Нераскрытые тайны гипноза

Шойфет Михаил Семенович

Месмеризм

 

 

Животный магнетизм готовил революцию исподволь, незаметно в течение 100 лет, а переворот, который она совершила в умах людей, обрушился на научный мир с ошеломляющей быстротой. Россию впервые познакомил с месмеризмом Игнатий Ляхницкий — польский магнетизер, доктор философии, камер-юнкер польских королей, выдающийся врач и всесторонне образованный человек. В 1820 году он издавал в Вильно магнетический журнал. Одним из его сотрудников был первый русский теоретик животного магнетизма Данило Михайлович Велланский (1774–1847). Академик медицины Велланский приветствовал учение животного магнетизма, а его автора Месмера называл гением. Небезынтересно, что Велланский перевел на русский язык работу немецкого ученого, врача-хирурга Карла Клуге («Животный магнетизм, представленный в его историческом, практическом и теоретическом изложении», 1818) и написал свою собственную теорию животного магнетизма. Через много лет она была издана вторично, но уже в другом переводе. Познакомившись с произведениями Велланского по применению месмеровского магнетизма (гипноза), князь Алексей Владимирович Долгорукий лечил больных животным магнетизмом. Долгорукий сообщает, что ревностные подражатели Месмера на Руси — знаменитые магнетизеры Штофреген и Герман «через письма имели влияние на некоторых больных, которые, получив приказ, впадали в животный магнетизм» (Долгорукий, 1844). Это сообщение Долгорукого, насколько известно, одно из первых описаний внушения на расстоянии посредством письма.

Князь Долгорукий рассказывает, что г-жа Турчанинова была одарена необыкновенной способностью очаровывать, «она едва ли не первая в мире была прирожденным магнетизером». Он был свидетелем ее опытов в московском отделении Санкт-Петербургской медико-хирургической академии, где от одного ее взгляда больные приходили в полное подчинение. «Жалко, — говорит он, — что при всей своей способности месмерования она употребила во зло свой дар, тем самым принудила врачей и правительство запретить ей продолжать свои занятия». (Она била палками и молотком по спинам своих больных.)

Поклонница Месмера княгиня Евдокия Ивановна Голицына в книге «L' Analyse de la Force» описывает действия магнетизера Ру, который в течение нескольких минут погружал пассами больных в глубокий сон.

Интерес академика Велланского к вопросам животного магнетизма совпадает с интересами определенного круга его современников. Анненков писал о Пушкине, что тот в беседе с казанской поэтессой Фукс говорил о значении магнетизма, которому «верит вполне». Вопросами животного магнетизма были увлечены и писали о нем крупные философы и литераторы — В. Ф. Одоевский, О. И. Сенковский, Н. А. Полевой и Н. И. Греч. Нашумевший в 30-х годах XIX века роман Греча «Черная женщина» касается загадочных явлений животного магнетизма в том виде, в каком они представлялись его современникам. Влияние доктрины животного магнетизма на европейскую литературу XIX века было существенным. Писатели Стивенсон, Гюго, Бальзак, Бодлер, Нерваль, Фурье, Дюма-отец испытали значительное воздействие идей Месмера.

Во все времена находятся люди, сообщающие о своих необыкновенных способностях, правда, доказательствами они себя, как правило, не утруждают, а только просят верить им Другим был Антон Франц Месмер — личность во всех отношениях незаурядная. Его жизнь — захватывающий, остросюжетный роман со многими главами, наполненными взлетами и падениями, признанием и забвением.

При жизни Месмер не был обойден вниманием критики, а за почти двести лет, прошедших после его смерти, образовалась настоящая месмерианская индустрия, появились сотни работ — статьи, монографии, посвященные его творчеству. Это обилие неравноценной в научном отношении литературы, в основном необъективной, затрудняет изучение наследия Месмера — классика психотерапии. Теория Месмера продолжает волновать и вызывать споры, давая основания причислять ее автора как к зачинателям эры научной психотерапии, так и к певцам и поклонникам абсурда, видеть в нем как хранителя мудрости, так и ее ниспровергателя. Те, кто его признает, признают безоговорочно, те, кто не признает, делают это так же решительно. Он одновременно широко известен и мало понят. Так жив или умер Месмер? Живо или мертво его творчество? Уже то, что мы ставим этот вопрос, доказывает, что все здесь далеко не просто. Сегодня остро ощущается недостаточная изученность наследия Месмера с позиций историзма. Сводных работ о нем пока нет, и этот пробел хотелось бы отчасти восполнить настоящим исследованием.

 

Детство Месмера

Происхождение Месмера так же мало известно, как место начала больших рек, незначительных у истоков и лишь тогда только обращающих на себя внимание путешественника, когда, разлившись широким мощным потоком, они принимают величественный вид. Жизнь Месмера связана с вымыслами и разного рода баснями. Однако кое-что нам известно доподлинно.

Месмер, сын егеря Констанцского архиепископа, родился 23 мая 1734 года в небольшой деревне Ицнанга на Боденском озере (иначе — Швабское море, или Констанцское озеро), самом крупном из немецких озер, расположенном у северных подножий Альп, на границе трех государств — Германии (в те времена — Баварии), Австрии и Швейцарии, на землях, принадлежащих австрийским Габсбургам.

Для объяснения характера человека в зрелом возрасте исследователи часто ссылаются на обстоятельства детства. Прежде всего речь заходит о среде, где родился и вырос человек. Однако в раннем детстве Месмера не отыскать объяснения загадочной сущности этого человека. В трудах, посвященных Месмеру, много белых пятен, особенно связанных с его ранним детством, которое рисуется туманным, неопределенным. Остается далеко не ясным, в каких условиях и под чьим воздействием формировался будущий ученый.

В многодетной семье Антона Месмера (9 детей) заметно выделялся третий сын, Антон. С детства он рос замкнутым и впечатлительным ребенком, любил бродить по лесу, предаваясь мечтаниям. По дороге в школу он больше всего любил наблюдать за течением реки. Он бросал в воду бумажки и следил за тем, как они плывут, из-за чего нередко опаздывал на занятия. Мальчик настолько пленился романтическим очарованием текущей реки и это впечатление так врезалось в его память, что, вероятнее всего, и предопределило создание им впоследствии теории всемирного флюида.

Антон Франц Месмер

С детства проявляя живой интерес к наукам, он поглощал книги любого рода, в равной мере увлекаясь сочинения по истории, философии, физике и математике. Уже в те панние годы обозначилась одна из самых привлекательных его черт — любознательность, ставшая неотъемлемой частью его мироощущения. Интересы у мальчика были разнообразными: латынь, история, механика, физика, и география, и Библия, и натурфилософия, немного знаний о растениях, немного о политике и много-много музыки. Он получил прекрасное музыкальное образование, определившее в дальнейшем его окружение.

В семье Месмера одни толкают его на путь изучения юриспруденции как занятия чрезвычайно выгодного, другие советуют постигать теологию, третьи видят его физиком, четвертые — медиком. Он же решает овладеть всем. На 18-м году жизни епископ дает ему стипендию и отправляет в Римско-католическую семинарию баварского города Диллинген, близ Аугсбурга. В этом учебном заведении, учрежденном иезуитами, Месмер увлекается преимущественно математикой, физикой и астрономией. В 1759 году он получает диплом доктора философии и теологии в иезуитском университете города Инголыптадт (ныне Бавария), основанного в 1472 году, однако служителем церкви не становится. Мать Месмера — Мария Урсула обладала величайшей из материнских добродетелей: она никогда не пыталась воспротивиться природным склонностям своего ребенка, даже когда поняла, что вопреки ее надеждам он не намерен стать священником. Один из братьев, Иоахим, уже был священником.

 

Вена

В 1761 году для дальнейшего совершенствования Месмер перебирается в Вену. Удивительный город на Дунае, у подножия отрогов Альп, его пленил сразу и навсегда. Он часто, как это принято у венцев, совершает длительные прогулки по Венскому лесу, среди замечательных дубовых и буковых рощ. Его навсегда покорили собор Св. Стефана, сооруженный в XII–XV вв., дворцы барокко, Хофбург, резиденция герцогов Габсбургов, с 1282 года владевших этим городом, Шеннбрунский императорский дворец, построенный для развлечений.

В Вене Месмер времени не терял. Изучив право, он становится обладателем третьего диплома. Но этого его беспокойной и пытливой натуре показалось мало. Месмер склоняется к медицине как наиболее верному пути к достижению славы. Разве чудесное исцеление во всех религиях не служит доказательством Божественного всемогущества? Достичь славы в философии, к примеру, невозможно. Уже в Античности были намечены все возможные пути философской мысли. К тому же в духовной культуре все спорно, всегда найдутся оппоненты. Иное дело — исцеление безнадежных больных, когда чудо осязаемо, зримо, ощутимо непосредственно. В любом случае медицина — прибыльное занятие само по себе.

После многолетней и кропотливой учебы на медицинском факультете Венского университета 27 мая 1766 года Месмер удостаивается еще и четвертого диплома — доктора медицины. Несмотря на это, он пока не торопится расширять свою врачебную практику — в 32 года много соблазнов. Он охотно следит за новейшими открытиями в области геологии, физики, химии, философии и математики. Благо, вследствие выгодной женитьбы ему не приходится думать о хлебе насущном.

Женился он поздно, в возрасте Христа, на Марии Анне ван Буш, вдове гофкаммеррата Фердинанда ван Буша. Жена была старше на 10 лет и имела взрослого сына Франца. Общих детей они так и не завели. Был ли их брак голым расчетом — неизвестно, но то, что он был Месмеру выгоден, — это факт. Мария Анна ван Буш — дочь аптекаря, обслуживающего австрийскую армию. Принадлежность семьи Буш к знатному роду помогла Месмеру войти в придворные круги Австрии, а обширные связи оказались очень полезны для привлечения богатой клиентуры. К тому же жена владела состоянием — прекрасным домом на Загородной улице, № 261 и тридцатью тысячами гульденов, которые Месмер потратил на постройку дворца и театра, где устраивал роскошные приемы и концерты.

Природа щедро одарила Месмера музыкальным талантом. Примечательно, что он так хорошо играет на фисгармонии, что, музицируя с самим Леопольдом Моцартом и его гениальным сыном, маленьким Вольфгангом Амадеем, даже их удивляет искусной игрой. К тому же он в равной степени хорошо владеет как клавесином, так и виолончелью, первым вводит в употребление созданную им же стеклянную гармонику. Месмер любит музыку и пение, незаметно для себя проводит за игрой долгие часы. Музыка развязывает в нем какой-то неясный узел, освобождает его душу от непонятных пут.

Каждое воскресенье в его доме появляются знаменитые композиторы и исполнители — Гайдн, Моцарт и близкий друг Глюк, который старше его на двадцать лет. Несмотря на разницу в возрасте, сблизились они из-за удивительных совпадений: Глюк, как и Месмер, родился в семье егеря, тоже интересовался логикой и математикой (началось увлечение в годы учебы на философском факультете Пражского университета в 1731–1734 гг.), тоже потом приехал в Вену (в 1735 году), где нанялся на службу в домашний оркестр князя Лобковича и солировал на стеклянной гармонике также собственного изобретения.

Со временем салон Месмера стал одним из самых изысканных приютов искусств и науки в Вене, а музыкальные вечера в нем — излюбленным развлечением знатных венцев. В хорошую погоду приемы проходили на открытом воздухе, в великолепном парке, расположенном вокруг дворца на берегу Дуная. Гостям нравился этот «маленький Версаль» с миниатюрными античными статуями, тенистыми аллеями, бассейном. Но главной достопримечательностью был театр, уютно расположившийся в парке. В нем шли одноактные спектакли, написанные в модном жанре зингшпиля — комической оперы, в которой чередовались речитатив, пение и танцы. Это был период формирования венской придворной оперы и венской классической музыкальной школы, ставших впоследствии всемирно знаменитыми.

В 1773 году Леопольд Моцарт писал жене в Зальцбург: «…у нас был большой концерт у нашего друга Месмера, на Загороднеи улице, в саду. Месмер очень хорошо играет на гармонике мисс Дэвис, он в Вене единственный учился этому, и у него стеклянный инструмент, гораздо лучше, чем был у самой мисс Дэвис. Вольфганг тоже играл на нем».

Как видим, Месмер не годится для симпатичного портрета ученого, вгрызающегося в науку. Вообще говоря, такое изображение ученого слишком плоско и статично, ибо за внешним контуром не видны движущие импульсы, без учета которых сама активность выглядит бессмысленной. Да, Месмер разбрасывался и, казалось, заранее ставил крест на своей научной карьере, предпочитая разносторонность узкому профессионализму. Ему нравилось все, что касалось духа: бессодержательные, но звучные словесные формы и глубокие, но скучно сформулированные идеи. Он словно застрял, не в силах отказаться от одного богатства ради другого, между точным естественно-научным и куда более расплывчатым гуманитарным восприятием окружающего.

Жил он открыто и хлебосольно, за добрый нрав пользовался общей любовью и всегда был окружен друзьями; память об этих друзьях он сохранит навсегда. Кто знает, может быть, так и дальше протекала безмятежно жизнь 40-летнего Месмера, не подумай он однажды: «Ars longa, vita brevis est» («Искусство долго, а жизнь коротка». Гиппократ). А может быть, сыграл роль, как это часто бывает, его величество случай: в один из дней он узнает об удачном исцелении при помощи магнита. В роли целителя выступил его друг — не медик, а известный венский профессор астрономии и иезуитский священник Максимилиан Гелл. В его сане нет ничего удивительного: в католических странах науку и образование чаще всего курировали иезуиты. Галилея, например, выучил аббат Риччи, Вольтера — свободолюбивый де Шатонеф. Иезуиты были всеядны. Издавна от перипатетиков и сенсуалистов к иезуитам перешли методы абсолютизации свойств, даже анимизм и антропоморфизм.

 

Начало практики

Летом 1774 года к Геллу обратился приезжий из Англии с просьбой вылечить заболевшую желудком жену. Гелл не знал, как ей помочь. Но он помнил, что читал у Парацельса, который с великой тщательностью описал, какие болезни и как следует лечить магнитом, что желательно прикладывать к больному органу магнит той же формы. Ну что же, если магнит лечит, достаточно приложить его к больному, почему бы не рискнуть, благо магнит оказался случайно под рукой. Гелл приятно удивился, когда пришло известие, что у больной рези в желудке прекратились, она поправилась. Другие случаи исцеления были настолько удачными, что превзошли самые смелые ожидания и прибавили ему уверенности. Вскоре Гелл приобрел в Вене известность в качестве целителя. Он прикладывает магниты к животу, шее, голове, подвешивает на грудь круглые магниты на целые сутки — симптомы исчезают. Помня, что Месмер всегда был готов испытать новые методы лечения, Гелл поспешил сообщить другу о своем удачном целительстве. Опыты Гелла отвлекли Месмера от приятного душе музицирования. Но, с другой стороны, у него появился повод заявить о себе, и он всерьез заинтересовался этим способом врачевания. В том же 1774 году он попросил Гелла изготовить ему целый арсенал магнитов разной величины и формы, так чтобы они были приспособлены к различным частям тела. Первое же применение магнитов, хвала господу, принесло успех. Это было открытие, вселяющее уверенность.

В отличие от Гелла Месмер прикладывал магниты к обоим вискам головы, на спине накладывал один на другой, а эпилептикам привязывал к подошвам, полагая, что таким образом отвлекает болезнь, как он говорил, «вниз».

Сердцеобразные магниты прикладывал от желудочных колик к пупку; чувствительным особам прикладывал их не к голове, а к затылку и велел держать сутки. Так, одной девице, у которой от прилива крови к голове происходили обмороки и головные боли, Месмер попеременно прикладывал три магнита — два на ноги, один на желудок.

Доктор Месмер говорил, что стеклянная палочка представляет лучший проводник его влияния, но можно употреблять железную, стальную, золотую, серебряную и пр. Еще больше силы у намагниченной палочки, но она вредна при лечении воспалений глаз, сильных судорог.

В начале лета 1775 года Месмера пригласили к захворавшему венгерскому дворянину, барону Horeczky de Horka, который жил в замке Rohow в Словакии. Он длительное время страдал от спазмов сосудов, и венские врачи не могли помочь ему. Месмеру за две недели удалось поставить его на ноги. В дом, где царили страх и отчаяние, он внес успокоение, при этом Месмер испытал чувство удовлетворения, осознав полезность своего метода. «Насколько же велик ученый Месмер! Я разгадал небесные законы, влиянье божества магнитом заменив. Повертев магнитами в руках, я уподоблюсь богу в поднебесье…» — примерно так мог думать Месмер. Примерно так могли складываться в его голове строчки будущей поэмы во славу науки. Он почувствовал себя человеком, избранным и вдохновленным свыше.

Кроме Гелла и Месмера к магнитам прибегали и другие врачеватели. С 1765 года д-р Клерих в Геттингене употреблял стальные магниты для лечения зубов. Многие повторяли эти опыты и использовали магниты при других симптомах. От ломоты в суставах, при параличе и глухоте рекомендовалось прикладывать магниты трижды в день. Д-р Вебер сообщил о пользе магнита при воспалении глаз, ревматизме и т. д. Аббат Даниель Вильхельм Ле Нобль в 1763 году изготовлял девятифунтовые магниты, каждый из которых поднимал по 103 фунта. Этими магнитами он лечил преимущественно зубную боль. В 1771 году он завел в Париже лавку, где продавал различные магниты для лечения эпилепсии и других нервных припадков.

В вышедшей в Германии энциклопедии (1765 г.) впервые говорится, что магнит является верным средством для прекращения зубной боли. «Коснись, — пишет автор статьи о лечении магнитами, — больного зуба южным полюсом магнита, а лицом повернись на север». Таким же образом исцеляется головная боль, говорится там. Во втором томе этой энциклопедии сообщается, что искусственным магнитом вылечены глазные болезни.

Антон Месмер был знаком с работами Парацельса, Гоклениуса, Гельмонта, Вирдига, Флада, Кирхера, Максуэлла и др. и поэтому оказался внутренне готовым к лечению магнитами. Он легко подхватил и развил идеи своих предшественников, особенно Парацельса, считающегося предвозвестником теории животного магнетизма. Восстанавливая магнетическую медицину Парацельса, Месмер очистил ее от мистических формул и приспособил для повседневной лечебной практики.

 

Отказ от магнитов

Важно отметить, что серьезного и просвещенного ученого Месмера не убеждает очевидное — магнит лечит, и он ищет истинную причину такого воздействия. То есть в отличие от своих предшественников Месмер не удовлетворяется готовыми, находящимися под рукой объяснениями. Он, к чести своей, не отождествляет действие животного магнетизма с влиянием простого минерального магнита. Он восстает против такого толкования критиков, обвинявших его в плагиате Парацельса, и начиная с 1776 года перестает пользоваться магнитами. В 1779 году Месмер говорит, что «животный магнетизм существенно отличается от магнита» (Mesmer, 1779).

Если профессор Гелл приписывал исцеление намагниченным стальным пластинкам, то есть физическим свойствам магнита, то Месмер — влиянию, исходящему от человека. И чтобы это влияние не путали с магнетизмом металлов и минералов, Месмер называет его «живой магнетизм», давая понять, что он «жизненный» в противовес минеральному магнетизму. Только в этом смысле человек, по его воззрениям, обладает свойствами магнита (именуемый Парацельсом «монархом всяческих тайн»). Причем некоторые люди, говорил Месмер, одарены магнетической силой в особой степени. Эта точка зрения Месмера привела к размолвке с отцом Геллом.

Месмер говорил: «Природа дает нам в животном магнетизме универсальное средство для лечения и предохранения людей. Магнетические феномены вызываются особой энергией — магнетическим флюидом, способным передаваться от субъекта к субъекту, оказывая целебное воздействие» (Mesmer, 1779). Другими словами, он полагал, что с помощью этого флюида один человек может вызвать у другого значительные психические и соматические (физические и физиологические) сдвиги.

Заглядывая вперед, заметим, что определение причины сдвига — задача не из легких; ни Месмеру, ни его последователям ее решить не удастся. Но это и не важно — они сделали главное: обратили внимание науки на раппурт (психотерапевтические отношения, возникающие при лечении). Заметим также, что если бы Месмер заменял последовательно магнит на другие физические предметы, то увидел бы, что эффект связан не с физическим, а с психическим воздействием, и, может быть, тогда он открыл бы внушение. Но этому не суждено было сбыться, главным образом потому, что психологические знания зарождались неспешно, доминировало представление, что душа и тело абсолютно независимые друг от друга сущности, поэтому их взаимодействие невозможно.

Один из главных представителей окказионализма Арнольд Гейлинкс (Geulinex, 1624–1669), голландский философ, доказывал невозможность взаимовлияния души и тела, уподобляя их двум часам, ход которых изначально согласован богом. Взаимодействие тела и духа окказионализм объявлял результатом непрерывного «чуда» — прямого вмешательства божества в каждом случае. Тем большее восхищение вызывает высказывание Парацельса, показывающее, что в прежние времена были знакомы с явлениями внушения. «Пусть предмет вашей веры, — говорил Парацельс, — будет действительный или ложный — последствия для вас будут одни и те же. Таким образом, если вера моя в статую святого Петра будет такая же, как в самого святого Петра, я достигну тех же эффектов, как их достиг бы верой в самого святого Петра. Все равно истинная эта вера или ложная, она будет чудеса творить всегда» (цит. по: Левен, 1959, с. 79).

Аналогичное высказывание мы находим у средневекового итальянского философа и врача из Милана Пьетро Помпонацци Мантуа (1462–1525): «Легко понять чудесные последствия, способные произойти от доверия и воображения, особенно когда они обоюдны между больным и тем лицом, которое на него влияет. Исцеления, приписываемые некоторым реликвиям, суть действия этого доверия и этого воображения. Злые языки и философы знают, что, если бы на место костей святых были положены кости всякого другого скелета, больные, тем не менее, выздоровели бы, если бы верили, что приближаются к истинным реликвиям» (цит. по: Randall, 1962).

Мантуа, будучи профессором философии в Падуе, Ферраре и Болонье, написал в 1516 году трактат «О бессмертии души» («De immortalitate animal»), в котором утверждал, что Аристотель не признавал догмата бессмертия. За другой трактат «Incantationibus» он был обвинен в ереси. Мантуа проповедовал, что все чудеса разъясняются просто: влиянием, оказываемым звездами друг на друга и на человека. По его мнению, с одинаковым успехом можно верить и в целительную силу человеческой души, и в силу трав и пластырей.

 

Универсальная теория

Без учета влияния философии и физики на медицину трудно представить историю медицины в целом и в частности путь, который привел Месмера к созданию теории животного магнетизма. Влияние философии является особенно заметным и значительным в отношении психотерапии, которой, сам того не сознавая, занимался Месмер. То же можно сказать о физике, которая рождала новую картину мира. Великие успехи физики в XVIII веке, связанные с именами Я. Бернулли, Эйлера, Ньютона, Франклина, Гальвани, Вольта и др., оказали такое же влияние на медицину, как и открытия в области химии Этьена Жоффруа, Генри Кавендиша, Джозефа Пристли, Хемфри Дэви, Антуана Лавуазье и др.

В соответствии с духом революционных открытий в естествознании Месмер предложил теорию, которую считал физиологической и рационалистической. В сочинении Месмера об открытии животного магнетизма, опубликованном в 1779 году, громогласно оповещалось, что им найдено средство, которое может излечивать все болезни. Резюмировав свою теорию в 27 тезисах, он изложил ее как откровение, окутав пеленой особой мифологической лексики. Приведем эти туманные фразы, наполненные абстракциями, большая часть которых отражает неясную концепцию магнетической медицины:

1. Между небесными телами, Землей и одушевленными телами существует взаимодействие.

2. Повсеместно распространен флюид, так что пустоты не существует. Этот флюид отличается ни с чем не сравнимой проникающей способностью и по природе своей обладает свойством воспринимать, распространять и объединять все проявления движения, чем и достигается его влияние.

3. Это взаимодействие подчинено механическим законам, неизвестным и поныне.

4. Результатом его являются сменяющиеся эффекты, которые могут быть сравнимы с морскими приливами и отливами.

5. Эти отливы могут быть более или менее общими, более или менее частными, более или менее составными, в зависимости от природы причин, их определяющих.

6. Таким процессом, наиболее универсальным из всего, что может предоставить нам природа, и выражается взаимодействие между небесными телами, Землею и ее составными частями.

7. От этого процесса зависят свойства материи и организованных тел.

8. Животные тела испытывают на себе альтернативные эффекты этого деятеля, который проникает непосредственно в субстанцию их нервов и возбуждает их.

9. Этот деятель вызывает, в особенности у человека, свойства, аналогичные свойствам магнита: наблюдаются те же разнородные и противоположные полюсы, которые могут сообщаться, изменяться, разрушаться или усиливаться. Наблюдаются даже явления отключения.

10. Способность животного тела воспринимать влияние небесных тел и вступать во взаимодействие с окружающим аналогична магниту, почему и названа мною животным магнетизмом.

11. Действие и свойство животного магнетизма могут сообщаться другим одушевленным и неодушевленным телам, поскольку те и другие способны к такому восприятию.

12. Это действие и это свойство могут усиливаться и изменяться самими телами.

13. Наблюдения свидетельствуют о существовании особой тонкой материи, которая проникает во все тела, не обнаруживая при этом заметного ослабления своей деятельности.

14. Влияние этой материи проявляется на большом расстоянии без содействия среды.

15. Она может усиливаться и отражаться зеркалом, подобно свету.

16. Она сообщается, распространяется и усиливается звуком.

17. Эту магнетическую силу можно накапливать, концентрировать, переносить.

18. Я утверждаю, что одушевленные тела не одинаково способны воспринимать ее; возможно, хотя и очень редко, появление способности до того противоположной, что одного ее присутствия совершенно достаточно, чтобы разрушить все влияние животного магнетизма на другие тела.

19. Эта противоположная способность также проникает во все тела и может, в свою очередь, сообщаться, умножаться, скопляться, концентрироваться, переноситься, отражаться зеркалом, усиливаться звуком, что указывает не только на отрицательную, но и на положительную сторону противоположной силы.

20. Магнит естественный или искусственный также, подобно другим телам, чувствителен к животному магнетизму и противоположной ему силе, хотя ни в том, ни в другом случае его действие на огонь и иглу не испытывает никаких изменений, что показывает, что начало животного магнетизма существенно отличается от начала минерального магнетизма.

21. Эта система прольет новый луч как на природу огня и света, так и на теорию притяжения, приливов и отливов, магнита и электричества.

22. Она даст возможность понять, что магнит и искусственное электричество в отношении болезней отличаются свойствами, общими для тысяч других агентов, известных в природе, и что если этот магнит и это электричество обнаруживают некоторые полезные действия на больных, то они этим обязаны животному магнетизму.

23. С помощью мною установленных практических правил доказано, что принцип животного магнетизма может излечивать непосредственно нервные болезни и опосредованно другие болезни.

