило его выбраться из гамака. Смуга еще спал. Новицкий взял штуцер и направился к реке. Первым делом он убедился, что лодка по-прежнему лежит, укрытая в зарослях, вытянул ее на берег, проверил, в порядке ли весла и шест для отталкивания. И тут, как будто чутье ему подсказало, он глянул вниз по реке. Вдалеке на правом берегу блеснул над джунглями розовато-желтый цвет пламени, вскоре он превратился в красно-черные клубы дыма.

В первую минуту Новицкий подумал, что горит лес, но тут же отбросил эту мысль. Зарево не ширилось, пламя пылало в одном месте.

– Это дело рук кампов, они жгут чье-то селение, – пробурчал он. – Значит, началось, война!

Он скорее побежал к Смуге.

– Ян, вставай! Кампы подняли восстание. На правом берегу зарево над джунглями!

Теперь они оба бежали к реке. Красные отсветы начали бледнеть, еще пару раз вырвались красно-черные клубы дыма, и пожар утих.

– Мне кажется, Ян, я слышу крики, – сказал Новиицкий. – По воде голоса далеко разносятся…

– А я слышу звуки выстрелов. Мы еще не добрались до Укаяли, а кампа уже подняли восстание. Твоя индейская симпатия это и предсказала перед нашим побегом.

 

XI

ПАБЛО

Смуга и Новицкий плыли вниз по реке, держась ближе к берегу, высматривали то место, над которым на рассвете висело зловещее зарево. Пожар явно разожгли кампы, нападать они любили как раз на рассвете.

– Не слишком ли далеко мы заплыли, капитан? – забеспокоился Смуга.

– Да, дальше лучше идти пешком, – отозвался Новицкий. – Я только ищу подходящее место.

Вскоре они углубились в заросли тростника. Вышли на берег, вытянули лодку в прибрежную чащу, взяли с собой оружие и направились в джунгли. Они старались держаться берега, ведь подожженное селение явно находилось недалеко от реки. День стоял безветренный и жаркий, и потому мушки сийто облепили их целой тучей, залезали в волосы, немилосердно кусались.

Их укусы были похожи на пчелиные, следы от них страшно чесались, но если их не расчесывать, через несколько часов они исчезали, прекращалось и зудение. За время своего долгого пребывания в тропических дебрях беглецы привыкли к назойливым атакам тысяч разных насекомых, стойко переносили их, даже не касались чешущихся голов. Сийто гарцевали только днем, вечером же появлялись тучи комаров. Но остерегаться следовало не их. Самыми опасными были лесные осы, развешивающие свои гнезда на ветвях или в дуплах деревьев. Кусачие насекомые армадой набрасывались на любого, кто оказывался поблизости от гнезда. Даже свешивающаяся с ветки лиана могла оказаться высматривающей добычу ядовитой змеей. По всем этим причинам Смуга и Новицкий продвигались через джунгли медленно, внимательно оглядываясь кругом. Только пройдя с километр, Новицкий остановился и с силой стал втягивать носом воздух. Смуга выжидательно смотрел на него.

– Тянет паленым… – прошептал Новицкий. – Пожарище должно быть недалеко. – Он проверил, легко ли выходит из кобуры кольт, и со штуцером наперевес двинулся вперед.

Смуга был опытным следопытом и вскоре обнаружил свежие следы ног. Дал знак Новицкому, чтобы тот спрятался за дерево, и приступил к их исследованию. Следы привели его на левый берег Тамбо. Можно было предположить, что индейцы высадились из двух больших лодок именно там. Одни пошли берегом к низовьям реки, другие углубились в лес, вернулись к реке и уплыли. Смуга легко восстановил течение событий: индейцы окружили селение, напали на него, после чего отправились дальше.

– Две лодки, значит, это наши кампы, – решил Новицкий, выслушав соображения Смуги. – Раз они уплыли, нам ничто не угрожает.

– Сначала мы в этом должны убедиться, – не согласился Смуга. – Следы кампов приведут нас к пожарищу.

Видно было, что нападающие, уверенные в том, что враг их не ждет, даже не соблюдали особой осторожности. Идя по их следу, Смуга с Новицким вскоре оказались на открытом месте и спрятались в кустах.

От еще совсем недавно возвышавшихся над землей хижин, построенных из бамбука, лиан и листьев, остался лишь черный пепел. Здесь и там торчали остатки полуобгоревших свай. На земле валялись тела убитых мужчин, в воздухе стоял горелый смрад.

– Ян, там кто-то есть! – тихо Произнес Новицкий.

– Вижу, это мальчик, метис…

Неподалеку от сгоревшей хижины на корточках сидел мальчик, он не отводил взгляда от лежащего перед ним мужского трупа. Мальчик был одет в старые штаны, распахнутую на груди рубашку. Рядом к обугленной свае был приставлен карабин.

– Он, видно, один уцелел, – негромко произнес Смуга. – Надо забрать его отсюда, а то он пропадет.

– Он побежит, когда нас увидит, – заметил Новицкий. – Ты, Ян, зайди к нему сзади, из леса, а я двинусь, когда тебя увижу…

Смуга кивнул, отступил в лес. Новицкий прислонил штуцер к дереву, чтобы тот не мешал ему в возможной погоне, и подкрался к мальчику. Увидев Смугу, выходящего из леса с другой стороны, Новицкий бросился к метису. Тот по-прежнему неподвижно сидел на корточках, вперившись пустым взглядом в изуродованный труп. Новицкий подбирался к нему без всякого шума, лишь за несколько шагов от метиса под его ногой хрустнула сухая ветка. Метис стремительно вскочил, увидев Новицкого, мгновенно выхватил из-за пояса нож.

– Убери нож, мальчик! – по-испански обратился к нему Новицкий. – Я тебе не враг.

Метис кинул взгляд на прислоненный к свае карабин, но в эту минуту подскочил Смуга и отрезал его от ружья. Лицо мальчика побледнело, он сильней сжал рукоять ножа.

– Успокойся, мы тебе ничего не сделаем, – обратился к нему Смуга.

Метис застыл в неподвижности, только его глаза тревожно метались по лицам чужих людей. Он еще колебался, по внешнему виду они походили на индейцев, но один из них был светловолос, и оба обуты в высокие башмаки, какие носили белые.

– Мы не краснокожие, – сказал Новицкий, как будто отгадав опасения метиса, – ты нас не бойся. Как тебя зовут?

Метис по-прежнему молчал, но беспокойство в его глазах исчезло.

– Ты что, не знаешь испанского? – спросил Смуга.

– Мы тебе поможем. Как тебя зовут?

