Новицкий глубоко вздохнул, медленно поднял веки. С изумлением обнаружил, что лежит на своем топчане в комнате, которую они со Смугой занимали в каменном здании, расположенном в древнем городе. Еще немного отуманенный глубоким, долгим сном, он лениво взирал на отверстие, в которое проникали жаркие солнечные лучи. Мысли его разбегались, в мозгу мелькали какие-то странные образы. То ему виделись пумы, а он, Новицкий, подобно Томеку укрощал их силой гипнотического взора, то жрец в высоченном головном уборе с демоническим хохотом подсовывал ему отраву, а за плечами мужа подмигивала ему молоденькая Агуа, от этого видения Новицкий совсем уже забеспокоился и очнулся.

«А, чтоб тебя кит проглотил! И что за чушь мне снилась?»

Он еще немного полежал, восстанавливая в памяти происшедшее… Схватка с пумой, загадочный Онари, склонившийся над раной… Чтобы увериться, что то был не сон, Новицкий сел на постели, энергично сбросил укрывавшую его мягкую звериную шкуру. Широкая лубяная повязка охватывала левую ногу.

– Ах, сто пар бочек тухлого жира! – недовольно проворчал Новицкий себе под нос. – И впрямь не сон!

В ту же минуту за его спиной раздался хорошо знакомый голос:

– Добрый день, капитан! Да, то был не сон. И лучше бы тебе не делать резких движений.

Новицкий тут же обернулся, Смуга сидел в глубине комнаты, на топчане. Встал, спрятал погасшую трубку в карман кусьмы и подошел к другу.

– Добрый день, Ян! – беспечно ответствовал Новицкий. – Смотри-ка ты, солнышко уж вовсю припекает, а я валяюсь в постели. Слушай, как я здесь оказался? Ничегошеньки не помню. Этот индейский знахарь усыпил меня в своей халупе, а потом…

– А потом ночью кампы принесли тебя на носилках, и в беспамятстве, – продолжил Смуга. – Ну и нагнал же ты на меня страху!

– И напрасно ты боялся, ничего мне не сделалось. Просто кошечка меня царапнула.

– Ничего себе царапинка! – улыбнулся Смуга. – Мне все отлично известно, Онари рассказал. Нельзя легкомысленно относиться к такой ране, только бы не занести инфекцию.

– Не хуже тебя это знаю. Поэтому и поковылял к жрецу, хоть мы никогда ему не доверяли.

– И правильно сделал, – одобрил Смуга, – здешние жрецы знают столько лечебных трав, растений, корней, что им могли бы позавидовать и европейские врачи, а они почитают жрецов за шарлатанов, обманщиков. Онари заверил, что рана скоро заживет. Так что я успокоился, он ведь действительно хорошо в этом разбирается.

– Ты сам к нему ходил? – удивился Новицкий.

– Да нет, не пришлось. Тебя принесли под его надзором. И еще за ночь он приходил дважды. Поил тебя какими-то отварами, окуривал дымом, пел свои чародейские «колыбельки», прямо как младенцу, – разъяснил Смуга.

– Ну раз уж так, придется признать, что он вел себя вполне прилично, хоть нас и ненавидит. Чудные они, эти индейцы!

– На самом-то деле в мирное время это гордые, правдивые, спокойные люди. Они тебя признали, поскольку ты поступил благородно и так же не знаешь страха, как и они.

Новицкий смущенно и одновременно довольно ухмыльнулся, слышать от Смути такие слова было ему крайне приятно, он ведь так высоко ценил опыт, сдержанность и храбрость друга. Тут он стал оглядываться вокруг.

– Черт побери, а где же моя одежда?

– Принесли тебя голеньким, как турецкого святого, но оставили кусьму. – Смуга указал на лавку, где лежало длинное, ниспадающее одеяние, в какое и сам он был облачен.

