Фантастика 2006. Выпуск 2

Шмалько Андрей

Корепанов Алексей

Борисов Михаил

Павлухин Андрей

Шаинян Карина

Сереброва Ирина

Максимов Юрий

Прокопчик Светлана

Каганов Леонид

Пирожников Владимир

Туманов Сергей

Чекмаев Сергей

Манов Юрий

Слюсаренко Сергей

Остапенко Юлия

Живетьева Инна

Ночкин Виктор

Лукьяненко Сергей

Лукин Евгений

Олди Генри Лайон

ФАНТАСТИКА?

 

 

Юлия Остапенко

ЗНАЕТ ГОЛАЯ ВЕТЛА

Когда лёд проломился и я камнем пошла ко дну, мир исчез. Не было больше мира, только чёрный холод, хлынувший в горло. Я билась, извивалась, а когда удавалось вынырнуть — кричала, но я была одна. Вода тащила меня вниз, я колотила ногами в прозрачную крышку своего ледяного гроба и знала, что я одна, что меня бросили здесь умирать. Я цеплялась пальцами за бритвенно-острую кромку льдины и снова срывалась со скользких от крови краёв. Когда я выбралась, все мои спутники были мертвы. Я отползла к берегу, рухнула наземь и ткнулась мокрым лицом в снег, и уже тогда чувствовала, знала, что выжила только я. Нас всех обрекли на смерть, и пришла она оттуда, откуда мы ждать её не могли. Никому прежде не удавалось сделать с нами такое. Никто прежде на это не осмеливался. Никто прежде не понимал, что это возможно.

Почти возможно. Ведь я всё ещё жива, хотя ты и не знаешь об этом. Но я жива.

И я тебя найду.

— Садись! Ну же!

Девчонка смотрела на него в нерешительности, мялась и то прятала взгляд, то нерешительно косилась на молодого, сильного, красивого мужчину, который протягивал ей руку ладонью вверх. Мужчина смотрел на девчонку и улыбался, открыто и ясно. Он был счастлив, и ему хотелось любить весь мир и помогать каждому встречному, а это редкое качество, и он уже привык к тому, что сперва его помощь принимали с подозрением. Это так странно, удивлялся мужчина про себя, неужели и мой народ столь непривычен к чужой доброте, к бескорыстию? Неужели и того, и другого они видят так мало, что и поверить-то недосуг?

— Садись!

Девочка вздохнула и уцепилась в его запястье. Мужчина широко улыбнулся и, подхватив её, одним махом усадил в седло за своей спиной. Малышка пошатнулась и испуганно вцепилась в его плечи, тесно прижавшись грудью к широкой спине воина.

— Высоко, — прошептала она и зажмурилась. Мужчина расхохотался.

— Привыкнешь, — заверил он и пустил коня шагом. Девчонка задрожала: впервые небось едет верхом, да и, правду сказать, жеребец у воина был рослый и резвый, тут и у опытного наездника дух захватит. Эх, пустить бы его теперь вскачь, чтоб только щебень из-под копыт да ветер в лицо и чтоб вёрсты свистели мимо, будто мгновения… чтоб всё ближе, ближе, ближе к ней, и ни одного вздоха больше даром не терять. Видят боги, он уже столько их потерял.

Но он был не один: за его спиной сидела маленькая оборванная бродяжка, заблудившаяся в незнакомых краях, и теперь он за неё отвечал.

— Не страшно одной по миру бродить?

— Страшно, — сказала девочка. — А что остаётся-то?

У неё был гладкий выговор, белые руки и тонкие черты лица. Нищая, но не крестьянка.

— Откуда ты сама?

— Не знаю, — сказала девочка. — А ты?

— Из далёких земель, — ответил мужчина, мечтательно глядя на горизонт. — Из края тысячи озёр и сотни морей…

— Где вечная весна? — фыркнула девочка.

— Вечной весны нигде не бывает, малышка. В моей земле бывают и зимы, и бури. Но всё равно это лучший край на всём белом свете.

— Что же ты уехал оттуда, если там так хорошо? Ах, погоди, я дура… вам же, прекрасным рыцарям, положено бродить по свету в поисках дракона, который согласится уделить вам внимание.

Её тон ему не нравился. Но мужчина был счастлив, а счастливые люди милосердны.

— Зря ты так говоришь, девочка. Я не прекрасный рыцарь, моё положение в моей стране таково, что я не могу позволить себе разъезжать по миру в поисках случайной славы. У меня множество других дел.

— Стало быть, с важной миссией путешествуете, — уважительно сказала девочка, и воин не сразу понял, что она издевается.

— Откуда ты такая? — обернувшись к ней, поинтересовался он. — Вижу, что пронырлива и неглупа, как же оказалась в лохмотьях посреди дороги?

— Тебя ждала, — сказала девочка и ткнулась лицом ему в спину.

Мужчина рассмеялся.

— Что ж, может статься, что и так. Я как увидел тебя, так душа во мне запела, поверишь ли?

— Запела? — переспросила девочка.

Мужчина рассеянно взъерошил ей волосы.

— Коли и впрямь судьба мне на этот раз улыбнётся, то ты мне счастье принесёшь, — задумчиво проговорил он. — Ты седьмая моя попутчица… в этот раз.

— В этот? — повторила девочка и, не дожидаясь ответа, переспросила: — Так куда же ты едешь?

Воин улыбнулся мечтательно. Прежде он никому на этот вопрос не отвечал, но эта девочка действительно была седьмая, а ещё он был счастлив, и счастлив отчасти потому, что она была седьмой.

— Много лет назад, девочка, когда тебя ещё и на свете не было, прекраснейшая женщина всех миров подарила мне свою любовь. Ещё много лет она дарила мне силы и веру, которые я, неблагодарный, передаривал народу своей земли, ибо их было слишком много для меня одного. А потом она умерла. Я видел её смерть и не сумел её спасти. — Лицо воина померкло, но улыбка так и не сошла с губ. — И потом ещё многие годы терзался слабостью и безверием, которые отдавал народу своей земли, потому что их было слишком много для меня одного. Ты слушаешь?

— Слушаю и ничего не понимаю, — отозвалась девочка. — Чему ты улыбаешься?

— Слушаешь, так слушай до конца. Год назад я узнал, что моя любимая жива. И я всегда знал это, потому что так и не нашёл её тела, хоть меня и уверяли, что это ничего не означает. Но это означало силу и веру, от которых я отказался… которых прогнал от себя, как надоедливых бесполезных собачонок.

— Это было жестоко, — тихо сказала девочка.

— Конечно, умница моя, конечно. Я вообще очень жестокий человек.

— Ты?!

— Да, я. Очень, — сказал мужчина и улыбнулся. — Но она всё меняет. Она всё может исправить. И едва узнав, что она жива, я отправился на её поиски. Сердце звало меня за море, будто именно там я найду её след, и я велел снарядить корабль, готовясь отправиться тотчас же. Корабль снарядили, но в ночь перед отплытием поднялся шторм, равного которому не упомнят даже самые глубокие старики. Мой корабль разбило в щепки о прибрежные скалы. И я понял, что моей возлюбленной нет за морем.

— Так ты не поехал за ней?

— Нет. В тот раз нет. В другой раз я снарядился для пешего путешествия, но в ночь перед отбытием ко мне пришёл мой друг, ближе которого у меня не было и не будет. Он ничего не знал о моих намерениях, иначе бы не стал препятствовать, но он не знал и пришёл ко мне с бедой. Я не мог оставить его одного и остался, чтобы помочь.

— И снова не поехал к ней, — медленно проговорила девочка.

Конь фыркнул, будто разделяя её удивление. Воин смотрел на солнце не щурясь.

— Не поехал. В третий раз я собрался в путь, но тут примчался гонец, сообщивший, что враг подошёл к границам моей страны. И если не смог я оставить для поисков своего друга, то могли оставить мой народ? И я снова остался, пока враг не был разбит, и поклялся себе, что выступлю в путь в день окончательной победы. Но пока я сражался, наступило лето, засушливее которого не упомнят самые глубокие старики. Посевы гибли, леса пылали, реки и озёра пересохли, и мой народ умирал от голода, жажды и эпидемий. Я не мог покинуть их в столь тяжкий час. И я остался в четвёртый раз. Когда пришла осень, я попросил благословения у своего народа и, получив его, наконец отправился в путь. Но едва я выехал за ворота города, ко мне подошла женщина и попросила милостыни. Я ненавидел себя за бесконечные отсрочки и горел желанием рвануться вперёд, поэтому грубо велел ей, чтоб она пошла прочь.

— Ты так сказал? — ахнула девочка. Мужчина запнулся, смущённая улыбка скользнула по его губам. Он бросил виноватый взгляд через плечо.

— Я очень торопился.

— Я не о том, я… но меня ведь ты взял с собой!

— Слушай, маленькая, — усмехнулся воин и продолжал: — Эта женщина оказалась великой пророчицей. Я узнал её, но слишком поздно. Она упрекнула меня в себялюбии и прокляла мой путь, а также всё, что ждёт меня в конце пути. И я не мог идти дальше, ведь пусть бы даже я не побоялся проклятия сам, но я не мог обрушить его на голову моей любимой. Поэтому я снова вернулся… и это было страшной ошибкой, потому что путь мой кончился в дверях моего дома, едва начавшись, и на пороге меня ждала моя мать. Проклятие пророчицы обрушилось на неё, и когда на следующий день я вновь собрался в путь, мать моя слегла. И я остался снова, чтобы проводить её в путь… так, как она всегда провожала меня во все мои пути.

— Так что же, теперь это уже седьмой раз?

— Седьмой. И на этот раз ничто не стало меня останавливать. Даже напротив, — сказал мужчина и снова улыбнулся. — Семь — счастливое число, верно? Никогда не верил в приметы, но… гляди-ка, я еду уже семь месяцев, и удача улыбается мне в дороге. Семь раз встречался мне перекрёсток, на котором росла одинокая ветла, и все семь раз ветви её были обращены в одну строну, указывая мне путь. Шесть раз встречал я людей, требовавших моей помощи, и ни разу не отказал.

— Шесть? — переспросила девочка.

— Ты седьмая, — кивнул мужчина и снова взъёрошил ей волосы. Она высвободила голову из-под его ладони, хотя и не сразу.

— И это что-то значит, так?

— Наверное, малышка. Наверное. Сама посуди, разве всё это спроста? Моя любимая уже близко, я чую это. Как думаешь?

Он не ждал ответа и вздрогнул, когда услышал его:

— Может и так, но только с чего ты взял, что она тебя ждёт?

— Что? — Воин резко натянул повод и развернулся к ней так порывисто, что девочка испуганно вцепилась в его пояс, боясь свалиться с седла. — Что ты такое говоришь?

— Ну… — Девчонка замялась, нервно тряхнула головой, сбрасывая с глаз грязные волосы. — Ведь много лет прошло, так? Ты думал, она мертва, и она, наверное, знала, что ты так думаешь. Так отчего же не дала тебе знать?

— Она не могла! — протестующе сказал мужчина. — Или думала, что я не захочу её видеть…

— Отчего же, если ты так её любил?

— Она не… — Воин умолк, недоговорив. Тёплое блаженство в его сияющем лице потускнело, поблекло. Он никогда не думал о том, о чём она только что сказала. Потом он сжал зубы и решительно ответил: — Об этом я её и спрошу, когда найду. Совсем скоро уже.

— Да, — согласилась девочка, — совсем скоро.

Должно быть, она хотела его подбодрить, но он уже не мог смотреть на солнце не щурясь. Небо было безоблачно, прямые лучи били по глазам. Дорога впереди была пряма и чиста, но он вдруг подумал, что не знает, кто ждёт его на другом её конце.

— Зачем ты мне только встретилась, — сказал мужчина.

— Я седьмая, — засмеялась девочка и вжалась лицом в его спину. Её тонкие ручки крепко обхватывали его за пояс, и внезапно воин с удивлением вспомнил, что она не просилась к нему в седло: он просто увидел её посреди дроги и взял, так, будто имел право решать за неё… или как будто она была ему нужна.

Разговаривать расхотелось, и остаток пути они проделали в молчании. Девочка дремала, тесно прижавшись к всаднику, а тот был по-прежнему счастлив, если только не думал о том, что она ему сказала.

Наутро, с рассветом, дорога привела их к его любимой.

— Вот, возьми. Ну возьми же, смотри, какая красивая. — Она уговаривала и уговаривала, но мальчик не глядел на неё, он вообще никуда не глядел, и его здесь не было. Просто его здесь не было.