– Отец звал меня Пабло, а мать – Айти, – прозвучал тихий ответ.

– Ты жил с родителями в этом толдо? – спрашивал дальше Смуга.

Метис утвердительно кивнул головой.

– Кто на вас напал?

– Индиос бравос, кампа.

– Где твой отец? – выпытывал Смуга. В глазах мальчика блеснули слезы.

– Вот мой отец! – ответил он сдавленным голосом, указывая на изувеченный труп.

Новицкий пристально вгляделся в мертвое тело.

– Большая акула тебя проглоти! – пробормотал он. – Изуродовали его так, что лица не узнать. Но это был белый человек.

– А что стало с твоей матерью? – спросил Смуга.

– Ее увезли с собой кампы, они забрали всех женщин.

– Черт побери, это хуже смерти, – сказал Смуга.

– Может, они ей ничего не сделают, она – кампа, отец похитил ее в Гран-Пахонали, – пояснил мальчик.

– А что отец делал в такой глуши? – не отступался Смуга.

– Раньше он жил в Ла Уаире, работал у Панчо Варгаса, водил коррериас в Гран-Пахональ. Там он захватил мою мать и оставил ее у себя. Зато Педро Вьехо охотился за рабами на Мадре-де-Дьос. Отец привез нас сюда недавно, он должен был вести большую коррериас в Гран-Пахональ, серингеро нужны невольники для сбора каучука.

– Не рой другому яму, сам в нее попадешь, – закончил Новицкий. – Ты тоже ходил с отцом за рабами?

– Ходил, сеньор, – подтвердил метис.

– Ну, так твое счастье, братишка, что земляки твоей матери и с тобой такого же не вытворили. Как это ты уцелел?

– Матери нужно было мясо, поэтому я решил еще до рассвета пойти поохотиться на кабана. Я его вчера выследил. Я уже был в джунглях, как услышал выстрелы. Прибежал сразу к толдо, но не решился выйти из зарослей. Отец лежал убитый, кампа еще издевались над его трупом, рубили маканами, протыкали пиками из кикоцы. Тут же они добили последних из людей моего отца, кто остался еще в живых. Все погибли…

– А сколько их было? – спросил Новицкий.

– Девять, сеньор.

– Белые или краснокожие?

– Только отец был белый, а те семь пиров и двое амагуака. Перед самым началом коррериас должны были придти еще пиры и белые.

– А женщин сколько было, кроме твоей матери?

– Только три, две чама и одна кампа, ее тоже захватили, как и мою мать. Кампы всех увели.

– Послушай-ка, Пабло, атака кампов на ваше толдо – это не обычное нападение. Кампы встали на тропу войны против всех белых в Монтании, – объяснил Смуга. – Нам известно об этом от кампов, которые держали нас в плену в каменном городе, в горах. Мы оттуда бежали, нам тоже грозила смерть.

Пабло вздрогнул, впился взглядом в лицо Смуги и воскликнул:

– Вот теперь я тебя узнаю, сеньор! Это ведь ты почти год назад отправился из Ла Уаиры в Гран-Пахональ в погоню за Кабралом и Хосе. Трудно тебя узнать, ты теперь совсем, как кампа. Так ты жив? Все думали, что ты погиб.

– Как видишь, я уцелел, Пабло, – ответил Смуга. – Только, к сожалению, все, кто был со мной, погибли. И Кабрал с Хосе тоже…

– А меня ты никогда не видел в Ла Уаире? – спросил Новицкий.

Пабло внимательно к нему пригляделся.

– Нет, сеньор, не видел! Только слышал, что недавно в Ла Уаире были какие-то белые с женщинами и чужими индейцами. Искали сеньора, который гнался за Кабралом и Хосе. А потом тоже отправились на поиски в Гран-Пахональ. Так и ты, сеньор был с ними?

– Да, это мои друзья, – подтвердил Новицкий.

– Я не мог тебя видеть, сеньор, мы с отцом и Варгасом были тогда на юге, в толдах дружественных пиров. Узнали обо всем только, когда вернулись в Ла Уиру, – пояснил Пабло. – Ты тоже остался один, наверно, твои друзья погибли…

– Большинство из них уцелели и находятся в безопасности, – лаконично ответил Новицкий, побаиваясь сразу же поверить метису, работавшему на Варгаса.

– Как думаешь жить дальше? – спросил Смуга. – Если попадешься в руки к кампам, тебя убьют. Варгасу сейчас тоже, верно, не сладко.

– В этих местах мне повсюду опасно, – ответил Пабло. – Но к Панчо Варгасу, пусть он и жив, возвращаться не хочу. Не хочу больше участвовать в каррериас! Я знаю, что чувствовала мать. Может, сеньоры позволят мне идти с ними?

– Не так все просто, Пабло, – заговорил Смуга. – Нам нужно встретиться с друзьями на боливийской границе, а потом мы направимся в Манаус на Амазонку.

– Сеньор, ты только меня возьми, я буду на тебя работать, – одним духом выпалил Пабло. – Я умею говорить на языке кампов и пиров…

– Может, что и получится. Ты хорошо говоришь по-испански. Кто тебя научил?

– Отец. Он раньше работал в Лиме, и должен был жениться на богатой. А один соперник подослал к нему бандитов. И отец одного убил. Пришлось ему здесь скрываться, чтобы не попасть в тюрьму. Он не всегда был такой.

Пабло с тоской посмотрел на изуродованный труп, в глазах у него снова появились слезы. Растроганный Новицкий, слушая его, в то же время посматривал вверх. На голубом небе четко виднелись зловещие контуры стервятников. Громадные птицы, паря в воздушных потоках, широко раскрыв прочти недвижимые крылья, опускались все ниже и ниже. То были королевские кондоры, питающиеся в основном падалью. Новицкий ткнул локтем Смугу и сказал по-польски:

– Смотри, Ян, стервятники уже чуют…

– Да, для них это был бы царский пир, – отозвался Смуга, глядя на могучих птиц.

– Могилы нам не выкопать, нечем, но щель какую-нибудь найдем, – решил Новицкий и обратился по-испански: – Пабло, надо найти подходящую яму и похоронить этих людей.

– Си, сеньор! – торопливо согласился метис. – Тут недалеко есть делянка, на ней женщины сажали кукурузу и бананы. Там есть лопаты и мотыги. Сейчас принесу.

– Может, раздобудешь немного кукурузных початков, надо бы подкрепиться перед дорогой, – сказал Новицкий.

– Подожди минутку, Пабло! – прервал его Смуга. – А ты не слышал, что говорили кампы?

– Знаю только, что они спешили к Апупаро, – ответил метис.