– Господи, да это же на меня не налезет! – возмутился Новицкий. – Я в этой штуке как младший братишка или японский борец. Лучше уж ходить голышом, как кампы.

– Им-то бы это, конечно, понравилось, – развеселился Смуга. – Только не все кампы ходят без одежды, даже в этих краях. Кампы, атири и антанири носят кусьмы, они их переняли, между прочим, от жителей соседних Центральных Анд.

Самые примитивные из них, аматсенге, не носят ничего, да в жарких джунглях на восточных склонах Анд им и не нужно. А вообще-то не беспокойся насчет одежды, нее равно тебе придется полежать несколько дней, чтобы рана зажила поскорее.

– И то правда, – согласился Новицкий. – В любую минуту нужно быть готовым смываться. Как бы я за тобой успел? Да, время подгоняет. Томек не выходит у меня из головы.

– У меня тоже, – признался Смуга. – Надо смываться отсюда в ближайшие дни. Может, теперь подвернется оказия?

– Думаешь? – оживился Новицкий.

Смуга помолчал, поразмыслил, потом высказался:

– Ты своим смелым поступком завоевал у кампов большой авторитет. Они ведь хорошие люди. Я внимательно наблюдал за Онари. Как он нам до этого вредил, а сейчас так горячо за тебя взялся.

– Это может иметь для нас какое-то значение?

– Может, будет иметь, может, нет. Но я уверен, что мы сильно выросли в их глазах. Только у индейцев настроение быстро меняется. Все равно, скоро наше положение прояснится.

За циновкой, закрывающей выход в коридор, послышались приглушенные женские голоса и характерное бренчание колокольчиков, сделанных из семян какого-то растения и подвязанных на шнурке. Женщины-кампы опоясывают ими бедра, когда танцуют, и вообще в торжественных случаях. Друзья были заинтригованы. В комнату вошли несколько молодых женщин под предводительством Агуа. Как и большинство обитательниц тропических лесов, одеты они были только в два сшитых вместе куцых передника из толстого коричневого домотканого материала, те прикрывали лишь живот да зад. Длинные черные прямые волосы падали на спину, чуть не доходя до пояса. На шее у каждой на цветном шнурке висел деревянный гребешок. Новицкий одарил индианок широкой улыбкой. На минуту, при виде полных еды блюд, все тревоги вылетели у него из головы. С прошлого утра он не имел маковой росинки во рту, ведь по воле жреца он проспал весь вечер и всю ночь. Так что аппетитные запахи жареной курятины и рыбы, запеченного сладкого картофеля, риса, фасоли, кукурузы и свежих бананов, да вдобавок большой кувшин масато привели его в отличное настроение.

– Хо-хо, Янек, глянь-ка! – выкрикнул Новицкий по-польски. – Еда не хуже, чем в варшавском «Бристоле», а официантки одеты как на танцы, приятно посмотреть.

– Верно, верно! – подтвердил Смуга. – В «Бристоле» бы они произвели немалое впечатление.

Агуа остановилась перед Новицким, внимательно в него вгляделась, потом сказала:

– Я вижу, кумпа, ты чувствуешь себя лучше. Вчера ты был ужасно голодный, но Онари сказал, что проснешься ты не скоро, и поэтому еду мы принесли только сейчас.

При первых же словах Агуа Смуга с Новицким обменялись понимающими взглядами. Впервые со времени их пленения кто-то из кампов назвал одного из них кумпа, то есть кумом, так они обращались только к родным и друзьям. Ободренный этим, Новицкий ответил ей:

– Слава Богу, благодаря добрым снадобьям твоего муженька рана уже почти не болит. Скоро встану и погуляю с вами, красотки, вижу, вы уже нарядились, как на танцы.

Индианки расставляли на лавке блюда, улыбались, с любопытством поглядывали на белых мужчин. Агуа же, все еще стоя перед Новицким, продолжала:

– Онари уверен, рана скоро затянется. Его чары отогнали от тебя порчу, которую на тебя нагнал злой дух, живший в пуме.