Женщина села, положила раскрашенную игрушку на стол дрожащими пальцами. Ей было страшно. Она никогда раньше не видела мальчика таким. Он был замкнут и нелюдим и не произнёс ни слова с тех пор, как она нашла его в лесу, неподалёку от своего домика. При том мальчик не был немым: иногда он смеялся, а временами шептал что-то во сне, но наяву всегда молчал, только улыбался ласково, и ей так нравилось молчать вместе с ним. Она шила ему одежду и делала игрушки, и всякий раз он радовался подарку, а женщина радовалась вместе с ним, и когда он благодарно обхватывал её шею маленькими ручонками, счастливее и спокойнее ее не было никого в целом мире. Им было так хорошо вдвоём.

А сейчас она снова осталась одна. Мальчика не было здесь. Он ушёл, только тело его осталось, беспомощное и равнодушное, по привычке, должно быть. Женщина знала, что это означает. Она нашла его в лесу, и теперь лес собирался забрать его назад. Она не роптала, ведь ей просто повезло, что она так долго владела тем, чего не заслужила, но теперь пришло время отдавать долг. Она отнесла мальчика в постель, бережно подоткнула одеяло, а потом вышла за порог и стояла на ветру, зябко обхватив плечи руками, и смотрела на дорогу, ведущую к её домику через лес. Раньше здесь не было этой дороги, она появилась только вчера утром, и весь день на ней отмирала и таяла трава, а по краям вырастала ветла, кренясь ветвями в сторону дома.

Когда на дороге появился всадник, женщина не шелохнулась, хотя более всего на свете ей хотелось с криком сорваться с места, кинуться в дом, заколотить двери и ставни изнутри и, обхватив своего мальчика горячими ладонями, тесно прижать к себе. Но она только стояла и смотрела на мужчину, которого когда-то так любила, смотрела, как он приближается, как соскакивает наземь и бежит к ней, и кричит, и зовёт её по имени. Смотрела и думала, что недооценила его упрямство и его жестокость.

Но потом она заметила, что он приехал не один, и, увидев девочку, неуклюже сидевшую в седле, поняла, что стоило бы ей и впрямь умереть много лет назад, лишь бы не дожить до этого мгновения.

— Это ты, о боги, это ты, наконец-то, милая моя, это ты, это правда ты! — Он кричал и целовал её губы, волосы, веки, и был настолько захвачен своим счастьем, что даже не чувствовал, до чего она неподвижна под его ласками. Он очнулся, только когда она отстранилась и сделала шаг назад. Её ладонь лежала на его груди, не отталкивая, но и не позволяя подойти ближе.

— Я знала, что ты придёшь за мной, — сказала женщина. — Ты никогда бы меня не отпустил.

— Отпустил? Что? Что ты? Зачем ты…

— Здравствуй, — сказала она девочке, неловко слезшей с коня и стоявшей в десяти шагах от них, не решаясь подойти.

— Здравствуй, — ответила та.

Мужчина обернулся, взглянул на одну, потом на другую. Ты так ничего и не понял, захотела сказать его любимая, но не сказала. Ты так ничего и не понял, ты никогда не понимал.

— Вы знакомы? Что случилось тогда? Ты всё это время была здесь? Почему ты не дала мне знать?

Вопросы сыпались один за другим, и он не дожидался ответа ни на один из них, и это тоже было так на него похоже.

Женщина взяла его за руку и сказала:

— Пойдём. Заберёшь его.

— Что… — но она уже вела его за собой в дом, где в постели, глядя в пустоту, лежал мальчик, которого сейчас не было. Женщина остановилась, выпустила руку человека, которого когда-то так любила, бережно взяла мальчика на руки и вложила его бессильное тельце в руки мужчины. Тот изумлённо уставился на ребёнка, но мальчик, лишь почувствовав прикосновение больших мужских рук, вздрогнул, вскинулся и со счастливым смехом бросился мужчине на шею. Женщина вздохнула. Он снова был здесь. Пусть уже и не для неё.

— Забери его, — сказала она, — он твой.

— Мой сын? — Лицо мужчины озарилось счастливой улыбкой.

— Нет. Не сын. Но он твой. Ты должен забрать его… отсюда.

— Забрать его? — непонимающе спросил воин, даже не заметив муки в её словах. — О чём ты говоришь? Я приехал забрать ТЕБЯ!

— Не сомневаюсь, — резко сказала женщина. — Только я не поеду с тобой.

Долю мгновения он понимал — или она только надеялась, что так, ведь понимать-то он как раз и не умел… в этом было всё дело. Потом на его скулах заходили желваки.

— Так ты… ты не исчезла. Ты… ты УШЛА.

— Ушла, — просто отозвалась она. — Но я знала, что ты не позволишь мне. Ты должен был думать, что я мертва, чтобы оставить меня в покое.

Если бы не мальчик в его руках, он ударил бы её. Женщина видела это явно, да попросту знала: он ведь и прежде делал это не раз. Кулаками, и словами, и взглядами, и мыслями — и отсутствием всего этого, когда забывал, что она есть на свете. Но стоило ей притвориться, будто на свете её больше нет — и он уже не мог о ней забыть.

Потом он кричал.

— Проклятие, да ты знаешь, что я пережил из-за тебя? Пятьдесят человек десять дней перерывали всё это проклятое озеро! Двое утонули сами, пытаясь найти твоё тело! Я казнил стражников, выпустивших тебя из замка в тот день! И смотрителя озера тоже! Город неделю постился в знак траура по тебе, а ведь стояла зима!

Он кричал, но ребёнок в его руках задремал, будто не слыша этого крика. Женщина смотрела на мальчика и думала, что это правильно. И тот, кого она когда-то так любила, прав. Она поступила дурно. Она думала лишь о себе. Лишь о том, что не может так жить. Но и не жить она не могла. А иначе позволила бы тогда чёрной воде утянуть себя под лёд… и не был ли бы этот выбор правильным?

— Уходи, — сказала она. — Ты нашёл меня, я жива, я дурная женщина и не стою тебя. Уходи. Найди себе хорошую жену. И его… забери.

Мужчина встал на колени, и его плечи затряслись. Женщина наклонилась и поцеловала его в темя.

— Уходи.

— Я был так несправедлив к тебе… я так тебя…

— Пожалуйста. Просто уходи.

И он ушёл, бережно прижав к себе спящего ребёнка, а она стояла на пороге и смотрела ему вслед.

Он ушёл, а ты стояла на пороге и смотрела ему вслед. Он искупил свою вину перед тобой тем, что, пока тебя не нашёл, не мог обрести покоя, а ты искупила свою вину перед ним — тем, что отдала ему свой. Вы наконец-то были квиты. Но как жаль, что покой у вас — лишь один на двоих.

И я у вас тоже на двоих одна, только ему-то я не нужна. Он не знает меня. Он даже и теперь не захотел меня слушать, когда я встретилась ему на дороге.

— Ты бросила меня, — сказала я. — Ты всех нас бросила там в воде…

— Я жить хотела, — устало ответила ты. — Просто жить. Без страха, без вины, без боли, без горечи…

— И ты решила всех нас пустить на дно. Уничтожить одним ударом. Ты от нас хотела сбежать, а не от него.

— Прости меня.

Я смеюсь.

— Разве ты жалеешь о сделанном?

— Жалею. Когда вас не осталось… всех вас… я не думала, что пустота будет так страшна.

— Но у тебя ведь был покой.

— Был, — ответила ты и отвернулась.

Я подошла к тебе и взяла за руку. И твои пальцы, твои холодные пальцы, цеплявшиеся за лёд, сжались вокруг моей руки.

— Ты останешься? — спросила ты шепотом.

— Конечно, останусь. Я так долго искала тебя… искала его, чтобы он меня тебе вернул. И теперь я останусь с тобой. Прости.

— Не проси прощения. Коль уж нет ничего другого, пусть будешь хотя бы ты.

Ты улыбнулась и провела ладонью по моим волосам.

— Я помню тебя другой. Твоя кожа… и волосы стали светлыми.

— Погоди-ка, дай отмыться — засверкаю! — рассмеялась я, и ты улыбнулась в ответ. Ты удивлена. Прежде я не позволяла тебе улыбаться. Но мы изменились обе, и теперь, возможно, сможем ужиться, раз большего нам не дано.

— Нам будет вместе не так уж плохо, — сказала я мягко, и ты улыбнулась снова.

— Главное, что вместе хорошо будет им, — ответила ты.

И мы смотрели, как по дороге, на глазах зарастающей травой, среди тающих в тумане вётел, уезжает тот, кого ты любила, увозя твой покой — стояли и смотрели, взявшись за руки: ты и я, твоя печаль.

 

Инна Живетьева

Л-РЕЙ

— Псы пойдут впереди тебя, вынюхивая проклятых и ставя печать. Псова отметина продержится только одно новолуние, не успеешь снять — так никто и никогда не сможет, и Псы больше не почуют. Твоя судьба отныне — дорога, из города в город, новолуние за новолунием.

Перед тобой откроются все ворота и границы. Ты больше не подданный короля, у тебя нет рода, и твое имя скоро забудут. Отныне ты — л-рей.

Конь ступил на осклизшие бревна моста, и сырой вечерний воздух прошили звуки охотничьих рогов.

Толстый барон выпихнул вперед дочь с караваем на расшитом полотенце. Хлеб неаппетитной грудой лежал на тарелке. Дева простуженно шмыгала носом и кокетливо переступала сапогами, точно собиралась пуститься в пляс. Остальные встречающие слились в темную неподвижную массу. В свете множества факелов поблескивали алебарды стражи.

Л-рей спешился, передал поводья Крею и неторопливо пошел к барону. Звуки его шагов — единственное, что было сейчас слышно. Барон чуть дернул головой, словно хотел оглянуться, но не решился. Дочь снова пристукнула каблуками сапог; с приближением л-рея на ее лицо наползала забавная смесь разочарования и обиды.

Матвей почти перешел мост, когда за спиной послышались стук копыт и шаги — Крей сдвинулся с места и повел за собой лошадей. Л-рей встал перед бароном, не потрудившись поздороваться хотя бы кивком головы. Если толстяк желает сказать приветственную речь — его право.

Барон, в отличие от соседа, оказался умен. Матвей уже и не помнил название города, в котором они были в прошлое новолуние. Зато тамошний градоначальник не скоро забудет дерзкого мальчишку-л-рея. Сам виноват: незачем было нарушать традицию, еще бы карнавал в честь его приезда устроил!

— Сколько? — перебил Матвей барона.

Толстяк заморгал недоуменно.

— Сколько? — холодно повторил л-рей.

— Семь, — подсказал кто-то догадливый из-за спины барона.

Матвей на мгновение опустил ресницы.

— Умыться. Ужин для него. — Л-рей небрежно махнул за спину, показывая на застывшего Крея. — А потом всех собрать в одном зале. Кстати, вы, барон, там будете не нужны.

— А вы поужинаете с нами? — пропела приставленная к караваю дочь.

Л-рей прошелся холодным взглядом: вылезла-таки, дура, вон папаша побагровел, того и гляди удар хватит.

— Нет, сударыня. Ненавижу давиться блевотиной. — Матвей еще бы добавил, но в животе отдалось резью — семь.

Снова противно взвыли рожки.

Улицы Матвей не рассматривал. Небольшие города в Лecской провинции похожи один на другой: крепостные ворота из толстых досок; широкая улица, ведущая на рыночную площадь, а через нее — к ратуше. Дальше дорога упрется в холм, на котором возвышается замок барона.

И в разговоры за спиной Матвей не вслушивался. Как обычно, пытаются договориться с Креем; седой старик с осанкой воина выглядит солиднее, чем мальчишка, пусть и л-рей. И не так страшен — подумал он, презрительно изогнув губы. Их тут же свело судорогой: семь. Семь! Постарались Псы, вынюхали.

Барон тащился следом, не веря, что мальчишка посмеет выставить его в собственном доме. Но л-рей даже не повернул голову в его сторону, а Крей, переступив порог, аккуратно оттеснил хозяина и прикрыл дверь.

Семеро жались к стене. Шестеро в затасканной одежде, со следами кандалов на запястьях и щиколотках. Понятно, Псы вынюхали проклятия давно, и до приезда л-рея мальчишек на всякий случай держали в подвалах замка. А вот этого, совсем малыша, явно нашли недавно и всего день или два как привезли сюда.