– Далеко отсюда до Укаяли?

– Вода пока большая, хватит одного дня, – пояснил Пабло.

– Хорошо, иди, только помни, стрелять нельзя! Я потом сам поохочусь с покуной.

Пабло побежал в лес, не взяв с собой карабина.

– Ловкий мальчишка! – одобрительно произнес Новицкий. – Возьмем его в Манаус?

– Надо бы ему помочь, – ответил Смуга. – Никсон наверняка даст ему работу. Впрочем, посмотрим. Если он на самом деле захочет начать новую жизнь, то и нам с ним будет легче. Он знает эти места, может вести переговоры с пирами, а с ними мы точно встретимся на пути в Боливию.

– Верно говоришь! Переночуем здесь?

– Ничего другого нам не остается, кампы еще не ушли далеко. Пусть немного отдалятся. А здесь, в сожженном селении, мы в относительной безопасности. Рано утром отправимся в путь и, может, еще до наступления ночи доплывем до Укаяли.

Солнце еще не стояло в зените, а Новицкий и Пабло уже выкопали могилу и сложили в нее тела всех погибших. Смуга тем временем с помощью покуны добыл капибара. Они утолили голод жареным мясом и вареными початками кукурузы. Ночью Смуга с Новицким по очереди бодрствовали, а рано утром нашли свою лодку, столкнули ее на воду и поплыли вниз по реке. С метисом плыть стало легче. Пабло не раз уже плавал на лодке между толдо и Ла Уаирой, и знал, где можно наткнуться на кочевья кампов. Он заранее предупреждал об опасных местах, садился на весла, сменяя своих новоявленных опекунов, поэтому можно было плыть, не останавливаясь на отдых. Раза два они все же прибивались к берегу, прятались в зарослях, а Пабло и Смуга ходили на разведку. Оказалось, что все кочевья кампов, подчиняющихся Варгасу, пусты.

Беглецы стали еще осторожнее. Высокие, поросшие джунглями холмы на обоих берегах образовывали глубокую долину, а Тамбо все больше приобретала черты горной реки. Далеко на западе на безоблачном небе вырисовывался безымянный могучий горный массив. Но затем берега стали снижаться, вода стала почти доходить до густого переплетения девственного леса. Пабло все тревожнее осматривался крутом и, наконец, воскликнул:

– Сеньоры, Апупаро уже близко! Скоро на правом берегу появится деревня пиров, верных Варгасу. Они меня хорошо знают. Давайте мы здесь остановимся, и я пойду на разведку. Им, наверное, уж известно, что творится в Ла Уаире.

Смуга обменялся с Новицким понимающим взглядом и коротко ответил:

– Причаливаем к берегу, мы подождем тебя в лодке. Если пиры в селении, не говори им сразу о нас.

– Хорошо, сеньор! Только посмотрю, как и что…

Метис растворился в джунглях.

– Он оставил ружье, – заметил Новицкий. – Думаю, юнцу можно доверять…

– Пока он не вызывает подозрений, – согласился Смуга. – Тем не менее, встреча с Варгасом может оказаться для него нелегкой.

Они замолкли, вслушиваясь, но долго ждать им не пришлось. Гораздо раньше, чем они ожидали, Пабло появился из зарослей, подбежал к лодке, выпалил:

– Их нет! Никого нет! Все ушли, даже попугаев и обезьян взяли с собой. Пусто, совсем пусто!

– Либо убежали, либо примкнули к взбунтовавшимся кампам, – рассудил Смуга. – Не заметил следов борьбы?

– Не было никакого боя, сеньор! Их, наверно, предупредили об опасности. Они даже собрали созревшие бананы. Похоже, их нет уже три-четыре дня, следы немного затерлись. Они убежали на юг.

– Далеко отсюда до устья Тамбо? – спросил Смуга.

– Очень близко, сеньор! Пешком часа три, а в лодке еще быстрее.

– Мир становиться все теснее, – заметил Новицкий.

– Кампа точно уже на Укаяли. Лезем прямо в пасть акуле. Ян, какая ширина у Тамбо перед слиянием с Урубамбой?

– Недалеко от устья не более 400 метров, но после слияния обеих рек это такие широкие и изменчивые воды, – пояснил Смуга, он бывал в тех местах, когда пускался в погоню в Гран-Пахональ.

– Значит, не доплывем мы еще до Укаяли, а кампы уже выследят нас с обеих берегов Тамбо, – забеспокоился Новицкий.

– Вот и я то же думаю, сеньор, – поспешно вступил в разговор Пабло.

– Лучше бы было сейчас оставить лодку и пешком тайно отправится сразу на Урубамбу.

– Согласен, Пабло! – отозвался Смуга. – Но какже мы переправимся на правый берег Урубамбы?

– Панчо Варгас держит для себя наготове лодки на обоих берегах реки, а я знаю, где они укрыты, – ответил Пабло. – И знаю тропу, по которой пиры шли пешком отсюда к Урубамбе. Я проведу!

– Что думаешь, капитан?

– По-моему, Пабло дело советует, – сказал Новицкий. – Если мы и дальше поплывем по Тамбо, можем наткнуться на восставших кампов. А уж если они нападут на наш след, нам от них не уйти.

– Решено! – подвел итог Смуга. – Лодки спрячем на берегу, а весла захватим с собой, может, пригодятся.

В тот же день, незадолго до заката, они уже стояли на берегу Урубамбы. Вскоре Пабло нашел большую, выдолбленную из ствола красного дерева лодку. Но уже поздно было переправляться через пенящиеся, широкие воды, нашпигованные выступающими острыми скалами, водоворотами и омутами.

 

XII

КОРРЕРИАС

Лучи восходящего солнца разгоняли повисший над рекой туман. Смуга, Новицкий и Пабло под его прикрытием переправились на правый берег Урубамбы. Высокий, крутой берег не позволял как следует укрыть большую, тяжелую лодку, тогда они просто толкнули ее плыть по реке, чтобы она либо разбилась вдребезги, либо застряла среди выступавших из водных глубин скал. Тяжело дыша после борьбы с опасной бурной рекой, они взобрались на поросший джунглями берег, притаившись в чаще, смотрели, как стремительное течение несет лодку.

– Ей и до Укаяли не доплыть, – заметил Пабло. – Тут, бывало, и пароходы, что приходят сюда за каучуком, разбивались.

– А что, сюда часто заходят пароходы? – заинтересовался Смуга.

– Время от времени, сеньор, – ответил Пабло. – Здесь в окрестностях много каучуконосов. Урожай хороший, поэтому они приплывают в Ла Уаиру, а иногда и дальше, на верхнюю Урубамбу.