– Сеньор Смуга сказал мне, что Онари бодрствовал рядом со мной, – повторил Новицкий. – Поблагодарю его, как только смогу ходить.

– Он сам придет перевязать рану.

– Ну и отлично, тогда и поблагодарю. Слушай, а где моя одежда? В кусьме мне тесно…

– Об этом ты не беспокойся, кумпа, – сказала индианка. – Старшие жены Онари штопают штаны. Получишь их еще до захода солнца.

– Ну если так, то сейчас слопаю своего друга, я такой голодный, что и тебя бы съел!

Женщины прыснули визгливым смешком. Развеселившаяся Агуа сказала:

– Ты меня не испугаешь, кумпа! Только уитоты и кашиби едят человеческое мясо.

Хихикающие индианки выбежали из комнаты, побрякивая колокольчиками. Друзья снова остались одни.

– Ну, и что скажешь, кумпа Новицкий? – шутливо вопросил Смуга.

– Похоже, эти резвушки принесли нам неплохую новость, – ответил Новицкий, вгрызаясь в куриную ногу. – Только давай сначала поедим, а то на голодный желудок ни одна мысль в голову не забредет.

Долгое время они молча ели. Смуга в немом восхищении поглядывал на Новицкого, поглощавшего одно блюдо за другим. Наконец, тот утолил первый голод и потянулся к кувшину.

– Выпьем, Янек! Масато, если не пить его лишку, очень помогает пищеварению, – предложил Новицкий. Смуга вздохнул:

– Завидую тебе, Тадек! Насколько же больше тебя я прожил среди индейцев, а все еще мне противны их масато и чича.

– Уж больно ты брезгливый! Томек тоже, когда мы были у сюбео, все жаловался на чичу. Ну и что из того, что индианки сначала пережевывают кукурузные зерна, которые идут на ее приготовление? Значит, их мамаши передали им такой рецепт. И я видел, что после еды они полощут рот.

– А ты видел, какие рты у старых женщин, что постоянно жуют коку?

– Не хватало еще мне глядеть на старух! – обиделся Новицкий. – И не стоит, доложу я тебе, быть таким уж любознательным. Вот расскажу я тебе, была у моего дяди пекарня на Повислье, а я, хоть и сопливый был, а любил всюду всунуться. Как-то в каникулы пошел вечером посмотреть, как делают хлеб. Душно было. А печь прямо дышала жаром. И ничего удивительного, что с пекарей, хоть они и полуголые были, когда они руками месили тесто, пот лил как вода из пожарного насоса. Как-то мне это не пришлось по вкусу, и утром, за завтраком, я скривился на булку, да и рассказал своему папаше. А он дернул меня за ухо и говорит: «Другой раз не суй нос в кухню, так и другим аппетит не испортишь». Так давай, наконец, выпьем, чтобы повезло и нам, и нашим друзьям! – выпив, Новицкий продолжал:

– Признаю, что даже по сравнению с самым паршивым ромом, не говоря уж о ямайском, масато бурда бурдой, да на безрыбье и рак рыба. Теперь раскурим трубки и спокойно побеседуем. Кажется, в наши паруса подул попутный ветер. Но, раз ты говоришь, что у индейцев настроение часто меняется, надо побыстрее использовать удачную ситуацию.

Смуга долго молча попыхивал трубкой, потом заговорил:

– После побега наших друзей я все обдумывал, как бы нам самим освободиться. Убежать отсюда, должно быть, не трудно. Тяжелее будет потом. Мы же не можем бежать той же самой короткой дорогой, которой бежал Томек. Кампы их хоть и не схватили, но кто-нибудь их точно видел. Так что теперь за этой дорогой они следят.

– Уж не хочешь ли ты бежать через Гран-Пахональ? – словно не веря своим ушам, спросил Новицкий. – Вот уж там-то они нас точно схватят, как пить дать.