Крей строил мальчишек в шеренгу, молча хватал за плечо и толкал на середину зала. Не грубо, но так равнодушно, точно поленья. И каждый, кого касалась ладонь старика, обмякал и покорно становился в строй. Опускались безвольно плечи, повисали руки. Только глаза продолжали жить: кто смотрел испуганно, кто с надеждой, а кто-то и вовсе отворачивался.

Матвей вгляделся в осунувшиеся лица и внутренне скривился: крут барон, кабы не страх, придушили бы пленников, и готово. Да и л-рея вежливо выставили бы за ворота. Вот только с тех пор, как вымер Кураль, таких смельчаков не находится. Знали же там, что Псы чуют запах, но не могут разглядеть сути. Знали, что большинство проклятий переходит на убийц и их семьи, а все равно додумались сжечь дом, в котором побывали Псы. И трех новолуний не прошло, как город вымер. С тех пор стали осторожны: в подвал, в кандалы да голодом морить — это пожалуйста, но до приезда л-рея дожить должны.

Матвей остановился напротив первого, самого старшего. Уже и не мальчишка, парень; старается смотреть нагло, но страх все равно прорывается судорожными подрагиваниями губ. Вытащили из сытой жизни, да в подвалы бароновы — несладко, видно, пришлось. Л-рей вгляделся в Псовую печать и чуть не выругался от отчаяния: ну что же плохо все так сразу?! Оборотень. Через пару лет начнет перекидываться. С десяток жертв, и односельчане выследят. Все знают: это одно из тех немногих проклятий, что не передается. Парня засмолят в бочке и сожгут. Только так можно убить оборотня. А как больно снимать такое проклятие! Кости выворачивает, резь во всем теле, точно тебя сминают и запихивают в шкуру зверя; выть хочется и кусаться, сам себя не помнишь. Парень точно что понял, и страх в его глазах плеснулся в открытую.

Л-рей шагнул к следующему. Проклятие-удача? Бывает такое: всегда везет, во всех азартных играх, во всех спорах. Хорошо, да только стоит с кем сыграть, и партнеру больше никогда не повезет. Даже если споткнется на крылечке из трех ступеней — все одно упадет и сломает шею. Зато такое проклятие снимать не очень больно.

Дальше привычный, попадающийся чуть ли не в каждом городе «черный глаз». Смешно — чаще всего встречается у мальчишек со светлыми радужками. Вон как у этого — голубые, неестественно яркие на похудевшем грязном лице. Повезло стражникам, что парень в силу не вошел. А то бы последние дни доживали, хворями мучились.

Четвертый смотрит в пол. Погодник. Пойдет такой полем, глянет на наливающиеся колосья, переведет тревожный взгляд на небо: «Кабы града не было». И готово — дня не пройдет, как хлынут с неба ледяные катышки, ломая и вбивая в землю колосья, хлестанет по взлелеянным огородам. А что такое деревня без урожая? Голодной смерти на поживу.

Что ж это за невезение такое! Хоть плачь! Ну как туг выбирать будешь? Хоть бы один попался, проклятый без зла другим. Нет, пожалуйста: вечное здоровье и долгая жизнь. Для мальчишки-то благо, а вот с кем словом перемолвится да взглядом столкнется — тем беда. Сил на долгую жизнь много нужно, а откуда они возьмутся, если своих не хватает? Вот и начнут лет через десять сначала родные, а потом и соседи умирать. Интересно, если сказать барону, что будет? Проклятие-то переходит, а кому не хочется жить долго? Или все-таки пожалеет свою дуру-дочку?

С надеждой вгляделся в шестого. Нет, ну что за город такой?! Вампир, самый обыкновенный. Наверное, уже сейчас следит жадными глазами за тем, как колют по морозу бычков и дымящаяся кровь прожигает в снегу багрово-красные лунки. У Матвея самого точно рот кровью наполнился, еле сдержался, чтобы не сплюнуть. А ведь это пустяки по сравнению с тем, как такое проклятие снимается.

Последний, тот самый малыш, привезенный из дома. Л-рей, чтобы не наклоняться, приподнял его лицо за подбородок. Мальчишка зажмурился и часто задышал. Стена качнулась перед глазами Матвея, ворот камзола сдавил горло и как камнем ударило по затылку.

Крей подхватил качнувшегося л-рея, заглянул тревожно в лицо. Матвей отстранился и быстро, стараясь не оглянуться на малыша, пошел к двери. Створка чуть не треснула барона по лбу.

— Я должен подумать. Приготовьте комнату без окон. Поставьте туда лавку и веревки покрепче принесите. — Л-рей не вдумался в произносимое, сколько уж раз звучат эти слова.

— А может, их снова заковать?

Матвей зло усмехнулся:

— Веревки для меня. Крей… — но старик и так уже шагнул к барону. — Да, и принесите колоду карт. Любую, — добавил, опережая вопрос.

На самом деле карты не так уж и нужны. Просто Матвею удобнее размышлять, тасуя колоду. Можно возить свою, но каждый раз, натыкаясь в сумке, вспоминать такие часы? Ну уж нет! Л-рею и так не мешало бы поменьше помнить.

Искусно расписанные карты веером легли на покрытый расшитой скатертью стол. Семь — остальные Матвей сложил аккуратной стопочкой и отодвинул на край стола. Семь, из которых нужно выбрать пятерых. Или двоих, это уж как посмотреть. Кто? Оборотень? Удачник? Черный глаз? Погодник? Высасывающий силы или высасывающий кровь? Или…

Оплывали свечи в громоздком уродливом подсвечнике. Тени угодливо ложились под карты, подсвечивая траурным черным движения л-рея. Семь карт. Семь проклятых. Клади хоть веером, хоть в ряд, хоть разбрасывай. Семь — на двоих больше, чем может Матвей.

Семь.

Шесть и еще один.

Матвей отшвырнул карты — они ударили в стену, рассыпались по полу. Три года. Уже три года! Сколько осталось? Пять? Семь? Сколько?

…Стояла жара, и мать скорбно вздыхала, глядя на поникшие растения в огороде. Матвей, черный от пыли, чистил дровяной сарай. Хотелось на реку, бултыхнуться, так, чтобы только ноздри торчали, и не вылезать до вечера. Ну и пусть Гусинка почти пересохла и вода противно-теплая. Все лучше, чем возиться по хозяйству на таком солнцепеке. Но с матерью не поспоришь, у нее специально хворостина припасена. И когда по воротам застучали кулаки, Матвей с удовольствием отвлекся от дела.

Хлипкий засов не выдержал раньше, чем мать добежала до ограды. Всадники въехали во двор, как к себе домой, цыкнули на брехливого, но незлого пса и добросовестно подлаивавшего щенка. Мать замерла на мгновение со стиснутыми у горла руками, а потом рванулась к Матвею, толкнула его себе за спину. Приехавшие были в сером, и у каждого на груди щерилась вышитая собака. У Матвея ослабли колени: кто же из мальчишек не слушал в ночном страшные байки о Псах, вынюхивающих проклятых?

Всадники с любопытством глянули на них, спешились, но почему-то не стали хватать Матвея и тащить со двора. Стояли кругом и смотрели. Пока не въехали еще двое: седой старик и худущий, изможденный парень. На груди парня под жарким полуденным солнцем сверкал медальон л-рея. Старик неторопливо пересек двор, схватил Матвея за руку и вытолкнул на середину. Мать не осмелилась возразить, только длинно всхлипнула. Л-рей — он единственный не спешился, только обмяк, точно вот-вот рухнет с коня, — вгляделся в мальчишку. Матвею захотелось сжаться в комок, сделаться меньше щенка Мухты.

— Да, Крей, это он. — Голос у л-рея был такой будничный, точно он спрашивал дорогу до соседней деревни…

Тот л-рей выдержал еще только одно новолуние. Матвей тогда единственный раз в жизни увидел со стороны, как снимается проклятие. И понял, зачем Крей туго притягивал парня веревками к лавке: тот так бился от боли, что мог покалечиться. Матвей глянул на старика:

— Меня вы тоже так будете, да? — Он ненавидел Крея в ту минуту. Старик посмотрел круглыми, как у птицы, глазами и смолчал.

Матвей и сейчас иногда его ненавидит — короткими, яркими вспышками. Крей переносит их молча и потом не вспоминает. Это хорошо, потому что никого, кроме старика, все эти годы у л-рея не было. Крей терпеливо учил маленького крестьянина письму и счету, истории и географии, этикету и фехтованию. Мальчик бунтовал — зачем, если л-рей вне титулов! Но спорить с Креем все равно что резать ножом воду. Через год Матвея никто не отличил бы от отпрыска знатного семейства.

Он пододвинул к себе колоду, еще раз отсчитал семь карт. Никто не помешает, просиди хоть до полуночи. И никто не посоветует: бессмысленно, проклятие можно снять, только когда сам принял решение. Матвей отделил одну карту и положил на край стола.

Ha этот раз барона за дверью не оказалось. Зато Крей терпеливо ждал в промозглом коридоре, закутавшись в плащ и прислонившись к стене.

— Пусть позовут того, последнего.

Малыш робко переминался на пороге. А он не из крестьян — определил Матвей, разглядев кружевной ворот рубашки. Светлые волосы вздыбились на затылке хохолком, на щеках — разводы от слез. Но сейчас глаза сухие, внимательные.

— Сядь.

Сам л-рей продолжал стоять у стола, постукивая пальцами по колоде карт. Мальчик не забился в угол кресла, как ожидал Матвей, а аккуратно сел на край, выпрямил спину и вскинул подбородок. Не дерзко, но так, что л-рей укрепился во мнении: точно не из простолюдинов. Может, потому и выторговали сыну право дожидаться дома, а не в подвале.

— Что ты знаешь о л-реях? — Матвей уже научился говорить так, что фразы звучали как удары кнута.

Но мальчишка, как видно, справился со своим страхом и ответил спокойно:

— Что л-рей может быть только один. Он ездит по свету и спасает от проклятий. Его боятся, потому что он может перевесить проклятие на другого. И что, если убить л-рея — или приказать убить, или причинить ему зло, — то все снятые им проклятия падут на убийцу. Я прав, л-рей?

Да, это не тот крестьянин, который за наглостью прятал страх. Умеет дерзить так, что не придерешься.

Матвей язвительно улыбнулся: ну конечно, перевесить проклятие на другого. А умен был тот, первый л-рей, который придумал эту байку. Иначе жизнь была бы слишком сложной. Матвей порой ловил злые взгляды, так хищник смотрит на дичь, которую нельзя схватить. С явной прикидкой: вот бы такого себе, да чтобы глаз поднять не смел, слушался беспрекословно.

— Прав. — Матвей взял карты, развернул веером шесть ярких картинок. Мальчик, не отрываясь, смотрел на его руки. — А ты знаешь, что л-рей не всегда освобождает всех? Знаешь, — удовлетворенно кивнул, заметив в глазах пленника тревогу. — Я должен выбрать из вас пятерых. Только пятерых в одно новолуние, пока держится печать. Остальных — никогда. — Карты с треском прошли между пальцами. — Понял, ты?! Думаешь, пять — это мало? Смотри на меня! Чего морду воротишь? Мало? А по мне — так сильно много!

Мальчишка сглотнул, но голову не опустил. Злость у л-рея неожиданно прошла. В общем-то разве пацан виноват? Не больше, чем сам Матвей. Он аккуратно сложил карты в колоду.

— Тебя как зовут-то?

— Иволга, — купился тот на дружеский тон.

— Как?!

— Ой, ну то есть Ивон, но меня все зовут Иволга. Я пою хорошо. Я даже в ратуше пел.

Матвей ярко представил, как это было: свет из витражных окон расцвечивает белую праздничную рубашку, хохолок на затылке приглажен, новые башмаки еле слышно поскрипываю, когда маленький певец переминается с ноги на ногу. Хотя нет, этот наверняка чувствовал себя уверенно, чувствуется порода.

— Значит, Иволга. — Матвей сел, столкнул локтем колоду со стола. — А знаешь ли ты, Иволга, что л-рей — это не дар, а проклятие? Единственное проклятие, которое не может снять сам л-рей. Снять и жить, просто жить. — Он не справился с тоской, прорвавшейся в голосе, и замолчал. Иволга глянул из-под упавших на лицо светлых волос. — Иногда кажется, что все бессмысленно. Все равно не сможешь освободить всех. Ни один л-рей не снимет все проклятия. Не сможет. Да и не успеет. Знаешь, сколько живут л-реи? Лет до двадцати. А потом или сходят с ума, или умирают от припадка.