24. С его помощью медицина получит ясное представление относительно употребления лекарств, усовершенствует их действие, даст возможность вызывать и управлять благотворным кризисом и тем окажет услугу врачу.

25. Я постараюсь доказать с помощью новой теории вещества полезность универсального принципа, который противопоставляю современной медицине.

26. С этим знанием для медицины выяснится как начало, природа, так и развитие болезней, даже наиболее сложных. Оно воспрепятствует их усилению, и излечение будет достигнуто для больного без риска подвергнуться тяжелым и нередко прискорбным по своим последствиям случайностям, каковы бы ни были его возраст, темперамент и пол, — даже для женщин в состоянии их беременности и родов.

27. Изучение животного магнетизма даст возможность врачу судить о степени состояния здоровья каждого индивида и о существовании могущих проявиться болезней. Искусство лечения достигнет, таким образом, своего наивысшего совершенства (Mesmer, 1779).

Систему Месмера можно свести к четырем фундаментальным принципам:

1. Вселенную наполняет нежный, невидимый физический флюид, который создает однородную среду. Она соединяет человека, Землю и небесные тела, а также людей между собой.

2. Тот же флюид магнетического характера (космическое влияние планет на человека можно сравнить с притяжением между магнитом и металлическим предметом) циркулирует в теле человека, и поэтому источник любой болезни в неправильном его размещении, лечение состоит в восстановлении магнетического равновесия тела.

3. С помощью определенных приемов флюид можно передавать, собирать и переносить на другие лица, благодаря этому можно лечить болезни.

4. Флюид можно переносить на другого человека не только с помощью магнита, но и прикосновением руки (отсюда название «живой магнетизм»).

Эти положения, опубликованные в 1779 году и выросшие из натурфилософии, изложены весьма путано. Если из месмеровского метафизического тумана выделить основное ядро идеи, то перед нами окажется нечто простое и ясное. По теории Месмера, Вселенная наполнена эфирной жидкостью, более тонкой, чем световой эфир. Движения этой жидкости, или этого потока (Fluidum-Flut), точнее, колебания, совершающиеся по законам полярности, порождают как влияние небесных тел друг на друга и на Землю, так и обнаруживающееся в известных месмерических явлениях влияние одного животного тела на другое. Fluidum universale может скопиться в отдельных существах или количественно уменьшиться в них, так что возникает микрокосмическая аналогия прилива и отлива.

Подобно тому как можно накопить в железе магнитно-электрическую силу, весьма родственную той жидкости и, может быть, даже тождественную ей, «так и я нашел средство усилить в моем индивидууме естественный магнетизм до такой степени, что он может вызвать явления, аналогичные с магнитными». Животный магнетизм, который, следовательно, есть лишь разновидность естественного магнетизма, то есть движения вселенского потока, покоится на восприимчивости (очень изменчивой по своей силе) всех органических тел к fluidum universale.

Эти взгляды, сформированные под влиянием Шеллинга, привели к зарождению натурфилософской психологии, которая придавала особенное значение животному магнетизму и родственным явлениям. «Дух необходимо рассматривать в связи с окружающей природой», — писали философ Эшен Майер и философ и врач Готхилф Гейнрих фон Шуберт (1780–1860). Особенно они подчеркивали таинственные откровения душевных глубин, когда, по словам Шуберта, «спадает покров, окружающий в нас все разумное. Как обнаженный нерв становится чувствительнее нерва скрытого, так и душа может освободиться от защищающего, но все же ограничивающего ее тела и поразить новыми, неслыханными деяниями. В последних душа сливается с великими силами природы» (Schubert, 1803).

Сравнивая теорию Месмера с идеями его предшественников, легко увидеть, что в его теории, которую он защищал как апостол, ничего принципиально нового нет. Ценность учения Месмера следует искать скорее в постановке вопроса, чем в его разрешении. В заслугу Месмеру можно поставить объединение всего в систему, что придало ей более простую форму. Прав был Гёте: «Каждая теория сера, но вечно зеленеет дерево жизни». Примечательно и другое: своей теорией Месмер оказал неоценимую услугу всем оккультным наукам, чем они, как показала дальнейшая история, не преминули воспользоваться, успешно обосновывая свою практику. Нетрудно предположить, что узнай об этом Месмер, он вряд ли этому порадовался. Гипноз всегда был сытной кормушкой для всех видов мифов и фантазий, которые разрастаются и процветают сегодня так же, как и в былые времена.

Содержание диссертации Месмера «De planetarum influxu», защита которой в 1766 году принесла ему степень доктора медицины Венского университета, имеет программное значение для дальнейшего развития его взглядов. Месмер сам указывает на такой характер диссертации, в которой он теоретически подготавливает теорию животного магнетизма (Mesmer, 1781). Выведенный там основной тезис «gravitas animalis», «ожившей силы тяжести» или «силы притяжения», оказывается решающей теоретической предпосылкой всей его позднейшей системы (Mesmer, 1814).

Месмер начинает свои размышления со сформулированных Ньютоном природных законов силы тяжести, основной принцип которых гласит: «Все тела взаимно притягиваются друг к другу». Он ссылается на открытие Кеплером закономерного движения небесных светил, в котором проявляется их взаимное притяжение. Для земной жизни на первом месте стоит влияние Луны, которая обусловливает не только приливы и отливы, но и движения воздушных масс. На самом деле влиянию Луны подвержены не только текучие массы воды и воздуха, но и все тела, включая живые организмы и людей. В этом контексте Месмер вводит понятие gravitas animalis: наряду с общей силой тяжести (по Ньютону) есть еще другая сила, которая распределяется бесконечным небесным пространством, проникает в глубину любого вещества, которая держит на своих орбитах небесные светила, отклоняет их от правильного пути и приводит в беспорядок.

Эта сила является причиной общей тяжести и с большой вероятностью образует основу всех физических качеств: приводит в движение мельчайшие части нашего организма, текучие и твердые, осуществляет соединение, гибкость, возбудимость, притяжение и электричество или разрушает их: и с этой точки зрения ее по праву можно назвать ожившей силой тяжести. Кто стал бы сомневаться, что самые значительные аффекты нашего тела обусловлены частичками, которые мы из-за их малой величины не можем отнести ни к какому классу веществ? (Mesmer, 1781, s. 15).

Ожившая сила тяжести мыслится, с одной стороны, аналогично общей (неодушевленной) силе тяжести небесных тел, с другой стороны, как их существенное ядро. Gravitas animal is является принципом действия природы. Она состоит из нематериального, «светового» вещества (material luminosa), которое «проникает во все частички тела и охватывает всю нервную систему, аппарат органов чувств, нервную жидкость». Эта сила может действовать на тело, что происходит не одинаково для всех тел, а так, как и в музыкальном инструменте со многими струнами: только тот звук звучит чисто, который совпадает с заданным, движению подвластны только такие тела, которые по полу, возрасту, виду и особому расположению совпадают с заданным на небе положением (Mesmer, 1781, s. 15).

Месмер формулирует здесь представление о специфическом взаимодействии, которого он придерживается всю свою жизнь: gravitas animalis не оказывает одностороннего действия на человеческое тело, она вообще может действовать только тогда, когда тело взаимодействует или взаимодействовало с ним. В этом отношении Месмер высказывает предположение, что в природе есть что-то такое, что в состоянии «нарушить равновесие человеческого тела и изменить его и быть причиной многих болезней либо выздоровления» (s. 17). Gravitas animalis становится причиной здоровья и болезни, гармонии и дисгармонии и силой природы, терапевтическое значение которой теоретически признается врачом Месмером. С этим предварительным представлением Месмер начинает свой путь в медицине; он ищет эмпирического подтверждения gravitas animalis, прямых доказательств своей теории. И открытие животного магнетизма, которое он сделает восемью годами позже, не слепой случай, а ответ на последовательную постановку вопросов (Mesmer, 1781).

Далее мы покажем, что месмеровский поиск общего принципа жизни полностью лежит в русле научных традиций XVIII века: медицина и естественные науки ищут материальный субстрат духовной движущей силы жизни. Так, Герман Бургав (1668–1738) видит в нервном флюиде мозга основной принцип жизни, Фридрих Гоффман (1660–1742) — в «эфире», а Георг Эрнст Шталь (1660–1734), отец анимизма, идентифицирует его с anima, жизнесодержащей душой. Врач и ботаник Фридрих Казимир Медикус (1736–1808) воспринимает «жизненную силу» вне организованной материи и души как «простую субстанцию, которую творец сообщил всем органическим телам как оживляющую силу» (Seidler, 1963, s. 136).

Но месмеровский принцип gravitas animalis отличается от анимистических и виталистических принципов своего времени тем, что обращается к физическим понятиям силы тяжести и притяжения и на этой основе может развиваться в теорию взаимодействия. Необходимо сказать, что идеи Месмера не канули в Лету, они оплодотворили психоанализ Фрейда и другие, вышедшие из него современные теории. Через сто с лишним лет французский психолог и психопатолог Пьер Жане выдвинет понятие психической энергии. Брейер и Фрейд также увидят пути излечения сначала в результате восстановления баланса нервной энергии, затем разряда нервной энергии. Однако одно дело — циркуляция энергии внутри человека и совсем другое, когда говорят, что воздействуют этой энергией на другого человека.

Австро-американский врач и психолог Вильгельм Райх, ученик Фрейда, утверждая физическую реальность психической энергии, предельно расширил понятие либидо и с конца 1930-х годов развивал своеобразное натурфилософическое учение об универсальной космической биофизической жизненной энергии — «оргоне». Он считал необходимым сконцентрировать эту энергию в «аккумуляторе оргона», таким образом пытаясь прямым излучением жизненной энергии заново зарядить истощенный и энергетически опустошенный организм больного. Райх повторяет энергетическую концепцию Месмера, не упоминая о нем. Он превзошел Месмера только в том, что хотел бы сделать «оргон» видимым и осязаемым. Если Месмер в известной метафоре говорил о «невидимом» огне, который не воспринимается обычными органами чувств, Райх прямо утверждал существование воспринимаемой и измеримой энергии «оргона» (Reich, 1942).

Наметившаяся в настоящее время тенденция реконструкции энергетического подхода Месмера по-новому освещает фрейдовские понятия «физической энергии» и «либидо», особенно это касается их значения для психоаналитической техники, так что, возможно, скоро появятся общие для месмеризма и психоанализа механизмы действия (подробно об этом см. гл. «Месмер и Фрейд»).

И, наконец, последнее, что хотелось бы здесь отметить. Современные научные достижения указывают на существование более универсального, чем электромагнитное, так называемого эфирного поля. За рубежом для его регистрации предложено даже специальное устройство (экран Кильнера). Интересно, что физические характеристики этого поля находятся в тесной связи и с психоэмоциональной сферой человека (Минаев, 1980). А в книге Е. Т. Кулина «Биоэлектретный эффект» (1980) речь идет о неизвестном ранее электрическом свойстве живой ткани, в основе которого лежит естественная электрическая поляризация. Как показали исследования минских ученых, изменение плотности этой поляризации является достаточно тонким индикатором изменений обмена веществ в организме, которые могут происходить при сильных эмоциональных воздействиях.

 

Старая Венская школа

Чем Везалий был для Галена, чем Коперник был для Птолемея, таким же реформатором для месмеровской теории стал Фрейд. У Месмера и Фрейда много общего. Оба они родились в мае, закончили медицинский факультет Венского университета, один выходец из так называемой старой Венской школы, другой — новой Венской школы. Их взлет и падение начнутся и закончатся в Вене. Каждый из них произвел революцию в научных воззрениях, имеющую одинаково громадное значение — это революция в понимании феномена внушения, образца межличностных отношений. Правда, с внушением (суггестией) сложилась ситуация, с которой столкнулся знаменитый Шампольон — человек, которому пришлось разгадывать тайну египетских иероглифов.

Представители новой Венской школы (Бенедикт, Брейер, Оберштейнер, Фрейд), созданной и возглавляемой Рокитанским, будут практиковать гипноз и внушение. В главе «Месмер и Фрейд» мы покажем, что Фрейд — прямой наследник идей Месмера и продолжатель его дела, хотя он это не признавал. Говоря о преемственности идей, следует познакомиться с тем, как создавалась и что собой представляла старая Венская школа, порождение благодатного века, способствовавшего процветанию медицины. Талантливым реформатором медицинского образования в Вене стал Герард ван Свитен, в дальнейшем учитель Месмера, основатель старой Венской школы. Позаботилась об этом Мария Терезия — эрцгерцогиня Австрийская, королева Венгрии и Чехии, великая герцогиня Тосканская и Римско-Германская.

Получив чисто мужское воспитание, подготовившее ее к управлению обширным государством, Мария Терезия в 14 лет уже присутствовала на заседаниях Государственного совета. В 1736 году в девятнадцатилетнем возрасте она вышла замуж за герцога Лотарингского. В 1745 году супруг был коронован императором Священной Римской империи под именем Франца I. Следует сказать, что до правления Марии Терезии Австрия была одной из самых отсталых во всех отношениях стран. Школы и печать находились всецело во власти иезуитов. Правительство боялось затронуть устаревшие порядки. Мария Терезия взялась за реформы… Она заботилась о процветании наук и искусств. Не будучи сведущей в науках, она сумела окружить себя способными людьми.

Первым шагом 23-летней эрцгерцогини по реформированию медицины было приглашение 7 июня 1745 года профессора ван Свитена (Van Swieten, 1700–1772) из Англии, где он трудился в качестве лейб-медика и скрывался от преследования за веру. Профессор пришелся ко двору, и вскоре ему было подчинено все здравоохранение Австрии. В его ведение была передана великолепная императорская библиотека в Хофбурге, которой он поручил заведовать своему сыну, разрешив пользоваться ею студентам Венского университета.

Ван Свитен основал в Вене школу, впоследствии сыгравшую видную роль в реформировании медицинского образования Австрии; добился введения в Венском университете клинического преподавания; руководил Венской академией наук. Император Франц I (Стефан) и его супруга Мария Терезия достойно оценили труды реформатора медицинского факультета, поместив в 1763 году в большом амфитеатре медицинской школы его портрет.

Страстным увлечением ван Свитена была музыка; на этой почве он близко сошелся с Месмером и Гайдном, в исполнении которых слушал свои любимые музыкальные произведения. Примечательно, что в истории музыкальной культуры ван Свитен остался как автор нескольких текстов к ораториям Гайдна: «Сотворение мира» по поэме «Потерянный рай» Мильтона, «Времена года» по поэме Дж. Томсона. Ван Свитен уговорил Гайдна посвятить уважаемой императрице Марии Терезии музыкальное произведение. Заказ был исполнен, и в 1741 году она открыла симфонией № 48 до мажор столь любимый венцами Бургтеатр. В 1773 году Гайдн исполнил в Эстерхазе в честь императрицы оперу-буфф «Обманугая неверность» и оперу для театра марионеток «Филемон и Бавкида».

Ван Свитен скончался 18 июня 1772 года в Шеннбрунском императорском дворце. Мария Терезия выразила желание похоронить его в венской церкви Августинцев, служившей местом погребения героев, и в знак высоких заслуг велела поставить в одном из залов университета его бюст. Другой памятник он воздвиг себе сам, создав непревзойденную венскую клиническую школу, которая переросла лейденскую и послужила образцом другим школам. Благодаря венской школе преподавание практической медицины к концу XVIII века было преобразовано во всей Европе.

У Марии Терезии было 16 детей, но только 10 ее пережили, любимая дочь Мария Антуанетта — Туанетта — сыграет в свое время не последнюю роль в судьбе двух придворных: Месмера и его 55-летнего друга Глюка, который учил ее музыке. 7 июня 1769 года в четырнадцатилетием возрасте она будет сосватана Людовиком XV для своего 15-летнего внука, будущего короля Людовика XVI. 16 мая 1770 года в Париже пышно отпразднуют их свадьбу. Ах, если бы Мария Терезия могла хоть на мгновение предположить, к каким катастрофическим последствиям приведет сватовство ее дочери, она бы никогда не дала согласия. Но тогда она думала только об одном, как бы не допустить новой войны в Европе (недавно окончилась Семилетняя 1756–1763 гг.), которая могла вспыхнуть в любой момент. Ван Свитен был великолепным преподавателем. Студенты могли попасть на его лекции только по предварительной записи; желающих было столько, что все не могли разместиться в аудитории. Одним из слушателей, и, пожалуй, самым прилежным, был Месмер. Об этом свидетельствует его диплом, который начинается словами: «Высокоученый г-н Антон Месмер, родом из Мерсбурга в Швабии, д-р философии, после многолетнего изучения медицины представил, ученую письменную работу и желает от нас получить диплом д-ра медицины. Мы можем удовлетворить столь законное его желание, проверив его знания всего курса медицины и выслушав защиту его диссертации „De influxu planetarum in corpus humanum“. Убедившись, что в этом отношении он проявил большую начитанность и знания врачебного искусства, охотно даем ему звание, которого он вполне достоин.

Предоставленной нам Ее Императорским Величеством Марией Терезией властью упомянутого Ф. А. Месмера сегодня, 31 мая 1766 года, доктором медицины именуем и торжественно разрешаем ему давать врачебные советы и применять на практике эту науку во всей ее полноте».

Докторский диплом Месмера собственноручно подписали: ректор Венского университета и профессор, медицинское светило и придворный медик, главный врач императрицы ван Свитен и еще пять профессоров.

Получив диплом из рук самого основателя старой Венской школы ван Свитена, Месмер удостоился высокой чести. Однако в своих медицинских изысканиях Месмер не последовал за учителем. Он выбирает себе трудную судьбу, прокладывая дорогу новой медицине — психотерапии. Знать бы ему тогда, на что он себя обрекает… Можно согласиться с тем, что ход жизни любого человека заранее предопределен, но предопределен он самим человеком. Нам нравится думать, что мы управляем своей судьбой, но прав мудрый Шекспир: «Судьба управляет нашей жизнью, хотя мы ее задумали совсем иной».

Декан медицинского факультета Антон де Гаен, придворный врач Марии Терезии, принял живое участие в судьбе Месмера. После того как он рассказал императрице о лечебных подвигах Месмера, она пригласила его ко двору в качестве советника. На этом посту он пробыл недолго. Это было его первое и последнее возвышение в Вене.

 

Магнит прокладывает путь психологии

В 1743 году X. А. Ганзен отстаивал мнение о том, что электричество в организме должно играть роль «животных духов» в нервах. Спустя четыре года Карл Кесслер напечатал теоретическую работу «О движении электрической материи», где писал: «Движение электрической материи является действительной причиной движений и ощущений в живом теле». Он утверждал, что «мельчайшие элементы электрической материи очень подвижны, они способны отталкиваться и притягиваться, имеют огромную способность к проникновению тканей». Врач Ж. Т. Дюфай, ученик Ф. Б. Саважа, защитил в 1749 году диссертацию под названием «Не является ли нервная жидкость электричеством?».

Мысль о том, что открытия Гальвани в области электричества могут найти применение в медицине, принадлежит ему самому. Он полагал, что болезни, в особенности нервов, можно свести к количественным и качественным изменениям электрического «флюида», движущегося в здоровом организме в известных нормальных пределах. Отсюда, по его мнению, можно делать различные терапевтические выводы. Такую же систему создает врач и физик, профессор из Монпелье Пьер Бертолон (1742–1800), изложив ее в книге «Об электричестве человеческого тела» (1787 г.), Основная идея концепции Бертолона заключается в том, что болезнь возникает от недостатка или избытка в организме электрической жидкости. Вилкинсон в Эдинбурге, Ковалло в Лондоне («Medical Electriciti», 1780) и Бертолон во Франции первые систематизировали знания по применению электричества в терапии, классифицировали болезни, которые поддаются лечению, а также ввели рациональные методы и разработали приспособления.

В соответствии с духом революционных открытий в естествознании Месмер, не удовлетворенный эффективностью лекарственных средств, попробовал применить статическое электричество (гальванизм не был тогда еще известен), и ему пришла мысль, что электричество и есть тот всемирный агент, который служит посредником при взаимодействии небесных и земных тел. Потом он переменит свое мнение, но произойдет это нескоро. Пока же представление об электрическом токе стало основой для открытий Месмера в области магнетизма — науке, некогда сокрытой в ритуале таинственного культа Изиды, жрецов Дельфийского храма, пещеры Трофония и вновь возрожденной неугомонным Месмером.

В период практики Месмера возникла и получила распространение идея, отождествившая так называемую нервную силу с электричеством. Впервые эту мысль высказал в 1743 году лейпцигский профессор математики Христиан Га-Узен (Christian August Hausen, 1693 — Кавендиш (Henry Cavendish, 1731–1810) доказал электрическую сущность разрядов электрических рыб, которые он счел аналогичными разрядам лейденской банки. Идея эта завоевала особую популярность после экспериментов в 1740 году профессора Женевского университета Жаллабера (Luis Jallabert, 1712–1768), Нобеля (Daniel Wilhelm Nebel, 1735–1805). Последний показал сокращение мышц при раздражении электрическим током. Далее целый ряд ученых: профессор Монпельеского медицинского факультета Франсуа Соваж (Frangois Boissier de Sauvages, 1706–1767), Никола ле Ка (Claude Nicolas le Cat, 1700–1768), Кальдони (Leopoldo Marc Antonio Caldoni, 1725–1813), профессор Пизанского университета, итальянский химик и физик, директор естественно-исторического музея во Флоренции Феличе Фонтана (Felice A. Fontana, 1720–1805), открывший углекислый и другие газы, — заявили, что деятельность нервов возбуждается электрическим началом. Доктор Месмер читал, что Шарль Франсуа Дюфе (Dufay Ch. F., 1698–1739), французский химик и физик, открыл в 1733–1734 годах существование двух родов электричества и установил, что одноименно заряженные тела отталкиваются, а разноименно — притягиваются. За 41 год жизни Дюфе успел стать выдающимся ботаником, заведующим Ботаническим садом Парижа, который перешел в 1739 году к Леклерку (который вместе с титулом графа получил фамилию Бюффон) в образцовом состоянии, и опровергнуть опытами убеждение многих, что электризация предмета зависит от его цвета. По примеру Грея он научился так электризовать людей, что из одежды сыпались искры, волосы вставали дыбом, а из пальца, приближаемого к носу, выскакивал столь мощный разряд, что присутствовавший при опыте физик аббат Ж. А. Нолле, будущий главный электрик Людовика XVI, не на шутку перепугался. Дюфе был мастером на выдумки. Он умел сделать так, что дети, сидя на качелях, сыпали зерна голубям, а вместе с зернами из рук их лился искрящийся поток электричества.

На медицинском факультете университета в Галле преподавал ученик Лейбница, известный ученый-энциклопедист барон Вольф, разрабатывавший немецкую психологическую терминологию, заменившую прежнюю, латинскую. Например, слово «психология», которое он заимствовал у Гоклениуса, стало в Европе общеизвестным после выхода книг Христиана Вольфа «Эмпирическая психология» (1732) и «Рациональная психология» (1734). Профессор Вольф, впоследствии канцлер университета Галле, пользующийся уважением Фридриха II, верил в преформизм. Он заразил юного студента Кратценштейна желанием выявить у человека такие же способности регенерации органов, как у гидр. Профессор Фридрих Гоффман поразил студента трактатом «Власть дьявола над организмом, обнаруженная средствами физики». Кратценштейн надумал действовать непосредственно на жизненную силу, «аниму», чтобы ускорить ее проход по телесным полостям и каналам. В 1744–1745 годах, вооружившись теориями о сущности жизни и электричества, машинами трения и лейденскими банками, он взялся напрямую лечить людей, что и было первым шагом электротерапии. «Полнокровие есть мать большинства болезней» — так учил Георг Эрнст Шталь. Чтобы сжечь излишек, рассуждал Кратценштейн, можно потеть, но это хлопотно, или пускать кровь, но это ужасно. Лучше бы заряжать людей электричеством.

И точно. У заряженных людей пульс учащался, кровь по жилам бежала быстрее, человек даже уставал, будто хорошо потрудился. У пациентов проходила бессонница, разжижалась кровь, улучшалось настроение и возрастала активность. Излечивались истерия, подагры, застои крови. У одной женщины электризация за четверть часа сняла контрактуру мизинца, в то время как массаж в этом случае занял бы не менее полугода. Надо отдать должное мизинцу — это он открыл Кратценштейну двери в историю науки. Особенно поразило публику сообщение Кратценштейна о лечении параличей электрической искрой лейденской банки, опубликованное в 1743 году. Поскольку в малых дозах и яд лечебен, электрический бум захватил многих. Врачи получили панацею в руки, казалось, до воскрешения мертвых оставался лишь шаг.

В 1744 году немецкий врач Иоганн Крюгер (Johann Gottlib Krueger, 1715–1759) из Гелмштедта также опубликовал результаты своих наблюдений по электротерапии, которую он применял и для лечения параличей. В 1744 году Крюгер, будучи профессором медицины в Галле, читал лекции о том, что электричество может быть употреблено в качестве нового способа лечения, «поскольку производит на коже пятна и сквозь тело проходит, как сквозь воду. Оно производит в теле быстрые изменения, может при правильном применении в нужном месте и в надлежащее время иметь для восстановления здоровья большое значение». Множественные публикации об успешных исцелениях электричеством привлекли к себе внимание университетской науки. Началось изучение влияния электричества на физиологические процессы организма и использования его для лечебных целей. Первое исследование в этом направлении «Эксперименты с электричеством», выпущенное в 1748 году, принадлежит доктору медицины, профессору Женевского университета Луи Жаллаберу. В этом труде он описал эксперименты с «раздражением мышц электричеством и случай паралича верхних конечностей 24-дневной давности, излеченный в три месяца при помощи электрических сотрясений и искр». Он вдохнул жизнь в парализованную руку столяра, онемевшую от удара молотка, посредством электрических сотрясений. В 1772 году появляется сообщение французского аббата Сана об излечении электричеством семи паралитиков. Количество приверженцев электротерапии росло, удачи электротерапевтического лечения обсуждались широко, и не только среди врачей, молва заговорила, что воздействие обусловлено магией. Все жаждали бессмертия, на худой конец продления жизни. Позже такого рода опытам отдали дань Гальвани и Вольта, а пока сам великий Альбрехт фон Галлер «оживлял» трупы собак, ударяя разрядами, как дрессировщик кнутом.

Потрясенный мир узнавал одну новость хлестче другой: наэлектризованные семена, луковицы, ростки прорастали быстрее (1746), насекомые активнее размножались (1750), «плодовитость домашних животных особенно велика в годы избытка электричества в атмосфере» (1774). Сообщение электрического заряда людям учащало пульс, усиливало дыхание, ускоряло потоотделение, уменьшало свертываемость крови. Академик Даниил Бернулли уже «возвращал жизнь утопшим уткам» посредством электрических ударов; Никола ле Ка оживлял отравленных кроликов; Бьянки заставлял подниматься и двигаться собак с размозженным черепом; дипломат Голицын ускорял электризацией выведение цыплят из яиц. Электричество запускало остановившееся сердце, сокращало мышцы, улучшало самочувствие. Медики утверждали, что избыток электричества есть причина сумасшествия, а недостаток — параличей.