– Согласен: на Гран-Пахональ тоже нельзя рассчитывать.

– Так что же нам остается?

– Придется идти прямо на восток, по джунглям, среди враждебных белым племенам.

– На восток, говоришь? Это ведь значит – к бразильской границе, то есть в другую сторону от места встречи с Томеком.

– Точно, ты попал в десятку! Дорога нас ждет долгая, рискованная, но благодаря этому мы обогнем Гран-Пахональ, а уж его и юго-восток кампы и их союзники берегут как зеницу ока.

– Может, ты и прав, но если мы так удлиним путь, как бы нам не опоздать на встречу с Томеком! Ведь он как в таком случае поступит? Как пить дать, постарается добраться до нас да и угодит в ловушку. Такого никак нельзя допустить!

– Единственное, что мы можем сделать – это попасть в установленное место еще до Томека, – ответил Смуга. – Никак нельзя больше тянуть с побегом.

– Все-то ты хорошо обдумал, – признал Новицкий озабоченно. – Да беда в том, что ничего у нас нет – ни оружия, ни снаряжения, ни носильщиков. Кстати, девчушка что-то такое лопотала о каких-то уитото, кашиби. Что, они действительно людоеды?

Смуга снова набил табаком трубку, прикурил от тлеющего в углу светильника и только тогда ответил:

– Я этнографией интересуюсь уже много лет. И сейчас в неволе не тратил времени даром, при любой возможности собирал сведения о племенах в Монтании. Знание их обычаев может помочь нам при побеге, а я об этом никогда не забывал.

– Я всегда поражался твоим знаниям о свете, о людях, – вставил Новицкий. – Что ты, что Томек и его отец – вы прямо ходячие энциклопедии! Говори, говори, я слушаю.

– Выше горной Агуайтии живут воинственные кашиби, гамы зовут их «народом летучей мыши».

Ненавидят, что белых, что индейцев из других племен. По рекам плавают на небольших плотах. Мужчины ходят голышом, а женщины носят короткие юбочки. Убитому врагу отрезают голову, руки и ноги. Из вырванных зубов делают украшения, а руки-ноги варят, пока мясо не отстанет от костей. Пока кипят эти чудовищные военные трофеи, некоторые, бывает, пробуют этот «супчик», хотят таким вот образом присвоить себе смелость и силу убитого врага. Вот отсюда, наверно, и идет слух об их людоедстве. Еще мне говорили, что они жгут останки умерших родственников вместе со всем их добром, а прах съедают, чтобы к ним перешли свойства умерших.

– Потрясающие вещи ты рассказываешь, – изумился Новицкий. – А об уитото ты что-нибудь разузнал?

– Вот уитото – действительно людоеды и охотники за человеческими головами. Они съедают врагов, убитых в военных вылазках. Настоящий для них деликатес – это сердце, печень и костный мозг. Головы врагов они высушивают до размеров головы новорожденного. В этом племени чувствуется влияние африканских негров, рабов, сбежавших с плантаций. Уитото тоже сообщаются друг с другом с помощью тамтамов, играют на флейтах из бамбука, на бубнах. И волосы у некоторых из них курчавые. А танцы уитото – это смесь индейских танцев и африканской самбы.

– А чего же они тогда, раз они людоеды, не слопали сбежавших к ним рабов-негров? – удивился Новицкий. – Но насчет тамтамов – святая правда, я тоже об этом слышал.

– Видимо, индейцев и негров объединяла ненависть к белым, – объяснил Смуга. – Влияние негров еще заметнее у индейцев кокама, те живут недалеко от Икитос. У большинства из них – раскосые глаза индейцев и толстые губы негров.

– А, бешеный кит их забери! – буркнул Новицкий. – Веселенькое это местечко, Монтания!

