Вечером, отпустив Мэрилин в «Ла Скала», Ральф Гринсон прослушал ее вторую запись. Отказавшись от ужина, он заперся в кабинете и вновь включил магнитофон, поставленный на паузу.

«Мне все-таки надо рассказать еще кое-что о Грейс, — слышался, под шипение ленты, голос Мэрилин. — Грейс МакКи, так ее звали в те времена, когда она познакомилась с моей матерью. Это было, должно быть, за два или три года до моего рождения. Они работали в киностудии и вместе жили в Западном Голливуде в маленькой двухкомнатной квартире на Гиперион-авеню, в бедном районе, который теперь известен как район Сильвер Лейк, недалеко от студий. Грейс заставила… мою мать… Ужасно, как сжимается горло, оно не хочет выговаривать слово «мать». — Ну вот… мою мать… покрасить в рыжий цвет ее черные волосы. Грейс работала в архиве, а моя мать занималась монтажом негативов. Они были, как говорилось во времена между двумя войнами, девушки, которые любят развлекаться». Вечеринки и выпивка — вот что было для них самым главным. Когда я родилась, они уже некоторое время не жили вместе, но продолжали вместе выходить, чтобы цеплять мужиков. Может быть, они и спали вместе, не знаю. Я не жила у матери, она очень рано поместила меня к Боллендерам. Я уже рассказывала вам эту историю: как бедная сиротка смотрит в окно на светящуюся вывеску студии РКО, где, как она представляет, что ее мать портит глаза, рассматривая лица звезд… По воскресеньям, держась за руки, как девочки, они вели меня на прогулку по дворцам Голливуда. Я хочу сказать, дворцы кино — огромный, великолепный Пэнтедж-театр, на углу Вайн-стрит и Голливуд-бульвара, и Египетский театр Граумана, тоже на Голливуд-бульваре. Именно здесь состоялась премьера, «Асфальтовых джунглей», моего первого настоящего фильма. Я не смогла на ней присутствовать. Ужасно жалко! Ужасно! На неделе, не зная, что со мной делать, они посылали меня, сунув деньги на билет, смотреть в этих темных залах на те же лица из света, с которыми они работали целыми днями за монтажным столом. Мне так нравилось быть девочкой с первого ряда — я была одна лицом к лицу с широким экраном.

Когда мне было девять лет — мать взяла меня к себе примерно на год, — они с Грейс поссорились и подрались. Моя мать набросилась на Грейс с ножом. Вызвали полицию, и Грейс добилась, чтобы мою мать поместили в психушку. Грейс стала моей официальной опекуншей. Она не сразу взяла меня к себе, я пожила еще в двух приемных семьях. Но она приходила со мной погулять и водила меня в студии и кино. Грейс повторяла, что когда я вырасту, то стану звездой.

Как-то раз она отвела меня в детский дом. Мне было лет десять. Она вышла замуж и не могла взять меня к себе, в Ван Нуйс. Грейс платила за мой пансион и по субботам водила меня обедать и в кино. Иногда она играла со мной в куклы и водила меня в салон красоты на Одесса-авеню. Я очень много знаю о косметике. Для Грейс образцом звезды была Джин Харлоу. Она хотела меня убедить, что дала мне второе имя из восхищения этой актрисой. Я-то знала, что мое имя пишется «Jeane», а не «Jean». Но все же Харлоу стала и моим кумиром. Грейс одевала меня, как одевалась Джин, — в белое, накладывала мне макияж, припудривала белой пудрой, красила губы помадой. Что до волос, то она едва не покрасила меня в платиновую блондинку перекисью водорода. Мне было всего десять лет, это выглядело бы странно — ребенок, как роковая женщина. Я дождалась своего двадцатилетия, чтобы сменить цвет волос и фамилию. Через неделю после того, как мне исполнилось одиннадцать лет, Грейс взяла меня из детского дома. Но через несколько месяцев, когда она поняла, что ее муж — извините, но у него было прозвище Док — злоупотреблял мной сексуально, она отдала меня другой «матери», Ане Лоуэр. У нее было больное сердце, и она обращала на меня не слишком много внимания, но она мне нравилась. В течение пяти лет я переходила от одной «мамы» к другой, все было запутано, в школе я не могла ответить без запинки, когда меня спрашивали, кто моя мать и где я живу. На Рождество — мне было тогда лет тринадцать — Грейс подарила мне мой первый портативный граммофон «Виктрола». Пружина ручного завода была такой тугой, что в конце пластинки на 78 оборотов в минуту начинали жалобно хныкать, но мне нравилось слушать в темноте мои любимые голоса.

Настал день, когда Грейс с мужем уехали из Калифорнии, и она выдала меня замуж на сына соседей, Джеймса Догерти. Мне было шестнадцать лет, и я не хотела возвращаться в сиротский приют. Когда-то давно вы спросили меня, чем был для меня этот брак. Вот что я могу вам ответить: «Какая-то болезненная и безумная дружба, в которой были и сексуальные отношения».

Ну вот, я и рассказала вам свою жизнь. Ну, если это можно так называть. На сегодня все, как говорил когда-то доктор Гринсон. Доброй ночи. Док!»

Гринсон нажал на клавишу «пауза». Он никогда не узнает, как закончилась ее история с Грейс. Когда он, поплавав в бассейне, вернулся прослушать конец записи, Мэрилин уже перешла к другой теме:

«я говорила вам о моем кризисе десять лет назад, когда я снималась в «Можно входить без стука». В сценарии было что-то, что я никак не могла сыграть. Только с вами я поняла, что происходило тогда. Не знаю, нарочно ли Бейкер и его сценарист это подстроили, но когда Нелл говорила: «В лицее у меня никогда не было красивых платьев», когда говорила, что жила в приюте в Орегоне, это заставляло меня вновь погружаться в события, происходившие, когда я в последний раз посетила свою мать. Надо рассказать вам, хоть это и больно. Если бы вы были рядом, вы бы сказали, как обычно: «Особенно если это больно. То, о чем говорить не тяжело, и рассказывать не стоит».