Вариантов нет. Понимаешь, за каждое снятое проклятие расплачиваешься такой болью…

В широко раскрытых глазах Иволги плескалось сочувствие. Рассыпанные по полу карты смутно виднелись в полумраке.

— Есть такая легенда, — снова заговорил Матвей. — Что рождаются — очень редко, намного реже, чем л-реи, — о-реи. О-рей, единственный в мире, кто может снять одно-единственное проклятие.

Иволга смотрел на умолкшего Матвея, ожидая продолжения. И вдруг побледнел, сравнялся цветом с кружевами воротника.

— Догадливый мальчик.

Фитилек свечи зачадил. Л-рей смотрел на огонек так внимательно, словно это была последняя свеча. Пламя дрогнуло и выпрямилось.

— О-рей — самое большое искушение, которое существует. — Матвей стиснул кулаки так, что ногти впились в ладонь. Его зазнобило. — А знаешь, что самое смешное? Я могу снять это проклятие! Я могу снять! — Он захохотал, но испугался, что смех перейдет в слезы, и резко замолчал. — Могу снять, а могу заставить освободить меня. Могу, не сомневайся. Способы есть разные. — Матвей оскалил в усмешке зубы. — А могу продолжать тянуть свою лямку. Просто оставить одним из тех, кого не трону — и все.

Иволга опустил голову, но Матвей успел заметить мелькнувшую в глазах надежду. Задумчиво посмотрел на светлый хохолок, торчащий на затылке.

— Ты… Это все равно что поставить чашку с водой перед умирающим от жажды и запретить пить. Всю жизнь, сколько там осталось, пока не умру, — при этих словах Иволга вскинулся и Матвей усмехнулся. — Нет, я не собираюсь пускать слюни в приюте для сумасшедших! Всю жизнь я буду помнить, что ты есть. Что можно развернуть коня… — Матвей подался вперед, смял скатерть и заговорил, захлебываясь словами: — Я всегда знал, что нет у меня другой судьбы, нет! А тут ты! И все можно изменить. Никогда больше, никогда! Ты… Это же пытка похуже новолуния!

Иволга отшатнулся, вжался в спинку кресла. Но л-рей уже справился с собой, осторожными, медленными движениями расправил скатерть. Отвернулся, глянул в темноту за окном. Тоненький серпик месяца просматривался в разрывах туч.

— Говорят, если л-рей уходит раньше срока — ну, погибает от несчастного случая, например, — в те несколько лет, пока не найдется новый, появляется невиданно много проклятых.

Матвей оттянул ворот камзола. Кто бы мог подумать, что Крей умеет так красочно рассказывать. Точно не дед его или прадед, а сам все видел: города, полные мертвецов, и леса, отвоеванные оборотнями. Чума и мор. Шесть лет без л-рея. «Время проклятых».

— Вот интересно, а если заставить о-рея?.. А, Иволга?

В глазах мальчишки плеснулся страх — за себя или за других, Матвей не понял. Да и не хотел вглядываться.

— Молчишь. И молчи. Это право л-рея — решать.

Снова качнулось пламя на догорающей свече.

Крей разрезал веревки, покачал головой, глядя на запястья. Матвею и смотреть не нужно — знакомая тягучая боль подсказывала, что стер. Может, попробовать в следующий раз кожей обвязать? Но тогда веревки скользят. Облизнул губы, поморщился от вкуса крови.

— Я сейчас передохну немного, а потом хочу переговорить с бароном. Уже рассвело?

Крей кивнул:

— Он все равно не спит.

Матвей сполз с лавки, скорчился в углу комнаты. Боль толчками покидала тело. Хорошо, что есть Крей. Не хочется, чтобы кто-нибудь еще видел л-рея в таком жалком состоянии.

Горячий лоб уткнулся в колени. Под воспаленными веками плясали разноцветные отблески, точно яркий солнечный свет падал сквозь витражное стекло. Матвей зажмурился плотнее, и в бархатной тьме мелькнул огонек догорающей свечи.

Барон действительно не ложился: глаза покраснели, и он все время давился зевотой. Ужин, плавно перетекший в завтрак, давно остыл, и суп подернулся пленкой застывшего жира. Матвей торопливо отвел глаза: как обычно, наутро при виде еды подташнивало. Садиться л-рей не стал, вынудив и барона вылезти из-за стола. Боится, это хорошо.

— Вы знаете, что я снял только пять проклятий.

Хозяин города закивал и впился в л-рея взглядом. Сильно боится.

— И вы уже знаете, кто не побывал в той комнате. — Матвей зло усмехнулся про себя. Еще бы не знать, отследили обязательно! — Тот парень, ну, самый старший, — оборотень.

Барон сморгнул, на мгновение отвел взгляд в сторону. Матвей кашлянул, прочищая горло от противного комка: не успеет л-рей со спутником выехать за ворота, как начнут смолить бочку. Надо хоть раз остаться, устало подумал он, допить свою чашу до дна. Но только не в этом городе.

— Кстати, барон, бочка должна быть только одна. — Толстяк снова скользнул взглядом в сторону. — Я потратил много сил, чтобы освободить пятерых, и мне будет очень жаль, если мои старания окажутся напрасными. Очень жаль, — привычно выделил Матвей голосом. — Псы знают многое, барон. Не забывайте об этом.

Ненависть все-таки прорвалась, взгляд градоначальника воткнулся в л-рея раскаленными гвоздями. Матвей устало приподнял бровь: ну, что скажете? Нет, все-таки барон не глуп.

— А второй?

…Все время чудятся витражи. Даже в отблесках зари за окном.

— Второй?.. Не бойтесь, его проклятие не передается. Но я советую сделать так, чтобы ему не было больно.

— Да-да, — закивал толстяк. — Тем более его отец не последний человек в нашем городе. Жаль, очень жаль, что вы ничего не смогли. Единственный сын. Родители так гордились, когда он пел в ратуше.

На севере Лесской провинции дождей не было, и укатанная телегами дорога без помех ложилась под копыта лошадей. Ветер не принесет тучи, это хорошо.

— Как ты меня называешь про себя? Ну, когда думаешь. — Голос спутника перебил мысли Крея.

— Л-рей. — Он не помедлил ни секунды: что именно ответить и говорить ли правду.

— Меня зовут Матвей, — медленно произнес мальчик. — Матвей. Понял, ты?! — выкрикнул с ненавистью. Ударил в бока неповинную лошадь, погнал вперед.

Мальчишка пока держится, но пора делать привал. Солнце уже наполнило реку закатным багрянцем, скоро стемнеет. По тракту впереди деревня, а л-рей ни за что не согласится там остановиться. Приступ корежит тело болью, прожигает нервы огнем, рождает в лихорадочном пламени бреда ужасные картины — от крика невозможно удержаться. Мальчик просил затыкать ему рот кляпом, но Крей ни разу этого не сделал. Валь говорил, что от кляпа только хуже.

Л-рей сердито оглянулся:

— Ну чего? Чего уставился? Ты же прекрасно знаешь, что до темноты я продержусь.

Крей посмотрел равнодушными глазами на багряную реку, степь и кружившего высоко в небе орла. Матвей вымещает страх перед неизбежным, это понятно.

— Хотя можно подумать, тебя это волнует! Тебя вообще ничего не колышет! Привык, да? Какой я у тебя по счету? Или сбился уже? Скольких ты уже пережил?!

Про это Валь тоже говорил: как обидно знать, что жизни тебе отмерено много меньше, чем остальным. Меньше, потому что разве безумие можно назвать жизнью?

Крей поправил седые волосы под капюшоном. Да, он старик. Л-рей даже не представляет, сколько уже живет его спутник. И как долго ощущает себя стариком: откуда мальчишке знать, что Крей поседел в неполные девятнадцать лет.

…Они остановились на опушке, и только птицы да привычные лошади слышали безумные крики. Приступ ломал Валя до утра, и Крей чуть не плакал. Опоздали, Валь тянул слишком долго.

На рассвете тело обмякло, безумие ушло из глаз, и только кровь пузырилась на прокушенных губах. Валь с тоской глянул на розовеющее небо: он знал, что такой длинный приступ — первый признак надвигающегося безумия. Неизбежного, как таяние снега весной, как смена ночи и дня. Даже если л-рей не увиди/болыие ни одного проклятого, его судьба уже определена.

Крей отлучился только за хворостом, ненадолго. Но когда вернулся к затухающему костру, Валь висел на старой сосенке, почти касаясь ногами земли.

После похорон — тайных, Валь не хотел бы, чтобы его могилой пугали суеверных, — Крей мог вернуться домой. Или присмотреть деревеньку, жениться и никогда не вспоминать путешествие с л-реем. Но он заправил седые волосы под капюшон и поехал в сторону Еванова. К вечеру его догнали Псы, пристроились след в след.

Валь оставил точное указание, где искать нового л-рея. Он слишком хорошо знал Крея, все-таки шесть лет не расставались ни на один день.

С того зимнего вечера, когда Псы вытащили зареванного пацаненка из подвала школы и приволокли в замок. Даже не дали обуться, и он переступал босыми ногами на холодном мраморном полу, ежась от страха. Рядом так же дрожали еще четверо, а вдоль строя шел л-рей: тринадцатилетний мальчишка с усталыми глазами. Парень, стоявший рядом, затряс головой: нет, я не проклятый, это ошибка! Но не посмел двинуться с места.

Крей втянул голову в плечи, когда л-рей встал напротив, пристально глянул холодными глазами цвета дорожной пыли. А потом его лицо словно присыпали той же пылью, таким серым оно стало. Губы шевельнулись, но вряд ли кто еще услышал произнесенное.

Испуганного Крея заперли в комнате — богатой, заставленной дорогой мебелью, такую мальчишка видел только в доме школьного попечителя, куда ходил на правах первого ученика. Он промаялся всю ночь. В животе ледяным ежом ворочался страх и не давал уснуть. А под утро в комнату вошел л-рей, бухнулся без сил в кресло, опустил на колени руки с опухшими запястьями. На бескровном лице жили только глаза, и они смотрели на Крея так, словно тот отпиливал л-рею ногу. Крей замахал ресницами, и уже был готов пустить слезу, когда л-рей заговорил. Нет, тогда уже — Валь, он назвал свое имя в тот момент, когда окончательно все решил:

— Я не хочу тебя заставлять, хотя имею такую возможность. Я знаю, каково это, когда насильно увозят из дома. Но если бы ты поехал со мной… если бы я знал, что в любой момент могу скинуть с себя проклятие, мне было бы легче. Как будто я не обречен на все это, а сам, добровольно выбрал. Понимаешь?

Крей замотал головой. Валь выдохнул с сожалением:

— Да, ты еще маленький.

Он сказал так, хотя был разве что на полгода-год старше. Крей оскорбленно засопел. Дурачок, разве он понимал тогда, что для л-рея год — что обычному пацану три. Наверное, только в неполных двенадцать можно принимать решение из желания доказать, что уже все понимаешь и вовсе не так глуп.

А если мальчишки долго путешествуют вместе, они становятся или врагами, или друзьями…

— Ты — восьмой, — еле слышно шевельнул губами Крей.

Восьмой, которого он мог освободить. Седьмой, который об этом не знал. Крей никому не расскажет: не все, как Валь, способны принимать свою судьбу. Промолчит и сейчас, и когда будет сопровождать нового л-рея, и следующего — о-рей живет очень долго.

Багрово-красное солнце коснулось горизонта. Крей привстал на стременах, вглядываясь в небольшую рощицу у излучины. Пора делать привал.

 

Виктор Ночкин

КОНСЕРВЫ

Странный сон… Очень странный. Вообще Алька постоянно видела сны — цветные, яркие, — но ночные видения забывались мгновенно, стоило открыть глаза. Сегодняшний сон стал исключением — возможно, потому, что Алька заснула в кресле. Старое кресло, очень удобное, обитое кожей. Бабушкино. Алька в детстве любила мечтать, забравшись на упругое кожаное сиденье — тогда кресло превращалось то в заколдованный замок, то в пиратский корабль, то в звездолет… А вчера задремала перед телевизором, да так и провела всю ночь в бабушкином кресле. И вот — сон.