– Верно-верно, Тадек, – подтвердил Смуга. – Да ведь Монтания – родина покуны, или еще духового ружья, как ее кое-кто называет. Покунами пользуются живари и ягуа, эти тоже охотятся за человеческими головами. Ягуа-то и отсекли голову племяннику Никсона, бедняга.

– Я помню, ты рассказывал про этот ужасный случай. Из-за этого-то ты и попал в беду. А я тебя хотел спросить о чамах, которые считают кашиби людоедами.

– Племя чама состоит из трех ветвей: кунибо, ссипибо и ссетебо. Чамы – люди довольно спокойные, кочуют в поисках пропитания. Вроде европейских цыган, передвигаются небольшими группами по рекам и озерам Монтании в маленьких, характерных таких лодках, те им так же необходимы, как мустанги для индейцев в североамериканских прериях. Чамы вообще-то ленивы, довольствуются одичавшей юккой, бананами и рыбой, а уж на охоту идут только, если их женщины совсем стервенеют и запросят мяса.

– Верно говорят, что не было бы счастья, так несчастье помогло, – заметил Новицкий. – Хороши бы мы были, если б нас в плен захватили чамы. Кампы хоть не морят нас голодом. Выпью-ка я еще немного масато, а ты говори дальше, Янек.

– Чамы верят только в чары и колдунов, у тех будто бы в груди сидят отравленные колючки, и эти колючки могут наслать на людей смертельные болезни. Всем грудным младенцам чамы деформируют головы.

Если рождаются близнецы, считается, что это наказание женщине за какое-то ее злодейство. Близнецов, как злых духов, живьем закапывают в землю, а женщину обрекают на полное одиночество. А если случается, что во время родов мать умирает, отец закапывает вместе с ней и новорожденного.

– Какое варварство, трудно даже поверить! И это, по-твоему, мирные люди?

– Милый мой капитан, я имел в виду только их отношение к чужим. И на самом деле, чамы воюют только с миниби и страшно их боятся. Может, и встретимся с чамами, они попадаются по берегам Укаяли вплоть до окрестностей Кумарии.

– Значит, они дружески настроены по отношению к белым?

– Нет, они тоже ненавидят белых за то, что те заставляют их рабски трудиться. Но они уже смирились с печальной судьбой. Некоторые даже охотно навещают своих хозяев, так называемых опекунов, ведь у тех столько всего интересного, незнакомого.

– Ну и добро! – сказал Новицкий. – Жаль только, что у нас-то ничего нет. Хоть бы оружие было, так мы бы уж справились. Ну, не будем падать духом, как-нибудь образуется.

– Верно, верно говоришь, Тадек! – поддержал его Смуга. – Ненавижу хныканье! Нет и не будет у нас оружия, ведь все, что нам удалось припрятать, мы отдали Томеку.

– Естественно, Томеку было труднее, ему нужно было спасать женщин.

– Я был уверен, что ты так скажешь, – с улыбкой сказал Смуга. – Мы оба хотели, чтобы у Томека и Салли все было хорошо.

– Ты, Янек, прямо мои мысли читаешь, – признался Новицкий. – Я потому так и рвусь выбраться отсюда, чтобы их не подвергать новым испытаниям.

– Да, я знаю. Ладно, как-нибудь справимся. Какое-то время мы будем, конечно, без оружия, но потом, может быть, наткнемся на лагерь сборщиков каучука и что-нибудь у них добудем.

– А что мы дадим взамен?

– Может, больше, чем ты предполагаешь, – загадочно произнес Смуга.

– Ну и хорошо, ты ведь слов на ветер не бросаешь.

– Верь мне и ни о чем не беспокойся. Выздоравливай только поскорее. Я теперь пойду в селенье к кампам. Небось, еще толкуют о вчерашнем. Поразведаю, что да как, а ты отдыхай.

– Ладно, посплю, что-то меня клонит ко сну после сытной ной еды, – ответил Новицкий, удобно укладываясь на топчане.