– Вот бы сейчас появился какой-нибудь кораблик! – размечтался Новицкий.

– Ну, вряд ли нам улыбнется счастье. Из-за восстания кампов эти места надолго обезлюдеют, – возразил Смуга. – Раз уж пиры Варгаса драпанули, и в Ла Уаире никого не застанем.

– Верно, сеньор, – поддакнул Пабло. – Верные пиры уж, наверное, его предупредили.

– Хоть узнаем, как дела обстоят, – хмуро пробурчал Новицкий.

– Немного отдохнем, и в путь, к Ла Уаире, – подытожил Смуга.

Вскоре они уже осторожно пробирались по джунглям в некотором отдалении от берега, поскольку Смуга намеревался подойти к селению Варгаса с востока, из глубины окружающего его леса. Приходилось считаться с тем, что взбунтовавшиеся индейцы могли и занять Ла Уаиру. Хорошо знакомый с окрестностями Пабло шел первым. Через каждые несколько шагов он останавливался и прислушивался. В конце концов он задержался на опушке.

– Здесь начинается кофейная плантация Панчо Варгаса, – тихо объяснил он, поворачиваясь к своим опекунам. – Это уже Ла Уаира.

Как раз в этом месте прерывалась лесная чаща, далее в тени высоких деревьев росли кофейные кусты.

– Я уже видел эту плантацию, мы были здесь с Томеком, – прошептал Новицкий. – Неплохо Варгас все тут устроил! Рабы задаром растят ему и кофе, и бананы. Не хватает только кустов какао. Оставим здесь вещички, дальше пойдем только с оружием…

– Верно, капитан! – тихим голосом поддержал его Смуга. – Я пойду первый, а вы с Пабло прикрывайте меня.

В ту же минуту он уже замелькал между кофейными кустами. Новицкий, держа готовый к стрельбе штуцер в правой руке, левой дал знак метису, чтобы тот не двигался с места. И лишь когда Смуга отдалился от них на приличное расстояние, оба двинулись за ним след в след.

Смуга осматривался, прислушивался. Вошел в деревню. На первый взгляд она казалась банановым раем. Большие, развеваемые ветром светло-зеленые листья напоминали перистые листья пальм. В этом банановом саду прятались улочки из примитивных хижин. Некоторые из этих хижин были разрушены до основания, как будто кто-то вылил на них всю свою злость. Скорее всего, то было делом рук бунтовщиков-кампов. Деревенька была пуста, но никаких следов борьбы не наблюдалось. Можно было предположить, что обитатели Ла Уаиры покинули ее вместе со своим добром еще до прибытия врага.

Смуга задержался перед домом Варгаса, тот отличался от хижин рабов лишь величиной. Сейчас он лежал в развалинах. Смуга уже двинулся дальше, но тут же кто-то за его спиной крикнул по-испански:

– Не поворачивайся! Карабин на землю, руки вверх!

Смуга бросил штуцер, поднял руки. Что-то твердое, очевидно, дуло револьвера, уткнулось ему в спину.

Новицкий с Пабло следили за Смугой и были шагах в двадцати позади него. Прячась в банановых кустах, они сразу же заметили бородатого верзилу, который с револьвером в руке высунулся из-за разбитой хижины и потихоньку заходил к Смуге с тыла. Пабло посмотрел на Новицкого, но тот глазами приказал ему молчать. Когда же детина ткнул дулом револьвера в спину Смуге, Новицкий одним прыжком встал посередине аллеи и грозно закричал:

– Я держу тебя на мушке! Проиграл ты, парень! Бросай оружие и повернись ко мне.

Верзила на мгновение заколебался. Смугу в кусьме можно было принять за кампа, но он не знал, кто тот, другой, что захватил его врасплох сзади. Он неуверенно обернулся и увидел черное отверстие дула штуцера, направленного прямо ему в голову. И тем не менее из его груди вырвался вздох облегчения. Светлые глаза и волосы могли принадлежать только белому человеку. Он решительным жестом бросил свой револьвер к ногам Новицкого и еще немного дрожащим голосом спросил:

– Кто вы, сеньор? Поначалу мне показалось, что я поймал паршивого кампа-шпиона.

– За такую ошибку можно и проглотить немалую порцию свинца, – не без юмора заметил Новицкий. – Можешь взять свою пукалку.

Не успел верзила нагнуться и поднять свое оружие, как из чащи выбежал Пабло и закричал:

– Сеньор, это Антонио, человек Педро Вьехо, он работает на Варгаса!

– Пабло, да ты живой! А мы думали, вы попались в лапы этих кампов, что убивают белых, – проговорил Антонио. – Где твой отец? Он убежал с Варгасом?

– Отца и всех его людей убили индиос бравое в толдо на Тамбо. Женщин увели, я один уцелел.

– Каррамба! – выругался Антонио. – Мстительные красные собаки! Два дня тому назад банда индиос бравос собралась на Унини и направилась вниз на Укаяли. Кикоцу сожгли, белых порубили, больше пятидесяти человек погибло. Как раз в то время в Ла Уаиру плыл за каучуком пароход «Либертад». Капитана Дельгадо ты хорошо знаешь, он хотел спасти жителей Кикоцы, только не успел он подойти к берегу, в него попала индейская стрела, ну, он развернулся и удрал вниз по Укаяли. Это нам один метис рассказывал, ему удалось убежать из этого пекла. Здесь тоже разбойничали кампы, но они уже не застали никого. Панчо Варгаса вовремя предупредили и он успел улепетнуть. И еще ему удалось прислать к нам верного пира с таким вот известием. Только благодаря ему и не попали мы кампам в лапы.

– Из того, что ты говоришь, получается, что ты здесь не один? – поинтересовался Смуга.

– Я из коррериас Педро Вьехо, мы ловим рабов на границе с Боливией. Кроме меня и Педро, нас еще четверо белых и двадцать пиров. С нами больше двухсот краснокожих рабов. Не знаем, что нам теперь с ними делать. Сборщики каучука разбежались, Варгаса нет. Мы попрятались в джунглях на восток от Урубамбы и боимся высунуть нос, индиос бравос убивают всех белых без всякой пощады. А вы откуда здесь взялись, сеньоры?

– Мы бежали из плена от тех самых кампов, которые восстали против белых, – объяснил Смуга. – В толдо на Тамбо встретили Пабло, вот, приютили его.

– Антонио, ты что не узнаешь? – воскликнул Пабло. – Это же сеньор Смуга, помнишь, он год назад отправился из Ла Уаиры в Гран-Пахональ в погоню за Кабралом и Хосе.

