В тот день Мэрилин пришла на сеанс в страшной тревоге.

— Значит, вы и правда собираетесь уехать, оставить меня? Джоан сказала мне позавчера.

— Действительно, как я вам уже говорил…

— Да, но я не верила. Значит, правда?

— Я хочу взять отпуск и съездить с Хильди на Средиземное море. Сначала она собирается навестить в Швейцарии свою мать, у которой недавно был сердечный приступ. А я должен встретиться на обратном пути с моим издателем в Нью-Йорке, чтобы обсудить мою книгу о технике психоанализа. Я имею право на отпуск, не так ли? Кроме того, я вас не покину: я собираюсь прочесть в Иерусалиме лекцию о переносе.

— Да… Нет… Черт! Вчера я сделала усилие, пришла в студию за двадцать минут до начала съемок, в шесть часов утра, просто на пробы грима. Я проработала до четырех часов дня, потом пришла на сеанс. Но сегодня, когда я узнала, что Хильди уедет — и вы тоже уедете, — я упала в обморок через полчаса после того, как явилась на съемочную площадку, и меня привезли домой. Вы не понимаете! Чтобы встать с постели, я себя по частям собирала. Я дотащила свое тело до ванной комнаты как чужое. «Что-то должно рухнуть?» Да. Это про меня!

— Я вот о чем подумал, — ответил психоаналитик. — Если я дам вам принадлежащий мне предмет, вот так, в залог, а вы вернете его мне по возвращении, это будет некая материальная связь, своего рода талисман, соединяющий нас. Например, одна из этих стеклянных шахматных фигур. Что вы об этом думаете?

Вечером, проводив Мэрилин до порога ее виллы, Гринсон сел за письменный стол и записал фразы, которыми они обменялись этим вечером. Он сразу же начал писать статью, чтобы показать, каким образом, работая с пациенткой этого типа, ему пришлось действовать, а не только говорить. Давать, а не ждать и принимать. Статья, повествующая о месте и роли переходного объекта, которым стала шахматная фигура, в качестве замены психоаналитика, осталась черновиком, и только через двенадцать лет после смерти пациентки Гринсону удалось ее продолжить и закончить. Дописать, чтобы забыть. Дописать, чтобы стереть из памяти эту проигранную последнюю шахматную партию. Он раздумывал: как рассказать о ней, не называя ее? В случае публикации каждый узнает о ком идет речь в статье с нейтральным названием: «Переходные объекты и перенос». Это единственный текст, опубликованный Гринсоном, в котором он упоминает свою самую знаменитую пациентку, не называя ее по имени.

«Я сообщил одной молодой и эмоционально незрелой пациентке, что через три месяца должен поехать в Европу на международный конгресс. У нее развился по отношению ко мне перенос, характеризующийся крайней зависимостью. Мы интенсивно работали над многочисленными факторами, определяющими ее «цепляние» и ее зависимость, но успехи были незначительными. Но настал день, когда ситуация резко изменилась — она сказала, что поняла, что может помочь ей пережить разлуку. Это было не новое знание о себе, не новые завязанные ею отношения, а фигура из шахматного набора. Недавно эта женщина получила в подарок резные шахматы из слоновой кости. Накануне своего сеанса она смотрела на фигурки через искрящийся в ярком свете бокал шампанского. Вдруг ее поразило сходство белого всадника на шахматном коне со мной. Это сразу принесло ей чувство утешения и даже триумфа. Белый всадник был ее защитником. Он принадлежит ей, она может носить его повсюду, куда ни пойдет. Он будет защищать ее, а я смогу наслаждаться своей поездкой по Европе, ни о чем не волнуясь. Должен признаться, что, несмотря на беспокойство, я испытал некое облегчение. Основной трудностью, с которой моей пациентке предстояло столкнуться в мое отсутствие, было важное публичное мероприятие, на котором она должна была выступить на сцене. Теперь она была уверена в предстоящем успехе, потому что собиралась спрятать своего белого всадника в носовом платке или шарфе, чтобы он защищал ее от нервозности, тревоги и невезения. Впоследствии, когда я был в Европе, я с облегчением и радостью узнал, что выступление имело огромный успех. Но вскоре последовало несколько телефонных звонков — моя пациентка была в панике. Она потеряла белого всадника и была растеряна, испугана и переживала такое же горе, как ребенок при потере успокаивающего одеяльца. Один из моих коллег, который наблюдал ее в это время, сказал мне впоследствии, что все его вмешательство никак не повлияло на ее тоску. Он даже советовал мне сократить поездку и вернуться раньше. Мне не хотелось прерывать отпуск раньше времени, и я не был уверен, что мое возвращение принесет пользу. Как ни странно, польза оказалась вполне явной.

Как только я вновь встретился с пациенткой, ее тревожность и депрессия уменьшились прямо на глазах. Тогда стало возможно в течение нескольких месяцев поработать над тем, чтобы она использовала меня скорее в качестве некоего талисмана, который приносит удачу, чем в качестве психоаналитика. Талисман — шахматная фигурка — послужил ей волшебным средством, отпугивающим зло и горе. Он защитил ее от потери чего-то драгоценного».