Темнота, клубящийся сумрак… Голос. Алька прекрасно понимала, что спит и что наречие, на котором изъяснялся невидимый собеседник, ей незнакомо. Тем не менее в память врезался хриплый каркающий голос — словно скрежет немытой посуды в раковине, когда откроешь воду, и груда тарелок задребезжит под струей… Кто-то твердил одни и те же незнакомые слова, а перед глазами монотонно колыхались серые разводы, сходились и расходились тени, что-то влажно ворочалось под серой, непрерывно движущейся пеленой. Словно звери бегут куда-то в тумане, влекут Альку за собой… и она бежит… летит… Она струится сквозь мглу, она мчится, окруженная невидимыми в тумане тенями зверей. А потом словно туман разошелся — Алька увидела море. Мутные зеленые волны перекатывались внизу — Алька летела. Бормотание стихло. Ниже. Ниже. Хорошо различимы серые барашки пены, рябь, которой покрываются волны под порывами ветерка… Еще ниже — полет ускорился, ветер стал сильнее… кажется, протяни руку — и коснешься рифленой поверхности. Впереди показалась серая вытянутая тень. Корабль. Необычный. Давешний каркающий голос произнес знакомую тираду… Море скрылось, Альку понесло вверх, на миг перед глазами метнулось небо, застланное серыми рваными тучами… что-то дернулось в районе диафрагмы, даже дыхание прервалось. Алька проснулась. Подобрала под себя ноги и принялась тереть кулаками глаза. Хрипло дребезжал будильник, пора вставать. Наконец, после долгой череды неудачных поисков заработка, повезло, редактор «Загадок мира» подкинула работенку.

Алька отпихнула скомканный плед, нащупала растоптанные шлепанцы и, зевая, поплелась на кухню — заварить кофе. И что за странный сегодня был сон… Звери, море… Небо. Странный сон — и почему-то запомнился.

По дороге включила компьютер — пусть пока грузится — и отыскала на столе, под грудами рекламных проспектов и старых газет, сигареты. Пачка оказалась пустой. Вот невезуха… Хотелось побыстрее сесть за перевод, а придется сперва сбегать вниз, к киоску… Но что за странный сон…

Франкский неф заметно уступал в скорости. Эдвин Золотая Борода приложил широкую ладонь козырьком ко лбу, прикинул расстояние, отделяющее драккар от добычи, и рявкнул:

— Убрать весла!

Под широким парусом в вертикальную полоску викинги настигнут неуклюжий неф до наступления темноты и без весел, а силы гребцам лучше поберечь до рукопашной.

— А что, Эдвин, никак, твоя удача к тебе вернулась? — прокаркал старый Эгиль Заговоренный. — Так долго ты искал добычи, а нынче — неф, набитый золотом?

Конунг смерил воина хмурым взглядом — другой бы уже заработал в зубы за дерзкие слова, но седой ветеран пользовался неприкосновенностью… Поэтому Эдвин ограничился тем, что буркнул сквозь зубы:

— Моя удача всегда при мне — понял, старик?

— Нет, Эдвин… — Эгилю пришла охота поболтать, возможно, старик слегка волновался перед дракой. Все знали, что он отправился с Золотой Бородой в дальний поход, намереваясь погибнуть в бою. — Нет. Разве ты хоть раз спрятал клад? Нет, ты тратил все, как простой викинг. А ты — вождь! Ты — конунг! Ты, Эдвин, должен был позаботиться, чтобы удача всегда была с тобою, чтобы никто не мог лишить тебя милости Одина.

— Что-то ты разговорчив нынче, старик… Однако удача со мной, и это франкское корыто — свидетельство моим словам. — И громче, обращаясь ко всем: — Эй, готовьтесь, мужи добрые!

— Да, — не унимался Эгиль, — нынче мне охота поговорить. Я знаю, что сегодня асы будут милостивы ко мне и призовут в чертоги Валгаллы. Я хочу напоследок дать тебе совет, мой последний совет. Этим вечером я буду пировать с асами, и никто не станет досаждать конунгу старческим бормотанием, хе-хе… Послушаешь ли ты меня?

— Ну, говори… Да побыстрее…

Плюх-плих-тук! — две стрелы, не долетев, шлепнулись в волны, третья — слабая, излетная — стукнулась в борт. Еще немного — и стрелы трусливых франков смогут причинить вред.

— После, старик! После битвы я послушаю тебя, Эгиль! К бою, мужи!

— Но…

— Я сказал — после! Торир, Йорд, на нос, Влад, бери лук!

Влад Богомаз полез на мачту, прихватив лук и колчан. Сопляк, прибившийся к дружине на востоке, не мог тягаться с добрыми воинами в рукопашной, но луком владел неплохо. Уже давно повелось, что в драке его место было на мачте, чтоб не путался под ногами, а когда и помочь мог вовремя пущенной стрелой…

— Но, Эдвин…

— После, я сказал! — Золотая Борода нахлобучил шлем и, потрясая секирой, побежал на нос.

Голова змея, украшающая бак драккара, ритмично приподнималась к серому небосводу и проваливалась к серому морю, взметались брызги.

Франки убрали парус, их корабль лег в дрейф, медленно разворачиваясь, чтобы оборотиться к викингам высокой баковой надстройкой. Там вдоль леера выстраивались латники, и низкое солнце играло на начищенных до блеска бляхах и пряжках амуниции…

Суда сблизились настолько, что франки уже пускали стрелы прицельно. Выругался вполголоса Торир, стальной наконечник срезал ему мочку левого уха.

— Держи щит повыше! — буркнул Эдвин.

Рядом звучно прочистил горло Эгиль, но — Один милостив — не стал заводить ворчания насчет удачи. Одна за другой две стрелы ткнулись в щит конунга, неприятно дернув руку.

— Влад!.. — Эдвин хотел было прикрикнуть на нерадивого юнца, но тот и сам сообразил — один из франков с воем свалился на палубу, остальные торопливо принялись поднимать щиты. Их предводитель, бестолково размахивая мечом, отдавал команды…

Еще один латник, присев, схватился за простреленную ногу. Распоряжавшийся на нефе воин в кольчуге указал клинком на мачту, франки подняли луки повыше, намереваясь разделаться со стрелком северян. Викинги только этого и ждали — Торир и Йорд, привстав, завертели крюками, соседи прикрывали их, сдвинув щиты. Франки спохватились, да поздно — стальные зубья впились в борт нефа, сильные руки разом потянули веревки, разворачивая более легкий драккар бортом к борту франкского судна… Начальник франков, размахивая мечом, кинулся с бака вниз по лестнице, чтобы встретить северян, лезущих через борт. Латники толкались за его спиной. Влад снова показался из-за мачты и натянул лук, выцеливая противника.

Издав боевой клич, Эдвин метнул топор и прыгнул на палубу нефа. Конунг страшно ревел, потрясая мечом, а рыжая борода металась по широкой груди, словно язык адского пламени…

«…Да, следует посмотреть правде в глаза — нас стало слишком много. Как ни банально это прозвучит — нас стало слишком много и удачи не хватает на всех. Если отталкиваться от постулируемого Герриком закона стохастического распределения, придется признать — количество, условно говоря, везения является константой и с ростом населения планеты вероятность счастливого случая, рассчитываемая для каждого отдельного индивидуума, непрерывно уменьшается. Статистика неумолима — опросы, проводимые рядом авторитетных институтов, зафиксировали рост жалоб на невезение; количество выигрышей в лотереи остается прежним, но средняя сумма призов сократилась за неполные шесть лет на одиннадцать процентов, в том числе за семь месяцев текущего года — на два процента. Последний миллионный джек-пот в Гала-лотто был выигран более пяти лет назад, в Экспресс-Ц — четыре года восемь месяцев назад, по менее популярным розыгрышам статистика не велась, но с учетом того, что сумма выигрышей там всегда меньше на порядок, комментарии полагаю излишними. Одновременно с этим зафиксирован абсолютно пропорциональный рост числа самоубийств и психических расстройств на почве того, что мы можем, условно говоря, поставить в зависимость от стохастического распределения совпадений и удач. Я говорю о неразделенном половом влечении, разочаровании спортивных болельщиков, неудачах в азартных играх и тому подобном.

Единственным островком счастья в море всеобщего разочарования выглядит Скандинавия. Норвегия, Швеция, Дания выпадают из общей печальной статистики. Упомянутые джек-поты были выиграны выходцами из Скандинавии. Шведы, норвежцы и датчане примерно в 1,4 раза чаще срывают банки в казино, нежели среднестатистический землянин.

Суеверия объясняют это невероятное везение древними кладами викингов, зарытыми либо утопленными в болотах Скандинавии. Викинги, или, как их именовали в Западной Европе, норманны, приписывали кладам невероятные свойства — якобы человек, утопивший клад, консервировал собственную удачу, ибо удача считалась связанной с золотом и серебром, добытыми в походе, а в силу того, что безнадежно потерянный клад не мог отыскать никто — удача навеки закреплялась за «владельцем». Кстати, «владелец» — в данном случае понятие условное, он тоже не мог, как правило, добраться до собственного клада. В настоящее время обнаружено, по приблизительной оценке, около шестидесяти тысяч викингских кладов. К сожалению, далеко не все случаи зафиксированы, и это неприятное обстоятельство несколько уменьшает точность проведенной нашим институтом экспертизы, но я берусь утверждать — обладатели древних кладов не более удачливы, чем среднестатистический обыватель, во всяком случае, расхождение не превышает трех-четырех процентов… В любом случае о соотношении 1:1,4 говорить не приходится.

Тем не менее раздутые слухи о «законсервированной удаче викингов» привели к распространению странных суеверий. Мои исследования неопровержимо доказывают — преуспевание экономики скандинавских стран банально объясняется притоком финансов из-за рубежа. Обеспеченные искатели легкой удачи арендуют болота и пустоши, проводят самостоятельные раскопки, надеясь отыскать викингские сокровища. Арендная плата, взимаемая скандинавами с легковерных, и является истинной причиной…» Алька зевнула и потянулась. Какой бред… Но зато текст более или менее однородный, минимум жаргона и терминология привычная… Вся эта наукообразная дребедень кочует из статьи в статью… За перевод с итальянского платят копейки, но здесь и работы немного. Вторая статья будет сложнее…

Первого латника Эдвин свалил молодецким ударом, второго оттолкнул щитом — пискнув по-крысиному, франк перелетел через борт и свалился в зеленую воду. Взметнулись тяжелые маслянистые брызги. Перед конунгом мелькнуло перекошенное от ужаса лицо, не латник — матрос. О такого Золотая Борода пожалел кровянить добрую сталь и просто ткнул в трусливую харю рукоятью. Матрос исчез.

Конунг снова взревел, потрясая мечом — ему хотелось настоящего боя. Слева Торир и Эгиль теснили троих франков, справа… Справа блеснула кольчуга — вожак франков пробился к конунгу. Смачно ухнув, Золотая Борода рубанул сплеча — сталь столкнулась со сталью. В этот раз конунгу, кажется, достался достойный противник. Франк в кольчуге и шлеме, украшенном белыми перьями, ростом был на голову выше Эдвина, хотя и поуже в плечах. Но и силой его франкские боги не обделили. Редко кому удавалось сдержать удар конунга — а этот даже не покачнулся. Золотая Борода снова замахнулся мечом — но вместо того чтобы попытаться найти уязвимое место в доспехах противника, ему пришлось парировать выпад франкского меча — противник был, пожалуй, и попроворнее викинга. Эдвин унял горячий боевой азарт и отступил на шаг, принимая на щит следующий удар соперника. Щит дрогнул, лезвие меча глубоко врезалось в дерево, полетели щепки… А франк уже заносил клинок. Обменявшись ударами еще дважды, Золотая Борода был вынужден отступить на шаг. Спустя минуту — снова. Нога почувствовала мягкое, и конунг прянул в сторону, опасаясь споткнуться. Сталь франкского меча просвистела перед самым носом… Эдвин, завопив, с разворота толкнул соперника щитом — удар угодил франку в плечо и тот наконец-то потерял равновесие и, в свою очередь, был вынужден отступить. Правда, щит викинга, надломленный ударами вражеского клинка, подозрительно хрустнул. Эдвин швырнул тяжелый щит в лицо франку и, ухватив меч обеими руками, с воем бросился на ошеломленного врага. Краем глаза конунг успел заметить, что мягкое тело на палубе, о которое он едва не споткнулся, принадлежало Эгилю…

Теперь, когда конунг рубил сплеча, двумя руками — уже франку пришлось попятиться. Но воин не растерялся и теперь старался уклониться от выпадов конунга, выжидая момент для контратаки. Наконец ему это удалось — избежав конунгова меча, франк нанес хитрый удар наискось, слева вниз. Эдвин сперва не почувствовал боли — только словно холодом обожгло ногу повыше колена… Холодна франкская сталь… А потом горячая кровь — его, Эдвина, кровь заструилась по ноге. И пришла боль. Теперь конунг завопил в другой тональности… Франк промедлил мгновение, а Эдвин, разъярившийся от боли, ринулся на него, занося меч над головой. Удар! Поднятое для защиты оружие франка отлетело в сторону, шлем, череп и клинок конунгова меча развалились одновременно. Закованный в латы воин рухнул навзничь — так, что, кажется, палуба нефа дрогнула под ногами. А Эдвин остался стоять, с некоторой, пожалуй, растерянностью глядя на зажатый в руке обломок меча и морщась от боли в ноге. Вдруг конунг почувствовал одновременно чужеродную тяжесть на спине и острую боль в плече. И злобный писк над ухом. Золотая Борода крутанулся на месте, не понимая, что происходит, тяжесть не исчезла, а боль стала резче… Потянулся левой рукой — пальцы скользнули по проклепанной коже, тщедушная фигурка повисла на конунговой шее, вцепилась мертвой хваткой… Эдвин крутился на месте, пытаясь сбросить коварного врага, но тот лишь глубже вонзал кин жал. Еще раз… и еще… Никогда Эдвин не испытывал страха в бою, а вот теперь — значит, это и есть страх? Так вот каков он, страх?