Биологи обнаружили существование рыб, убивающих электрическим ударом. Англичанин Джон Уэлып открыл в 1772 году новый источник электричества в рыбе, известной с тех пор под именем электрического ската, Raja Torpedo. Способность этой рыбы производить сильные удары была известна издавна: о ней упоминают Аристотель и Плиний. По Диаскориду и Галену, ее ударами лечили ломоту и мигрень. Вслед за этим знаменитый английский анатом Джон Хантер опубликовал описание электрического органа рыбы. Сочинения этих авторов появились в «Philos. Transact.» в 1773 году. Философы заговорили о «трансцендентных связях между всеми природными аквиденциями». Балаганщики умудрялись урвать свой куш с модного течения, вводя в представления номера, связанные с электричеством.

Оценивая с высоты современной науки быструю эффективность лечения электричеством и характер параличей, можно определенно сказать, что излеченные больные страдали истерическими параличами, которые исчезали не от электрических разрядов, а только от необычности лечения, иначе говоря, веры в то, что это лечение поможет. Такой процесс лечения традиционно называется внушением.

Пока физики думали, Месмер прикладывал магниты на ФУ ДБ и ноги больных, которые, как говорил он, «ощущали внутри себя болезненные токи тонкого вещества, употреблявшего всяческие усилия, чтобы, приняв направление, стекать к нижним частям тела и уничтожать все симптомы болезни» (Mesmer, 1779 А). Если хочешь известности, надо рекламировать свои находки, а потому в своем письме, написанном в 1773–1774 году к д-ру Унцеру, которого Гёте ставил наравне с Галлером, Месмер заявлял, что магнетическая материя почти тождественна электрической жидкости и что она, подобно последней, распространяется посредством проводников.

Попутно заметим, что немецкий врач Унцер (Iohann August Unzer, 1727–1799) из Альтоны первым после Декарта заговорил о рефлексе. Он утверждал, что движения могут производиться животными не только при содействии витальных духов, но и без их влияния, вследствие раздражения нервов. Раздражение устремляется к мозгу, но, будучи задержано нервными узлами, возвращается обратно и, так сказать, отражается. Он поддержал предложение Жана Астру из Монпелье (Jean Astrus, 1684–1766) называть это биологическое явление рефлексом — термин с этого времени прочно вошел в философию и естествознание. О том, что Месмер по-своему откликнулся на заявление французского философа Дидро — «Большинство болезней, почти все, — нервного происхождения. Медицина сделала бы огромный шаг вперед, если бы было вполне доказано это положение. Множество явлений было бы сведено к одной-единственной причине» (Дидро, 1935, с. 412), — говорит следующий эпизод в деятельности Месмера, имевший место в 1776 году. Важно отметить, что он стал поворотным пунктом, возвестившим приближение эры психотерапии.

Однажды, в очередной раз производя процедуру лечения магнитами, Месмер случайно вместо магнита провел руками от головы больной до ее пят и обратил внимание, что эффект получился даже выше, чем от магнитов. Значит, решил он, магнит оказывает действие не в силу своих физических свойств, а исключительно в качестве проводника исходящего от человека «магнетического» влияния. Собственно с этого эпизода Месмер перешел от практики с магнитом к практике «животного магнетизма», или, говоря современным научным языком, внушения.

 

У каждого времени свои неврозы и своя психотерапия

Психотерапия осуществлялась на всем протяжении истории человечества, только человечество не всегда об этом знало, как видно отчасти из предыдущей главы. Как сказал о врачах мольеровский герой: «lis faisaieut la psychotherapie sans le cormaitre» («Они занимаются психотерапией, не зная этого»).

История медицины показывает, что каждой эпохе присущи свои болезни и своя терапия. Такой терапией у Месмера стал магнит, а болезнью — истерия, особенно свирепствовавшая в XVII–XVIII веках. Подробному анализу последней болезни мы отведем еще место, пока же достаточно сказать, что эта болезнь характеризуется тем, что в тканях патологических изменений не наблюдается, нервная система также без изменений, тем не менее функции внутренних органов вследствие тревожных мыслей больного нарушены. Истерией страдал великий голландский живописец Рубенс. Внезапно у него немело все тело, паралич сковывал правую руку. Невыносимая обида, нанесенная ему женой, усугубила болезнь.

Доктору Месмеру, получившему подготовку в области диагностики и лечения соматических болезней, пришлось столкнуться с проблемой функциональных, или, как тогда их называли передовые врачи, моральных, душевных расстройств, составляющих 80–90 % всех заболеваний. И тут он ощутил полную неспособность к врачеванию. Оно и понятно. К середине XVIII века психиатрия как наука все еще находилась в зародышевом состоянии, проще говоря, не сформировалась. (Январь 1952 года — официальная дата начала эры психофармакологии!)

Не приходится говорить, что медицина в целом располагала очень небольшим количеством диагностических и лечебных средств. Для лечения как функциональных, так и органических заболеваний применялись одни и те же терапевтические средства: кровопускание, пиявки, холодная вода, травы, чиханье, вдыхание запаха «старой мочи» и т. п.

Перед функциональными типами психических болезней — неврозами и некоторыми видами психоза — медицина была совершенно беспомощна. Известный ирландский врач Уильям Стоке (W. Stokes, 1804–1878) передает любопытный случай быстрого «исцеления» душевнобольного. Страж, приставленный к больному, привел его к болоту, затем столкнул в него и придержал, пока тот не успокоился. Этим примером Стоке желает показать, что в лечении душевных расстройств выбор невелик. Врачи ограничивались прагматическими методами лечения, действуя исключительно по принципу проб и ошибок. Это продолжалось вплоть до 1895 года, пока венские врачи Йозеф Брейер и Зигмунд Фрейд не написали работу по исследованию истерии и не предложили метод гипноанализа, или «лечения речью». С тех пор методы психотерапии множатся (в настоящее время имеется более 350 методов), но число больных не уменьшается.

Антон Месмер не хотел просто ждать, пока другие добудут необходимые знания, он стал искать хоть какие-то средства для лечения людей, в частности тех, кого сегодняшняя психиатрия называет невротиками. «Флюид» стал у Месмера посредником, некой физической «благотворной силой», которую можно передавать. И действительно, эта универсальная сила не только исцеляла телесные недуги, но и освобождала больного от «одержимости духами». К слову, признание этой силы помогало объяснить разные чудесные исцеления, которые раньше приписывались вмешательству божественных или колдовских сил, являющихся епархией священников, чародеев и знахарей.

Несмотря на то что Месмер был доктором медицины, выпускником медицинского факультета Венского университета, учеником ван Свитена, Гёте сравнивал Месмера с Гасснером, тем самым обозначая несерьезность действий первого.

 

Гасснер

В прежние времена многие болезни объяснялись в соответствии с изречением Блаженного Августина (354–430 гг. н. э.): «Нет болезней не от колдовства!» (Veith, 1965, р. 55). Августин, учение которого составило основу янсенизма, не различал соматические болезни и психические расстройства, в том числе, конечно, не отличал истерию от состояния одержимости, так как считал все болезни выражением зла, присущего человеческой природе. Поскольку душевные недуги объяснялись дьявольским наваждением, а умалишенных считали одержимыми демоном, то этот диагноз указывал и метод лечения. Одержимого отчитывали, если это не помогало — бичевали и истязали. Если цель и в этом случае не достигалась, истязания переходили в настоящие пытки. Но если и тут демон все еще упорствовал, то оставалось последнее, капитальное средство — сожжение на костре. Даже великий клиницист Ф. Гоффман в сочинении «De potentia diaboli in согроге» называет черта виновником разных нервных болезней. Он говорил, что это главная причина, по которой он не может их излечивать. Впрочем, он допускал, что вселение дьявола имеет место лишь после предварительной порчи соков или ослабления организма.

Каноник Йоганн-Иосиф Гасснер (Gassner Johann, 1726–1779) родился в Констанце, там же, где и Месмер, и, возможно, явился образцом для подражания. Гасснер воспитывался у иезуитов, в сан был возведен в 1750 году и направлен в приход Kosterle. Надо сказать, что каноник Гасснер страдал сильными головными болями, которые проходили во время мессы. Это дало ему уверенность, что молитвы изгоняют демонов. В 1774 году дочь одного немецкого сановника, страдавшая истерией и довольно успешно лечившаяся у страсбургского врача, вздумала обратиться к Гасснеру. Это была графиня Мария Бернандин фон Вольфег. Не прошло и недели, как Гасснер вылечил ее «молитвами».

В простых случаях Гасснер поглаживал руками различные части тела и потирал больные места своим поясом, епитрахилью или платком, при этом он произносил несколько заклинаний против злых духов, которые якобы и были причиной болезни. Гасснер был убежден, что одни болезни происходят от естественной причины, другие — от дьявольского наваждения. Страдания первой категории Гасснер предоставлял лечить врачам, а на себя брал больных, одержимых демоном. Для определения характера болезни, естественная она или демоническая, он употреблял диагностическое заклинание, которое действовало только на больных, одержимых дьяволом, обнаруживавшим свое присутствие появлением у больного конвульсий. Эту церемонию он проводил, неизменно обрядясь в длиннополый плащ фиолетового цвета.

Своими заклинаниями у фон Вольфег Гасснер вызывал сильные конвульсии, которые тотчас же исчезали, едва произносилось слово «Cesset». Все приказания, которые священник отдавал дьяволу по-латыни, в точности исполнялись. Как видно, демон был прекрасно образован, поскольку в совершенстве понимал латынь.

Стоило Гасснеру произнести: «Agitentur brachial» — и руки больной начинали дрожать. Когда же он говорил: «Paroxysmus veniat!» — возникал конвульсивный, судорожный припадок. После слов: «Cesset paroxysmus in momenta» — больная моментально успокаивалась, на ее губах появлялась улыбка. В результате слов: «Habeat angustias circa cor!» — она начинала вращать глазами. Как только Гасснер приказывал: «Sit quasi mortua!» — больная становилась похожей на мертвую: пульс едва прослушивался, голова и шея коченели, рот открывался, лицо багровело. Не успевал он произнести: «Cesset!» — как все прекращалось почти в один миг. Знакомясь с этими описаниями, легко увидеть, что Гасснер вызывал внушением каталепсию, паралич одной половины тела, всевозможные физические движения, возбуждал разные чувства.

Судя по обширной практике Гасснера, болезни по причинам естественным, по-видимому, были редки, а прозвище «врага рода человеческого», которым испокон веков был заклеймен дьявол, очевидно, было им вполне заслужено. О размерах практики Гасснера говорит тот факт, что около города Ратисбона, где остановился Гасснер в 1757 году, одновременно скопилось более 10 тысяч больных, расположившихся за недостатком мест в шатрах. К Гасснеру стекались толпы народа со всех концов Германии и Австрии.

Хотя епископ Констанцский назвал Гасснера шарлатаном, это не помешало епископу Регенсбургскому пригласить Гасснера к себе на службу. Кстати, согласно преданию, слово «шарлатан» — медицинского происхождения. Оно образовано якобы от имени французского знахаря Латана, королевского любимца, который разъезжал в своей повозке (по-французски повозка char — «шар») и врачевал всех желающих. Латан был невеждой, от его лечения никто не выздоравливал. Но Латана любил король, и повозка ловкого лекаря знай себе катилась по дорогам Франции. Скоро о плутах стали говорить: «Да ведь это такой же обман, как коляска Латана — шар Латан».

К весне 1775 года полемика по поводу метода лечения Гасснера экзорцизмом достигла пика. 27 мая Инголыптадтский иезуитский университет провел расследование. Комиссия признала, что Гасснер проводит экзорцизм правильно и добивается хороших результатов. Однако епископ Констанцский имел на сей счет свое мнение и требовал обуздать зарвавшегося служителя Господа, далеко вышедшего за рамки предписываемых ему обязанностей. В июле этого же года епископ предложил провести официальное расследование гасснеровского метода в имперском суде Вены. Для проведения независимого расследования пригласили Месмера в качестве эксперта.

Д-р Месмер сразу понял, что Гасснер, по-видимому, открыл то, что ему самому долго не удавалось найти. Гасснер не применял магнитов, а результаты были такие же, как у него. Из чего Месмер сделал вывод, что животный магнетизм не зависит от свойств магнита. Впоследствии вышло много сочинений, в которых говорилось, что Гасснер лечил животным магнетизмом. Гасснер утверждал, что влияние одного человека на другого передается реальным агентом и он «чувствует» пульсацию космического флюида, ощущает боли и страдания всего живого. Стоит коротко упомянуть и о другой комиссии. Хотя в Баварии ходили слухи, что в среде венских врачей метод Месмера уважением не пользуется, отца животного магнетизма пригласили в Мюнхен, чтобы он дал объяснение своему принципу лечения. 23 ноября 1775 года комиссия приступила к работе. Патер Кеннеди, секретарь епископа, был эпилептиком. Месмер вызвал у него приступ и тут же остановил его. Это произвело такое сильное впечатление на комиссию, что на этом комиссия закончила свою работу.

В конце концов деятельность Гасснера, как впоследствии и его земляка Месмера, была запрещена указом австрийского императора Иосифа II, заточившего злополучного священника-целителя в монастырь. В дальнейшем папская курия, возглавляемая Пием VI, простила Гасснера. Однако ссылка и суд подорвали здоровье священника. Он умер 4 апреля 1779 года. На надгробной плите написали: здесь покоится прах знаменитого экзорциста своего времени.

Во времена Месмера и Гасснера представление о том, что нервные болезни — это происки дьявола, разделяла и академическая наука. Профессор Боннского университета Виндишман (Windischmann, 1775–1839) учил, что «большинство болезней зависит от души, разгоряченной и одичалой иод влиянием распутства и страстности, и врач, не знакомый с сущностью и силой экзорцизма, лишен самого важного средства». Об этом же говорил профессор Мюнхенского университета Непомук (Nepomuk von Ringseis, 1785–1880). Историк психотерапии Анри Эленбергер в монументальном 900-страничном труде («Открытие бессознательного, история и эволюция динамической психиатрии», 1970), являющемся образцом подлинной эрудиции, указывает на вклад Месмера в мировую сокровищницу психотерапии.

В этом обобщающем труде, который может служить учебником по всеобщей истории психиатрии и динамической психотерапии, автор говорит, что «созданная во второй половине XVIII века Месмером так называемая теория животного магнетизма явилась звеном, соединившим веру в экзорцизм с последующим развитием динамической психиатрии, начавшейся с появлением психоанализа» (Ellenberger, 1970).

 

Восхождение по лестнице успеха

Лечение 29-летней девицы Францель Остерлин, дальней родственницы супруги Месмера, страдавшей истероэпилептическими припадками, окончательно утвердило Месмера в его представлении о животном магнетизме как физическом агенте воздействия. Фрейлин Остерлин была постоянной пациенткой Месмера до конца 1773 года. Он помог ей избавиться от 15 различных симптомов. Окончательно поправившись, Остерлин вышла замуж за приемного сына Месмера и родила ему детей. Вот как сам Месмер описывает лечение Остерлин: «28.07.1774 с больной случился ее обычный приступ, и я наложил на нее искусственные магниты, один на область желудка и два на ступни. Больная испытала внутри болезненное течение очень тонкой материи, которая устремлялась то туда, то сюда. Но в конце концов переместилась в нижние части тела. И это на 6 часов освободило ее от дальнейших приступов» (Mesmer, 1779, с. 15).

Важно отметить, что, пока Месмер не пошел собственным путем в медицине, венские врачи — коллеги Месмера ценили его как превосходного врача. Однако приближалось другое время. Добившись успехов на лечебном поприще, Месмер решил поделиться радостью со своими бывшими университетскими учителями. Но к кому обратиться? Рядом с Антоном де Гаеном, разделяющим с ван Свитеном славу основателя венской медицинской школы, известностью пользовался другой, более молодой ученый Штерк, которого покровительство ван Свитена быстро продвинуло по служебной лестнице. Месмер обратился к барону Штерку, имевшему репутацию прогрессивного врача и недавно заместившему ван Свитена на посту декана медицинского факультета Венского университета. Репутации авторитетного врача Штерк был обязан не своим научным трудам, а главным образом практической деятельности. Он применял растительные вещества в таких дозах, что они только случайно не убивали больного. Из других средств Штерк использовал обычные в то время слабительные, кровопускание, холодную воду и модное лечение электричеством.

Нетрудно догадаться, что, когда Месмер рассказал ему, как он устраняет боли, каким способом вызывает или прекращает конвульсии, как он передает магнетизм своего тела больным, Штерк принял его по меньшей мере за сумасшедшего. Сколько Месмер ни уговаривал Штерка присутствовать при опытах и убедиться в его правоте, тот и думать об этом не желал. Боязнь оказаться в дурном обществе рядом с человеком, подозреваемым в эксцентричности, так напугала Штерка, что, прощаясь, он попросил Месмера: «Если будете публично оглашать методы своего лечения, то ни при каких обстоятельствах не ссылайтесь на факультет, чтобы его не компрометировать». Штерк, применявший в профессиональной деятельности сильные средства, в обычной жизни оказался человеком весьма нерешительным. Он и не подумал брать на себя ответственность за чужие, как он считал, бредовые идеи.

Не особенно расстроившись от этой неудачи, Месмер обратился к члену-корреспонденту Лондонской и Венской академий наук, нидерландскому врачу и естествоиспытателю Яну Ингенгоузу (Ingenhouss, 08.12.1730—07.09.1799), известному своими исследованиями по физиологии растений. В 1750 году сей муж окончил Лувенский университет и работал в качестве врача в Бреде (Голландия), Лондоне и Вене. До Ингенгоуза уже дошли слухи, что Месмер — шарлатан, приписывающий себе силу, доступную одному лишь Богу. Несмотря на это, он не отказался, когда Месмер предложил ему присутствовать при опытах с девицей Остерлин.

Надо сказать, что Остерлин, страдавшая истероэпилептическими припадками, была сомнамбулой: тем исключительным пациентом, с которым лучше всего удаются самые тонкие опыты животного магнетизма. Месмер лечил Остерлин давно и убедился, что эту девицу легко подчинить своему влиянию без ее ведома и, следовательно, без участия ее воображения. Это важно, так как на последний психический фактор ссылались критики, желая показать, что во влиянии Месмера нет ничего особенного.

Движениями рук перед телом Остерлин, то есть так называемыми пассами, у нее можно было вызывать «различные явления», до этого приписываемые действию то электричества, то земного магнетизма. Месмер был уверен, что в нем сокрыта сила (энергия), способная изменять движение нервных токов без помощи посторонних сил. Месмер делал пассы с севера на юг, от головы до солнечного сплетения Остерлин. Подержав свои руки в верхней части ее живота, не давя несколько минут на него, он затем медленно проводил распростертыми пальцами дальше, от бедер до стоп, с некоторым давлением. Так он делал до тех пор, пока проявилось место болезни и начался кризис (от греч. krisis — разделение, перелом в болезни), которому он придавал особое значение. Бывали случаи, когда кризис долго не наступал, тогда Месмер сосредоточивал всю свою «силу» на грудной клетке и усиливал действие, стараясь победить болезнь.

Немного запоздав, Ингенгоуз застает живописную картину: на постели лежит без сознания больная, а над ней, склонившись, манипулирует руками Месмер. В результате его пассов у нее возник «магнетический сон», который он принял за обычный обморок. Ингенгоуз обратил внимание, что больная реагирует лишь на прикосновения Месмера, на его же собственные и прикосновения других людей не реагирует вовсе. Месмер показал Ингенгоузу, что реакции можно вызвать и без прикосновений: стоит только приблизить свой палец к ее руке или ноге, и это спровоцирует в них судороги. То же самое происходило и на расстоянии 8 футов, причем у больной глаза были закрыты, и она не могла видеть манипуляций Месмера. Когда он действовал из-за спины Ингенгоуза, результат был такой же.

Д-р Юстинус Кернер вспоминает, что Месмер, как он сам ему рассказывал, с раннего детства был особо впечатлительным и испытывал особое ощущение, если кто-нибудь близко стоял за его спиной и даже тогда, когда он об этом не догадывался. Неоднократно он замечал, что в случаях кровопускания кровь струилась больше или меньше в зависимости от того, стоял ли он ближе или дальше от больного (Kemer, 1819).

Антон Месмер продемонстрировал Ингенгоузу передачу своего влияния через неодушевленный предмет. Подержав в руках одну из 6 чашек (но так, чтобы Остерлин не видела), он предложил ей прикоснуться ко всем чашкам. Она равнодушно трогает все чашки и бурно реагирует лишь на ту, что держал в руках Месмер. Ингенгоуз не поверил и для повторения опыта еще раз перемешал чашки. Маэстро повторил опыт с тем же результатом.

В другом опыте он продемонстрировал еще один феномен: передачу влияния, или, как позднее он назвал это явление, «раппорт». Многократно удостоверившись, что прикосновения Ингенгоуза не действуют на больную, он показал прием передачи раппорта. Взял его за руки, подержал в своих руках, и тогда прикосновения Ингенгоуза также стали вызывать реакции у Остерлин. Примечательно, что Месмер был убежден: если на Остерлин можно воздействовать без ее ведома, то это воздействие происходит и без участия ее психики. Эта оценка в духе того времени — о бессознательной психике знаний еще не было.

Последующие магнетизеры заговорили о складывающихся в гипнозе отношениях. И так же, как и Месмер, назвали их раппортом. О наличии раппорта говорят следующие наблюдения старых магнетизеров. Сомнамбулы находятся в контакте лишь с тем, кто их загипнотизировал: принимают прикосновения только гипнотизера, к влиянию которого чрезмерно чувствительны, и болезненно реагируют на все другие или не чувствуют чужого воздействия вовсе. При хорошей гипнабельности это может происходить и на расстоянии, и бессознательно. Они слышат только то, что говорит им гипнотизер, и не слышат того, что происходит вокруг; по отношению к другим лицам они глухи, слепы и нечувствительны. Например, когда гипнотизер в присутствии сомнамбулы обращается к третьему лицу, то сомнамбула его не слышит. Такое избирательное отношение устанавливается не только посредством слуха, но и посредством других органов чувств. Приведем пример тактильного чувства: гипнотизер берет за руку загипнотизированного, принимая меры предосторожности, чтобы тот не догадался, кто перед ним. Сомнамбула узнает, что прикоснулся именно гипнотизер, повинуется ему, совершая те движения, которые гипнотизер, не произнося ни одного слова, придает его рукам. Так, если он поднимет сомнамбуле руку, то она останется поднятой, но если другой это сделает, рука безжизненно упадет. Таким же образом прекратится каталептическое состояние руки, если гипнотизер, не говоря ни слова, придаст ей движение. Но если это захочет сделать кто-нибудь другой, то рука останется в том же положении.

Наш следующий герой, маркиз де Пюисепор, открывший искусственно вызванный сомнамбулизм, о наблюдениях такого рода говорит: «Первая характерная черта сомнамбулизма, которую я считаю самой яркой и наиболее важной, — это изоляция. Находящийся в этом состоянии поддерживает раппорт только с магнетизером, слышит только его и не сохраняет никакой связи с внешним миром» (Puysegur, 1811, р. 43); «находящийся в магнетическом кризе отвечает только своему магнетизеру и не терпит прикосновения другого лица; он не выносит присутствия собак или иных животных; если же случайно кто-либо дотронется до него, то лишь магнетизер способен устранить боль, вызванную прикосновением» (Puysegur, 1807, р. 171).

Гипнотизеры не сознавали, что они сами внушают загипнотизированному такое избирательное поведение. Один из них, Александр Бертран, приводит наивное объяснение: «Больной, подвергающийся магнетическому воздействию, засыпает с мыслью о своем магнетизере, и именно потому, что он, засыпая, думает только о нем, он только его и слушает во время сомнамбулического сна» (Bertrand, 1823, р. 241–242).

Поль Рише, старший ассистент Шарко, отмечает, что у загипнотизированных возникает «особое состояние влечения к некоторым лицам. Сомнамбула испытывает влечение к тому, кто ее загипнотизировал, проявляет беспокойство и стонет, чуть только он от нее отходит, и не успокаивается, пока он вновь не подойдет». П. Рише, автор 900-страничной монографии о большой истерии, транслирует опыты, которые можно отнести к вопросу амбивалентности чувств: «Испытуемую В. можно было поделить между 2 исследователями. Правая сторона ее тела повинуется одному экспериментатору, левая сторона — другому. Никто из них не может перейти линию, делящую тело строго пополам, и проявить свою власть на территории другого. Она позволяла прикасаться только к той половине тела, с которой каждый из них находился в контакте. Причем поле действия экспериментаторов было строго ограничено вертикальной плоскостью, разделяющей пополам тело испытуемой. Каждый из них мог свободно проводить рукой, не вызывая с ее стороны противодействия, лишь по одной половине тела: по лицу, спине, груди и т. д. Но стоило кому-нибудь перейти серединную линию, как она начинала стонать, стараясь вырваться, чтобы избежать прикосновения перешедшего границу отведенной ему области. Любой из экспериментаторов мог вызвать дуновением или пассами у нее контрактуру, но исключительно на той половине тела, которая ему принадлежала» (Richer, 1885, р. 663).

Приведем еще один пример избирательности поведения загипнотизированного, заимствованный у П. Рише: «При помощи трения макушки я погружаю пациентку в сомнамбулизм; два находящихся здесь наблюдателя берут ее за руки без всякого сопротивления с ее стороны. Вскоре она начинает сжимать руки наблюдателей и не отпускает их. Состояние особого влечения возникает у нее одновременно к обоим, но сомнамбула находится как бы в состоянии раздвоенности. Каждая половина ее испытывает приязнь только к одному и противится, когда левый пытается взять ее за правую руку, а правый — за левую. Я не могу дать объяснение столь странному воздействию прикосновения постороннего лица» (ibid).

Итак, поведение Остерлин характеризует раппорт. Эту связь, или отношение (раппорт), магнетизер может передать другому лицу, достаточно сказать об этом вслух или как-то иначе дать об этом понять. Месмер так и поступил в отношении Ингенгоуза. Увидев все собственными глазами, Ингенгоуз признал справедливость заявлений Месмера, но, так же как и Штерк, дружески попросил никому не сообщать о его присутствии на опытах, мотивируя это тем, что факт этот может навредить его карьере. Однако Месмер игнорировал просьбу. Обидевшись на такую бесцеремонность, Ингенгоуз стал распространять слухи, что виденные им опыты — не больше чем ловкий фокус, а девица Остерлин, очевидно, в сговоре с Месмером и во всем этом нет и доли правды.

К этому времени, благодаря лечению животным магнетизмом, здоровье Остерлин только-только начало восстанавливаться. Когда же коварный вымысел Ингенгоуза дошел до нее, она, будучи весьма чувствительной особой, так расстроилась, что потеряла аппетит и сон. Более того, услышав обвинение в обмане, она тяжело захворала. Месмер не бросил ее на произвол судьбы. Последующее лечение восстановило ее здоровье, и конвульсии прекратились.

