По мере того как психоанализ двигался вперед и «перенос» становился интенсивным и хаотичным, Мэрилин все больше сближалась с семьей Гринсона. Она всегда держала у своего психоаналитика охлажденную бутылку шампанского «Дом Периньон», чтобы выпить бокал в конце сеанса. Мэрилин регулярно оставалась ужинать с семьей и не отказывалась мыть посуду. Она обожала кухню в мексиканском стиле, в которой собиралась семья, гостиную с облицованными панелями стенами, полками с книгами и произведениями искусства. С балкона ей были видны сад, бассейн и странное дерево, под которым стояла двухметровая полинезийская статуя божества с широкой улыбкой, словно смеющегося над посетителями.

После двадцати пяти лет брака Ральф и Хильди остались верны друг другу и замечательно ладили со своими детьми. Гринсон говорил, что он — бруклинский еврей, женившийся на порядочной швейцарской девушке. Он называл ее «женщина, которая сделала возможным все», а она видела в нем то, чего не хватало ей самой; организованность, в отличие от ее склонности к беспорядку, открытость и гостеприимство, уравновешивающие ее робкую сдержанность.

Джоан исполнился двадцать один год, и она училась в Университете искусств Отис. Она с детства привыкла держаться подальше от пациентов, и ее участие в лечении Мэрилин стало нововведением, которому она обрадовалась, хоть и не понимала его причин. Когда звезда являлась в дом, Джоан ждала ее перед дверью, и Гринсон, часто задерживавшийся после своей лекции в университете, иногда просил дочь погулять с ней. Бывало, Джоан и Мэрилин до или после сеанса прогуливались к водохранилищу, находящемуся неподалеку от виллы. Мэрилин научила Джоан танцевать и краситься, выглядеть более сексуальной. Сын Дэнни, которому было 24 года, изучал медицину в Калифорнийском университете; он все еще жил вместе с родителями и также подружился с Мэрилин. Дэнни был крайне левым активистом, боролся против войны во Вьетнаме и рассуждал с вечерней гостьей о политике. Дети Гринсона понимали, что их отец ведет себя странно для ортодоксального фрейдиста, но он убедил их, что традиционная терапия не была бы эффективна и Мэрилин очень нужен пример крепкой семьи, чтобы суметь в свою очередь создать такую же. Еще он говорил с ними о том, какой очаровательной и ранимой она ему кажется, о том, что только он один может ее спасти. Аналитик надеялся таким образом подарить своей пациентке теплоту и любовь счастливой семьи. Он хотел возместить то, чего ей так недоставало в детстве, устранить ее одиночество. Но, принимая ее в своем доме, он сам старался сделаться реальным в ее глазах, представляясь таким же простым человеком, как и все остальные. Он считал, что пациентки должны видеть, что у аналитика есть эмоции и слабости, но он предоставляет им надежную и постоянную модель, несмотря на собственную уязвимость. Гринсон старался заставить их признать, что человек несовершенен и должен научиться жить в состоянии неопределенности.

Хотя Гринсон часто задавался вопросом, до чего это дойдет — лечение любовью в переносе, — это неортодоксальное и очень спорное решение включить Мэрилин в жизнь исцеляющей семьи было обдуманным. За год до того он сделал открытие. Разочарованный лечением молодой больной шизофренией, чувствуя сильную вину в связи с полным врачебным провалом, он попросил Анну Фрейд приехать из Англии в качестве консультантки. Она отказалась. Случай представлялся безнадежным, но вот, практически случайно, психоаналитик попросил Джоан отвезти эту пациентку домой. Реакция больной была неожиданной. Болтая с Джоан в ее машине, она вдруг стала вести себя совсем как здоровая девушка. После этого Гринсон стал регулярно просить дочь подвозить ее. Улучшения исчезали, как только пациентка расставалась с Джоан, но состояние больной впервые значительно улучшилось именно тогда, когда Гринсон отнесся к ней, как к члену семьи.

Как-то раз, июльским вечером, Гринсоны устроили прием по случаю дня рождения их дочери. Мэрилин помогла им подготовиться к празднику и пришла на вечеринку. Когда она появилась, после первых минут изумления несколько юношей станцевали с ней, и вскоре все выстроились в очередь. Другим девушкам совсем не досталось кавалеров; никто не танцевал теперь даже с чернокожей красавицей, которая была королевой вечеринки до прихода Мэрилин. Монро заметила это и обратилась к ней: «Ты знаешь танцевальное па, которому я мечтаю научиться. Научишь меня?» Она повернулась к другим и воскликнула; «Остановитесь на минутку, она научит меня новому танцу». На самом деле Мэрилин знала этот танец, но она позволила девушке показать его, стараясь переключить внимание окружающих. «Она сразу замечала, когда кому-то рядом становилось одиноко», — скажет Гринсон, растроганный этой сценой.