Вдруг враг дернулся, хватка ослабла… и худосочный франк сполз на палубу — пронзенный стрелой. Эдвин глянул на мачту драккара — нет, пусто. Богомаз уже стоял на палубе, сжимая лук. Спас, значит, сопляк, своего конунга… Золотая Борода покосился на убитого противника — мальчишка. Не иначе оруженосец сраженного франкского начальника… А бой тем временем был окончен — удача снова сопутствовала доблестным сынам Севера.

— Эдви-ин… Эдви-ин… — донесся слабый хриплый голос.

— Жив, старик? — Конунг склонился над распростертым на палубе Эгилем. — А я уж думал, ты с валькириями пируешь…

— Я вижу… валькирию… Она не манит меня к себе… пока еще… — слабым голосом ответил умирающий, — а тебя… не вижу, Эдвин… Подойди поближе… Я должен… О, валькирия…

— Я здесь, старик, я здесь. А хороша ли валькирия? Черные кудри? Меч в руке? Она влечет тебя в чертоги Асгарда?

— Нет, конунг… Она сидит в странной комнате и не глядит на меня. У нее светлые волосы, совсем короткие… Короче, чем у мальчишки. Она не глядит на меня… Она не видит меня. Но я вижу ее… а тебя не вижу, Эдвин…

— Я здесь, Эгиль, здесь.

— Эдвин, я ухожу. Я должен сказать тебе, я должен…

— Я слушаю, старик, говори.

— Ты должен… спрятать клад… Иначе… Я вижу… удачу… Твоя удача… покидает… Она уйдет от тебя, конунг. Скорей… Клад… Пообещай мне, сын… Я любил тебя, как сына… Потому что мы… с твоей матерью… Эдвин…

— Что?

— Зарой клад, сынок… Удержи удачу… Но нет, не удержишь…

— Что, Эгиль? Что?..

* * *

«…что и является истинной причиной. Государства Скандинавии, осуществляя так называемую земельную программу Эриксона, обеспечивают высокий уровень потребления. Экономическая стабильность, надежные социальные гарантии, царящее в обществе приподнятое настроение, уверенность в собственном преуспеянии, вера в удачу, завещанную потомкам викингов, — вот что формирует образ сегодняшнего скандинава, оптимиста, удачливого игрока, неизменно веселого и доброжелательного… О позитивном мышлении и преимуществах оптимистично настроенного индивидуума уже написаны горы литературы…» Алька зевнула и, не прекращая набирать перевод левой рукой, правой потянулась в сторону — где-то там среди хлама, более или менее равномерно покрывающего стол, притаились чашка кофе и сигарета. Кофе или сигарета? На кого бог пошлет? «…Достаточно рассмотреть хотя бы ставшие классикой работы Гансона и Перковича — сорокапроцентное превышение скандинавами среднего уровня «удачливости» в казино — практически полностью укладывается в их расчеты…» Бог послал на пепельницу. Алька осторожно нащупала сигарету и поднесла ко рту… «Желающие могут обратиться также к…» Сигарета, оказывается, уже потухла. Алька наконец оторвала взгляд от укрепленного на стойке итальянского журнала и печально воззрилась на стройный столбик пепла, в который обратилась сига-ретина. Не выдержав, должно быть, трагического Алькиного взгляда, пепел отвалился от фильтра и спикировал на стол, переворачиваясь в полете и разваливаясь на неопрятные хлопья. Часть выгоревшего табака попала в чашку с остатками кофе… Оказывается, чашка стояла гораздо ближе пепельницы — надо же, не повезло. Теперь и кофе испорчен. Впрочем, он все равно успел остыть. Точно по теории — невезение за невезением… Как будто не с той ноги встала. Да еще этот странный сон…

Алька привычно дунула вверх, оттопырив нижнюю губу — сдуть несуществующую челку. Короткая стрижка была практичней, но привычка сдувать нависающую прядь осталась. Ладно, закончим перевод, а потом заварим кофе. Итак, что там дальше? «…фундаментальным трудам Уилкинсона, где неопровержимо…»

Звонок издал визгливую трель — и кого это принесла нелегкая? Так и не закончив абзац (теория невезения опять одержала верх!), Алька нащупала тапочки, встала и поплелась открывать.

Нелегкая принесла Толика. Когда-то учились в одном классе, даже сидели за партой целый месяц… ссорились каждый день… Теперь тщедушный второгодник и неуч превратился в жизнерадостного преуспевающего щекастого владельца торговой фирмы. Толик изредка забегал «вспомнить молодость» — поболтать с человеком, не имеющим отношения к его бизнесу. Альке он мог жаловаться на конкурентов, выбалтывая какие-то важные, наверное, подробности…

— Привет, Алевтина!

— Алла… — Этот обмен любезностями являлся привычным ритуалом. — Заходи, сейчас кофе сварю.

— Ага. — Толик вручил хозяйке большую пеструю коробку конфет и посторонился в тесном коридорчике, пропуская Альку на кухню. — О, новая прическа?

— Ну, так получилось. Случайно. Просто не повезло, тонер рассыпался, пришлось обкорнать.

— На голову? Тонер рассыпался?

— Говорю же — не повезло…

— Бросайте эту падаль за борт! — Эдвин пнул мертвого матроса-франка. — Мы устроим Эгилю достойное погребение!

— И Йорду с Ормом Черным, — буркнул Торир.

— Что?

— Погребение, говорю. Эгилю, Йорду и Орму Черному.

— А, ну да, разумеется. И Йорду с Ормом. А потом мы повернем домой. На Север.

— А может, лучше поищем здесь франков? — предложил Орм Рыжий. — Теперь удача только начала поворачиваться к нам…

— Удача?! — рявкнул конунг, резко оборачиваясь к конопатому викингу. Заныло исколотое плечо… Проклятый франкский мальчишка… — Теперь ты будешь бормотать об удаче? Заговоренный перед смертью сказал, что я должен зарыть клад в Норвегии, только тогда удача будет с нами. Понял?

— Кла-ад… — протянул Орм. — Прежде ты всегда раздавал на пиру…

— Добычи хватит на всех! — отрезал Золотая Борода. — Этот неф вез богатый товар! А пир будет, и дары будут — не сомневайся. Или я должен сказать тебе складную вису о щедрости вождей, чтобы ты успокоился?.. А я обещал Эгилю, что исполню его последнюю волю. Может, ты думаешь, что можно ослушаться совета воина, который, говоря со мною, уже видел не меня, а валькирию?

— Заговоренный нынче крепко помог мне в драке, — поддержал конунга Торир, — можно сказать, что и спас. Так он видел валькирию?

— Ага, говорил, что видит ее, но слышит только меня. И велел зарыть клад. А тебя он, говоришь, спас?

— Точно. Худое дело — ослушаться совета человека, который видел валькирию. Не сможет Эгиль спокойно пировать в Асгарде, если мы ослушаемся. Слышишь, Орм?

— А я что? Я ж только о нашем обычае… А если Эгиль видел валькирию… И еще спас тебя нынче…

— Так и будет! Как сказал старик — так и будет! — Конунг энергично рубанул ладонью воздух и едва удержался, чтобы не взвыть во весь голос от боли в плече.

А ведь выходит, что Влад Богомаз тоже нынче спас его… Надо будет дать сопляку двойную долю из взятого на франкском нефе… Но тогда могут спросить — за что? Придется объяснять, что франкский крысеныш едва не прикончил Эдвина Золотая Борода? Нет. Уж лучше удавить Влада, чтоб не болтал. Авось, никто больше не успел приметить…

Конунг поймал на себе странный взгляд Богомаза и поспешно отвернулся.

— Ачем это ты тут занимаешься? — Толик, нацепив очки, склонился сперва к рукописи, потом — к монитору. — Уже перевела? «Если отталкиваться от постулируемого Герриком закона стохастического распределения…» Хрень какая-то. Алька, это что?

— Я сейчас!

Алька привычно разлила кофе по чашкам, привычно поморщилась, когда несколько капелек кипятка пролились на ногу — опять не везет, — и, привычно подхватив поднос, направилась в комнату.

— Ой, а ты в очках? Давно это с тобой?

— Да вот, понимаешь, непруха какая… По пьяни с деревом поцеловался… Сотрясение мозга и еще какая-то хрень… Так вроде вижу нормально, а когда читать…

— Что, так вот просто шел и — в дерево?

— Почему — шел? — удивление Толика было искренним. — Ехал. На «вольво», как обычно. И знал же, дурень, сам знал, что пьяный — ехал сорок, не больше… А вот асфальт мокрый, разлила там масло какая-то тварь, что ли… В общем, не повезло. Такая хрень.

— «Аннушка уже разлила масло»?

— Тебе шутки… А у меня — одно к одному, просто черная полоса какая-то… Давай поднос… Так над чем это ты корпишь? Что за итальяшка?

— А, подделывается под научную статью… Грациани какой-то. На самом деле — джинса, скрытая реклама. Наверняка турфирмы проплатили… Ой, я ж не сохранилась! Что ты делаешь?

— Извини, я нечаянно… Вот хрень… Аль, прости.

— Да ничего, только один абзац и пропал. Давай я его добью — пока еще не забыла, о чем речь. Откроешь пока свои конфеты?

Под стрекот клавиш Толик, смущенно сопя, зашуршал упаковкой. Наконец сухой стук умолк.

— Сохранилась? Так что за статья-то?

— Ну, понимаешь, речь о том, что количество удачи в мире ограничено, а население растет…

— И на всех не хватает?

— Ну да. А ты тоже об этом слышал?

— Слышал… Я думал, анекдот такой. Так что итальянец-то?

— А итальянец говорит, что «законсервированное счастье норманнов» — это выдумки. Есть легенда, что викинги зарывали свои клады, чтобы сохранить удачу. А кто найдет — тот унаследует удачу. Консервы счастья, понимаешь?

Толик, уткнувшись в чашку, промычал что-то утвердительное.

— Вот… — Алька тоже отхлебнула. — А Грациани утверждает: это выдумки, и вместо того, чтобы арендовать землю в Норвегии и искать клад, лучше съездить в Италию. Прикосновение к древнему мрамору, дыхание тысячелетий и все такое прочее… Но подает в форме научной статьи, поэтому и обратились за переводом ко мне.

— А… Реклама… Слушай, так это враки — насчет консервов?.. Жалко. Мне бы маленько фарта не повредило, а то такая хрень… Дела паршиво идут… Валерчик, который «Эверест лимитед», закупил у корейцев железо по дешевке. Я хотел его теснить, у меня французское б/у, а он, гад, хоть и корейское, зато свежак… Новое, блин, поколение.

Алька вежливо покивала и сдула несуществующую прядь.

— Так что, враки? — снова спросил Толик. — Мне кладик не помешал бы… Непруха такая, понимаешь… Ну, так все достало…

— А если не враки? Ты что, в Швецию поедешь?

— А чего?

— Грациани пишет, что цены растут, уже свыше шестисот тысяч евро за квадратный километр. Потянешь?

Толик хрюкнул в чашку:

— Разве что пару метров. Как раз на могилку.

— На могилку не выйдет. Это аренда на три месяца. При условии сохранности ландшафта.