– Да ну? Так ведь это прямо чудо – вырваться из рук кровожадных кампов! – поразился Антонио. – Мы все были уверены, что ты навсегда пропал. Сеньор, пойдемте со мной к Вьехо. Вместе и решим, что дальше делать. Здесь кругом смерть!

Коррериас Педро Вьехо располагалась в брошенном сборщиками каучука лагере, те разбежались в страхе перед вооруженным восстанием кампов. Лагерь находился в лесу, на расстоянии полудневной пешей прогулки до Урубамбы. На небольшом выкорчеванном участке под голым небом расположились полуголые, истощенные пиры, уведенные с бразильско-боливийской границы. Мужчины, кучка женщин и детей, прикорнувших прямо на земле. Шрамы и свежие раны свидетельствовали о том, как жестоко обращались с ними капанга, или вооруженные охранники, которые сторожили их с собаками, приученными выслеживать людей. Этими капанга были пиры, слуги Варгаса. Они с тем большим удовольствием издевались над своими соплеменниками, что те, дай им только возможность, не колеблясь, жестоко отомстили бы им.

Капанга – и белые, и пиры – жили между собой в большой дружбе. Все они, за исключением тех, кто охранял пленников, собрались вокруг предводителя, Педро Вьехо, беседовавшего с нежданными гостями.

– Панчо Варгас сумел через своего человека остеречь меня, что восстание вспыхнет со дня на день, а сам заблаговременно сбежал из Ла Уаиры, – закончил рассказ Вьехо.

– Но что толку, что предупредил, все равно он нас подвел. Что нам теперь делать с этими паразитами? Сборщики каучука драпанули, сломя голову, а эти индиос бравос режут всех белых.

– Отпусти их, сеньор, пусть идут по домам, а сам иди к Варгасу, – посоветовал Новицкий.

– Освободить их? – воскликнул Вьехо. – Ты, верно, не знаешь индейцев! Да они будут нас преследовать, пока всех не перебьют. И вдобавок посадят нам на хвост взбунтовавшихся кампов, к тем уже присоединились некоторые пиры с Тамбо. То мстительные бестии!

– И нечему тут удивляться! – изрек Новицкий, обводя охотника за рабами суровым взглядом. – Я бы тоже тебе не простил, если бы ты со мной обращался, как с ними.

– Только мертвый индеец – хороший индеец! – ненавидяще выкрикнул Вьехо. – Ладно, хватит болтать! Я уже решил, что живыми отсюда они не уйдут. Перестрелять их мы не можем, слишком близко бунтовщики, значит – нож под седьмое ребро или утопить в Урубамбе.

– Да уж, ничего другого тебе не остается, сеньор, – издевательским тоном произнес Смуга. – Однако большая будет для тебя потеря. Сколько бы ты получил за этих рабов?

Новицкий было грозно нахмурился, но тут же к нему вернулся его юмор и он бросил ироничный взгляд на торговца. Он догадался, к чему клонит его приятель.

Вьехо поразмыслил и ответил:

– Ты прав, сеньор! Это будет большая потеря. Уйдут к чертям две, а, может, и три тысячи долларов.

– А если б тебе сейчас попался покупатель, сколько бы ты при нынешних обстоятельствах запросил? – не отставал Смуга.

– Нечего надо мной смеяться, мне сейчас не до шуток, – разозлился Вьехо.

– Я не шучу, – холодно возразил Смуга. – Могу взять тех рабов за половину назначенной тобой суммы, но при условии, что уступишь мне десять карабинов с двадцатью патронами в каждом, десять револьверов с патронами, десять ножей и поделишься с нами запасами пропитания. Вот такие наши условия.

Вьехо презрительно захохотал, затем спросил:

– А чем ты будешь платить, сеньор?

– То наша забота, не твоя, – перебил его Новицкий. ~ Глаза у тебя вылезут, как увидишь, чем заплатим.

– Ты посоветуйся пока со своими, а мы тоже поговорим и посмотрим товар, – предложил Смуга и отошел с Новицким в лес.

Охотники за рабами сбились в кучу и оживленно заспорили.

– Ян, как только эти разбойники увидят золото, зарежут нас как пить дать, – произнес Новицкий, когда они отдалились от лагеря.

– Не сомневаюсь, – мрачно согласился Смуга. – Надо обезопаситься, силой здесь ничего не возьмешь. Их чуть ли не тридцать хорошо вооруженных людей против нас двоих.

– Что думаешь делать? – лаконично спросил Новицкий.

– Мы поделим с тобой роли. Я буду торговаться и платить, а ты займись Вьехо. В нужную минуту шепни ему, что в случае обмана он погибнет первый. Этого должно хватить, он свою шайку держит железной рукой.

– Это мне нравится, – одобрил Новицкий. – Наконец-то жизнь начнется. Ну, если эти бандиты вовремя не опамятуются, мы их прихватим с собой к богу в рай.

– Только не теряй головы! – остерег его Смуга.

– Можешь на меня положиться, – обнадежил его Новицкий.

– Сейчас я отделю то, что мы им заплатим, – сказал Смуга. – Было бы неразумно показывать им все, что у нас есть.

– Да уж!

Смуга поднял сумку с земли, достал мешочки с золотом и изумрудами, после чего всыпал в пустой мешочек из-под кукурузной муки две-три горсти золота и горсть драгоценных камней.

– Это им! – решил он. – Золотом инков выкупим жизнь бедных индейских рабов.

Мешочки с оставшимся золотом и драгоценными камнями он снова уложил в свою дорожную сумку, а мешочек, предназначенный для выкупа пленников, засунул в широкую кусьму.

– А теперь пойдем посмотрим рабов, – предложил Смуга.

– Смотри-ка, Янек! Вон Пабло крутится около этих бандитов, – указал Новицкий, когда они вышли из чащи.

– Скоро узнаем, чего стоит парнишка, – ответил Смуга.

Дозорные капанга с подозрением поглядывали на Смуга и Новицкого, которые остановились около кучки связанных невольников. Пользуясь минутным беспорядком, к одному из них пробралась девочка, чтобы отогнать насекомых, обсевших кровоточащую рану у него на лбу. Это заметил один капанга и спустил на нее собаку. Громадная псина подскочила к девочке и бросила ее на землю. В мгновение ока Новицкий оказался рядом с испуганным ребенком, могучим пинком отбросил собаку, а когда та в ярости бросилась и на него, ударил ее прикладом штуцера по голове. Убитая собака рухнула на землю. Капанга, спустивший ее на ребенка, подбежал к Новицкому.

– Ты убил мою собаку! Ты заплатишь мне за это! – закричал он.