Из этой истории на передний план следует вынести одно поразительное обстоятельство, которое в то время укрылось от внимания ученых. Выздоровление Остерлин это прежде всего свидетельство того, что отношения между врачом и пациентом являются отношениями особого рода. В дальнейшем Зигмунд Фрейд показал, что при невротических расстройствах эти отношения являются решающим лечебным фактором. В процессе гипнотизации они достигают максимума терапевтической эффективности.

На протяжении XVII–XX веков исследователи спорили о природе флюида, или животного магнетизма, и им даже в голову не приходило, что в действительности они имеют дело с чувствами пациентов. Потребовалось без малого 300 лет, чтобы от идеи воздействия планет на человека перейти к идее воздействия магнитов, а от нее — к идее внушения. А что же такое внушение? Пока теория внушения не создана, принято считать, что речь идет о психологических аспектах отношений «врач — больной», которые до Фрейда выражались в терминах физиологии.

 

Удачная находка

Д-р Месмер — основоположник групповой психотерапии, принципы которой зарождались спонтанно. Сначала процедура магнетизации проводилась Месмером неспешно и отнимала много времени, которым он располагал все меньше и меньше. Наступил момент, когда Месмер, не будучи в силах заниматься с каждым в отдельности, отступает от бытовавших стереотипов в целительстве и решает лечить пациентов группами. Может быть, к принятию такого решения Месмера побудила история, рассказанная его учителем ван Свитеном. В знаменитой Лейденской лаборатории студент по имени Канеус использовал машину Герике для того, чтобы «зарядить электричеством» воду в стеклянной колбе, которую он держал в ладонях. Зарядка осуществлялась при помощи цепочки, подсоединенной к бруску машины. Прикоснувшись случайно к цепочке, он получил страшный электрический удар, от которого чуть не умер. Оказалось, что в сосудах такого типа электричество может накапливаться в очень больших количествах. Так была открыта так называемая лейденская банка — простейший конденсатор.

Сведения о новом изобретении быстро распространились по Европе. Придворный электрик Людовика XVI, иезуит Жан Антуан Нолле (Nollet, 1700–1770), знаменитость Парижа, великий демонстратор публичных электрических опытов, о котором говорила вся Европа, в присутствии Людовика XVI провел опыт. Дюфэ и Гильом-Луи Лемонье (1717–1799), лейб-медик короля с 1770 года (друг Руссо, профессор ботаники и член АН), принимавшие участие в этом опыте, построили цепь: сто восемьдесят монахов взялись за руки. В тот момент, когда первый монах прикоснулся к крышке банки, все 180 монахов, сведенные одной судорогой и объятые ужасом, вскрикнули. Несмотря на неприятное ощущение, тысячи людей хотели подвергнуться подобному испытанию. Тут же умельцы стали изготавливать новые банки, более мощные. Это было нетрудным делом, так как профессор физики, член Академии наук Нолле написал трехтомное «Руководство для любителей физики», третье издание которого увидело свет в год его смерти, в нем он изложил конструкцию лейденской банки.

Что же делает Месмер? Уверенный в том, что из него истекает нервная энергия, напоминающая электрическую, он собирает больных вокруг деревянного чана («бакэ») до 5 футов в диаметре, который прикрывается крышкой, снабженной отверстиями. Через эти отверстия со дна чана поднимаются железные стержни и загибаются над крышкой. В чане находятся железные опилки и толченое стекло. В эту смесь в известном лишь Месмеру каббалистическом порядке укладываются рядами закупоренные бутылки с намагнетизированной им водой. Бутылки размещаются так, чтобы в одном ряду горлышки были обращены к центру лохани, а дно — к ее окружности. Следующий ряд располагается наоборот: горлышки обращены к окружности, а дно — к центру. Весь этот таинственный пирог заливался магнетической водой.

Изощренный психотерапевт Месмер соединял у себя в лечебнице все сословия, подобно храму божества. Здесь можно было увидеть придворных, аббатов, маркизов, гризеток, военных, жуиров, врачей, молодых девушек, писателей, лиц судебного мира, людей тяжело больных и здоровых. Месмеровский чан имел множество ручек, чтобы каждый мог держаться за одну из них или за соседа. Больные становились рядами вокруг этого «реактора», обхватывали большим и указательным пальцами стоящего рядом. Цепь устанавливалась так, чтобы люди стояли, тесно прижавшись друг к другу. Отходящие от чана через отверстия крышки связанные железные прутья удлинялись настолько, что достигали до второго, третьего и т. д. рядов. Стоявшие в цепи брали в руки прутья и привязывались к чану шнурами. По идее Месмера магнетический флюид должен был проходить по кругу: от чана в сцепленные тела. Дождавшись полного оцепенения собравшихся, маэстро, облаченный в лиловые шелка, под звуки собственной музыки торжественно прикасался «магическим» жезлом к чану, передавая свои флюиды воде. Так вызывались магнетические токи, которые, входя и выходя из тела больного, встречались, переплетаясь в нем. Месмер со своими помощниками подходил к больным и производил магнетические манипуляции. В то время как помощники, описывая вокруг больных таинственные крути, проводили магнетическими палочками по черным или белым полюсам чана, Месмер взглядом, прикосновением или пассами (в разное время по-разному), «раздавал» флюид. По замыслу Месмера в этой процедуре заключалось оздоровление.

Сеанс Месмера.

В результате воздействия «флюидического» тока одних приковывало к месту, с которого они не могли сойти, лишенные сил; другие, с одурманенным взором, опускались на пол и засыпали. На третьих он действовал так, что они нервно вздыхали, плакали, смеялись; четвертых — заставлял кричать, гримасничать, вздрагивать, кружиться, корчиться в судорогах, падать навзничь. И вот наступал заключительный этап: помощники церемонно, под звуки неизменной музыки, выносили или выводили к Месмеру больных. Мэтр взглядом или прикосновением выводил их из состояния «очарованности». И удивительное дело, только что неистовствовавшие, приходя в себя, счастливо улыбались. Этим, однако, не исчерпывалась изобретательность Месмера.

Мэтр усиливал воздействие с помощью мистики. Для этого лечебный зал сделал полутемным, изолировал его от посторонних звуков, стены завешал зеркалами. Драпировка была выполнена из тканей, расписанных причудливыми фантастическими сюжетами. Интерьер дополнялся свисавшими с потолка цветными матовыми светильниками и экзотическими африканскими масками. На стене висело изображение Смерти, закованной в цепи. Костлявая дама сидела на скале, а рядом с ней — лопата и коса, вырванные из ее рук. Таинственная атмосфера завораживала пациентов. Дождавшись нужной реакции, Месмер садился за свой музыкальный инструмент. И тут совершалось подлинное колдовство… Несмотря на созданный чан, позволяющий одним прикосновением жезла исцелять многих пациентов, Месмер, тем не менее, не мог удовлетворить всех желающих. Поэтому он заказал маленькие чаны, которые бойко раскупались больными. Кто не имел денег, тот пользовался намагнетизированным деревом на площади, вокруг которого, так же как возле чана, цепью собирались больные.

Энтузиазм Месмера неисчерпаем. Постепенно он так увлекается магнетизацией, что магнетизирует все: воду, предлагая больным ее пить и купаться в ней; магнетизирует путем натирания фарфоровые чашки и тарелки; одежду и кровати, зеркала, чтобы они отражали флюид; магнетизирует музыкальные инструменты, чтобы в колебаниях воздуха далеко передавалась его целительная сила. Настал день, когда эксперименты с людьми и предметами перестали удовлетворять его, и он берется за кошек и собак, магнетизирует деревья в своем парке. Все фанатичнее проникается он идеей, что можно передавать магнетическую энергию по проводам, наполнять ею бутылки, собирать в аккумуляторы. Наблюдая за громадными терапевтическими успехами своей жидкости, Месмер решил послать ее в Берлинскую и Венскую академии наук, чтобы там проверили воду на эффективность. Но академии не спешили принять на себя эту миссию.

Английский физиолог В. Б. Карпентер приводит забавный анекдот, который, вероятно, должен говорить о притязаниях Месмера. «Любезный доктор, — отвечал Месмер одному своему ученику, спросившему его, почему он предпочитает речную воду колодезной, — причина, почему вода, подвергающаяся действию солнечных лучей, превосходит все другие сорта воды, заключается в том, что такая вода магнетична, поскольку двадцать лет тому назад я намагнетизировал солнце» (Карпентер, 1878, с. 14).

Месмеровская идея магнетического чана была вызвана необходимостью, но обернулась открытием закономерностей «психологии толпы»: индивид, оказавшийся в большой массе людей, живет и управляется циркулируемыми в ней идеями, заражается общими чувствами, а захваченный ими, он смеется, плачет, даже галлюцинирует. Месмер использовал групповое лечение, при котором эффективность психологического воздействия существенно возрастает. Стоит заметить, что никто после Месмера не смог превзойти его результатов.

 

Теория кризисов

Сущность теории, которую исповедовал Месмер, заключается в том, что всякой болезни сопутствует кризис. Надо сказать, что еще в понимании врачей древности болезни возникали вследствие внедрения в организм вредного начала, а исцеление наступало после кризиса, то есть после его выделения. В соответствии с этим особо ценились лекарства, направленные на усиление выделительных функций. — рвотные, слабительные, мочегонные, желчегонные, чихательные, — все это должно было служить скорейшему освобождению тела от дурных соков и изгнанию недугов, то есть способствовало излечению. Психоэмоциональная разрядка, вызванная у магнетизируемых, объяснялась Месмером «теорией кризисов»: «Всякая нервно обусловленная болезнь должна быть доведена до высшей точки своего развития, чтобы тело могло освободиться от симптомов» (Mesmer, 1781). Месмер считал, что, когда деятельность нервов ослабляется, волокна, образующие сосуды, перестают нормальным образом сокращаться, наступает застой в циркуляции соков и возникает болезнь. Организм при содействии силы самосохранения стремится восстановить нормальную циркуляцию. Вот эту самостоятельную борьбу организма с «препятствиями» Месмер называет «стремлением прояснить болезнь кризисом». Это так называемый третий закон натуртерапии — закон кризисов: всякое исцеление человека осуществляется посредством кризисов — естественных реакций организма, направленных на очищение от вредностей. Кризис практически выражался в ухудшении самочувствия.

«Не следует смешивать симптомы болезни с проявлением кризиса», — предупреждал Месмер. Если начался кризис, то задача доктора лишь поддерживать организм в его стремлении переломить болезнь. Но если кризис не наступил, то надо вызвать его, усилив нервные токи больного нервными токами врача. Эти токи зависят от прилива и отлива мирового флюида, который оживляет нервы. Следовательно, необходимо регулировать этот прилив и отлив, чтобы помочь организму. Такое влияние здорового организма на больной во власти человека и называется «животным магнетизмом» (Mesmer, 1781).

«Допустим, у больного местное воспаление, — продолжал он, — например, воспаление легких. К этому местному воспалению добавилось еще нечто общее — горячка, которая является не болезнью, а следствием, то есть реакцией организма, направленной против болезни. Организм, стремясь уничтожить, отвести местное воспаление, провоцирует воспаление общее. Задача врача не прерывать горячку, а интенсифицировать ее течение, чему способствует магнетизирование. Если магнетизировать больного с момента местного воспаления, то состояние должно ухудшиться, но в результате болезнь все же уменьшится. Уменьшится болезнь и тогда, когда горячка сама по себе достигла необходимого максимума. Врач, который противодействует этому естественному стремлению организма, замедляет течение болезни вместо ее лечения» (Mesmer, 1781).

Д-р Месмер приводил другой пример: «Если горячка, вызванная гомеостатической силой организма, оказалась недостаточной для отвлечения или прекращения недуга, если организм истощился в борьбе, то случается, что наступает бессознательное состояние. Что делает врач? Он старается насильно тормошить больного, приводить его в чувство. Но это неправильно, потому что это кризис. К нему прибегает организм за неимением лучшего лечения. Измученный организм отдыхает и этим восстанавливается. Бессознательность — не болезнь, это лекарство в виде летаргии, — говорил Месмер. — Такие состояния бывают и при других болезнях, в других ее формах». Сомнамбулизм, то есть сон, в котором больной говорит и двигается, также является, по Месмеру, проявлением кризиса. Магнетизм вызывает его искусственно, чтобы успокоить кризис (там же).

Кризис — это резкий перелом в ходе болезни, наступающий в самый, казалось бы, безнадежный момент ее течения, в тот момент, когда человек находится на грани жизни и смерти. «Больной выздоравливает потому, что начинает умирать» — таким афоризмом характеризует кризис Месмер.

Больной начинает умирать — это означает, что его организм находится в предельно неблагоприятных условиях существования. Но он не сдается. Он мобилизует последние силы, в них происходит биохимическая перестройка и рождаются вещества «сопротивления» — биогенные стимуляторы, которые и приносят организму спасение.

«Почему больные теряют аппетит? — задается вопросом Месмер. — Потому что больной орган должен вывести продукты распада окисления и обновить ткани. Но, стремясь к этому, он должен сначала „употребить“ то, что в нем уже есть. Нередко организм прозорливее врача, он сам себе назначает лечение, например голодом, которое дает результаты там, где нужно раньше израсходовать испорченные ткани, выделить вредные продукты обмена, потом обновить ткань, реставрировать органы. Одним словом, отсутствие аппетита, подобно лихорадке, может не быть симптомом болезни, а является признаком реакции организма против болезни» (Mesmer, 1781).

Важно подчеркнуть, что Месмер, зная, что можно вступить в словесный контакт с замагнетизированным, не прибегал к нему. Для него важен был кризис, означающий перелом в болезни. Месмер не добивался усыпления своих больных, он только их магнетизировал, а выбор формы кризиса предоставлял самому организму. При этом он придавал слишком большое значение одной форме кризиса — конвульсиям. Попутно заметим, что феномен криза в его различных формах, не обязательно конвульсивных, присущих истерикам, был известен давно как перелом болезни, имеющий благотворное влияние. Эти целительные реактивные кризисы вызывали потрясение личности и вновь возрождали переживания, которые в прошлом волновали и были причиной заболевания. Кризис — это модифицированная аристотелевская теория катарсиса, которая, не претерпев до настоящего времени существенных изменений, верой и правдой служит психотерапии. Катарсический метод, авторами которого впоследствии стали П. Жане и И. Брейер, также связан с понятием кризиса.

 

Doctor mirabilis

[25]

Другая сторона лечения заключалась в том, что чудесному доктору Месмеру, знатоку человеческой души, было известно, что чем сильнее вера в исцеление, тем больше выражена психологическая установка, которая обеспечивает готовность пациентов подчиниться его влиянию (внушению). Отсюда он делает вывод, что всякое основанное на вере лечение нуждается для усиления его действия в определенном магическом церемониале. И, как сведущий в психологии врач, он его создает. Прежде всего он окружает свою личность магическим ореолом, усиливает свой авторитет загадочностью, добивается, чтобы его возносили, и чем выше его возносили к Богу, тем меньше их различали.

По разработанному им сценарию лечение обставляется как событие неизменно чудесное и соответственно оформляется. Звучит специально сочиненная им музыка, струится дымкой приглушенный свет, курятся благовония, разряженные женщины источают аромат духов и запах взволнованной плоти. Экзотика и помпезность этого ритуала делали свое дело: люди, поверив в чудо флюида, погружались в специфическое состояние. Так вера в авторитет Месмера, его личное обаяние, а также таинственная атмосфера, в которой протекали сеансы, эффективно ликвидировали психосоматические симптомы. Между тем Месмер продолжал верить, что это происходит от воздействия его личного магнетизма, передаваемого водой, текущей по железным ручкам чана.

Особое место в сеансах Месмера занимала написанная им специальная музыка. В использовании музыки он не был новатором. Культуру какой бы страны мы ни взяли, везде можно найти сведения об использовании музыки для нормализации душевного состояния людей, то есть в психотерапевтических целях. В Китае, Индии, Египте и Древней Греции врачи и жрецы, философы и музыканты использовали звуки музыки для врачевания. Древнегреческий философ, политический деятель и врач Эмпедокл из Акраганта (ок. 490 — ок. 430 гг. до н. э.), жрец Аполлона, обладавший обширными познаниями в естественной истории и медицине, по преданию, добровольно нашедший смерть в кратере Этны, будучи главой сицилийской медицинской школы, одним из первых обратился к музыке как к средству лечения душевнобольных. Геометр и врач Пифагор с о. Самос, ученик Ферекида, по некоторым источникам — Фалеса, основатель храмовой медицинской школы в Южной Италии, также использовал лечебное воздействие музыки, особенно для лечения хронических болезней, происходящих от страстей. С успехом употреблялись для лечения речитативы из песен Гомера и Гезиода. Эти средства были рассчитаны на целительную силу души. Весьма вероятно, что такая техника психического воздействия существовала еще в орфический период, так как пифагорейская школа считается преемником и продолжателем орфического учения, а легенда об Орфее недвусмысленно повествует о «магической» силе его музыки. По некоторым сведениям, Платон посещал Египет для обучения египетским мистериям. Техника достижения экстаза была описана в III–IV веках н. э. автором из школы неоплатоников, лечебное же воздействие транса использовалось древними римлянами. Русский физиолог И. Р. Тарханов в 1894 году на Всемирном конгрессе врачей в Риме сделал доклад «О влиянии музыки на человеческий организм» (1893). Тарханов в музыке различает физическую, физиологическую и психологическую стороны. По мнению Тарханова, звук действует не только на орган слуха, но и на всю чувствующую поверхность тела. Обезглавленная утка отвечает на звук автоматическими движениями. Глухонемые и слепые оценивают музыку по ощущению ритма и вибрации органов. Музыка изменяет частоту дыхания и сердцебиения, увеличивает объем мозга, действует на выделительные органы — почки, потовые железы. Биотоки дают возможность улавливать действие музыки, что впервые установлено Тархановым. Производя плетизмографию, он выявил изменения в кровенаполнении органов, а при динамометрии — отражение мира звуков на мышечной силе.

Экспериментально установлено, что специально подобранная музыка может способствовать заживлению ран, лечению воспалительных процессов и пр., не говоря уже о том, что музыка увеличивает физическую работоспособность и ускоряет восстановление частоты пульса и кровяного давления после физической нагрузки. Один из первых научных экспериментов по изучению влияния музыки на сердечнососудистую систему был проведен в 1895 году английскими врачами Бинетом и Кортером. Они показали, что веселая музыка действует на сердечную деятельность и скорость кровообращения как стимулятор, в то время как печальная, мягкая, заунывная музыка действует угнетающе. Музыка — великий регулятор настроения и чувств человека — может управлять многими сторонами его психической жизни. Одновременно может служить для лечебной цели — своего рода вибраторный метод лечения, введенный Шарко, — молекулярный массаж тканей и органов.

Звуки влияют на вегетативную нервную систему, одной из важных функций которой является регулирование просвета кровеносных сосудов. Степень сужения кровеносных сосудов и увеличение интенсивности шума линейно пропорциональны. Отечественным физиологом и гигиенистом К. М. Догелем было выявлено, что различные мелодии, а также одна и та же нота, сыгранная на разных инструментах, и различная высота этих нот вызывают у одного и того же человека изменения в кровообращении. Профессор Догель считал, что наибольшее влияние на человека оказывает органная музыка.

Музыка стараниями Месмера войдет в арсенал психотерапевтических средств XX века под названием «музотерапия». Нечего и говорить, что музыка обладает определенным медитативным и внушающим эффектом. Особо следует подчеркнуть, что Месмер первым показал путь, как через музыку, театрализацию (декорации и прочие аксессуары), через группу (скопление пациентов) добиться взаимоиндукции и далее — исцеления.

 

Психотерапия Месмера

Обобщая разговор о месмеровской практике, остается сказать следующее. Связывая возникновение любой болезни с нарушением равновесия в распределении внутри организма особой мифологической жидкости — универсального флюида, Месмер считал, что магнетизер способствует более гармоничному распределению этого флюида, то есть изменению, вызывающему у пациента особые конвульсии — криз. При этом он искренне верил, что именно его метод, пассы, вызывает «телесную разрядку», «исцеляющий криз», несущий облегчение. На самом же деле суть исцеления коренится в психологическом факторе. Несмотря на то что месмеровское лечение осуществлялось без слов, без приказов, тем не менее они скрыто содержались в его намерении помочь пациенту. Трудно представить, что порой одного лишь намерения врача бывает вполне достаточно, чтобы пациент, бессознательно опираясь на этот подразумеваемый приказ (косвенное внушение), «отказался» от своих симптомов.

Надежда, воображение, вера и подражание составляют структуру внушения. Что касается веры, то она не только рождает событие, она — результат опыта, она — факт, происходящий изнутри и порождающий опыт. Месмер интуитивно чувствовал, что нечто произойдет именно потому, что больной верит, что оно произойдет. По этой формуле все и совершалось. Безграничная вера, что пассы или прикосновения к стержню, отходящему от чана, через криз приведут к исцелению, вызывала кризы и избавляла от недугов. В сознании людей идея исцеления опосредованно связывалась с ритуалами. Пассы, музыка, атмосфера, вся обстановка, царившая вокруг месмеровского сеанса, были элементами косвенного внушения, которое вызывало у пациента изменение сознания, то есть гипноз. Д-ра Месмера не понимали, по поводу его метода лечения бытовали различные саркастические высказывания. Например, современник Месмера, профессор Прусского кадетского корпуса Иоганн Самуэль Галле, высмеивал утешающий голос и одежду Месмера. «Не может быть, чтобы „ничего“ лечило», — насмешливо говорил он. И спустя 100 лет положение не изменилось. Например, доктор А. Кюллер безжалостно оценил способ практического применения животного магнетизма: «Способ лечения при помощи флюида, проводящих железных прутьев, опилок и толченого стекла может быть резюмирован в двух словах: магический жезл и пыль в глаза» (Кюллер, 1892).

Неправильно, однако, обвинять Месмера в мистификации, поскольку в психотерапии, которой он интуитивно занимался, невозможно отделить науку от искусства. Сначала в Древней Греции философы, из которых многие были врачами, подобно жрецам, употребляли суеверные средства, чтобы приобрести доверие страждущих. Впоследствии, когда они сбросили маску ученых-жрецов и стали лечить рациональными средствами, это привело к тому, что врачам стали доверять меньше, чем жрецам.

Во времена Месмера медицина была немыслима без примеси чудесного. Поэтому старания некоторых врачей «разлучить Эскулапа с его сестрой Цирцеей», то есть избавить медицину от чудесного, только снижали эффективность лечения. В настоящее время снова произошло смещение объекта веры. Она перемещается от врача к колдуну. Сначала жрецы были врачами, теперь врач должен снова стать жрецом, похожим на Месмера. В этой связи вспоминаются слова известного психиатра В. Л. Леви: «Сегодня больные меньше верят врачам, чем шаманам, по этой причине трудно стало лечить».

Последнее замечание заслуживает особого внимания. Психотерапия имеет тогда эффект, когда лицо, нуждающееся в ее помощи, верит в силу усвоенной обществом традиции, что осуществляющий психотерапевтическое воздействие может ему помочь. «Кто не верит, тот не может рассчитывать на лечение верой», — говорил психоневролог, родоначальник психотерапии в нашей стране, академик В. М. Бехтерев. Вера — это то предварительное условие, выполнение которого может допустить применение психотерапии, а в случае успеха привести больного к избавлению от болезней.

Наши предки излечивались средствами, над которыми современная медицинская наука скептически посмеивается и снисходительно объявляет недейственными и даже опасными. Например, мышиный помет, паутина, различные яды и металлы. И все потому, что трудно представить, что случаи исцеления с помощью абсурдных средств объясняются внушением. Между тем на протяжении веков передовые врачи высказывали догадки, что независимо от эпохи все методы лечения и применяемые средства в громадной степени обязаны внушению; там, где совершается исцеление, внушению принадлежит огромная, труднообозримая роль.

К XIX веку становилось все более очевидно, что внушение проникает самым утонченным образом во все области нашей жизни и является универсальным фактором социального взаимодействия. В большей степени это относится к лечебному процессу. Вступая с терапевтическими мероприятиями в самые сложные сочетания, внушение может или усиливать, или ослаблять воздействие различных лечебных средств. Любому, безусловно, лечебному фармакологическому препарату всегда сопутствует в своей скрытой форме внушение. Оно может придавать лечебное свойство даже индифферентному веществу, так что к действию лекарств его следует или прибавлять, или вычитать.

Известно, например, что если врач предложит больному какое-либо нейтральное средство, которое не производит никакого лечебного воздействия, так называемое плацебо, то при наличии одной лишь веры пациента в это средство можно рассчитывать на улучшение его самочувствия. Латинский термин «плацебо» дословно означает «понравлюсь». Он относится к загадочным механизмам, посредством которых сила внушения может привести к физиологическим изменениям.

Примечательно, что научные методы испытания лекарств в ортодоксальной медицине явились наиболее эффективным научным доказательством существования силы этой связи между сознанием и телом. На практике это взаимодействие настолько мощно, что при испытаниях лекарств стараются совершенно отделить этот эффект от эффекта лекарственных средств. Результат такого взаимодействия наблюдался и измерялся буквально тысячи раз; в этом смысле оно подтверждено медицинскими исследованиями и является реальным и достаточно явно выраженным явлением. Однако отделить внушающий эффект лекарства от эффекта самого лекарства до сих пор никому не удалось. Не будет преувеличением сказать, что лекарственные средства на 80 % носят психологический эффект.

Многие авторы пишут, что невозможно определить, что помогло больному — то лекарство, которое прописал врач, или те слова, которые он в тот момент произнес по поводу эффективности лекарства. Слова врача и его статус являются косвенным внушением. Иногда бывает достаточно, чтобы врач предупредил о наступлении какого-то действия от лекарства или больной сам его предполагал, чтобы лекарство подействовало, пусть даже оно сделано из хлеба и сахара. А так как большинство людей становятся впечатлительными, когда дело касается их здоровья, то ежедневно появляющиеся новые медикаменты действуют до тех пор успешно, пока на них не пройдет мода или не обнаружится, что они не эффективны или даже вредны.

Среди многочисленных средств, которыми заполнены старинные медицинские книги, самая ничтожная часть, как мы теперь знаем, обладала определенными фармакологическими свойствами, действие же других было обусловлено внушением. Типичным примером такого действия является в истории медицины сурьма, открытая и введенная в практику средневековым ученым монахом-алхимиком. После того как ядовитое средство сурьма, занимавшая в течение нескольких веков видное место в терапии, в середине XVII века начала терять свою популярность, произошло событие, благодаря которому она вновь приобрела известность.