— Аренда… А в Италию дешевле? К древнему мрамору? Я уже готов хоть во что поверить… Такая, понимаешь, непруха… Такая хрень… Может, в Италию?

— Ну, в Италию… Если не на известный курорт, так и вовсе дешево выйдет. Хочешь, я тебе подыщу что-то по проспектам? Съездишь, развеешься. Может, глаза подлечишь?.. Ой, слушай, мне тут такое чудное название недавно попалось — Фортунатопопьюла.

— Ух ты, фортуна? Это как счастливая популяция? Счастливые люди? Счастливый народ?

— Ну, типа того. — Алька отставила чашку и отважно полезла в груду рекламных проспектов, сваленных за монитором. Послышалось шуршание листов, Алька звонко чихнула. — Вот гляди. Ты чего?

Толик глядел сквозь подругу, словно не замечая ее.

— Ты чего, Толь?

— А? — Одноклассник начал приходить в себя. — Фортунатопопьюла… Знакомое название… Слу-уша-ай, точно-о… Я когда к глазному ходил, встретил Одеколоныча. Помнишь Одеколоныча?

— Эдуарда Галактионовича, историка? Помню, конечно. Так что?

— Ну, вспомнили детство золотое, перетерли с ним, то да сё… Потом в «Пальму».

— Ты пил с Одеколонычем? — Алька от избытка чувств уронила проспект с Фортунатопопьюлой, левую руку прижала к щеке жестом удивления, правой едва успела подхватить нечаянно сбитую со стола чашку.

— А чего? — Толик пожал плечами. — Я угощал. Когда Одеколоныч еще так похавает, а мне ненапряжно… Так он мне книжицу всучил. Такая хрень, у Одеколоныча нашего книжица вышла — и там про Фортунатопопьюлу эту тоже есть. Сейчас я в тачке возьму, погоди.

Толик энергично направился к двери, но по дороге споткнулся о стопку итальянских журналов — сослепу, должно быть, — и выругался. Потом махнул рукой:

— Погоди, не собирай. Я сам. Вот вернусь и сложу эту хрень, пока ты Одеколонычеву книгу будешь читать.

Через несколько минут Толик возвратился и гордо протянул Альке тоненькую книжку в темно-зеленом переплете:

— Такая хрень. Саги, ошибочно приписываемые Снорри Стурлусону.

— Толь, — Алька по привычке дунула, оттопырив нижнюю губу, — ты чего? Ты откуда про Стурлусона знаешь?

— А чего? Я ж не дебил, мне Одеколоныч все доходчиво развел. Да ты читай! Там про конунга Золотая Борода такая хрень есть, вот там. А я пока журнальчики твои соберу. Их по номерам или как?

— Что?.. — Алька уже принялась листать книгу. — А… Лучше по номерам. Хотя, вообще, пофиг. Слушай, интересно как! Он тут все с перекрестными ссылками, авторы саг были знакомы, или это вообще один и тот же…

— Ну а я чего? Одеколоныч сказал — труд всей жизни. Давай про Бороду.

«…Там же, у итальянских берегов, встретили корабль богатого франкского ярла и сражались с франками до тех пор, пока не перебили их всех. Эдвин Золотая Борода первым прыгнул на борт корабля франков и своей рукой зарубил ярла, этот был ростом семь локтей и с ног до головы закован в стальные латы. Удар Эдвина был столь силен, что меч конунга разлетелся на три куска, а Эдвин прежде сразил этим мечом самое малое сорок человек и меч оставался цел. После этого конунг взял себе меч убитого франка, а самого вышвырнул за борт. Следом за сраженным ярлом Золотая Борода бросил свой сломанный меч и сказал так:

— Я возьму твой меч, а тебе достанется мой, и будет то хорошая мена.

В этом бою погибли три викинга, все — добрые бонды и храбрые люди: Орм по прозвищу Черный, Торир и Эгиль Заговоренный. А Заговоренным прозвали Эгиля за то, что он был уже старик и с самой юности всяким летом отправлялся в викингский поход и возвращался неизменно целый, без единой царапины. Потому и пошел о нем такой слух, что он заговорен от стали. А в этот раз Эгиль объявил, что желает честной смерти от меча, ибо заждались его чернокудрые девы Валгаллы. И в самом деле, на корабле франков он встретил честную смерть. А перед тем как помереть, Эгиль просил валькирий подождать, пока он скажет последнее слово своему конунгу. И к умирающему позвали Эдвина Золотая Борода и Заговоренный сказал:

— Золото и серебро, что взял ты на этом франкском нефе, отвези в Норвегию и зарой клад, ибо так подобает славному воину. Ибо я уже вижу, что удача покидает тебя, и если ты не поторопишься сохранить ее — иссякнет вовсе.

Сказав это слово, Эгиль Заговоренный испустил дух, и одним добрым мужем стало больше в дружине Одина. Эдвин же Золотая Борода сказал так:

— Мы поступим по слову Заговоренного, ибо худое это дело — ослушаться мужа, глядящего в глаза валькирии.

Один из викингов, именем Орм Рыжий, принялся спорить и возражать. Тогда Эдвин сказал такую вису:

Раздающий кольца снова будет щедрым, Ясень битвы скоро будет мной доволен, Лишь земля Мидгарда дань мою получит. И вождя удача больше не покинет.

Никто не осмелился спорить с конунгом и никто больше не советовал Эдвину ослушаться совета, данного Заговоренным перед смертью. Викинги пристали к берегу в местности, называемой Льянца, справили тризну и устроили троим погибшим товарищам огненное погребение на франкском нефе. Меньшую часть золота и серебра Эдвин раздал дружине, а остальное собирался зарыть в Норвегии, чтобы сохранить удачу. Но пророчество Эгиля сбылось даже быстрее, чем можно было ожидать, ибо один из дружинников, Влад из Гардарики, сбежал на берегу в Льянце, прихватив золото. Иные говорят, что сперва конунг разгневался на этого Влада за какую-то пустяковую провинность и хотел убить, так что Влад скрылся, спасая жизнь, и украденное золото — достойная месть конунгу. Иные же утверждают, что Влад сбежал по своей воле. Однако с той поры удача оставила Эдвина Золотая Борода, он потерял корабль и на протяжении семи лет плавал под чужими парусами, в дружинах разных конунгов, получая раны в каждой схватке, не исключая и самых пустяковых драк».

— Все. — Алька дунула вверх. — А где про Фортунатопо-пьюлу?

Толик уже успел собрать все журналы и терпеливо ждал, пока Алька дочитает, сидя на стопке итальянской прессы.

— А ты сноску глянь.

— Какую сноску?

— А там где слова «в местности, называемой Льянца».

— А, да. Есть сноска: «сейчас город Фортунатопопьюла».

— Алевтина!

— Алла.

— Ладно. Слушай, Алька, поехали в Италию. Посмотрим, что там, в этой Фортунатопопьюле, может, этот беглый там клад и зарыл?

— С чего ты взял?

— Ну, как же… Как он там появился, Влад этот, так и город переименовали в Счастливый Народ. Точно! — Толик заговорил с жаром. — Они там теперь все счастливые, потому что золото викинга им удачу приносит, поняла? Ну что, поехали?

— А если нет там клада?

— Ну так отдохнешь. При таких делах, как нынче, я скоро прогорю. Тогда и мне Италия не будет светить. Поехали, а? Пока я еще могу оплатить… Хоть отдохнем там напоследок, а?

— Толь, ты это брось. Ты меня не интересуешь как мужчина.

— А ты меня интересуешь, как переводчик. Поехали, Аль…

Алька подумала, дунула на несуществующую челку и неожиданно для себя самой согласилась.

Эдвин откинул тяжелый кожаный полог и заглянул в темное нутро странного шатра. Навстречу, из мрака, пахнуло смрадным спертым духом. Викинг кашлянул, хмыкнул и протиснулся внутрь. За спиной с шорохом опустился полог, стало совсем темно. Золотая Борода сморгнул — во мраке проступили некие неясные очертания. Странное впечатление — снаружи казалось, что шатер невелик, а теперь похоже, словно попал в другой мир, что можно шагать и шагать во мраке — и не будет конца-краю теплой вонючей темноте. Слева послышался шорох, викинг оглянулся и невольно ухватил меч — примерещилось, что притаился большой, черный, глаза угольками горят… Ан нет, и впрямь угольки — жаровня там у старухи. Толстые пальцы ослабили хватку на рукояти франкского меча, и тут же послышался голос ведьмы:

— С кем собрался воевать в моем доме, рыжебородый? Или напугался чего?

— Почем ты знаешь, что я рыжебородый? Здесь темно, как у Локи в заднице… — пробормотал викинг, пытаясь разглядеть старуху.

Хотя он провел в темноте уже несколько минут, глаза так и не приспособились.

— Почем я знаю? Хи-хи… Я могла бы рассказать тебе, что мудрые старые женщины вроде меня видят не только глазами, слышат не только ушами… и говорят не только то, что гостю приятно услышать…

Эдвин шумно сглотнул.

— …Но я отвечу иначе, — продолжила ведьма, — мой дом старый. В стенах — прорехи. Я видела в дырку, как ты идешь по улице и озираешься, ищешь дом старой женщины.

— А?.. — начал было Золотая Борода.

— Не спрашивай, откуда я знаю, что искал дом старой женщины, — строго прервала ведьма. — Мой обычай таков, что я отвечаю трижды всякому, пришедшему с вопросом. Первый ответ ты получил, когда узнал, что стены моего дома — с дырками. Верно? Ты собирался узнать великий секрет, а услышал про дырки в стенах, а? Думай, что бы ты хотел узнать в самом деле. Думай о важном. Потом говори. Я знаю, что ты искал мой дом, потому что кроме мудрой ведьмы в этом поселке нет ничего, чтобы привлечь мужчину вроде тебя. Если явился сюда воин, значит — ко мне. Думай. Потом спрашивай.

— А какую плату ты берешь за свои ответы? — спросил Эдвин.

— Не беспокойся, ты ничего мне не отдашь из рук в руки. — Ведьма хихикнула. — И я даже не уверена, что ты будешь мне благодарен.

— Но ты скажешь мне правду, старуха?

— Конечно. Потому я и уверена, что ты не станешь меня благодарить. Люди, живущие в домах из мертвых деревьев, не хотят той правды, которую говорим им мы, живущие в домах из мертвых зверей…

Ведьма говорила о своем шатре, сшитом из шкур. В самом деле, прочие дома в поселке были обычные — из дерева.

— …Но подумай и спрашивай, раз уж ты здесь. Я передам твой вопрос душам мертвых зверей моего дома, они помчатся по миру и спросят души других мертвых зверей, которые встретятся по пути… Вернутся и расскажут мне. Я отвечу на твой вопрос. Правду. Но ты живешь в доме из мертвых деревьев, адуши мертвых деревьев не умеют странствовать по свету, потому что не привыкли к этому при жизни. Так вот и ты, и все люди вроде тебя. Вы хотите знать о том, что рядом. Вы видите не дальше протянутой руки и думаете, что понимаете, о чем следует спросить мудрую старую женщину… Но если отойти подальше и поглядеть издали, все окажется не таким, как чудилось. Ты спросишь меня о том, что можно увидеть из дома мертвого дерева. Деревья стоят на месте. Я передам тебе рассказы странствующих душ мертвых зверей и ты, рыжебородый, узнаешь не то, что хотел знать, но это будет правда. Подумай и спрашивай.

Викинг послушно задумался. Начало разговора Эдвину не понравилось — слишком уверенно повела беседу старуха, поэтому он решил начать заново:

— Ты, стало быть, Финнка?

— Я же тебе сказала: спрашивай, подумавши, — проворчала старуха. — Или ты думаешь, что кроме меня кто-то здесь станет селиться в доме из убитых зверей?

Эдвин промолчал.

— Да, — снова заговорила старуха, — меня прозвали Финнкой, потому что я с юга… Так и быть, я не стану считать и этот вопрос. Что бы ты еще хотел узнать?

Теперь Золотая Борода задумался по-настоящему. Наконец спросил:

— Кто мой отец?

— Ты сомневаешься? Ты хочешь проверить Эльгу Финику? — Теперь старушечий голос звучал удивленно. — Ты приехал издалека, потому что слышал обо мне и все равно хочешь проверить, знаю ли я тайны?

— Нет. Я спрашиваю, потому что хочу знать.

— У тебя рыжая борода, очень заметная… Откуда ты, воин?

— Из Дьорка.