Новицкий, не говоря ни слова, нанес ему удар слева в подбородок. Пир свалился на землю. На помощь валявшемуся в беспамятстве товарищу кинулись трое капанга, но Смуга преградил им дорогу.

– Вон отсюда, или получите, как ваша собака!

Капанга остановились в нерешительности – в руках у Смуги был готовый к бою штуцер. Новицкий тем временем достал нож и перерезал связывающие раба веревки.

– Можете его охранять, но не советую издеваться над избитым беззащитным человеком. Мы покупаем этих людей, – обратился он к растерявшимся капанга.

В эту минуту до них донесся голос Вьехо:

– Сеньоры, идите к нам!

Смуга и Новицкий прошли мимо капанга.

– Капитан, помнишь, что ты должен делать?

– Не подведу, не беспокойся! – заверил Смугу Новицкий. – И буду посматривать, что происходит за твоей спиной.

– Садитесь, сеньоры! – пригласил Вьехо, указывая на лежавшие у шалаша бревна.

Смуга уселся напротив Вьехо, а Новицкий тут же стал стягивать с себя кусьму.

– Ну, хватит маскарада, слишком жарко в этих лохмотьях, – заявил он с усмешкой, бросил кусьму на землю и передвинул пояс так, чтобы было удобно схватиться за вложенный в кобуру кольт, затем без лишних церемоний уселся на бревно рядом с Вьехо и положил штуцер на колени.

Вьехо нахмурился, бросил быстрый взгляд на Новицкого.

– Что решили, сеньор Вьехо? – отрывисто задал вопрос Смуга.

– Сначала мы должны знать, что вы собираетесь делать с этими краснокожими, – ответил Вьехо. – Мы хотим быть уверены, что они не потащатся за нами.

– Мы отправляемся в Боливию и заберем их с собой, – объяснил Смуга.

– Вас ведь не интересует их дальнейшая судьба?

– Согласен, это не наше дело.

– Так сколько же вы хотите за них? – спросил Смуга.

– Тысячу пятьсот долларов, выгоды, конечно, никакой, но мы не хотим больше хлопот.

– Напрасно ты говоришь, что выгоды тебе никакой. Ты ведь продаешь ненужный тебе товар. Я могу дать, ну скажем, тысячу долларов.

– Ты, сеньор, пользуешься нашим положением. Ну, да ладно, согласен.

– А что насчет других наших условий? – спросил Смуга.

– С оружием мы не можем расстаться. В окрестностях шляются банды дикарей-кампов, а мы с ними не в ладах, – отговаривался Вьехо.

– Мы и не собираемся лишать вас оружия, – терпеливо разъяснил Смуга. – Вас двадцать шесть человек, у всех есть карабины, дайте нам десять, а себе оставьте шестнадцать. Мы тоже боимся кампов.

– Так вы хотите вооружить рабов? – вскинулся Вьехо.

– Они нам нужны, надо нам постараться расположить их к себе, – объяснил Смуга. – Дорога в Боливию долгая, опасная. Нам необходимы несколько вооруженных индейцев. Вы ведь тоже пользуетесь пирами. Если ты даешь десять карабинов и револьверов с боеприпасами, это будет справедливо. Дашь еще пять ножей и пять мачете.

– Нелегкие твои условия, сеньор Смуга! – колебался Вьехо.

– Зато ты получишь деньги за ненужный тебе сейчас и обременительный товар, – добавил Смуга.

Немного поразмыслив, Вьехо спросил:

– А у тебя и правда есть деньги, сеньор?

– У меня есть кое-что получше, ты в этом убедишься. Но ты должен поделиться с нами продовольствием.

Вьехо с трудом обуздывал нетерпение, его раздирало любопытство и жадность.

– Ну ладно, так и быть, – наконец буркнул он. – Панчо Варгас оставил нам в тайнике в Ла Уаире немного кукурузной и банановой муки и черной фасоли. Поделимся с вами. За оружие, боеприпасы и провиант добавьте пятьсот долларов, значит, всего тысяча пятьсот. А теперь показывай, чем платишь!

Новицкий тем временем не спускал глаз с окружающих Смугу торговцев рабами. Они были крайне возбуждены, о чем-то перешептывались. Пабло между ними не было, он оказался в нескольких шагах за их спинами, опершись о ствол дерева, держа в руках карабин. Новицкий усмехнулся – можно было не сомневаться, на чьей стороне выступит Пабло; Смуга, не торопясь, всунул руку в карман кусьмы, достал ее и раскрыл ладонь. Среди мелких брусков самородного золота сверкали великолепные изумруды. Охотники за рабами онемели при виде золотой руды и драгоценных камней.

– Этим и заплатим, – произнес Смуга и его рука снова исчезла в кармане кусьмы.

– Так отсчитай, сколько положено! – почти не владея собой, выкрикнул Вьехо.

– Тихо, тихо! – спокойно остановил его Смуга. – Передаем из рук в руки.

Смуга не мог видеть, что творится за его спиной, но тут подал голос Новицкий.

– Прикажи своим людям сложить оружие, боеприпасы и жратву у дерева, где стоит Пабло. Он проверит, все ли вы дали, как договаривались, тогда и получите плату.

Белые капанга громко запротестовали. Новицкий воспользовался всеобщей неразберихой, придвинулся к Вьехо, ткнул того локтем в бок.

– Ты глянь только на мою правую руку, – шепнул он как бы невзначай.

– В случае чего ты первый сгинешь!

Вьехо побледнел. В бок ему упиралось дуло револьвера, а угрожающее выражение лица Новицкого не располагало к сопротивлению. Вьехо втянул в себя воздух и хрипло приказал:

– Ну-ка, молчать мне там, ко всем чертям! Антонио! Десяти пирам отдашь карабины и пять мачете, еще десяти револьверы и пять ножей. Подсчитай боеприпасы, как договорились, и раздели жратву. Сложи все рядом с Пабло!

Вьехо, видать, руководил своими помощниками и капанга вполне деспотическими методами, поскольку ворчание тотчас смолкло. Антонио с жаром приступил к выполнению задания. Не прошло и часа, как Пабло подтвердил исполнение договора. Смуга достал из кармана кусьмы мешочек и высыпал в шляпу Вьехо золото и изумруды.

– Это явно больше того, о чем мы договорились, но в таких необычных условиях не будем мелочны, – произнес он.

Вьехо ножом скреб золото, настоящее ли, проверил на свет изумруды, наконец, удовлетворенный, спросил:

– Сеньор, – а где вы спрятали бонанзу? Если хочешь, мы можем тебя туда сопроводить.