В 1658 году Людовик XIV заболел брюшным тифом. Врачами было испробовано много лекарств, но температура не падала и состояние короля не улучшалось. Болезнь продолжалась уже значительное время, и придворные врачи, видя свое бессилие, начали терять всякую надежду на выздоровление. На консилиуме было решено последовать совету лейб-медика короля Валло и назначить уже почти вышедшее из моды средство — сурьму. Людовику XIV стало лучше. Это совпадение послужило тому, что улучшение было приписано последнему средству, и сурьма вновь заняла свое почетное место в терапии. По выражению декана медицинского факультета Парижа Патэна, препараты сурьмы «убили больше больных, чем шведский король в Германии» (Flourens, 1857, р. 182).

Фрейбургский профессор Дангейм в книге «Универсальная медицина» (1610) предложил в качестве панацеи от всех болезней искусственное золото, полученное из свинца. И это средство долгое время помогало, пока не была признана его вредность. Однако уже Парацельс, хотя и считается отцом фармакологии, не был склонен преувеличивать значение лекарств. Он признавал психологическую сторону различных лекарств и считал, что при их применении большую роль в выздоровлении играют воображение пациента и его к ним доверие.

Внушение тысячелетия держало в неведении врачей и больных относительно специфического действия лечебных процедур, причиняя величайший ущерб научному развитию терапии. Медики искренне верили, что в будущем научная терапия из каждого лечебного способа строго поставленными опытами исключит суггестивный элемент. При этом они отдавали себе отчет, что задача предстоит крайне трудная и деликатная. Но, увы, она оказалась практически невыполнимой. Связано это с тем, что, как бы мы ни изощрялись, исключить внушение невозможно. Оно не устранимо из лечения и всегда присутствует в какой-либо из своих форм. Процесс лечения не бывает нейтральным: прямое внушение проявляется в отношении врача к больному, в его настроении, пожеланиях, в атмосфере, обстановке и эмоциональном фоне, возникающем вокруг больного (выраженном на словесном и бессловесном уровнях), и многом другом, что не поддается учету. Косвенное же внушение включает в себя кроме речи установки, эмоции и несловесные приемы, к которым можно причислить «речь тела», мимику, позу, а также авторитет как личности врача, так его должности и звания.

В отношении косвенного, иначе непрямого, внушения доктор Фрейд писал: «Некий фактор, зависящий от психического состояния больного, воздействует без нашего ведома на результат всякого лечебного процесса, осуществляемого врачом» (Freud, 1925 A, S. Е., XX, р. 14). Фрейд называет его также «доверительным ожиданием». Шире говоря, под этим фактором он подразумевает установку, мотивацию, ожидание, веру, представление и воображение пациента. Как видим, практически невозможно создать экспериментальную ситуацию, исключающую фактор внушения полностью. К сказанному добавим слова Шертока: «Непрямое внушение — это аффективная данность, не устраняемая при ее осознании. Она существует на архаическом, доязыковом и досимволическом уровне, подобно отношению матери и младенца».

Даже неполное перечисление средств внушения свидетельствует о том, что внушение присутствует во всех видах лечения, заключено в любой форме врачебного воздействия. Неслучайно Фрейд назвал внушение «изначальным и неустранимым феноменом, фундаментальным фактом психической жизни человека» (Freud, 1921, р. 148–149). Как показала практика, внушение не устранимо не только из терапии, но и вообще из общения. Оно всегда присутствует в явной или скрытой форме.

Старые авторы (Льебо, Форель, Бернгейм) писали, что психическое предрасположение больных всегда присоединяется к любому методу лечения, предпринятому врачом, как в благоприятном смысле, так и в негативном, препятствующем этому лечению. Этот факт традиционно назывался внушением. Таким образом, врачи всегда применяют психотерапию, хотя сами могут этого не сознавать.

 

Триумфатор

Жизненный девиз Месмера «Для меня нет среднего пути. Все или ничего» побуждал его к решительным действиям. Одержимый идеей своей особой миссии, он добился многого. Не прошло и года, как Месмер начал лечить, а его слава уже перешагнула далеко за границы Австрии. Но это не изменило к нему отношения врачей Венского медицинского факультета как к шарлатану. Задетый этим за живое, Месмер хлопочет перед факультетом о назначении комиссии, а также просит разрешения лечить в госпиталях, чтобы доказать свою правоту. Это разрешение он получил, но комиссию не назначили.

Вена быстро оказалась взятым бастионом. Паломники со всех мест устремились к чудотворцу. После целого ряда успешных исцелений Месмер приобретает широкую известность и становится одним из богатейших людей этого чудесного города. И это несмотря на то, что гонорар в венский период своей практики он не требовал. Месмер — богатый человек, филантроп, но уже не за горами и другое время.

По поводу исцелений было много шума. Вена заговорила об исцелении девицы Звельферин, ослепшей 17 лет назад, истеричной и чахоточной девицы Осин и девицы Марии Терезии фон Парадиз, с самого раннего детства ничего не видевшей. В результате таких триумфальных удач толпы людей, томимые жаждой целебных прикосновений магистра, осаждают дом Месмера на Загородной улице, № 261. Вельможи приглашают в замки, королевские дворы сопредельных стран пользуются его врачебными услугами. Месмера приглашают для консультации то в Венгрию, то в Баварию. О нем наперегонки пишут газеты. В салонах Вены о его методе спорят: кто возносит до небес, а кто ругает на чем свет стоит. Но удивительное дело — равнодушных нет. Все хотят на себе испытать действие животного магнетизма или хотя бы узнать о нем. Это был период настоящего триумфа. Может быть, впервые Месмер понял, что флюид — это его личное счастье.

Опьяненный собственными успехами, Месмер рассылает в 1775 году письма во все европейские академии. В письмах без излишней скромности он излагает 27 вышеприведенных тезисов своего учения. Принципы, изложенные в его тезисах, были непонятны, многие из них противоречили известным физическим законам. Например, в 13-м тезисе он пишет: «Наблюдения свидетельствуют о существовании особой тонкой материи, которая проникает во все тела, не обнаруживая при этом заметного ослабления своей деятельности». Этот тезис ясностью мысли не отличается и говорит не больше, чем другие. Возьмем наугад 27-й тезис. Он начинается словами: «Изучение животного магнетизма доставит врачу возможность судить о степени болезни всякого пациента». Но тщетно искать в его сочинениях сведения о том, каким именно образом при посредстве животного магнетизма можно судить о степени болезни.

Магистр животного магнетизма объяснял свою теорию путано. В ту пору определеннее выражаться Месмер и не мог, и не потому, что не обладал достаточной остротой мышления, а в связи с загадочностью самого процесса. Наука и сегодня затрудняется определить структуру, сущность и функции как гипноза, так и суггестии. Особую сложность вызывает понимание отношений между внушением и гипнозом, гипнотизером и гипнотизируемым, что в индукции гипноза является ключевым фактором.

Приведем выдержку из эссе писателя Томаса Манна «Блаженство сна», из которой видно, что Месмер умел четко выражать свои мысли и суждения его были проницательны и содержательны. «С тех пор, — пишет Томас Манн, — я всегда с удовлетворением отмечал в книгах все, что там говорилось во славу сна, и когда, например, Месмер высказывает предположение, будто сон, в котором протекает жизнь растений и от которого младенцы в первые дни своей жизни пробуждаются лишь для принятия пищи, является едва ли не самым естественным, изначальным состоянием человека, наилучшим образом способствующим его росту и развитию, — это находит сочувственный отклик в моем сердце. Разве нельзя сказать: мы бодрствуем лишь для того, чтобы спать? — полагает этот гениальный шарлатан. Великолепная мысль, а бодрствование — это, пожалуй, лишь состояние борьбы в защиту сна…»

Ответ Месмеру пришел лишь от Берлинской королевской академии наук и литературы. В нем говорилось, что академия считает теорию Месмера по меньшей мере абсурдной, а притязание на наличие открытия — иллюзией. Месмер не отчаивается. Он отправляется сначала в Швейцарию, где в госпиталях Берна и Цюриха лечит больных, затем 10 ноября 1775 года прибывает в Мюнхен. Здесь после многочисленных случаев исцелений, в особенности при дворе, впервые он добивается официального признания. В этом же году он вылечил графа Каэтано из Берлина, маркиза Тисарта из Бобурга, президента Баварской королевской академии наук фон Остервальда от частичной слепоты и паралича, а также известного математика Бауэра от надвигающейся слепоты.

Ряд удачных исцелений принес Месмеру оглушительный успех. Недавно еще безнадежно больной фон Остервальд, поправившись, подробно описывает свое состояние до лечения и после. «Словно по волшебству, — говорит он, — я был избавлен от недуга, не поддававшегося никакой врачебной помощи». Тем же, кто сомневается или вообще не верит, что его исцеление имело место, Остервальд заявил: «Если кто скажет, что история с моими глазами — одно воображение, то я отвечу, что удовольствуюсь этим и ни от одного врача в мире не потребую большего, нежели сделать так, чтобы я воображал себя совершенно здоровым». Переполненный благодарностью, Остервальд опубликовал в аугсбургской газете свидетельство о своем счастливом исцелении, где говорилось: «Все, что сделал здесь Месмер, исцеляя больных от различных болезней, дает основание предполагать, что он подсмотрел у природы одну из самых таинственных ее движущих сил».

«Гелизий, Вебер, младший Унцер подтвердили эффективность метода Месмера», — признает непримиримый критик Месмера профессор И. С. Галле (1798, т. 4, с. 356). В результате врачебного триумфа Баварская королевская академия, учрежденная в 1759 году курфюрстом Максимиллианом III преимущественно для исторических исследований, 28 ноября 1775 года торжественно избирает Месмера своим членом. В постановлении сказано: «Академия убеждена, что труды столь выдающегося человека, увековечившего свою славу особыми и неоспоримыми свидетельствами своей неожиданной и плодотворной учености и своими открытиями, много будут содействовать ее блеску». Это было первое и последнее избрание Месмера в академики.

Возвратившись в Вену, он продолжает успешно лечить. Известно, что в этот период он исцелил в больницах и при дворе императрицы нескольких неизлечимых больных. Казалось, близится час полного триумфа. Но результат получился противоположный тому, на который он мог рассчитывать. Месмер поднимался по скользким ступеням успеха. Если раньше над ним потешались или просто не замечали, то теперь коллеги увидели в нем серьезного конкурента, от которого надо во что бы то ни стало избавиться.

 

Чем больше человек известен, тем больше у него врагов

Неожиданно Месмер начинает ошущать вначале затаенную, а затем и откровенную враждебность ученых. Отчасти это можно объяснить завистью, отчасти непониманием. Так или иначе, но растущее брожение перерастает в открытое сопротивление его магнетическим сеансам. В прессе появляются статьи, высмеивающие его метод и обвиняющие в знахарстве и шаманстве. Теперь все против него: враги — потому что он зашел слишком далеко, друзья — потому что он не удовлетворяет их неуемную страсть к магнетизму.

В марте 1776 года Месмер сообщает секретарю Баварской академии, что его идея «подверглась в Вене, вследствие ее новизны, почти всеобщему гонению». По истечении нескольких месяцев он пишет второе письмо, где говорится: «Я все еще продолжаю делать физические и медицинские открытия в своей области, но надежда на научное завершение моей системы в настоящее время еще более призрачна, мне приходится непрестанно иметь дело с отвратительными интригами. Здесь объявили меня обманщиком, а всех, кто верит в меня, — дураками. Так встречают новую истину».

Видя, что признания ученого мира скоро не добиться, Месмер решает отдать все силы для лечения неизлечимых больных. Причем он требует, чтобы тяжесть болезни подтверждалась медицинскими авторитетами и документами. Месмер наивно полагал, что таким путем переубедит коллег и добьется признания своего метода и тогда-то уж обязательно перестанут порочить его имя. Долгое время вся Вена только и говорила, что о различных исцелениях, но более всего об излечении известной, музыкально одаренной 18-летней певицы Марии Терезии фон Парадиз, которая с трех лет была незрячей. Это, между прочим, не мешало ей много концертировать. Однажды она даже играла в присутствии Моцарта, который ее похвалил. Множество ее неопубликованных композиций до сих пор хранится в Венской библиотеке.

Профессор Антуан Штерк, глава медицинского ведомства в Австрии и лейб-медик императора, по свидетельству историков, лечил Парадиз 10 лет. Он обкладывал ее мушками, пиявками и фонтанелями, поддерживал нагноение на голове в течение двух месяцев, а возникшее вследствие этого нервное расстройство успокаивал валерьяной, не забывая при этом целыми пригоршнями пичкать слабительным. В результате этого лечения к слепоте добавились судороги глазных яблок и начало психического расстройства. Полагая, что средств этих недостаточно, Штерк применил электротерапию. После трех тысяч сеансов лечения электричеством здоровье Парадиз окончательно было расстроено. Пытаясь стабилизировать ее состояние, Штерк не нашел ничего лучше, как применить усиленное кровопускание. При таком иезуитском лечении он еще и удивлялся: «Как же так, применяю такие интенсивные средства, а зрение не возвращается?» Справедливости ради следует сказать, что за 150 лет до Штерка известный де ла Боэ говорил: «Кто не умеет лечить болезни ума, тот не врач. Я имел случай видеть немного таких больных и многих вылечил, притом большей частью моральным воздействием и рассуждениями, а не посредством лекарств» (Deleboe, 1650, р. 253). В истории медицины есть и другие позитивные примеры, но, к сожалению, они не стали тенденцией.

Может показаться, что ограниченность терапевтических средств — это результат низкой квалификации Штерка. Увы, такова была общая тенденция или, лучше сказать, состояние медицины того времени. Последняя фаза лечения первого американского президента Дж. Вашингтона, умершего в 1799 году, вероятно, от воспаления легких, осложненного инфекцией горла, показывает, что спустя 50 лет медицина ничем существенным не обогатилась. Он, естественно, мог рассчитывать на самое лучшее по тем временам лечение. Его врач для начала дал ему выпить смесь мелиссы, уксуса и масла, что вызвало у больного рвоту и сильное расстройство желудка, а позднее он впал в бессознательное состояние. Отчаявшийся врач накладывал раздражающие компрессы, чтобы вызвать образование пузырей на коже ног и груди. Одновременно больному несколько раз пустили по 500 мл крови. Вскоре президент скончался.

Приведем несколько высказываний известных немецких врачей позднего времени.

Профессор Лейпцигского университета Иоганн Гейнрот (1773–1843), кстати, один из самых оригинальных и авторитетных руководителей так называемой школы психиков, советовал продолжать кровопускание в случае надобности до обморока; не жалеть пиявок, распределяя их вокруг бритой головы на манер венчика; полезно всыпать в кожные надрезы порошок из шпанских мушек или втирать сурьмяную мазь (цит. по: Каннабих, 1936, с. 251). Главный врач Бреславской больницы Всех Святых К. Ж. Нейман (1774–1850), патрон знаменитого Вернике, открывшего речевую зону в области коры головного мозга, учил: «Больного сажают на смирительный стул, привязывают, делают кровопускание, ставят 10–12 пиявок на голову, обкладывают тело ледяными полотенцами, льют на голову 50 ведер холодной воды, дают хороший прием слабительной соли» (там же).

Видя тщетность усилий Штерка с фон Парадиз, императрица прислала на помощь известного окулиста д-ра Вензеля. Тщательно обследовав больную, медицинское светило констатировало — больная неизлечима. В полном отчаянии родители обратились к Месмеру с просьбой помочь. По своему обыкновению, тот не обнадежил, что зрение можно вернуть, но обещал сделать все возможное. Поместив Парадиз у себя дома, Месмер стал проводить интенсивный курс магнетического лечения: водил руками перед нею и прикладывал свои ладони к ее голове и глазам. На четвертый день сокращение глазных мускулов ослабло и зрение стало возвращаться: сначала появилась чувствительность к свету, а затем стали вырисовываться и очертания предметов. Всего же лечение длилось с 9 января 1777 года по 24 мая того же года.

Доктор Месмер ликовал и, будучи несколько простодушным человеком, пригласил Штерка удостоверить его достижения. Вероломный и лукавый Штерк с кислой физиономией поздравил с победой, но начал интриговать. К нему присоединился д-р Барт (Barth), который считался в империи первым окулистом. Узнав из газет об успехе лечения, императрица пожелала в этом убедиться и приказала представить ей девицу. Однако злопыхатели не могли этого допустить. Причина зависти, как всегда, банальна: 1-й придворный врач и 1-й придворный окулист не желали рисковать своим положением. Кто знает, вдруг Месмер займет их место? Решили использовать родителей девицы.

Парадиз была дочерью секретаря императрицы и получала пенсию 200 золотых дукатов по причине своей инвалидности. Родителям без затей заявили: «Если императрица увидит вашу дочь здоровой, то лишит пенсии». Отец не желал расставаться с дополнительными средствами, поэтому предложил прекратить лечение, но мать воспротивилась. В доме начались скандалы. Заметив, что Парадиз восхищается острым умом Месмера, его очень пылкой душой, его сильным и мелодичным голосом, который казался ей сладостным, они стали упрекать девушку в том, что Месмер ей дороже и ближе родителей, и предложили сделать выбор. Между любимыми людьми выбирать всегда трудно. Для чувствительной и болезненной Парадиз, которая была тесно связана невидимыми душевными нитями с Месмером, дилемма оказалась непосильной: здоровье девушки пошатнулось. Между тем, пока она оставалась под наблюдением Месмера, особых проблем ее состояние не вызывало. Но стоило Месмеру внезапно прекратить магнетическое лечение, как болезнь снова вернулась.

О феномене разрыва межличностных отношений через сорок лет напишет маркиз Пюисегюр, одаренный ученик Месмера: «…внезапное прекращение магнетизирования всегда приносит вред» (Puysegur, 1811, р. 226). Тема отношений впоследствии станет отправной точкой психоанализа Фрейда, который откроет во внушении фактор «отношение». «Однажды у меня, — пишет Фрейд, — произошел случай, когда тяжелое состояние, полностью устраненное мной при помощи непродолжительного лечения гипнозом, вернулось неизменным после того, как больная рассердилась на меня безо всякой моей вины; после примирения с ней я опять и гораздо основательней уничтожил болезненное состояние, и все-таки оно опять появилось, когда она во второй раз отдалилась от меня» (Фрейд, 1989, с. 288).

Вскоре словно гром среди ясного неба разразился скандал. В обществе возникли слухи, что со стороны Месмера якобы имело место соблазнение фон Парадиз. Как только началась очередная склока, чувствительная ко всем эмоциональным колебаниям Парадиз вновь потеряла зрение. И здесь наконец-то Штерк развернулся. Ему представился удобный повод обвинить Месмера во всех грехах. Прежде всего Штерк, большой мастер дворцовых интриг, не преминул воспользоваться слухами и уверил императрицу в нравственном падении целителя. Обвинение в безнравственности не впервые становится орудием в придворной борьбе. Затем, не терзаясь угрызениями совести, он сообщил императрице, что Парадиз никогда и не прозревала, что Месмер просто ввел всех в заблуждение. Последовавшие за этой инсинуацией неприятности Месмера дают наглядное представление об эффективности злословия.

В довершение ко всем месмеровским бедам Штерк настроил против Месмера медицинский факультет, подключил архиепископа, кардинала Мигадзи и самую могущественную в Австрии инстанцию — комиссию нравов. Чтобы было понятно, какой властью располагала эта комиссия, остановимся ненадолго на этом вопросе. Мария Терезия впала в странное ханжество, которое наложило печальный отпечаток на всю общественную жизнь. Императрица неустанно блюла нравственность своих подданных. Это была ее святая святых.

С этой целью была учреждена целая армия «комиссаров целомудрия». Учреждение, должное стоять на страже добронравия, живо превратилось в орудие всеобщего притеснения… В Европе императрицу считали чересчур рьяной поборницей нравственности. Воспользовавшись ее недовольством, Штерк спешно издает указ: «Именем Императрицы приказываю положить конец мистификациям Месмера».

Австрийское правительство предписало Месмеру под страхом ареста срочно покинуть страну. Оказавшись в безвыходном положении, Месмер вынужден немедленно прервать все лечебные сеансы. Утомленный сизифовой работой и убедившись, что «не славен пророк в отечестве своем», Месмер в марте 1777 года спешно выезжает сначала в Швейцарию, потом во Францию. Так, государство насильно после 12-летней практики отняло у психотерапевта его пациентов. Душевное состояние врача Месмера, естественно, отразилось на самочувствии его больных.

Венский медицинский факультет доволен — он достиг своей цели: врач, пользующийся непонятными средствами лечения, навсегда устранен. Месмера с помпой исключают из числа членов медицинского факультета Вены. Пройдет без малого сто десять лет, и снова члены факультета встретятся с этим же методом лечения и так же яростно ополчатся на его автора Фрейда. Сравнению отношений фон Парадиз и Месмера, с одной стороны, и Анны О. и Брейера — с другой, посвящено множество исследований.

 

Французский период

Парижские события роковым образом повторяют австрийский сценарий: сначала шумный успех, слава, а затем, после учиненного Королевской академией разбирательства, полный разгром и униженное выдворение за пределы Франции. Однако все по порядку.

10 февраля 1778 года в Париж въехал великий чудотворец Месмер, и надо же случиться такому совпадению: через другую заставу въезжал Вольтер, великий ниспровергатель чудес, ненавидевший схоластику и предвзятые метафизические системы, которые оправдывают суеверия. Такова ирония судьбы.

Вольтер прожил бурную жизнь, где было место для безумной любви и мрачной тюрьмы. В год рождения Месмера ему было уже сорок лет, а он впервые встретил любимую женщину, умную и образованную поклонницу Ньютона и переводчицу его «Начал», маркизу Эмилию дю Шатле (1706–1749). И десять лет в замке Сире возлюбленные были счастливы…

Вольтер

Теперь это было последнее путешествие Вольтера в Париж, которого он не видел тридцать лет. Через три месяца он умрет, и его труп тайно ночью увезут в Швейцарию.

1778 год был чрезвычайно важным в жизни 44-летнего Месмера. Приехав в Париж, он поначалу просто хотел отдохнуть и, что называется, перевести дух после венских баталий.

Но не устоял перед искушением известностью и решил познакомиться с ученым миром и сообщить о своем открытии. К этому его подталкивал прием, оказанный парижанами Вольтеру: народ встречал его так, как ни одного, даже самого прославленного монарха. Где бы он ни появлялся — всюду были восторженные овации; тысячи людей шли за каретой писателя; увидев его в ложе театра, весь зрительный зал и артисты на сцене встали и долго рукоплескали знаменитейшему из смертных.

30 марта 1778 года Королевская академия наук пригласила Вольтера на свою сессию в качестве почетного председателя. От Месмера не укрылось, с каким почтением встретили философа академики. «А ведь эта огромная, безмерная, застывшая в мраморе и металле слава начиналась совсем иначе, — вспоминал Месмер. — С дерзких, колючих насмешек иронического ума, навлекших на юного автора эпиграмм суровую кару — заточение в казематах Бастилии».

Антон Месмер жаждал восхищения и уважения, как, впрочем, любой ученый. Ему не терпелось представить миру новую терапию, найденную им и столь чудесно помогающую больным, спасающую от болезней и даже, возможно, от смерти. Он мечтал рассказать о своих открытиях и теориях всему медицинскому миру. Однако Месмер понимал, что действовать в одиночку ему не под силу, ведь он не обладал положением и весом в парижских медицинских и научных кругах, что могло обеспечить принятие его революционной концепции. В Париже имелся десяток врачей, посылавших к нему пациентов, хотя большинство знало, что он добивался положительных результатов. Вместе с тем он не был признан медицинским факультетом Сорбонны и другими медицинскими сообществами, и ему не предлагали вступить в их ряды.

Располагая сведениями о том, что в философском салоне соратника Дидро и Гельвеция, Гольбаха, принимавшего участие в создании возглавляемой Дидро «Энциклопедии», обсуждались вопросы социальнополитического и духовного обновления Франции, Месмер послал Гольбаху рекомендательное письмо от своих друзей, известных венских врачей. Барон Поль Анри де Гольбах родился в Германии (Эдесхайм, Пфальц) и не прерывал культурных связей с немецкими учеными и врачами. Он, несомненно, симпатизировал своему соотечественнику, плохо ориентировавшемуся в Париже. Расположение основателя школы атеизма объяснялось еще и тем, что в свое время он также пострадал от властей придержащих: 13 августа 1770 года его книгу «Система природы, или О законах мира физического и мира духовного» публично сожгли по приговору парижского парламента.

Поль Гольбах пригласил Месмера на обед, где присутствовали доктор Кабанис и другие видные парижские ученые. Автор животного магнетизма старался изложить принципы своей теории как можно доступнее. Но беда в том, что говорил он на французском языке с сильным немецким акцентом, что затрудняло понимание его доктрины. Многие из собравшихся не разделяли взглядов Месмера. Несмотря на это, он говорил уверенно, почувствовав симпатию Гольбаха, который обещал представить его президенту Парижской академии. Но идиллии во вкусе сентиментализма не получилось. Дальнейший сюжет развивался скорее по законам готического романа, вроде «Эликсира дьявола» Э. Гофмана, где действует преступный монах Медард, подхваченный колдовским смерчем.

 

Обманутые ожидания

Признание ученых — вот, пожалуй, единственное, к чему так неуклонно стремится тщеславие Месмера. Именно поэтому он обратился за поддержкой к Гольбаху. Однако свои надежды Месмер принял за действительность.

Поль Гольбах без лишних проволочек содействовал встрече Месмера и президента Королевской академии, философа Леруа. В ученом мире Жорж Леруа (Leroy Georges, 1723–1789) был известен как ученик Кондильяка, энциклопедист, защитник Гельвеция, автор одного из первых опытов сравнительной психологии. Месмер читал его основные произведения: «Испытание критиков книги духа» (1760), «Размышления о ревности» (1772), «Трактат о животных» (1781), — и они вызвали у него живой интерес.

Академик Леруа, очарованный Месмером, взялся представить на рассмотрение академии вопрос о животном магнетизме. Месмер и не предполагал, что академики давно взяли за правило объявлять нелепыми бреднями все, что нельзя ухватить пинцетом и вывести из правил арифметики, выметая, таким образом, вместе с суеверием и малейшее зернышко непознанного. То, что нельзя математически проанализировать, они в своем высокомерии признавали призрачным, а то, чего нельзя постигнуть органами чувств, не только ничтожным, но и просто несуществующим. К таким преисполненным самодовольства ученым устремился Месмер.

И вот долгожданное собрание академии. Месмер с волнением ожидает минуты, когда Леруа начнет речь. Но что это? Леруа докладывает, но академики его не слушают. Одни (Рокелор, Буажелан и непременный секретарь Мармонтель) громко смеются, переговариваются, другие (Флориан, Д'Аламбер) демонстративно входят и выходят из зала. Докладчик призывает к порядку, прерывает речь, выжидает — ничего не помогает. Зал постепенно пустеет, а опоздавшие, заслышав, о чем говорит оратор, тут же стремительно покидают зал. Осталось несколько человек. Некоторые дремлют, другие нарочито громко разговаривают и отпускают шуточки. Леруа, выходец из древнего аристократического рода, слишком хорошо воспитан, чтобы одернуть виновников такого неуважения. Видя, что докладчик не собирается заканчивать, академики потребовали сделать перерыв. Самолюбие Месмера уязвлено, он просит растерянного г-на Леруа перенести собрание, дождаться другого, лучшего случая.