Мать жила в Портленде, штат Орегон, в самой лучшей гостинице в нижней части города. Хотела бы я забыть эту сцену. Я не виделась с мамой уже шесть лет. Она несколько месяцев назад вышла из психиатрической больницы Сан-Франциско. Она ничего не ела. Ни на кого не смотрела. Был январь. В тот день шел дождь. Я приехала к ней с Андре де Динсом, я вам о нем рассказывала, это мой первый любовник. У него была «бьюик роудмастер» с эдакой клеткой сзади. Вместо заднего сиденья он положил на пол пенопластовый матрас с одеялами и подушками, чтобы я могла спать в долгие часы дороги. Я была его пленницей. Я была счастлива. У меня было, что есть и что пить.

Моя мать сидела в темноте, в маленькой комнатке на последнем этаже, темной и грустной. Я привезла ей подарки — духи, шарф, конфеты и мои фотографии, которые сделал Андре. Она не пошевелилась в своем плетеном кресле. Ни слов благодарности, ни радости. Ни улыбки на губах. Только размазавшаяся губная помада. Она даже не прикоснулась ко мне. В какой-то момент она наклонилась вперед и опустила лицо в ладони. Я бросилась к ней в ноги… — На записи послышалось какое-то нервное всхлипывание или смешок. Потом голос Мэрилин зазвучал вновь, только грустнее: — Я вспоминаю о другом посещении, раньше, в Сан-Франциско. Грейс привела меня ее повидать. Мне было лет тринадцать. Мать не пошевелилась. В конце она сказала: «Помню. У тебя были такие милые маленькие ножки».

Если бы вы были здесь, вы бы точно задумались, почему я сейчас помолчала. Потому что есть что-то, что я не смогла сказать сразу. Когда моя мать подняла голову — мне так хотелось бы забыть ее слова, — она сказала одну фразу, только одну: «Мне хотелось бы жить с тобой. Норма Джин». Что-то во мне разорвалось. Я вскочила, я сказала ей: «Мама, мы должны идти, я скоро навещу тебя опять». Я оставила ей мой адрес и телефон на столе с неоткрытыми подарками, и мы уехали на юг. Я так и не смогла ее увидеть.

Позднее, вечером, мы уехали из Портленда… — продолжил голос, и снова последовала длинная пауза, когда Гринсон слышал только посвистывание ленты, как будто Мэрилин отошла от магнитофона. — Мы поехали в отель «Тимберлайн Лодж», у подножья горы Маунт Худ. Свободных номеров не было. По узкой, извилистой дороге мы доехали до другой гостиницы. Она называлась «Говернмент Лодж». Там везде стояло множество игральных автоматов, — везде, даже в грязных туалетах. Как в кошмарах, в которых никак не можешь добраться до пункта назначения. Дождь превращался в снег. Вечером я вела себя с Андре очень вызывающе. Я имею в виду в сексуальном смысле. Он был печальным, невероятно печальным. Он просто сказал мне: «Ни секунды я не собирался фотографировать тебя с твоей матерью. Я никогда никому не говорил об этом, но ты знаешь, мне было одиннадцать лет, когда моя мама погибла. Она бросилась в колодец. Но все это было уже давно, я даже не знаю, какой стране принадлежит теперь Трансильвания».

В ту ночь в горах Орегона не прекращался снегопад. Снег шел и на следующий день и еще целую ночь. Мы не выходили из спальни. Я делала маникюр и педикюр. Протянув Андре ладони, я показала ему, что в линиях моей руки прочитывается большая буква М. Как дети, мы сравнивали линии наших рук. Он рассказал мне, что в детстве, в Трансильвании, старый звонарь предсказал ему, что позднее буквы ММ будут очень важны в его жизни. «Ты знаешь. Норма Джин, в то время я читал странную старинную книгу, и старика обеспокоило то, что одна из страниц начиналась словами memento mori. Вся эта история меня заворожила, и мы долго разговаривали об этих двух М на наших ладонях. Андре сказал мне, смеясь, что они не имеют никакого отношения к смерти. «Наоборот, они значат Marry Ме» («Выходи за меня замуж!») Андре рассказал мне и о своих прогулках по лесу в детстве; он часто вырезал двойное М на коре деревьев. Странно, доктор, правда? Только несколько месяцев спустя буквы ММ стали моими инициалами… Мы сложили наши ладони вместе. Андре сфотографировал мою ладонь.

В ту ночь Андре занимался со мной любовью. Он отчаянно исследовал мое тело, ища что-то, что ему никогда не найти. Я была в слезах. Он спросил меня, почему я прижимаю его к себе так сильно, как будто он мой ребенок. Я не знала, что ответить. Наша поездка, в которой он фотографировал меня, длилась две недели, но любовью мы занялись в первый раз. Секс служит для того, чтобы быть любимой. Во всяком случае, верить в то, что тебя любят. Просто верить в то, что существуешь. Чтобы затеряться, не принадлежа никому и ничему. Исчезнуть, не будучи убитой. Сейчас я часто говорю себе, что занимаюсь любовью с камерой. Наверно, это не так приятно, как с мужчиной; но это и не так больно. Мы думаем: это всего лишь тело, всего лишь взгляд, берущий тебя внезапно».