– Ничего подобного, мы нашли это у убитого индейцами золотоискателя, – равнодушным тоном ответил Смуга.

– В какую сторону вы пойдете?

– Пойдем за Панчо Варгасом на юго-запад, – заявил Вьехо, меряя Смугу подозрительным взглядом. – А вы, сеньоры, куда намерены идти?

– Я уже говорил, мы идем в Боливию. Договорились с друзьями там встретиться.

– Значит, наши дороги расходятся, – заключил Вьехо.

– Мы исполнили все ваши пожелания. Мы расстаемся миром, так поклянитесь, что никто из краснокожих рабов не последует за нами. Они бы могли напустить на нас индиос бравос.

– Никто за вами не пойдет, обещаем! – заверил его Смуга.

– Тогда двигаемся! – приказал Вьехо и крикнул своим товарищам, чтобы собирались в дорогу.

Вскоре уже череда охотников за рабами исчезла в лесной чащобе. Вьехо повернулся к Новицкому и Смуге:

– Я оставил вам два котла для готовки. Продовольствия у вас немного, но индейцы любят обезьянье мясо, а обезьян здесь хватает. Adios, amigos, que les vaya bien!

 

XIII

ГОРОД КОРОЛЕЙ

Томаш Вильмовский в задумчивости смотрел в небо, усеянное искрящимися звездами, среди них сиял Южный Крест. Вид самого знаменитого созвездия южного полушария всегда вызывал у Томека воспоминания детских лет, когда он, затаив дыхание, читал о необычайных приключениях путешественников в далеких экзотических странах. Мог ли он тогда мечтать о том, что когда-нибудь сам исходит многие девственные земли, где еще не ступала нога белого человека? Но ведь исполнились же самые страстные его желания! Он был охотником за дикими зверями, исследовал обычаи разных народов, с его мнением считались опытные географы и этнографы.

В детстве ему казалось, что далекие путешествия в неведомых краях представляют собой непрерывную цепь захватывающих приключений, ему не приходило в голову, что знаменитые первооткрыватели подвергали свою жизнь опасности прежде всего для расширения и умножения знаний о мире и его обитателях. Сейчас же Томеку уже был ведом горький вкус больших приключений… Полон дурных предчувствий, он поджидал отца, с которым они должны были отправиться на спасение друзей. Так что, хоть красивое созвездие и напомнило ему об исполнении мальчишеских мечтаний, душу его обуревало беспокойство.

Томек сидел на скамейке в гостиничном патио. Посреди прямоугольного внутреннего дворика, окаймленного флигелями, тихо шумел фонтанчик. Было уже совсем поздно, но заботы не давали молодому человеку уснуть. Двое его старших друзей, товарищи по экспедициям, очутились в бедственном положении.

Томек птицей бы полетел им на помощь, а должен был сидеть и ждать отца, когда тот привезет деньги на снаряжение экспедиции. В задумчивости он даже не заметил вышедшей из отеля на патио жены. Салли присела на скамейку рядом с Томеком, прижалась к нему, тихо заговорила:

– Это духи испанских конкистадоров не дают тебе спать, Томек?

Томек стряхнул с себя задумчивость, посмотрел на жену, улыбнулся ей. Ей очень шла черная мантилья, или шаль, в манере элегантных дам Лимы, наброшенная на голову.

– Не было бы в том ничего удивительного, – ответил он не сразу. – Город королей, где мы сейчас находимся, почти четыре века назад построил пресловутый Писарро.

– О нем-то я и думала, вспоминая духов испанских конкистадоров. Сегодня утром мы с Наткой были в соборе на Пласа-де-Армас, строить его начинал Писарро. Там у подножия алтаря мы видели его гробницу, она расположена между могилами архиепископов Лимы. Собор украшают великолепные картины, но больше всего нас восхитил великолепный Мурильо. Но я пошутила, вспоминая этих испанских духов. Я хорошо знаю, что тебя тревожит. Не расстраивайся ты так! Отец вот-вот появится.

– Только бы не было слишком поздно! – тяжело вздохнул Томек. – Вчера пришли плохие вести. В Монтании начались большие беспорядки.

– Кто тебе это сказал? – оживилась Салли.

– Вчера вечером я был у префекта департамента, он мне и сказал. Пока просил не разглашать, он ждет подтверждения. Но боюсь, что это правда. Смуга ведь предупреждал, что кампы готовят восстание.

– Томми, это действительно плохая новость! А почему только сейчас мне об этом говоришь?

– Не хотелось тебя заранее волновать. Господи, а если восстание уже началось, что теперь со Смугой и Тадеком? Волосы дыбом встают, как подумаю о них.

– Мы все за них переживаем, – грустно произнесла Салли. – Положение становится все серьезнее, но отменить экспедицию мы же все равно не можем.

– Естественно! Тут и говорить не о чем, – порывисто сказал Томек. – Какие бы ни стояли перед нами препятствия, а в установленный срок мы обязаны быть на границе Боливии с Бразилией. Только если кампа уже выступили, нам придется изменить маршрут.

– Томми, милый! Ты всегда найдешь выход из любого положения.

Лицо Томека прояснилось – вера в него Салли, ее похвалы неизменно доставляли ему удовольствие. Он привлек жену к себе и прошептал:

– Только бы отец приехал побыстрее!

– Он наверняка вот-вот появится в Лиме. Думаю, и Тадек со Смугой… – начала Салли и вдруг умолкла.

Ночную тишину разорвал глухой подземный грохот, земля заколебалась, как человек, охваченный внезапной дрожью. Слышно было, как со звоном бьются стекла. В кустах проснулись птицы, по всей околице залаяли и завыли собаки. Грубо вырванные из сна жители Лимы выбегали на улицу кое-как одетые, в ночных рубашках. Вокруг кричали, звали друг друга. Общее настроение ужаса усиливалось мрачным тревожным звоном колоколов.

На патио высыпали постояльцы гостиницы.

– Салли! Томек! – звала их Наташа.

– Мы здесь! – откликнулась Салли. Наташа и Збышек были уже рядом.

– Мы проснулись от того, что качается кровать. Услышали суматоху на улице, звон колоколов, беготню по коридору и скорей к вам, а у вас номер пустой! Вот и начали вас искать, – Збышек, говоря все это, одновременно застегивал рубашку.

– Томми никак не мог заснуть, и мы сидели на свежем воздухе, так было хорошо после жаркого дня, – объяснила Салли.

– А, вот почему вы полностью одеты, – догадалась Наташа.

– Землетрясение-то не очень сильное, но звон колоколов вызвал панику, – добавил Збышек.