В целом дебют провалился, но несколько членов академии, заинтересовавшись опытами, попросили представить доказательства, что животный магнетизм может применяться в терапии. Месмер предостерегает, что доказательства очень тонки и дают повод для различных истолкований. Без глубокого знания предмета может показаться, что больной поправился и без посторонней помощи, то есть выздоровление произошло спонтанно или от причин, не поддающихся рациональному анализу. Убедившись, что с помощью умозрительных доводов ничего не добиться, Месмер соглашается тут же приступить к опытам.

В соседней с залом комнате ожидал больной. Месмер показал на нем, что с помощью животного магнетизма можно вызвать и устранить известные симптомы: «притупить или обострить каждое из чувств, вызвать галлюцинации, например запаха, притупить обоняние, извратить вкус, образовать искусственно нарыв и тут же устранить, перемещать по телу пальцем боль» и т. п. Демонстрация животного магнетизма не убедила академиков. Для вынесения окончательного вердикта комиссия выдвинула дополнительные условия. Месмеру предложили подобрать тяжелых больных, лечащихся у парижских знаменитостей, на которых заведены истории болезней, и провести с ними 3-месячный курс. Это произошло в первых числах сентября 1778 года.

Через три месяца наступил срок проверки результатов. Как и было условлено, Месмер переслал в академию через графа Буажелена выписки из историй болезней за подписью нескольких членов медицинского факультета Парижского университета. В них констатировалось, что некоторые больные совершенно поправились, другие заметно улучшили свое здоровье. Месмер с нетерпением ждал ответа, однако, увы, не дождался.

22 ноября 1778 года Месмер обращается в академию с письменной просьбой: официально назначить комиссию и проверить результаты лечения, как и было, собственно, предусмотрено условиями договора. Между тем комиссия не была назначена и даже ответом академия его не удостоила. Месмер всеми своими действиями стремился доказать, что он ученый, а не шарлатан, в чем его пытались уличить. Но Для этого требовалось как минимум быть избранным в члены академии. А это было невозможно без серьезных научных заслуг. Понимая это, Месмер мучительно искал аргументы, доказывающие, что он имеет право на признание своих иностранных коллег.

Чтобы понять, мог ли Месмер быть признан академией, тем более стать ее членом, надо знать, какие в ней царили нравы. После этого мы, быть может, лучше поймем причину фиаско Месмера в ее стенах.

Барон Монтескье, юрист, философ, писатель, в «Персидских письмах» (1721) показывает дух тогдашней академии, оторванной от практической жизни и конкретных потребностей общества. «Кому нужны, спрашивает Рика, мудреные книги, в которых исследуются всякие высокие материи и полностью игнорируются факты? Особенно удивила Рика наглость, с которой какой-то спесивый ученый одним махом решил три вопроса морали, четыре исторические проблемы и пять физических задач».

Архивы академии указывают на тот факт, что даже по прошествии ста лет с момента обращения Месмера в этом учреждении науки и культуры в подходе к инновациям принципиально ничего не изменилось. Приведем лишь один пример. Физик Дюмонсель представил академии фонограф Эдисона. Когда аппарат воспроизвел фразы, записанные на его цилиндре, вдруг один из академиков устремился к представителю Эдисона и, схватив его за горло, воскликнул: «Несчастный, мы не дадим одурачить себя какому-то чревовещателю!» Этим академиком был Бульо, а история происходила 11 марта 1878 года. Любопытнее всего, что даже через шесть месяцев, то есть 30 сентября, на таком же заседании он подтвердил, что и по зрелом размышлении по-прежнему не находит здесь ничего, кроме чревовещания. Фонограф, по его мнению, лишь акустическая иллюзия. Серьезными объяснениями он себя не утруждал. «Нельзя же допустить, — говорил Бульо, — чтобы низкий металл мог заменить благородный аппарат человеческой речи».

Французские академики кичились своей высокой моралью. Известно множество фактов, компрометирующих многих чиновников от академической науки. Так, во времена революции 1789–1794 гг., доказывая свое гражданское усердие на благо отечества, а главное, чтобы не быть, боже сохрани, заподозренной в оппозиции, академия поспешила назначить от себя трех комиссаров с неограниченными полномочиями для того, чтобы уничтожить все предметы, которые могли считаться монархическими эмблемами. Непременный секретарь академии с 1785 года, философ-просветитель, энциклопедист, политический деятель, социолог и математик, Никола Кондорсе, известный своим «Эскизом исторической картины прогресса человеческого ума», в пылу революционного угара предложил не более и не менее как сжечь Национальную библиотеку, следствием чего должно было стать уничтожение важных исторических материалов. Таким запомнился маркиз Карита де Кондорсе.

Другой член упраздненной революцией Французской академии, швейцарский политический деятель и ученый Фредерик Сезар де Лагарп (1754–1838), воспитатель (1784–1795) будущего русского императора Александра I, потребовал уничтожения королевских гербов на книжных переплетах Национальной библиотеки. Когда же ему заметили, что подобная операция обойдется не менее чем в четыре миллиона, он с легким сердцем отвечал: «Можно ли говорить о каких-то четырех миллионах, когда речь идет об истинно республиканском деле?» Это предложение было выполнено, о чем свидетельствует документ, сохранившийся в Национальном архиве. Тот же Лагарп комментировал трагедии Расина с фригийским колпаком на голове.

Поль Пелиссон (1624–1692), историограф Людовика XIV, автор труда по истории Французской академии, рассказывает занятный случай. Академик Мезере принял за правило всем новым кандидатам в академию класть при избрании черные шары. Очень долгое время удивлялись, что при единогласном избрании в числе шаров всегда присутствовал один черный. Кто был автор, долго оставалось тайной. Когда тайна открылась, у Мезере спросили: «Что вас побуждает класть черняки кандидатам, когда вся академия его избирает единогласно?» «Надо же оставить потомству какое-нибудь доказательство, что в наше время выборы в академики были совершенно свободные», — ответил Мезере, намекая на многих академиков, принятых по приказу свыше.

Случай с Корнелем, когда академия, мягко выражаясь, оказалась недальновидной, раскритиковав его «Сида», не единственный. Так, например, Английская академия отвергла громоотвод Франклина и не сочла даже возможным напечатать о нем сообщение ученого в своих отчетах. Франклин интересовался природой молнии, ставил эксперименты и, предчувствуя опасность, которую она может принести, предложил устройство — громоотвод. Его предложение вызвало скепсис.

Вспоминая тех, кому отказала академия в признании заслуг, надо сказать о Роберте Фултоне, проект которого о применении пара в судоходстве рассматривался по поручению Наполеона в Парижской академии. Кроме того, Фултон придумал подводное судно и торпеду. Фултона сочли за резонера, а план его на основании математических расчетов был признан нелепостью. Устав бороться, изобретатель покинул Францию, и через четыре года, в 1807 году, его пароход «Клермонт» вышел на рейд Нью-Йорка. 24 февраля 1815 года жестокая простуда свела гениального механика в могилу. Конгресс штата Нью-Йорк почтил память изобретателя трауром.

Английский врач Генри Гикмен предложил использовать закись азота в качестве анестезирующего средства. По предложению короля Карла X Французская академия отвергла это средство, ссылаясь на вредность веселящего газа, чем на время задержала это революционное открытие. Та же академия отвергла предложение выдающегося физика Доминика Араго об устройстве электрического телеграфа. Но и это еще не вся спецификация. Известие о происшедшем в 1790 году метеоритном дожде было принято Бертолленом, Араго и Лапласом за нелепую шутку, Лавуазье высказал даже подозрение, что камни были нагреты искусственно.

Луи Пастер подвергся нападению Медицинской академии за свою вакцину против бешенства. Печальная участь постигла противооспенную прививку Эдварда Дженнера.

Стоит только вспомнить страшные последствия эпидемий, как станет понятно, какое значение имело открытие вакцинации для медицины. Тем не менее Дженнеру приходилось упорно убеждать в силе предохранительной прививки своих коллег, с которыми он часто встречался в Альвестоне, близ Бристоля. В конце концов он довел их до такого состояния, что они пообещали исключить его из общества врачей, если он не прекратит надоедать им этим безнадежным предметом.

Несмотря на убедительное и ясное изложение Дженнером проблемы, в истории медицины найдется не много открытий, которые возбудили бы такое ожесточенное сопротивление. Известный лондонский врач того времени Мозелей писал: «Зачем понадобилось это смешение звериных болезней с человеческими болезнями? Не просматривается ли в этом желание создать новую разновидность вроде минотавра, кентавра и тому подобного?»

Как показывает история медицины, новые лечебные методы и лекарственные препараты пробивали себе дорогу с большим трудом. Упрямое стремление сохранить старые обычаи опасны: кто избегает новых лекарств, тот должен ждать новых несчастий. Эту мысль хорошо иллюстрирует смерть Людовика XV от оспы, о которой мы расскажем в следующей главе. Прошло много лет, и вот новость. Почтенный д-р Петер, оппонируя де Виллемену, доказывающему в Медицинской академии, что туберкулез заразен, сказал: «Если бы туберкулез был заразителен, то это было бы известно; раз до сих пор о его заразительности ничего не слышно, следовательно, он не заразен»

Эдвард Дженнер

Академии всегда были хранителями сложившихся традиций, точнее, стражами догм. Однако у медали есть и другая сторона. Нельзя не назвать и иные причины предубеждения Французской академии в отношении новаций. Дело в том, что на протяжении веков разные чудаки обращались с предложениями рассмотреть такие изобретения, как, например, эликсир вечной молодости, или предлагали метод получения золота или… Из множества абсурдных предложений, какие приходилось рассматривать академикам, приведем одну примечательную историю.

Академик Бернар де Фонтенель в «Истории оракулов» (1687 г.), где он подверг критике суеверие и фанатизм, ссылается на весьма показательный случай. В 1593 году разнесся слух, что в Силезии у ребенка при смене молочных зубов на месте коренного вырос золотой зуб. Профессор медицины Гельмштадтского университета Горстиус собрал об этом деле материалы и написал в 1595 году «Историю о золотом зубе». В том же году Рулландус написал еще один трактат, а два года спустя ученый Ингольстерус опубликовал свои наблюдения, противоречащие двум предыдущим. Когда мнения разделились, проблему взялся разрешить великий немецкий химик и врач Андреас Либавий (Либавиус), представитель ятрохимии, автор знаменитой «Алхимии», первым внедривший термин «алкоголь». Собрав все, что было написано о золотом зубе, он присоединил к многочисленным томам свое авторитетное мнение. Недоставало малости: чтобы упомянутый зуб действительно был золотым. Обширные и противоречивые исследования знаменитых ученых привели к тому, что к делу привлекли ювелира, знающего толк в золотых изделиях. Рассмотрев зуб, эксперт заявил, что на поверхности зуба очень искусно прикреплена пластинка из золота. Так ювелир превратил в макулатуру тома ученых записок. История прошлого и настоящего академии знает не один такой «золотой зуб».

В результате осады академии изобретателями «вечного двигателя» парижские академики и к изобретению Месмера отнеслись с инквизиторской нетерпимостью.

 

Королевское медицинское общество врачей

Во Франции XVIII века господствовало убеждение, что медицина — наиболее отсталая наука и нуждается в решительном обновлении. Вокруг говорили, что слишком много адвокатов, писателей, философов, тогда как настоящих врачей нет. Для подкрепления этой мысли обратимся к знаменитому памятнику нравов и ходячих убеждений предреволюционной Франции, к «Картинам Парижа» (1781) Мерсье. Вот что там говорится: «Медицина представляет собою самую отсталую науку и в силу этого более других требует обновления. Странно, что со времен Гиппократа не явилось ни одного человека, равного ему по гениальности, который влил бы в эту науку недостающие ей свет и знания… Когда же явится наконец великодушный и просвещенный человек, который разрушит все храмы старого Эскулапа? Какой друг человечества возвестит наконец новую медицину, поскольку старая только убивает и губит население?»

Отвечая новым веяниям времени, Месмер, по-видимому, решает стать новым Гиппократом. При этом он не пытается идти проторенным путем, которым неукоснительно следовал Парижский медицинский факультет, пользовавшийся незавидной репутацией. Деятельность этого факультета нам еще предстоит оценить во всем объеме, сейчас же поговорим о другом медицинском органе, объединившем известных врачей середины XVIII века наряду с медицинским факультетом.

Людовик XVI в 1776 году учредил Societe royale de medecine (Королевское медицинское общество врачей).

Интересна история его создания. Главной причиной организации этого общества явилось недоверие короля к врачам медицинского факультета. А случилось вот что.

Привитие оспы, до недавнего времени обязательное, Парижский медицинский факультет в 1745 году назвал «легкомыслием, преступлением, средством магии». И это несмотря на то, что все прямые потомки Людовика XIV погибли от оспы. Не стал исключением и его пятилетний правнук, известный впоследствии как Людовик XV, сведенный в могилу в мае 1774 года в возрасте 64 лет той же оспой. Может быть, несчастье и не случилось бы, но, как известно, уж больно охоч он был до блуда и не случайно имел прозвище Возлюбленный Богом (Dieu-Aime).

Кардинал Флери (1653–1743), епископ Фрежюса, назначенный воспитателем Людовика XV, привел своему монарху любовницу, графиню Малли. Интересно, не за интимные ли услуги в 1726 году Флери получил должность первого министра? Вскоре она наскучила монарху, и мадам Винтимиль, сестра Малли, заняла ее место. После того как ее извели ядом, третья из сестер Малли, госпожа Шато-Ру, овладела сердцем монарха. Когда и ее не стало, к Людовику XV явилась госпожа Ленорман-Этиоль и заняла место фаворитки. Людовик XV дал ей дворцовое звание маркизы Помпадур, рода, прекратившего свое существование, и отвел апартаменты в Версале, где она прожила 24 года. Она была так хороша собой, что Вольтер, строгий ценитель женской красоты, всегда старался быть в отличных отношениях с ней и не упускал случая, чтоб не воскурить ей фимиам самыми забористыми гиперболами.

В один прекрасный день к Людовику XV явилась девица Ланж, в дальнейшем известная как графиня Дюбарри, и без особого труда свила гнездо в любвеобильном сердце короля. Почувствовав опасную конкуренцию, Помпадур отправила своего мужа в Воклюз и стала развлекать истощенного излишествами короля тем, что набирала для него гарем, так называемый Олений парк. Все бы ничего, но однажды, когда в Оленьем парке в очередной раз собрали молодых девушек для утоления сладострастия старого монарха, произошло непредвиденное: одна из понравившихся Людовику девушек из Оленьего парка заразила его оспой. Оспа — болезнь смертельная.

В своих мемуарах мадам Кампан, статс-дама королевы Марии Антуанетты, приводит хронологию болезни. 27 апреля 1774 года Людовик XV на охоте внезапно почувствовал усталость. С сильной головной болью возвращается он в свой любимый дворец Трианон. К ночи врачи констатируют лихорадку и вызывают к больному мадам Дюбарри. Постель больного монарха тотчас обступили три аптекаря и одиннадцать врачей, в том числе пять хирургов, всего четырнадцать персон (по штату королю положено было 46 врачей, включая аптекарей), каждый из которых шесть раз в час щупает пульс. И тем не менее лишь случай помогает установить диагноз: когда камердинер высоко поднимает свечу, один из находящихся возле постели обнаруживает на лице Его Величества подозрительные красные пятна, и по всему двору мгновенно разносится тревожная весть — оспа!

В течение 8 и 9 июня болезнь усилилась. Придворных постепенно удаляют. Вскоре страшно опухшее, покрытое гнойными язвами живое тело начинает разлагаться. Дочери и мадам Дюбарри демонстрируют большое мужество, выдерживая тошнотворный смрад, заполняющий королевские покои, несмотря на открытые окна. Королевский духовник аббат Моду не отходит от монарха, не теряющего ни на мгновение сознания. Не человек умирает, а разлагается распухшая, почерневшая плоть. И вот медицина отступила, сражение за тело проиграно. Смерть короля ужасна. Организм Людовика XV отчаянно борется, как если бы силы всех Бурбонов, всех его предков, объединились в попытке противостоять неудержимому распаду. Могучее тело старого Бурбона сопротивляется до 10 июня, затем на глазах изумленных придворных тело буквально развалилось в лохмотья, и в половине четвертого пополудни свеча гаснет. «После нас хоть эпидемия!» — рискованно шутили циники.

Уверяют, будто гниение монаршего тела было столь сильным, что после смерти пришлось положить его, не бальзамируя, в свинцовый гроб, который, заколотив в двойной деревянный ящик, увезли быстро и тихо в Сен-Дени, где, опустив в могилу, запечатали.

Людовик XVI не простил врачам Парижского медицинского факультета их оплошность, а именно то, что они не сделали противооспенную прививку своему королю. Чтобы отомстить членам медицинского факультета, Людовик XVI учредил Королевское медицинское общество, куда могли войти лишь самые искушенные во врачебном искусстве эскулапы своего времени. Непосредственным организатором нового общества был Феликс Вик д'Азир (F. Vicq d'Azyr), заведующий кафедрой анатомии и хирургии медицинского факультета Сорбонны, член Королевской академии (1774 г.), известный еще и как писатель. Помогал 28-летнему, подающему большие надежды врачу Вик д'Азиру основать в 1776 году Королевское общество врачей лейб-медик королевы Лассон. Сначала д'Азир занял пост секретаря, затем президента этого общества.

Вик д'Азир — ученик Жана Луи Пти (Petit Jean Louis de, 1674–1750), одного из крупнейших анатомов того времени, первого президента Academie royale de chimrgie (Королевской хирургической академии, основанной в 1731 г.). С 1765 года д'Азир изучал в Париже медицину. В 1773 году, будучи еще студентом, он читал в Париже лекции по анатомии человека и животных. Профессор Пти предложил ему занять его место директора «Jardin du roi», однако он предпочел заняться не педагогической деятельностью, а научной работой.

Вик д'Азир родился 28 апреля 1748 году в Болоньи (Нормандия). Сначала он изучал философию в Канне. Страсть к литературе едва не увлекла его в сторону от медицины, одно время он даже хотел принять духовный сан. Однако, следуя воле родителей (его отец был врачом), решил изучать медицину. В 1765 году, полный честолюбивых надежд, он прибыл в Париж. Всего лет десять понадобилось ему, чтобы пробиться в придворные круги Франции, однако не обошлось без обычной протекции. В 1789 году д'Азир заменил Лассона на посту лейб-медика королевы и по существующей традиции получил право стать преемником 1-го врача короля.

Вик д'Азир прожил недолгую жизнь, но эти 46 лет были годами, полными напряженной врачебной и литературной работы. В 1786 году увидел свет его «Трактат по анатомии и физиологии», в котором впервые подробно дается описание поверхности головного мозга, анатомии конечностей человека. Он описал межчелюстную кость человека. Примечательно, что независимо от него Гёте, сын банкира, установил наличие этой кости в 1784 году, однако его рукопись с изложением этого открытия была напечатана лишь в 1820 году. Гёте не ограничился этим наблюдением, далее он высказал мысль, что череп млекопитающих, в том числе и человека, представляет совокупность шести видоизмененных позвонков. Впоследствии эта идея была опровергнута Т. Гекели и другими биологами.

Вик д'Азир — один из основоположников учения о корреляции органов. Ему принадлежат многочисленные труды по описательной и сравнительной анатомии. Основной заслугой его является дальнейшая разработка, после Ж. Бюффона и Л. Добантона, сравнительно анатомического метода. С кафедры Парижской академии д'Азир провозгласил: «Анатомия сама по себе скелет, жизнь дает ей физиология». «Его труды не утратили ценности для медицинской науки», — говорится в современной Медицинской энциклопедии.

Умер д'Азир 24 июня 1794 года. Историк медицины Моро де ла Сарт Жак Луи (1771–1826) издал посмертное шеститомное литературное наследие крупного ученого и общественного деятеля Ф. Вик д'Азира.

Доктор Месмер обратился за поддержкой к д'Азиру. Он предложил маститому ученому проверить эффективность изобретенного им способа лечения. Вик д'Азир был, несомненно, прогрессивным ученым и благодаря широте своих взглядов заинтересовался предложением Месмера. Но не все так просто в нашем мире. Сначала члены Королевского медицинского общества потребовали, чтобы Месмер представил свой магнетический флюид в виде сиропа, порошка или мази, и лишь после этого они согласились заняться изучением его качеств. Но, узнав, что флюид не имеет материальной формы, врачи решительно отказались его исследовать.

В конце концов Месмеру удалось убедить нескольких членов Общества (Mauduct, Andry, Desperrieres и Tessier) заняться оценкой результатов лечения. Было принято следующее решение: «Если Месмер желает доказать эффективность своего метода лечения, он должен взять тех больных, состояние которых предварительно будет засвидетельствовано врачами Парижского факультета». После соблюдения всех формальностей Месмер для большего спокойствия отбыл с больными в деревню Кретель (Creteuil) близ Парижа, подальше от столичной суеты и посторонних глаз. Это произошло в начале мая 1778 года.

Спустя некоторое время до Месмера дошли слухи, что Общество направляет к нему комиссию. Вместо того чтобы встретить ее, Месмер сам приезжает в Париж и выражает недовольство. Он ссорится с Андри и Десперье, укоряя их в секретном учреждении комиссии. Королевское медицинское общество, видя такой грубый, несовместимый с приличиями напор, тем более иностранца, который обязан проявлять уважение, коль скоро обратился с просьбой, заявило следующее: ни о проверке метода Месмера, ни об его открытии, ни даже о нем самом они впредь больше ничего слышать не желают. О своем решении Общество отправило Месмеру письменное сообщение.

По возвращении в Кретель Месмер нашел послание от д'Азира, секретаря Королевского общества медицины в Париже, от 6 мая 1778 года. В нем значилось:

— «Королевское общество медицины поручило мне после вчерашнего своего заседания вернуть ваше к нему обращение. По вашей просьбе назначенные Обществом для проверки опытов инспекторы не обязаны и не вправе давать какое-либо заключение, прежде чем предварительно тщательно не удостоверятся в состоянии здоровья больных. Но как видно из ваших претензий, такое освидетельствование и наш надзор за ходом лечения не входят в ваши планы, и вместо этого, по вашему мнению, достаточно честного слова больных и историй болезней».

— «В связи с такой постановкой вопроса мы возвращаем ваш запрос и отменяем назначенную комиссию. Общество находит невозможным давать какие-либо заключения относительно животного магнетизма, тем более если ему не предоставляют полных сведений в то время, когда надо доказать, безвредность и оправданность нового средства лечения».

— «Долг Общества обязывает быть предусмотрительными, и это будет всегда неукоснительно исполняться как закон».

12 мая 1778 года Месмер спешно отсылает ответ:

— «Я всегда имел желание доказать существование и пользу животного магнетизма, о котором я рассказывал членам Королевского медицинского общества. Я сам бы попросил назначить комиссию, упомянутую в вашем письме от 6 мая 1778 года, если бы полагал, что свойства столь серьезных болезней, каковыми являются те, которыми болеют находящиеся у меня в Кретеле господа, могут быть определены одним освидетельствованием. Модюк и Андри были со мной в этом согласны, когда отвечали г-ну Легреню, представившему им свою дочь для определения ее болезни. Они видели, что у этой молодой девушки наблюдаются судорожные движения, но это только внешние признаки, и они недостаточны для постановки точного диагноза».

— «Из всех мер я принял ту, которая мне казалась надежной и притом совпадающей и с намерениями вашего Общества. Я потребую от вверенных мне больных свидетельств, сделанных и подписанных врачами факультета. Я приготовлю их для Общества, чтобы оно могло судить о степени исцелений, когда время и обстоятельства позволят мне о том ему доложить. Обращаю ваше внимание, что назначенная комиссия была сформирована поспешно и без моего согласия».

Не дождавшись ответа и убедившись, что он ничего не добьется, если не уступит, Месмер пишет 22 августа еще одно послание, в котором извещает, что согласен принять комиссию. 27 августа Месмер получает ответ:

«Я сообщил Обществу о вашем письме. Собрание, не имея никаких сведений о предварительном состоянии больных, находящихся у вас на лечении, не может вынести никакого решения».

Подпись: «Викд'Азир, секретарь Королевского общества медицины в Париже».

Отношения зашли в тупик. Понимая всю сложность своего предприятия, Месмер хотел каким-то образом смягчить жесткость надзора, но из этого ничего не получилось. Как это часто бывает, у каждого своя правда. Не будем сейчас анализировать поведение Месмера, сделаем это потом, когда он откажется сотрудничать с правительственной комиссией академика Байи. Однако в чем же кроется причина стойкого неприятия чудо-доктора? Необычность — вот главный источник подозрений. Порой колебались даже те, кто сочувствовал. Один сочувствовавший сказал: «Метод хорош. Смущает стремительность излечивания. Это не входит в сознание». И посоветовал: «Завышайте сроки — тогда скорее поверят».

Антон Франц Месмер — не единственный врачеватель-магнетизер, обратившийся к Королевскому обществу медицины. Еще в 1771 году в Париже аббат Ле Нобль во всеуслышание заявил, что научился более совершенным способом изготовлять искусственные магниты, чем его предшественники, и потому они действуют более эффективно. Он открыл продажу магнитов, которые предназначались для ношения на запястьях, груди и т. д. В 1777 году он предложил Королевскому обществу медицины проверить точность своих заявлений. Общество врачей поручило Андри и Туре повторить его опыты. Андри и Туре приводят 48 наблюдений за действием магнитотерапии: при наложении магнитов отступают зубная боль, боли головные, поясницы, ревматические боли, невралгии лица, спазмы желудка, явления судорожной икоты, сердцебиения, различного рода дрожание, конвульсии, истероэпилепсия и пр. Вслед за Андри и Туре точность наблюдений аббата Ле Нобля подтвердили многие опытные исследователи: Галль, Алибер, Каголь, Шомель, Рекамье, Александр, Лебретон.

Замечательный доклад Андри и Туре, помещенный в мемуарах Общества врачей, содержит в себе сведения о том, каким могущественным, творящим чудеса деятелем является воображение (внушение). На силе внушения основана терапевтическая эффективность талисманов и амулетов. «Желание исцелиться — исцеляло, жажда чуда — творила чудеса». Коротко говоря: «По вере вашей да будет вам!» Человеческие страдания, потребность в исцелении создали бога — магнит. Если сказать точнее, то исцеляло самовнушение: рождающаяся изнутри настроенность на тот фактор, от которого ждут исцеления.

Доктор Месмер не считал, что выводы этого доклада имеют к нему отношение, так как не признавал, что его метод лечения связан с психикой больного. Он обратился в Общество врачей как бы с новой идеей: земного магнетизма, средства искусственно вызывать прилив и отлив мирового флюида с целью лечения.