— Ну так вспомни, у кого из мужчин в Дьорке такая же огненная борода. Наверняка их найдется немного.

— Ни одного.

Теперь пришел черед задуматься Финнке. Прошло несколько минут, прежде чем ведьма произнесла:

— Твой отец — тот мужчина, кого ты помнишь только седым, тот у кого нет близкой родни — потому что иначе ты бы знал его рыжих родичей. Теперь задавай третий вопрос.

В Фортунатопопьюлу добрались катером. Толик первым спрыгнул на причал и подал руку Альке. На лице галантного кавалера красовались большущие темные очки, скрывающие синяк.

Подхватив баулы, Толик велел:

— Аль, расспроси, где тут этот отель? «Фортуна» эта.

Потом осторожно потрогал свежий фингал:

— Ох… Чем это ты меня? Бутылкой?

— Да уж не «Арифметикой» для четвертого класса, прошли те времена.

— Да, хорошие времена прошли. Теперь счастье покинуло меня, я плаваю под чужими парусами и получаю фонари даже в самой пустяковой драке от лучшей подруги.

— Толя, мы же договаривались…

— Ну извини… Был неправ. Был пьян. Больше не повторится.

— Вот именно. Потому что если повторится, я всем расскажу, что ты знаменитый российский маньяк-садист и приехал сюда лечиться от импотенции. Ни одна итальянка к тебе и на пушечный выстрел не приблизится. Идем-ка туда, вон такси. У водителя все узнаем, да и подъедем, если далеко.

Полная итальянка в темном платье, восседающая за гостиничной стойкой, была поражена, когда Алька ей перевела, что требуются две комнаты. Как же так? Такой представительный синьор и такая стройная синьора… Ах, синьорита… Ах, разумеется, у нее найдутся две комнаты… Чтобы рядом, да, две прекрасные комнаты, ах, какие отличные комнаты, великолепный вид из окна, а уж перины такие мягкие, что если синьор и синьора, то есть синьорита, то есть, разумеется, это не ее дело…

Здесь говорили на каком-то местном диалекте, но Альку понимали без проблем… тем не менее стрекотала итальянка непрерывно и сказала много лишних слов. Немного утешила ее просьба найти гида, знатока местных древностей и достопримечательностей — за отдельную плату, разумеется. Тетка пообещала к завтрашнему утру некоего Джузеппе Вера.

Толик, уловив, о чем идет речь, сделал скорбное лицо и заявил:

— А ведь один двухместный номер обошелся бы дешевле… Не бережешь ты моих денег, Алевтина…

— Алла!

— Ладно. А что ты ей сказала?

— Что ты — русский резидент, а я — твоя радистка. Поэтому нам требуются две комнаты. Для конспирации. Завтра с утра сюда пожалует для встречи с тобой видный местный коллаборационист.

— Это еще зачем?

— Родину предавать.

— Чего? Алевтина, что ты мелешь?

— Алла!!! Я гида на завтра наняла, понял? Знатока местных древностей, чтобы все показал. Понял?

Эдвин почесал в затылке. Хм… Третий вопрос… Дело предстояло деликатное… Наконец решился:

— У меня нет третьего вопроса. Я… хочу попросить тебя, Эльга Финнка.

— О чем?

— Помоги мне отомстить! Прокляни, призови самую страшную беду и пагубу на голову предателя!.. Так, чтоб он сдох!.. Чтоб он… Ты чего, старая?

Смех ведьмы походил на кудахтанье. Отсмеявшись, Финнка произнесла:

— Конечно. Проклятие. Ведьмы проклинают, ведьмы наводят порчу… А ты уверен, рыжебородый, что ты желаешь именно такой мести?

— Желаю-то я другого… своими бы руками… Да сбежал от меня сопляк, только и осталось, что это… вот…

— Проклятие?

— Проклятие. Пусть мается, пусть не знает покоя, пусть сгинет из Мидгарда, но и пусть не примут его ни в Валгаллу, ни в Хель! Пусть не сбудется его мечта, пусть боком выйдет ему похищенное у меня богатство! Пусть томится и мается до тех пор… пока… пока… Пока не явится к нему та самая валькирия, с которой говорил перед смертью Заговоренный!..

— Ну что ж. Я тебе помогу. Но помни, все выглядит иначе, если отойти подальше и поглядеть со стороны. Из другого дома или из другого дня… Деревья стоят на месте, звери мчатся по миру. Начнем… Думай о своем враге. Мертвые звери позовут его.

Послышался шорох, угли в жаровне вспыхнули ярче. Теперь только викинг разглядел собеседницу — старуха куталась в просторные одежды из черной ткани, потому и не видать ее было. Сейчас из вороха черного тряпья высунулась костлявая лапка, сжимающая плоский обломок кости. Ведьма принялась напевать вполголоса и водить костью над очагом. Круговые движения тощей руки, сжимающей желтую кость, завораживали, притягивали взгляд, не позволяли отвести глаз. Викинг смотрел на тлеющие угли и кружащуюся кость, слушал монотонный напев старой Финнки… и вспоминал Богомаза… Внезапно Эдвину почудилось, что мальчишка здесь, в шатре — притаился в темном углу под пологом и только ждет мига, чтоб броситься сзади… С хриплым возгласом Золотая Борода резко обернулся, выхватывая меч… и… замер. Лицо обдало ледяным ветром.

— Ага! Он был здесь! Враг! Молодой! Здесь! Привели звери! — взвыла старуха.

Она выпростала из-под тряпья вторую руку и принялась быстро-быстро черкать мелом по поверхности кости — черной, успевшей закоптиться. Эдвин замер, с удивлением следя за молниеносными движениями старухи. Минута — и испещренная рунами кость полетела в жаровню. Вспышка, снопы искр… Эдвин протер глаза — кости в очаге не было, угли снова поблекли… Черный ком тряпья — Эльга Финнка — осел и скособочился. Ведьма тихо пробормотала усталым голосом:

— Твоя воля свершилась, ступай…

— Свершилась… — эхом отозвался Золотая Борода.

— Но я была не одна, — неуверенно добавила Финнка. — Сегодня был Он.

— Он? Кто — он? Он, Влад?..

— Ты называешь его Локи, — чуть громче, с нажимом, произнесла ведьма. — У Него много имен и обличий… а для тебя Он — Локи. Однако твоя воля исполнена, а мне нужно отдохнуть. Ступай.

— А Влад? Он сдохнет?

— Он переживет и меня, и тебя. Не в этом мире, но… Переживет. В точности, как ты пожелал, рыжебородый. Пока не явится валькирия. Ступай. Теперь мне нужно побыть одной.

— Но плата… ты уверена?.. Что… э… не хочешь платы?

— Я же сказала — ты не передашь мне ничего из рук в руки. Ступай.

Эдвин подумал с минуту… и, обернувшись, зашарил по оленьим шкурам, отыскивая выход… Оказавшись снаружи, викинг привычно поправил пояс, чуть сдвинул назад ножны… пальцы наткнулись на обрезанный ремешок — кошелька с серебром не было. «Ничего из рук в руки» — как и обещала старуха.

Джузеппе Вера оказался тщедушным старичком в белом полотняном костюмчике, идеально выглаженном и украшенном алой розочкой в петлице. О викингах и зарытых кладах он не мог рассказать ровным счетом ничего. Правда, в позапрошлом веке здесь разбойничал знаменитый Монтольяцци… Как, синьоры не слышали о Монтольяцци?.. Хотя этот знаменитый человек разбойничал в местных горах недолго, два или три дня, а потом отправился на север… Как? Как вы говорите? Влад из Гардарики? Нет… Хотя… Здесь есть одно очень известное место, здесь — в Фортунатопопьюле. Пожарище, синьоры! Пожарище, на протяжении восьмисот лет не заросшее травой! Там сгорела мастерская мессира Уладо, Дьявольского Художника. Идемте, идемте, Джузеппе Вера расскажет вам по дороге о Дьявольском Художнике…

Итак, мессир Уладо. Никто не знает, как этот странный человек… и человек ли?.. Как этот странный синьор оказался на берегу. Однажды он словно вышел из моря и не имел при себе ничего, кроме короткого меча и тяжелого сундучка, привешенного за спину на манер этих рюкзаков, которые таскает нынче молодежь. Он сказал, что хочет учиться живописи и по совету жителей Фортунатопопьюлы отправился в Пизу. Или, может, в Венецию, кто ж теперь помнит? Три года пропадал мессир Уладо в дальних краях и наконец возвратился в Фортунатопопьюлу. Он учился у лучших мастеров, говорят, и превзошел их в мастерстве. Платил же мессир Уладо за уроки золотом и необычайно щедро… Идемте, синьоры, идемте, здесь уже совсем недалеко — вон за теми холмами. А потом Джузеппе сводит вас к развалинам римской крепости на горе Айкья… Так вот, мессир Уладо вернулся в Фортунатопопьюлу, купил пустующий дом в стороне от города и стал там писать картины. Ах, синьоры, что это были за картины! Если он изображал лес, то каждый листочек в его лесу как будто дрожал под легким ветерком, если он писал море, то волны набегали на берег, оставляя пенные следы и пестрые раковины… Если он рисовал восход в горах, то вы, глядя на полотно, видели собственными глазами, как солнце поднимается все выше и выше, а склоны окрашиваются розовым и золотым… Словом, мир на картинах мессира Уладо был живым. Одно лишь было не под силу художнику — изобразить живых людей. Сколько бы ни пытался он изобразить людей, его талант, его счастье мастера неизменно изменяли ему. Однажды в Фортунатопопьюлу пожаловал сам святейший отец, чтобы заказать мессиру Уладо несколько картин… Да-да, даже Папа Римский не брезговал лично явиться к мастеру — сюда, в Фортунатопопьюлу. Так-то. И вот мессир Уладо задал вопрос Папе — почему так выходит, что ему не удается заселить собственный мир? Папа выслушал дерзкую речь и сказал:

— Твои слова — богохульство! Ибо в гордыне своей ты желаешь сравняться с самим Всевышним, создавшим мир и людей. Покайся и не смей произносить дерзких слов о созданном тобою мире. Есть лишь один Создатель.

Вот после этого, говорят, мессир Уладо и обратился к Нечистому, умоляя научить его искусству изображения людей… Еще говорят, что сам Сатана явился к мессиру Уладо и дал тому желаемое, но поставил условие, что едва нарисует мессир Уладо портрет, как тут же нарисованный им человек умрет. Обретя жизнь на холсте, в мире художника — умрет в нашем мире. Мессир Уладо не мог решиться погубить кого-либо, не мог он и не воспользоваться даром Нечистого, ибо был художником и имел мечту… Знаете ли вы, синьоры, что есть мечта художника?

Вот! Вот, синьоры, то самое место, где стояла мастерская мессира Уладо, прозванного Дьявольским Художником. Можете убедиться, что за минувшие века пепелище не заросло травою.

— Либо они сами регулярно здесь прополку устраивают, — хмыкнул Толик, оглядывая угольно-черный пустырь. — Надо же, и пылью, значит, не засыпало, землей там, камушками…

— Что говорит синьор? Что говорит синьор? — всполошился Джузеппе Вера, уловив скептические нотки в голосе приезжего.

— Не обращайте внимания, синьор Вера, — успокоила гида Алька. Ей история понравилась. — А что было дальше? Как этот Уладо выкрутился?

— Что значит «выкрутился»? В ту же самую ночь, когда Дьявол посетил мессира Уладо, мастерская сгорела… Но говорят, что случился пожар вслед за тем, как Дьявольский Художник изобразил самого себя.

— Автопортрет?

— Ну да! Он не пожелал отнять чьей-либо жизни, не мог и устоять перед соблазном испытать вновь обретенный дар… Он написал автопортрет, сгинул из нашего мира и живет теперь вечно на картине, как и было обещано Нечистым. На картине, в созданном его счастливой кистью мире!

— Автопортрет? — переспросил Толик, уловив знакомое слово. — Себя, значит, нарисовал, гуманист? Вот хрень!

Алька пожала печами и отошла в сторону. Ей показалось, словно кто-то позвал… но как-то непонятно, как будто из-под земли… Опустив глаза, девушка приметила странный предмет — черную пластинку, сливающуюся с угольным фоном. Нагнулась и подняла. Перевернула. Провела ладонью, стирая копоть и грязь. С нечеловечески талантливо исполненного портрета на Альку глядел мужчина в странной одежде.

— Здравствуй, валькирия. Я долго ждал тебя…

Человек на портрете подмигнул Альке.