– И тревога, и паника вполне понятны, – сказал Томек. – Ведь Лима расположена в тихоокеанской сейсмической зоне, большинство всех землетрясений, и нередко очень сильных, случается именно здесь. В Лиме каждый год по нескольку раз земля трясется то сильнее, то слабее, и как раз слабые землетрясения предваряют катастрофу. Именно так произошло, если мне не изменяет память, в тысяча семьсот сорок шестом году, тогда Лима лежала в руинах, а соседний порт Кальяо вообще был затоплен громадными волнами бушующего океана. Тысячи людей тогда погибли.

– Не хотела бы я постоянно здесь жить, – отозвалась Наташа. – Южная Америка такой беспокойный материк. В Манаусе я тоже чувствую себя, как на раскаленных угольях. Белые бесчинствуют, как волки, джунгли какие-то ненасытные, реки и те кишат ужасными тварями. Ненавижу насилие!

– А ты не преувеличиваешь, Натка? – вмешался Збышек. – Ты забыла, кто в Якутии застрелил царского агента Павлова?

– Нет, не забыла! Убила негодяя, чтобы спасти благородного человека, единственной виной которого было то, что он желал свободы своей угнетенной отчизне. И я боролась за освобождение своей родины от царской тирании!

– Тихо, тихо! Опять начинается грохот, – прервала ее Салли.

Глухой, более слабый, чем в первый раз, грохот прокатился с востока на запад, земля дрогнула, но больше толчков не последовало.

– Собаки больше не воют, – заметил Томек.

– Видно, опасность миновала, раз так, пойдемте домой, Натка заварит чай, поговорим, – предложил Збышек. – Ложиться спать уже не стоит, скоро рассвет.

– Действительно, спать совсем расхотелось, – поддержал его Томек.

Наташа выпила чай, отставила пустой стакан, поднялась, подошла к широко распахнутому решетчатому окну. Звезды уже побледнели.

– Как спокойно и тихо на улице, как будто ничего этой ночью не произошло, – не скрывала она своего удивления. – Поражаюсь жителям Лимы, как они умеют, несмотря на постоянную угрозу, вести нормальный образ жизни.

– Не вижу в этом ничего удивительного, – не согласился Збышек. – Ко всему можно привыкнуть. Возьми хоть нас, поляков. Уж сто лет завоеватели стараются лишить нас народности, преследуют польский язык, повсюду шпики, патриотов вешают или ссылают в Сибирь, а мы все-таки не потеряли своего своеобразия. Расцвело подпольное образование, а приходит час, мы беремся за оружие и щедро платим кровавую дань, а повседневная жизнь тем временем идет своим чередом.

– Молодец, Збышек! – с энтузиазмом поддержал его Томек.

– Ой, господи, опять вы за свое! – возмутилась Наташа. – Я всего-то и сказала, что в Лиме отлично приспособились к естественным опасностям, а вы уж сразу о поляках. Восхищаюсь я, восхищаюсь вами не меньше, чем жителями Лимы.

Томек рассмеялся:

– Очень точное сравнение! Жители Лимы нравом напоминают поляков, такие же гостеприимные и легкомысленные, так же возносят до небес заслуги своего народа, его храбрость и с такой же легкостью теряют все свое достояние. И пороки у них те же – непунктуальные, много говорят и мало трудятся.

– История тоже была к ним немилостива, – добавил Збышек, – Во время селитряной войны с чилийцами захватчики на какое-то время заняли Лиму. Чилийцы просто опустошили город, вывезли отсюда в Сантьяго массу ценных коллекций, экспонатов, тащили даже писсуары, а что не смогли увезти, уничтожили.

– Хватит нам о политике! – не выдержала Салли. – Светает уже. Чем будем сегодня заниматься?

– Я отправлюсь во францисканский монастырь, – объявил Томек.

– Ты же был там всего два дня назад, – удивилась Салли.

– Верно, но я хочу еще раз с ними поговорить. Францисканцы посылают миссионеров в восточные области Перу, на Укаяли, Пачитею и Амазонку. Кое-кто из них стал открывателем, пионером прогресса. От них можно многое узнать о тамошних племенах, стоит воспользоваться их опытом. А потом зайду к нашим друзьям – индейцам. Габоку каждый день допытывается, когда же в поход. И Динго уже весь истосковался в безделье, возьму его на прогулку.

– Томек, и меня с собой возьми, – попросил Збышек.

– Разумеется, я как раз сам хотел предложить. А чем займутся наши жены?

– Жены сначала немного поспят, – объявила Салли. – Потом пройдутся по Калле-де-Меркадерес. Денег на безделушки у нас нет, но я люблю глазеть на витрины французских магазинов. Там так много чудесных вещей! Где-нибудь пообедаем и будем вас ждать у Габоку и Мары. Все вместе пойдем погуляем с Динго. Согласны?

– Согласны, – сказал Томек.

Вскоре братья вышли из гостиницы. Стояла сухая пора года, и на голубом небе, на котором лишь кое-где виднелись перистые облака, сияло яркое солнце.

Несмотря на ранний час, на узких, мощеных улочках царило оживленное движение. Вьючные животные взбивали копытами облака пыли. К рынку ехали верхом молочницы, фляги с молоком свисали по обе стороны седла. Пекари везли на мулах большие кожаные торбы, наполненные хлебом и булками, а тамальерос развозили на ослах тамалес, свежие пирожки из кукурузной муки. Хватало и бродячих кондитеров, волокущих на головах громадные коробки со сладостями и мороженым. Грохот больших двуколок, запряженных в несколько мулов, мешался с криками бродячих торговцев, расхваливающих свой товар.

Открылись уже дешевые харчевни, их держали замбо или чоло, в них подавали чупа, местный картофельный суп с сыром и перцем, чичаррон, или свиные шкварки, секо де чиво – козлиное мясо, пожаренное с рисом.

– Пора завтракать, может, зайдем? – предложил Томек, соблазненный запахами готовящейся пищи.

– Лучше пойдем к моему знакомому макаке на Пласа дель Моркадо, вот великолепный повар! Я люблю китайскую кухню.

Томек развеселился:

– Я вижу, ты быстро пустил здесь корни, знаешь уже местные прозвища. Только твой подопечный китаец не обрадовался бы, если б знал, что ты обзываешь его обезьяной.

– Это у меня случайно вырвалось, – признался Збышек. – Мне этот китаец нравится, порядочный, вежливый и трудолюбивый человек.

– Ну, так пойдем к нему.

Они шли не спеша по старой части города, построенной еще испанскими завоевателями. Узкие, мощеные, пыльные улочки пересекались под прямым углом.