После неудачи с Королевским обществом медицины прошли месяцы, полные надежд и тревог. Месмер начал свыкаться с тем, что его обращения в научные инстанции, которые хоть как-то могли помочь в продвижении его открытия, игнорируются или в лучшем случае пробуждают у ученых интерес и неприятие одновременно. Нет, не любят быстро взлетающих коллег!

 

Медицинский факультет

После неудачных переговоров с двумя королевскими учреждениями Месмер не отчаялся. Оставался еще медицинский факультет — старейшее медицинское учебное заведение Парижа. Месмер слышал, что медицинский факультет изгоняет из своих рядов тех, кто стал членом Королевского медицинского общества. «Может быть, высокомерные, спесивые члены факультета, желая насолить коллегам из Медицинского общества, будут ко мне более снисходительны», — думал Месмер. Великий гипнотизер не знал, какой дух царит в этой обители науки! Но чувствовал, что ступает по тонкому льду.

Парижский медицинский факультет, основанный в 1532 году, своим появлением был обязан французскому королю Франциску I (1515–1547), сыну Карла Орлеанского, графа Ангулемского. Король захотел устроить в Париже такую медицинскую школу, которая могла бы на равных соперничать с Монпельеской, поставлявшей королям Франции врачей в течение столетий. Примечательно, что с тех пор Парижский медицинский факультет стал отчаянно враждовать с факультетом Монпелье, занимавшим особое место среди медицинских учебных заведений Европы. Он был создан в 1020 году на основе медицинской школы, основанной в 768 году при Доминиканском монастыре. В 1137 году медицинская школа отделилась от монастыря и в 1289 году вошла в состав университета. С тех пор факультет превратился в один из самых известных и авторитетных медицинских учебных заведений мира и прославился деятельностью многих выдающихся ученых — Арнольда из Виллановы, Ги де Шоллиака, Анри де Мондевилля.

Доктор Месмер обратился с ходатайством к Парижскому медицинскому факультету, чтобы тот рассмотрел его способ лечения, хотя существовала реальная опасность, что и здесь его предложение не будет принято. Прецедентов в истории факультета Месмер знал немало. Так, в 1648 году Парижский медицинский факультет отказался признать факт циркуляции крови в организме человека. И это спустя 20 лет после открытия кровообращения Гарвеем, лейб-медиком английских королей Якова I и Карла I.

Возглавил борьбу против Гарвея Жан Риолан-сын (Jean Riolan, 1577–1657). Хотя Ф. Бэкон предупреждал: «Разумеется, всякая медицина есть нововведение: тот, кто не применяет новых средств, должен быть готов к новым бедам, ибо величайшим новатором является само время». Парижский медицинский факультет являлся рассадником консерватизма, он закрепил авторитет Галена и Авиценны парламентским указом, а врачей, придерживающихся новой терапии, лишал практики.

В 1667 году медицинский факультет запретил переливание крови от одного человека другому. Когда же король поддержал эту спасительную новацию, факультет обратился в суд и выиграл дело. Знаменитый французский поэт и критик Никола Буало, называемый Депрео (Boileau-Despreaux, 1636–1711), подверг уничтожающей критике Парижский факультет в «L'Arret burlesque» («Смехотворный запрет»), отвергший вслед за Риоланом кровообращение. Конечно, не за это Людовик XIV назначил в 1677 году Буало своим придворным историографом одновременно с Расином.

Медицина того времени злоупотребляла лекарствами. Теперь, правда, их больше, чем прежде, но в отличие от дня сегодняшнего в XVII и XVIII веках новые средства вводились чрезвычайно трудно. Так, факультет отказал в предложении употреблять средства, вызывающие рвоту, для чего даже был сделан запрос в парламент (высший судебный орган). Врачу, который прописывал при лихорадке хинин, грозило лишение диплома. Профессора Помье, употреблявшего для лечения лихорадки хинин, не только изгнали из стен факультета, но и запретили практиковать. Так продолжалось до тех пор, пока это средство не помогло вылечиться от болезни Людовику XVI, после чего приобрело себе права гражданства.

Назначенный в 1648 году деканом факультета Гюи Патэн (Gui Patin, 1602–1672), один из корифеев тогдашней медицины, лейб-медик Людовика XIV, будучи отъявленным ретроградом, заложил на века такую атмосферу неприятия всего нового, что представление Месмером своего метода было заранее обречено на провал. Да и сами Гельмштадтские статуты запрещали медицинским факультетам новации, они обязывали отстаивать старые традиции. В них содержались точно изложенные наставления, как профессорам хранить и распространять врачебное искусство, заботясь лишь о том, чтобы оно «было передано правильным и неприкосновенным, таким, каким его создали божьи избранники Гиппократ, Гален и Авиценна. При этом всю эмпирию, тетралогии Парацельса и другие вредные произведения медицины необходимо совершенно устранить». Чрезмерное влияние перечисленных авторитетов дурно сказывалось на развитии медицины; практическое же обучение у постели больного отошло далеко на задний план. Даже сто лет спустя после образования факультета консерватизм его врачей еще служил предметом насмешек Рабле и Монтеня. «Если не излечивают лекарства, на помощь приходит смерть» — это выражение отражает типичное положение той эпохи, когда сатира Мольера и Буало высмеивала докторов-схоластов, стоявших, по меткому выражению, спиной к больному и лицом к Священному Писанию.

В отличие от школы Монпелье с ее более свободной атмосферой Парижский факультет в своей закоснелой приверженности традициям непоколебимо придерживался учения Галена. Что могли знать эти господа, важно выступающие в своих расшитых драгоценностями одеждах, о призывах их современника Декарта заменить принцип авторитета господством человеческого разума!

О том, что новое прививается с большим трудом, говорит одно предание. Некий анатом показал своему коллеге на вскрытом трупе, что нервы исходят из мозга, а сосуды из сердца, на что последний ответил: «Я бы поверил, что все это так, если бы сам не читал у Аристотеля, что нервы исходят из сердца».

Преподавание на медицинских факультетах было поставлено неудовлетворительно. Парижский факультет имел 7 кафедр (акушерство, патология, физиология, фармация, латинская и французская хирургия и materia medica). Практические занятия были непопулярны, клинического преподавания не было почти никакого, так как факультет находился вне всякой связи с больницами. Первую клинику во Франции по внутренним болезням открыл в Париже Desbois de Rochefort в 1795 году. В течение целого года в Париже для анатомирования пользовались лишь двумя трупами. Врачи, оканчивающие обучение, не имели никакой практической подготовки и, как горько острил Декарт, получали необходимый опыт лишь после массового убийства своих пациентов.

В делах факультета было немало злоупотреблений: получение звания врача или докторской степени обходилось кандидату очень дорого. Стоимость была столь высока, что число врачей в Париже ежегодно увеличивалось не более чем на шесть-семь человек. Например, в 1789 году на Парижском факультете числилось 148 docteurs regents (доктор регент — высшая степень), многие из которых жили не в самом Париже. Число студентов, изучающих медицину в Париже, было не более 60 человек. Дворянство жаловалось, что «невежество деревенских хирургов обходится ежегодно государству большими потерями граждан, чем они были в десятках сражений».

Это печальное положение вещей требовало реформ. Но их-то как раз и не было. Раздавались настойчивые требования прекратить покупать медицинские степени, организовать практическое преподавание акушерства, ввести шестилетний курс обучения в медицинских школах и госпиталях и пр.

 

Бесконечная голгофа

Несмотря на сомнение в исходе дела, Месмер в сентябре 1780 года все же посылает запрос на Парижский медицинский факультет: «Льщу себя надеждой, что медицинский факультет, обратив внимание на мои труды, воздаст мне должное и окажет честь своим покровительством истине, которая может принести огромную пользу».

Надо сказать, что Месмер, находясь уже два года в Париже, времени даром не терял. Он успешно лечил больных своим способом и завоевал множество сторонников. Среди его ближайших учеников и сподвижников был знаменитый врач Шарль Н. Деслон (Charles d'Eslon, 1739–1786), главный врач младшего брата короля Людовика XVI, графа д'Артуа, впоследствии короля Франции, правившего под именем Карла X.

Доктор Деслон, член Парижского медицинского факультета и Королевского общества врачей, родом из Англии. «К его настоящей фамилии, — говорил Долгорукий, — Ислон, французы прибавили de и перекрестили в Деслона». Эта сухая биографическая справка лишила профессора Деслона плоти, она даже не снабдила его картузом из даты рождения и хвостиком из даты смерти, а также щуплым тельцем из стручков нанизанных друг на друга кратких энциклопедических строчек. Так он и остался в истории «без лица».

С Деслоном Месмер познакомился еще в 1770 году, когда первый раз приехал в Париж.

Через Деслона до Месмера дошли слухи, что члены факультета посчитали его обращение к ним неслыханной дерзостью, а его самого называют шарлатаном, «беглым бродягой», а Деслона — «арлекином его театра или трубой немецкого фигляра». Оно и понятно, Месмер был метафизик, а чистая метафизика никогда не была популярна в медицинских кругах. Поняв, что Месмер смертельно устал от постоянной борьбы за свою идею, Шарль Деслон сам обратился к ученым своей корпорации с просьбой оградить его доброе имя от обвинений, которыми его забросали в компании с учителем. Вместе с Месмером он попросил собрать общее собрание медицинского факультета, чтобы сделать сообщение о результатах собственных опытов с животным магнетизмом. Собрание это состоялось 18 сентября 1780 года. Профессорско-преподавательский состав явился в полном составе (на факультете было зарегистрировано 160 членов), но отнюдь не за тем, чтобы слушать, а чтобы осудить Деслона. Совещание обещало быть драматичным. Один из выступавших, молодой и честолюбивый профессор де Вуазем (Vauzemes), произнес наполненную иронией речь: «Г-н Месмер излечивал только некоторые болезни, такие как истерия и эпилепсия. Вскоре авторитет его стал распространяться, и, по словам венского хирурга Леру, разум которого он сумел отуманить, Месмер дошел до возможности исцелять добрую половину болезней, поражающих род человеческий. Наконец и Деслон смело провозгласил, что лечит все болезни, даже неизлечимые. А это лишний раз свидетельствует, что:

1) Деслон присоединился к шарлатану Месмеру, что не требует доказательств, так как Деслон публично хвалился своей дружбой с ним.

2) Деслон оскорбил общество ученых. В качестве иллюстрации можно процитировать его слова: „Думаю, что легче было бы свести все четыре главные реки Франции в одно русло, чем собрать парижских ученых с целью беспристрастного обсуждения вопроса, не согласующегося с их понятиями“. 3) Деслон отрекся от прописных доктрин и выработал воззрение, противное здравой медицине. Что касается г-на Месмера, то он желает только выиграть время и заставить дольше говорить о себе, но факультет, радея об общей пользе, я уверен, не потерпит этого. Чем обыкновенно заканчивались исследования мнимых панацей всякого рода шарлатанов и обманщиков? Различные опыты, производившиеся ранее со всякого рода спецификами, разве не поддерживали на некоторое время веру в ничтожные выдумки шарлатанов?..»

Последние слова заглушили мощные аплодисменты присутствующих. С этой минуты Деслону стало очевидно, что его ожидает. Однако он решил не выказывать своего возмущения и сдержанно выступил с ответной речью, приводя лишь факты. Среди прочего Деслон предложил собранию от имени Месмера и своего выбрать 24 больных, из которых 12 лечить обычными средствами, а 12 — животным магнетизмом. Каждый из отобранных должен быть предварительно обследован врачами факультета; разделение больных должно быть произведено по жребию, а по истечении назначенного срока следовало сравнить результаты. Деслон положил на стол председательствовавшего свои предложения и вышел, давая собранию полную свободу действий. Вскоре его вызвали и прочитали решение:

1) Деслон предупреждается, чтобы впредь был осторожнее.

2) Он лишается на год права голоса на заседаниях факультета.

3) По истечении года, если он не откажется от высказанных им взглядов на животный магнетизм, он лишится профессорского звания и будет исключен из числа членов факультета.

4) Предложения Месмера не принимаются.

Шарль Деслон был мужественным и не подверженным конъюнктуре ученым, он не испугался угроз и продолжил лечить и объяснять преимущества животного магнетизма, публично оглашая результаты лечения. Это привело к тому, что 30 докторов вскоре стали лечить с помощью животного магнетизма. Узнав об этом, факультет забил тревогу: если так пойдет дальше, то что станет с его авторитетом?! На очередном общем собрании постановили преследовать отступников и приняли резолюцию следующего содержания: «Ни один врач не имеет права подавать голос в поддержку животного магнетизма ни в своих сочинениях, ни на практике под угрозой лишения звания. За непослушание лишать профессорской должности и пожизненной пенсии». Последнее было суровым наказанием, так как обрекало на нищенское существование.

В то время медицинский факультет имел обширные права. Во-первых, он исключительно из своей среды выбирал профессоров медицины. Во-вторых, не только преподаватели медицинской школы, но весь цех дипломированных врачей Парижа составляли члены факультета. И это притом, что число врачей по отношению к населению Парижа было невелико. На 600 ООО парижан приходилось 120 докторов. Избранные факультетом врачи, в обязанности которых входило чтение лекций, назывались doctores regents. Они председательствовали на диспутах и торжествах, пользовались различными привилегиями и статьями дохода и занимали место, которое соответствует посту ординарного профессора российских университетов XIX — начала XX столетия; им вручали берет и плащ парижского доктора, дававшие право врачебной практики в Париже.

Из 30 врачей только один Донгле нашел в себе решимость не подписывать постановление. Хотя он и не был профессиональным магнетизером, а только производил некоторые научные опыты в этой сфере, Донгле, тем не менее, полагал, что от него тут требуется принципиальность. Донгле вспоминал:

«Созвали нас человек 70 и велели ждать. Я был вызван первым. Вхожу, удивляюсь, что еще никого не пригласили, и сажусь, как подсудимый. Декан спрашивает меня: платил ли я за лекции магнетизма? Удивившись вопросу, я ответил, что г-н Деслон вовсе не берет денег за лекции, что он приглашает коллег в помощь для изысканий, что это человек незапятнанной честности, скромный и любезный.

О чем, впрочем, факультет отлично знает. После долгих расспросов мне представили резолюцию для подписи. Я заявил о своем неизменном уважении к факультету и подчинении ему, но в отношении животного магнетизма я сказал следующее:

— До сих пор я видел очень немногое и не настолько еще проникнут убеждением в его действенности, чтобы применять на практике. Вопрос этот требует более точных наблюдений и продолжительных опытов. А для того чтобы магнетизировать больных, нужно много мужества, силы, здоровья и терпения. Я не имею возможности и намерения магнетизировать больных, но считаю недостойным предвзятое отношение к методу и порицание его исследования, а потому подписаться не могу».

Встреча с профессорско-преподавательским составом медицинского факультета нанесла удар по самолюбию, по амбициям Месмера. Он был расстроен, но не сломлен, поскольку в это время к нему потянулись не только больные, но и некоторые ученые. К Деслону примкнули 40 врачей, в том числе 21 член Парижского факультета. Вдохновившись, Деслон заявил в печати: «Подобно тому, как существует одна только природа, одна жизнь, одно здоровье, так существует одно лечебное средство — животный магнетизм».

Профессор Деслон склоняет Месмера снова обратиться если не к общественности, то хотя бы к известным врачам. Месмер так и поступил. Но когда он попросил врачей заверить подписями то, что они видели, те наотрез отказались, ссылаясь на то, что болезни, представляемые Месмером как неизлечимые, на самом деле излечимы.

Врачи исходили из такой плоской логики: если паралич уступил лечению, значит, это не настоящий (органический) паралич, а только нервное недомогание, которое часто проходит само собою. Если слепая девушка прозрела, то кто поручится, что она прежде не симулировала болезнь? Месмер демонстрировал врачам, как он вызывает и прекращает головную боль, обморок, судороги, пот и т. д. Но все квалифицировалось как фокусы. Там, где эти аргументы не могли быть применимы, сваливали на воображение. Месмер признавал значимость последнего феномена, но никогда вполне не соглашался с ссылками на психологические факторы, то есть он не чувствовал себя вправе обращаться к непонятной области — психологии. Месмер считал, что серьезным ученым не к лицу заниматься легковесной, неосновательной и к тому же непонятной психологией. Он предпочитал оставаться в реальной области, которой всегда была физиология.

Врачи факультета отвергают притязания Месмера, хотя возможности медицины того времени, как об этом уже говорилось, крайне ограничены. Последнее подтверждается документами, составленными врачами французских монархов.

Людовик XIII, лечивший других от золотухи наложением рук по примеру предков, сам подвергся пагубному лечению. Историк медицины Амело д'Оссе (Amelot de la Haussaye) рассказывает, что Бувар (Bouvard), главный врач Людовика XIII, прописал своему королю в течение одного года 215 лекарств, 212 промываний и 47 раз пускал ему кровь. Такова была медицинская рутина.

Власть менялась, Людовики менялись, методы же лечения оставались неизменными. Знаменитые профессора медицинского факультета лечили Людовика XIV так, что только завидное здоровье удерживало его на этом свете. Можно себе представить, как лечился простой народ! Как лечили врачи Людовика XIV, известно из летописи его болезней. Записи вели в течение более чем 64 лет (с 1647 до 1711 г.) трое выдающихся врачей: Антуан Валло, Антуан де Акен и Ги-Крессан Фагон. Это уникальный случай столь продолжительных наблюдений, другого такого письменного свидетельства история медицины не знает. «Ничего не может быть печальнее и забавнее этого подлинного памятника медицине, — говорит историк медицины, оценивая лечебную практику врачей Валло, Антуана де Акена (1620–1696) и Фагона. — В нем узость и шарлатанство врачей оттеняются еще более потешной формой изложения. Читая его, нельзя не посмеяться над медицинским факультетом, который представляли лечащие врачи, и не посочувствовать бедной особе короля, на мучения которого расходовались поистине королевские суммы денег. Несомненно, нужно было иметь железное здоровье, чтобы выдержать это лечение коновалов».

Благодаря Валло, лечащему врачу монарха (он им станет в 1652 году), который ежедневно вел дневник-бюллетень здоровья короля, мы имеем возможность узнать, как его лечили. Людовик XIV не сердится на своих врачей, которые не умеют правильно лечить его энтерит, неспособных даже избавить его от солитера, от которого он давно страдает. Он стоически выдерживает их бессмысленные «пытки». А эти процедуры с клизмами и слабительными удивительно часто повторяются: сначала каждый месяц, а затем каждые три недели — Фагон на этом настаивает, — и это считается нормальным режимом. А в особых случаях они повторяются еще чаще: в мае 1692 года Его Величество подвергали промыванию, по словам фаворитки мадам де Ментенон, в течение шести дней подряд.

Принцесса Елизавета Шарлотта Баварская, вторая жена Филиппа I (мадам Пфальцская), вспоминала: «Как-то в апреле 1701 года, когда Людовику XIV исполнилось 62 года, ему с целью профилактики пускают кровь, беря не одну, а пять мер крови. Короля сильно изменило то, что он потерял все свои зубы. Вырывая его верхние коренные зубы, дантисты вырвали добрую часть его нёба».

Д-р Валло сообщает: «Всю пятницу, 30 августа 1715 года, король пребывал в состоянии прострации. У него нарушился контакт с реальностью. 31-го состояние его еще больше ухудшилось, проблески сознания были уже очень короткими. Смерть наступила 1 сентября 1715 года, в воскресенье, утром, ровно за четыре дня до исполнения королю 77 лет» (Vallot, 1862). Доктор Генрих Ледран (1656–1720), находившийся у смертного одра Людовика XIV, в своих мемуарах сообщает, что король умер от старческой гангрены.

Тайная супруга Людовика XIV, мадам де Ментенон, говорила, что крепость короля всегда поражала. В свои 77 лет он еще спал при настежь раскрытых окнах, не боялся ни жары, ни холода, отлично себя чувствовал в любую погоду, ел в большом количестве свое любимое блюдо — горох с салом. Самый великий из французских королей обладал и самым крепким здоровьем вплоть до своей смерти. Но даже организм Людовика XIV не выдержал, сдался врагу, оказавшемуся страшнее болезни, — медицине. Духовник Людовика XIV, отец Лашез (в честь него названо самое большое парижское кладбище Пер-Лашез), негодовал, называя врачей медицинского факультета «недоумками».

Людовик XIV скончался в Версале. С балкона, выходящего из покоев короля, в 8.15 утра было объявлено о его кончине; и на этот же балкон 74 года спустя выйдет король Людовик XVI, чтобы успокоить народ, требующий его возвращения в Париж. Через три месяца и восемь дней за своим королем последовал писатель аббат Фенелон. Он умер, вероятно, от огорчения, что ушел из жизни объект его постоянной критики. Архиепископ Камбрийский Фенелон вошел в историю как автор «Приключения Телемака», но главным образом он прославился как единственный, кто осмеливался при жизни бичевать монарха и его политику, приправляя ядом свое перо. «Храбрость, — говаривал Фенелон, — есть сила слабых».

 

Ультиматум Месмера

В отличие от врачей медицинского факультета, бестолково лечивших Людовиков, число счастливых исцелений у Месмера увеличивалось с каждым днем, и благодарные больные следовали за ним повсюду. Теперь это были не просто его защитники — это подданные его империи, империи Месмера. Среди них были адвокат, писатель и будущий политический деятель Никола Бергасс, вылеченный Месмером от ипохондрии, и сын банкира Гийома Корнманна из Страсбурга. Бергасс и Корнманн вскоре станут горячими адептами и пропагандистами учения Месмера.

В числе высокопоставленных персон, исцеленных Месмером, была одна из придворных дам супруги Людовика XVI Марии Антуанетты (Marie Antuanette), обер-гофмейстерина королевского двора, принцесса Ламбаль. Месмер быстро излечил ее от паралича, в то время как ее врач Зейферт ничем помочь ей не мог. По мнению историка Мерсье, автора «Парижских картин», Ламбаль находилась в лесбийских отношениях с королевой. Возможно, именно это помогло Ламбаль убедить королеву вмешаться. А может быть, решающим было то, что королева хорошо знала Месмера по Вене и сочувствовала ему. Высшее дворянство: принц Конде, герцог Бурбон и герцогиня Бурбонская, барон Монтескье и молодой маркиз де Лафайет — также ходатайствует за Месмера.

С особым энтузиазмом защищает своего учителя горячий приверженец учения Месмера маркиз де Лафайет, офицер королевских мушкетеров, политический деятель. Месмер и Лафайет стали друзьями на долгие годы после того, как маркиз женился на одной из красивейших девушек Франции, Адриенне де Ноэль, дочери Франсуа Ноэля, графа д'Айен. Эту дружбу цементирует Адриенна, к которой Месмер был неравнодушен.

К мнению маркиза Мари Жозеф Жильбер Мотье де Ла-файета (1757–1834) королева вынуждена прислушиваться. Имя этого двадцатичетырехлетнего героя прогремело по всей Франции после того, как он 18-летним юношей на свои средства снарядил корабль и возглавил отряд французских добровольцев, направляющихся на помощь армии генерала Вашингтона. Уже в первых сражениях Лафайет прославился исключительной личной храбростью и талантом незаурядного военачальника. Он стал в Северной Америке, ведущей Семилетнюю войну за независимость североамериканских колоний с Англией, генералом повстанческой армии Вашингтона и сражался против англичан, тогдашних заклятых врагов Франции. 20 лет ждала Франция реванша и охотно поддержала американских «бунтовщиков».

Незадолго до прибытия в Америку Лафайет сообщил Джорджу Вашингтону как нечто весьма важное, что везет американцам для войны за независимость кроме ружей и пушек новое учение Месмера. «Некий доктор по имени Месмер, — писал Лафайет, — сделавший величайшее открытие, приобрел себе учеников, среди которых ваш покорный слуга считается одним из самых восторженных… Перед отъездом я спрошу разрешения посвятить вас в тайну Месмера — большое философское открытие». Дж. Вашингтона заинтересовать не удалось, тогда с этой же целью он обратился к Томасу Джефферсону (3-й президент США), но и у него не встретил понимания. Тем не менее идеи Месмера, а затем Брэйда проникли в Америку.

Возвращение маркиза в 1781 году в Париж стало апофеозом его славы. Людовик XVI произвел его в маршалы. И это в двадцать шесть лет! После церемонии Мария Антуанетта сопроводила Адриенну в своей карете до особняка Ноэлей — жест, отмеченный всем Парижем. Так при содействии ближайшего родственника Людовика XVI, будущего главнокомандующего национальной гвардией маркиза де Лафайета, Месмер был принят при дворе. Сама Мария Антуаннета заинтересовалась его опытами и тем самым спасла его авторитет.

Четыре года назад, 19 апреля 1774 года, она также помогла другу Месмера Глюку, одному из виднейших представителей музыкального классицизма, автору 107 опер, завоевать Париж. Никогда бы ему этого не добиться без протекции Марии Антуанетты. И дело здесь, безусловно, не в композиторском таланте. В Вене, как вы помните, Глюк учил Туанетту игре на фортепиано. Выражая, по-видимому, свою благодарность за уроки, она пригласила его поставить оперу «Ифигения в Авлиде».

Несмотря на бедственное состояние казны и на враждебное отношение ученых кругов к Месмеру, от имени и по поручению королевы с ним пожелал переговорить министр. Это был любимец королевы Марии Антуанетты и один из покровителей Месмера барон Луи-Огюст де Бретейль (Le Tonnelier de Breteuil, 1733–1807), министр двора и губернатор Парижа. Он уведомил Месмера, что король пожаловал ему пенсию в 20 ООО ливров. Узнав о таком мизерном предложении, уязвленный Месмер заявил, что покидает пределы Франции. Самолюбие его яростно протестовало против такой, как он считал, ничтожной суммы. Почему герцог де Ноай помимо обычного жалованья получал ежегодную пенсию в 1750 ливров? Ежегодно на выплату ничем не заслуженных пенсий праздной аристократии расходовалось 28 млн. ливров.

Мария Антуанетта продолжала делать все, чтобы Месмер остался в Париже. По ее указанию первый министр королевского двора Франции де Морепа пригласил его к себе, где после обмена мнениями они пришли к соглашению и подписали следующие условия между правительством, с одной стороны, и Месмером — с другой. Правительство направляет пять докторов, из которых только два могут быть членами тех обществ, которые уже высказались против Месмера. И если комиссия по специально разработанной программе, обеспечивающей строго научную точность эксперимента, признает успехи метода магнетизма, то: 1) Правительство обязуется объявить, что открытие Месмера достойно распространения. 2) Король Франции предоставит соответствующее помещение, в котором он мог бы принимать больных и излагать свое учение врачам. 3) Правительство назначит 20 ООО ливров пожизненной пенсии и 10 ООО для устройства передаваемого ему лечебного учреждения с единственным взамен условием, чтобы Месмер остался в Париже и в этом лечебном учреждении продолжал лечить и обучать назначенных правительством троих врачей своему методу.

Все как будто складывалось хорошо. Между тем у правительства появилось опасение, что те врачи, которые будут в комиссии и признают магнетизм, тем самым объявят войну медицинскому факультету, Обществу врачей и академии. Тогда во избежание возможных столкновений, которые могут дискредитировать правительство, решили, что лучше обойтись без признания Месмера корпорацией ученых, по крайней мере, на некоторое время.

Но амбициозный Месмер мириться с этим не пожелал. Разве не одолеет досада, что он, обладатель четырех дипломов, никем не признан, а простой беспородный труженик Вольта получил титул графа, орден Почетного легиона? Этот самоучка служил с 1778 года профессором университета в Павии, а в 1785 году был назначен его ректором, в 1782 году направлен на стажировку в Парижскую академию наук и в том же году избран членом-корреспондентом Национальной французской академии.

Другому самоучке Марату Эдинбургский университет в 1775 году присвоил степень доктора медицины, а через год по возвращении в Париж он поступил врачом в гвардейский корпус принца Конде. В Париже Марат занимался лечением на основе модных тогда методов магнетизма и электричества. Ему удалось вылечить нескольких знатных пациентов. Особую известность получил случай с маркизой Лобеспан. Эта молодая, весьма привлекательная особа жаловалась на жестокие боли в груди. Многие медики осматривали ее и поставили самый мрачный диагноз: дни маркизы сочтены! Но вот за дело взялся Марат и быстро достиг полного излечения знатной и красивой пациентки. Газеты зашумели о медицинском чуде. Маркиза не осталась в долгу и отблагодарила своего спасителя самым приятным способом: она стала его возлюбленной и не скрывала эту связь.

Несмотря на свой успех, Марат признался своему другу журналисту Ж.-П. Бриссо, будущему вождю жирондистов, что его врачебная практика в Париже, в отличие от Великобритании, была для него «лишь занятием шарлатана, недостойным его». Благодаря маркизе Лобеспан и другим аристократическим связям Марат получает 24 июня 1779 года официальную должность врача брата короля, лейб-гвардии графа д'Артуа (главным врачом, как мы помним, был Шарль Деслон), с годовым окладом в 2000 ливров, не считая выплат на стол и квартиру. Он лечит не только принца крови и выполняет его личные поручения, но и дворян из окружения д'Артуа. Среди его новых друзей маркиз Буше де Сан-Совер, первый камергер принца. Эта служба продолжалась до 1786 года. Официальные обязанности оставляли новоявленному придворному медику много свободного времени, и он продолжает частную практику. С легкой руки маркиза де Гуи он приобретает прозвище «врача неизлечимых». Своему другу Руму де Сен-Лорану Марат жаловался на зависть своих собратьев-медиков, занимавшихся интригами против него. Продолжая лечить больных, чтобы обеспечить свое существование, Марат все больше отдает времени, сил и внимания физическим исследованиям.

Доктор Месмер, получив известие об успехах Вольта и Марата, почувствовал себя глубоко уязвленным. Стремление к славе носило у него болезненный характер. В письме от 29 марта 1781 года Месмер благодарит королеву за содействие, но извиняется, что не может принять ее предложение. Он мотивирует свой отказ тем, что добивается только лишь признания истины и что широкая популяризация идеи не входит в его планы, потому что животный магнетизм может столько же послужить благу людей, сколько стать орудием злоупотреблений. «Тем не менее, — писал он, — я остаюсь в Париже до 8 сентября, годовщины того дня, когда медицинский факультет не принял мое предложение». Все же он не выдержал и 15 апреля покинул Париж, направившись сначала в Лондон, затем в Спа, в австрийскую Бельгию, в северное предгорье Арденн.

Лондон понадобился Месмеру в связи с его авторскими интересами. Он опубликовал там свое сочинение «Precis his-torique des faits, relatifs au magnetisme animal, Jusque en avril 1781. Faculte de Vienne. Londres, 1781» («Исторические заметки о фактах, относящихся к животному магнетизму до апреля 1781 г.»), В Спа пришлось задержаться. В этом маленьком курортном городке с минеральными водами растили спаржу. Месмеру хотелось отдохнуть, поправить здоровье минеральной водой, но погода тогда будто с цепи сорвалась: было холодно, шел проливной дождь, затопило деревни. Многих путешествующих стихия застала врасплох. Пережидали наводнение бароны и князья разных наций, один американец и русский из литовцев, граф Огинский. Ему всего 17 лет, а он уже маршал конфедерации, и кто-то здесь похитил у него роскошную табакерку, усыпанную бриллиантами.

Приверженцы Месмера ополчились на тех, кто допустил отъезд великого человека из Парижа, и прежде всего на интриганов — врачей из Королевского медицинского общества и членов медицинского факультета. В защиту Месмера пишутся статьи и брошюры. Два известных врача, граф Жумелен и граф Гераубт, принялись лечить больных животным магнетизмом, а получив хорошие результаты, они издали целые тома, в которых восхваляли Месмера и его метод. В Бордо, в соборе, аббат Эрвье открыто проповедует с кафедры учение о животном магнетизме. Казалось, фортуна повернулась лицом к Месмеру и ему следует безотлагательно возвратиться в Париж. Но он сделал это только тогда, когда до него дошли слухи, что его ученик Шарль Деслон написал трактат («D'Eslon», 1780, р. 14) и открыл свой магнитный кабинет. Не мог же он в самом деле допустить, чтобы ученик превзошел учителя. Душа Месмера была переполнена страстями, которые вскипали так бурно, что порой выплескивались на друзей. Заподозрив Деслона в предательстве, он резко порвал с ним. Поскольку, как считал Месмер, его служение науке не нашло должной оценки, он решительно меняет приоритеты: материальный интерес становится предпочтительнее научного. Вернувшись в Париж, Месмер потребовал от правительства за секрет животного магнетизма 500 ООО ливров. Получив отказ, заявил, что, если его не ценят, он навсегда оставляет Францию. Чтобы его удержать, друзья и ученики решили собрать деньги. Группа его учеников во главе с адвокатом Бергассом и банкиром Корнманном организовала в марте 1983 года акционерное общество и пустила в продажу акции по сто луидоров каждая. Акции скупили богатые ученики Месмера, чтобы выполнить, как они говорили, по отношению к Месмеру «человеческий долг».

В результате этой акции Месмер получил не менее 340 000 ливров. На эти средства он снимает помещение и открывает платные курсы, на которых обещал разъяснить драгоценные тайны своей «глубокомысленной» теории, но при одном условии: «его будущее будет обеспечено и открытие никогда не будет употреблено во зло, а его приоритет в этом открытии никому не будет отдан». За курс лекций он назначает высокую плату — 2400 ливров. Сначала Месмер набрал на курс более 100 человек и собрал 240 000 ливров, в июле 1784 года число студентов выросло до 300. Вскоре лекции Meсмера становятся настолько популярны, что их посещают братья Людовика XVI — принцы Конде и Конти Бурбоны, де Куаньи (de Coigni), барон Монтескье, а также будущие революционеры, сыгравшие важную роль во Французской революции, М. Ж. Лафайет, Ж. П. Бриссо, Н. Бергасс и другие.

Постоянное стремление Месмера к признанию все чаще сменялось судорожными поисками хлеба насущного. Тем не менее Месмера часто обвиняли в чрезмерной любви к золотому тельцу. Так, беневентский князь Талеиран уверяет, что Месмер нажил миллионное состояние. В обыденном сознании сложилось наивное представление, что ученые, особенно врачи, должны быть бессребрениками. История полна примеров, когда известные люди, живущие в достатке, тянутся за излишним.

Никола Бергасс, вылеченный Месмером и сохранивший к нему на всю жизнь глубокую привязанность, в 1784 году опубликовал свое сочинение «Размышления над животным магнетизмом, или над теорией живых организмов, исходя из принципов Месмера» (Bergasse, 1784). В нем он выказывает свое восхищение возможностями животного магнетизма и поет дифирамбы открывшему его ученому. Поддержка Бергасса дорогого стоила.

Отец Бергасса женился в Лионе на девушке из богатой семьи торговцев и с 1740 года присоединился к торговому бизнесу. Его четыре сына стали богатыми торговцами, пятый — Никола Бергасс, родившийся в 1750 году, — получил юридическое образование, поработал адвокатом в Лионе и перебрался в Париж, где продолжил занятие адвокатурой. В своих судебных речах он громил произвол администрации и подкупность суда. Брошюры, в которых он излагал эти факты, жадно читались революционно настроенным парижским обществом. Настоящую известность Бергасс приобрел, выступив защитником банкира Корнманна на процессе (1787–1789) против Бомарше. Хотя Бергасс процесс проиграл и Бомарше его жестоко осмеял в своей «Mere courable», известность его была так велика, что третье сословие Лиона избрало его депутатом в Генеральные штаты.

Не будучи приверженцем абсолютизма, Бергасс вступил в постоянные отношения с Людовиком XVI и посылал ему свои конституционные проекты. За это он поплатился. При взятии Тюильри, 10 августа 1792 года, когда была найдена его переписка с Людовиком XVI, ему пришлось скрываться. Отсидеться ему не удалось: его разыскали в 1794 году и арестовали. В Бастилии он задержался ненадолго: в 1795 году получил свободу по амнистии. Бергасс вел переписку с российским императором Александром I до самой смерти последнего, пережив его на семь лет.

Никола Бергасс организовал Общество гармонии, в котором состояло 430 человек. Его филиалы вскоре открылись в Нанте, Бордо, Лионе, Страсбурге, Гренобле, Монпелье, Марселе, Дижоне и многих других городах. Жан Поль Бриссо вступил в Общество гармонии летом 1785 года. В месмеровском движении он прославился тем, что написал месмерическии манифест «Un mot à l'oreille des académiciens de Paris». Недалек тот час, когда французы начнут употреблять глагол «бриссировать», что означает интриговать и хитрить. Революционные власти в нем разберутся тоже, и после двух месяцев заключения в Бастилии его отправят 31 октября 1793 года на эшафот. К этой личности мы еще вернемся — она того заслуживает.

 

Все тайное становится явным

Доктор Месмер знал, что святой престол нуждается в силе, с помощью которой околоцерковные ордена, призванные пропагандировать веру, могли бы насильно вбивать ее в головы, разжигать экзальтацию впечатлительной паствы. Месмер предлагает кандидатам богословия читать лекции о животном магнетизме, чтобы вернуть церкви могущество. Бенедиктинцы, госпитальеры и тамплиеры, картезианцы и бернардинцы, франсисканцы и «псы Господа», монашеский орден святого Доминика — все не прочь воспользоваться услугами Месмера. Однако, будучи франкмасоном, Месмер не торопится делиться секретами своего влияния, предпочитая общение со своими братьями. Кстати, Гайдн лишь в 1785 году вступил в масонскую ложу, намного позже, чем его друг Месмер.

«Тень и молчание — любимые прибежища истины», — говаривал Луи Клод де Сент-Мартен. Из средств сохранения тайны секретность стала целью, повальной манией. Принадлежность к масонам диктовала Месмеру эзотерический способ общения. Свои идеи он излагал в записках, которые выходили минимальным тиражом и не продавались, а распространялись среди избранных учеников. Записки чаще всего писал Бергасс, поскольку французский Месмера оставлял желать лучшего. Некоторые подробности теории Месмером были переданы, но лишь четырем тайным «Обществам Вселенской гармонии», или кратко — Гармоническим. Одно из них, основанное Месмером в 1787 году, располагалось в Париже, другое — в столице Эльзаса — Страсбурге. Его основал ученик Месмера, маркиз Пюисегюр, открывший магнетический сомнамбулизм. Третье общество находилось в Сан-Доминго, четвертое — на о-ве Мальта. Последнее состояло из членов ордена св. Иоанна Иерусалимского. Этим обществам он был готов объяснить подробности своей теории: о «течении» входящем и исходящем, о полюсах, которые составляют их сущность. Месмер много говорил о «течениях», но так невразумительно, что трудно было постичь, что же он имеет в виду. Впоследствии Общества с разрешения Гроссмейстера трактовали теорию «животного магнетизма» и уже писали в своих сочинениях об этом «истечении» как о вещи всем известной и объяснять которую с особой тщательностью нет никакой надобности.

Каждый слушатель месмеровских курсов, даже если он был врачом, подвергался строгому экзамену. Кроме того, он должен был представить поручительство относительно своей нравственности. Ученики давали письменное обязательство держать в тайне секреты животного магнетизма и ни под каким предлогом не разглашать сообщенные им сведения. Однако некоторые слушатели слова не сдержали, и Месмеру пришлось дезавуировать их сообщения.

В 1785 году в Париже появились три статьи, авторы которых обнародовали тайную систему Месмера. Первая публикация принадлежала ученику Деслона, лейб-медику старшего брата Людовика XVI Коле де Воморолю. Это были записанные автором наставления Месмера, как он их преподавал в Обществе гармонии. Основные положения были представлены в 344 тезисах под названием «Размышления о животном магнетизме».

4 января 1785 года в письме Месмера к издателю парижского журнала, в котором появились его афоризмы, говорится, что в них вкрались погрешности. Он добавляет, что это сочинение неточно передает его мысли, более того, искажает их. И посему он не признает этот текст и, если кто-то надумает им руководствоваться, не отвечает за последствия. Далее он говорит: «Ученик меня предал и брошенные мною бумаги без дозволения обнародовал, во зло употребил. Техника применения животного магнетизма выдумана».

Один из знатоков и поклонников учения Месмера подтверждает его обвинения. Он пишет в этом же журнале, что опубликованное сочинение вздорно и противоречит всем законам физики. Он предостерегает читателей от чтения этого бессмысленного сочинения, наносящего ущерб авторитету Месмера.

Вторая статья принадлежит перу доктора медицинских наук Доллета, она называется «Теоретическое и практическое сочинение о животном магнетизме». В ней говорится, что сочинитель жил некоторое время в Париже и выведал месмеровский метод, ныне же сам магнетизирует. Во введении автор говорит, что есть такие экстремальные случаи, когда можно нарушить обещание. В его случае — это данное Месмеру слово не разглашать метод животного магнетизма.

«Месмер вверил мне свое открытие, — пишет Доллет, — при условии что я буду хранить его в тайне; я дал ему слово, теперь его нарушаю и этим горжусь. Тайна либо полезна человечеству, либо обман. В обоих случаях для блага общества необходимо быть искренним и либо вручить миру целебное средство, которое Месмер прячет, либо оградить мир от него и от тех шарлатанов, которые им пользуют больных, не имея о нем истинного представления. Месмер не в состоянии один донести столь великое средство до всех людей». Далее он сообщает, что Деслон также не желает передавать метод в руки всех врачей и своим ученикам запретил обнародование этой тайны. Оправдывая свою публикацию, Доллет резонно спрашивает: «Если человек не может заплатить 100 луидоров за лекции Месмера, то почему он должен страдать от непросвещенной медицины? Притом что метод животного магнетизма столь легкий и простой и заслуживает всяческого внимания». Итак, по приведенным основаниям он принял решение беспристрастно изложить суть животного магнетизма.

Доктор Доллет подтверждает, что на самом деле Месмер не использует ни минеральный магнит, ни искусственный, ни электричество; он не заимствовал свой лечебный метод у древних, Месмер его открыл сам. И он у него от «живого духа». «Возбудить в воображении чувствительных больных великую надежду значит многое. Врачам известно, что многие болезни не требуют иного лекарства», — утверждает Доллет. Далее он говорит, что если скрупулезно прочесть его сочинение и затем произвести описанные в нем опыты, то эффективность животного магнетизма обязательно подтвердится.

И наконец, от него мы узнаем интересные подробности. Больные платят Месмеру за курс лечения некоторую сумму помесячно, получая взамен билет. Приходя на лечение, они сдают билет, как в театре. Месмер восстает против врачей, считая их отравителями, хотя сам использует некоторые общепринятые рецепты, применяя обычные лекарства.

Третью статью написал Монжуа и также предал гласности секреты животного магнетизма. Последовавшая за работами этих авторов энциклопедия также не преминула сообщить публике тайну животного магнетизма. Примечательно, что изложенному в этих публикациях никто не поверил. Причина была банальна: все выглядело очень просто, а простое не может производить чудесное действие, каким является исцеление. Такое убеждение сложилось в общественном сознании издревле. Зная, видимо, эту психологию обыденного сознания, открыватели «чудес» делали из них тайну. К этому их призывал и преподаватель Сорбонны святой Альберт Великий (фон Больштедский). Этот доминиканец, снискавший титул «всеобъемлющего доктора» (doctor universalis), «великого в магии, еще более великого в философии и величайшего в теологии», умолял собратьев быть скрытными:

«…прошу тебя и заклинаю тебя именем Творца всего сущего утаить эту книгу от невежд.

Тебе открою тайну, но от прочих я утаю эту тайну тайн, ибо наше благородное искусство может стать предметом и источником зависти. Глупцы глядят заискивающе и вместе с тем надменно на наше „Великое деяние“, потому что им самим оно недоступно. Они поэтому полагают, что оно невозможно. Снедаемые завистью к делателям сего, они считают тружеников нашего искусства фальшивомонетчиками. Никому не открывай секретов твоей работы! Остерегайся посторонних! Дважды говорю тебе, будь осмотрительным…» (цит. по: Соколов, 1979, с. 336).

Альберт Великий, ученый епископ, старший современник Фомы Аквинского и его наставник, многому научился от арабов и евреев. Замечательны не его богословские сочинения, в которых он хотел подкрепить философией Аристотеля христианские догматы, а его занятия естественными науками, особенно химией: здесь он предтеча новой науки. О нем создавалось в Средние века много легенд, приписывающих ему способность творить чудеса силою магических знаний.

О строгом сохранении тайны говорили и другие выдающиеся мастера трансмутаций:

Арнольд из Виллановы, Никола Фламель и его духовный наставник Парацельс. В соответствии с традициями (объясненная истина перестает быть истиной) Месмер сделал тайну из своего открытия, однако не сумел ее удержать.

Прочно укоренилась в душе человека вера в силу таинственного. Большинство лекарств, употреблявшихся в глубокой древности и в Средние века, было основано на внушении. Это видно из того, что самые странные «лекарства» приносили облегчение. Среди них были и частицы мумий, и кожа ядовитых змей, и экскременты животных, и различные вещества, обладающие резким, отвратительным запахом, и даже порошок мха, выросшего на черепе повешенного. Чем более нелепыми были ингредиенты какого-нибудь лекарства, чем больший вызывали ужас и отвращение, тем сильнее влияли на воображение и пользовались большей популярностью. Эти «лекарства» действовали за счет внушения и таким образом оказывались более эффективными там, где обычные средства не приносили облегчения. Аналогичное внушение оказывали «секретные средства», вся сила которых была в неизвестности их состава. Что таинственно, то всегда сильнее действует на сознание, особенно больных людей. В этой связи не вызывает удивления, что, как только секрет приготовления таких лекарств становился всем известен, они теряли свои свойства.

Какой популярностью пользовались в народе секретные виды лечения и лекарства, показывает следующий случай. В 1910 году полиция узнала, что в одном из провинциальных городов Франции больных лечит какой-то субъект, не имеющий врачебного диплома. Окружив себя таинственной обстановкой, он применяет средства, состав которых не разглашает. Расследование этого случая дало неожиданные результаты. Таинственный субъект оказался врачом. Он объяснил, что начал практиковать как все врачи: вывесил свою табличку и выписывал обычные рецепты. Но клиентура росла так медленно, что он, не надеясь создать ее обычным путем, снял табличку, а назначение и прием лекарств сопроводил рядом странных приемов. После такой перемены пациенты стали быстро прибывать.

В Риме против жилища Галена устроился таинственный лекарь, который не имел медицинского образования. Гален признавал, что его конкурент сумел вылечить некоторых из его пациентов, с которыми колосс медицины ничего не мог сделать. Гален говорил, что когда воображение больного чем-нибудь поражено и он желает получить какое-нибудь лекарство, то ему можно дать «лекарство», не обладающее каким-нибудь действием. Невзирая на это оно может иметь весьма благоприятное действие; больной также может получить облегчение от каких-нибудь магических приемов, если уверен, что они должны его исцелить.

 

Месмеромания

Мы проследили за тем, как, приехав в Париж, Месмер стучался в различные научные медицинские общества, стараясь пробить дорогу своему детищу — психотерапии — новому направлению в медицине. Но мы не сказали, что одновременно с этим он лечил, и, по многочисленным свидетельствам, так же успешно, как в Вене.

Перед Месмером в присутствии нескольких парижских врачей предстал полковник Саарбрюкского полка Анделау Нассау, жаловавшийся на частые припадки удушья. Месмер с расстояния полутора метров протянул железную палочку к груди больного. Полковник тут же лишился дыхания и упал бы в обморок, если бы Месмер по его просьбе не отнял свою палочку. Полковник заявил, что ошутил исходящее от Месмера истечение так явственно, что, если ему даже завяжут глаза, он точно укажет, в каком направлении движется палочка. Следующей была девица Беланкур, представлявшая собой жалкое зрелище. Половина ее тела была парализована, один глаз слеп, а другой болен. Она говорила невразумительно, жаловалась на жестокую головную боль. Глядя на ее страдания, присутствующие не могли сдержать слезы. Месмер провел палочкой от правой части головы к нижней части живота. Больная зашаталась, задрожала и пожаловалась на сильную боль. Постепенно ее лицо озарилось улыбкой, и она оживилась.

Кавалер Крюсоль, находившийся среди зрителей, часто страдал головной болью. После того как он удостоился прикосновения месмеровской палочки, кавалер почувствовал боль, сопровождаемую теплом. Он потребовал от Месмера, чтобы тот вызвал его привычную боль, о существовании которой никто не знал. Когда просьба была исполнена, кавалер, подвергшийся нестерпимой головной боли, в знак признания предложил Месмеру большие деньги, но чудотворец отказался.

Доктор Месмер был в хорошем смысле авантюристом. Недурно разбираясь, как бы мы сегодня сказали, в психологии рекламы, изучив наклонности парижан, он изрядно потрудился, чтобы известие о целебном действии магнетического флюида получило широкую огласку и метод его стал модным и престижным. Это было не особенно трудным делом, так как весь секрет популярности во Франции всегда заключался в новизне.

Не прошло и недели, как Месмер начал лечить, а перед его роскошными апартаментами на Вандомской площади уже стояли коляски и кабриолеты. Знать, как и простолюдины, с раннего утра и до позднего вечера теснилась у его парадных дверей. Вскоре его особняк в доме № 15, где в наши дни находится знаменитый отель «Ритц», уже не вмещал всех желающих, и он переехал в купленный им отель «Буильон» на Биржевой площади и там организовал клинику.

Историки подсчитали, что с 1779 по 1784 год Месмер подверг магнетическому воздействию восемь тысяч человек. Преисполненный своим величием, Месмер, не колеблясь, обращается к Людовику XVI с просьбой предоставить в его распоряжение для лечения больных ни больше ни меньше как один из королевских замков. Молчание короля он даже не заметил, так был увлечен своим возвышением.

Молва о всемогуществе Месмера распространилась по всей стране. Вольно или невольно он породил особый вид возбуждения — месмероманию. Такого во Франции еще не бывало: на протяжении пяти лет (1778–1783) пациенты всех сословий хотели испробовать на себе действие флюида. Признаком хорошего тона считалось лечение у Месмера. Некоторые лечатся исключительно для того, чтобы при случае щегольнуть этим. Мода на Месмера затмила моду на все остальное. В парижских салонах только и разговоров, что о чудотворце Месмере. Герцогиня Бурбонская, очень эксцентричная особа, сблизилась с Месмером и с жаром предалась магнетизированию.

Страсть к месмеризации не остывает, наоборот, день ото дня она нарастает. Из салонов месмеромания перекинулась на улицы. В замках и парках возникают магнетические лужайки и гроты, в городах — тайные кружки и ложи. Увлечение флюидом — повальное, все друг друга магнетизируют. Месмер в моде, и потому его метод воспринимается не как наука, а как театр. Но врачу это на руку, и он сам способствует безумству: разрабатывает соответствующий сценарий.

Вызванная Месмером психическая эпидемия выходит за рамки медицины и становится формой религиозного помешательства. Стоит Месмеру выйти на улицу, как пациенты бросаются к нему, чтобы дотронуться хотя бы до его одежды. Не только простой люд, но и княгини, герцогини просят принять их на лечение. Прилив несчастных и растерзанных душ был столь значителен, что Месмер вынужден в конце улицы Boudy намагнетизировать дерево, к которому тысячи больных привязывались веревками. Короче говоря, наступила полная месмеризация французского общества.

В какие-то моменты могло показаться, что Месмер снова возносится на привычную для него волну успеха. И действительно, наблюдая такую бешеную популярность, трудно вообразить печальный финал. Но уже вскоре выяснится, что этот успех — начало конца. Последовало падение, за которым подъемов уже не было.

Французская общественность была взбудоражена месмеровским флюидом, пристрастие к магнетизированию доходило до мании. В кругах высшего общества это занятие стало салонной игрой, в армии — обыденным препровождением времени. В книге современного французского историка Луи Фрепара указывается, что накануне революции магнетизмом были увлечены аристократия и духовенство. Магнетизм рассматривали как ключ к познанию высших тайн (Фрепар, 1958).

Справедливости ради надо сказать, что Месмеру нельзя ставить в вину дальнейший ход развития его учения: оккультные науки, доселе дремавшие, вдруг в одночасье, словно кто-то там, сидящий наверху, дал им знак, зашевелились, подняли головы, а с ними поднялась вся муть со дна. В этом отношении Месмер разделил судьбу других реформаторов, чьи идеи оставались неправильно понятыми или намеренно искажались. Нельзя также его упрекать и в том, что его метод стал активно использоваться недобросовестными людьми в качестве рекламного средства для всевозможных псевдоврачебных махинаций. Однако поздно — джинн вылез из бутылки и показал зубы!

В сущности, никогда не было эпохи более прибыльной для всякого рода шарлатанов, эксплуатировавших влечение общества к оккультизму, его жажду проникнуть в тайну, непостижимую уму. Что мог поделать едва нарождающийся материализм против этой всеобщей страсти к неведомому, под маской которого воскресал средневековый мистицизм? Никола Бергасс экспериментировал с большим количеством оккультных наук. Он посещал салон Duchesse de Bourbon, куда приходил Сен-Мартен для занятий месмеризмом. Бергасс посещал также собрание спиритуалистов в доме Джона Каспара Швейцера (J.-C. Schweizer) и его жены Магдалены, которая отстаивала и пропагандировала физиогномическую теорию Лафатера. Жак Казотг (1719–1792) распространил доктрину Калиостро в среде месмеристов. Барон d'Oberkirch основал кружки месмеристов в Париже и Страсбурге. Он описал некоторые сеансы этих групп.

В письме к невесте от 7 мая 1789 года Бергасс описал себя как приверженца Лафатера. В бумагах Бергасса, оставшихся после его смерти, были найдены копия одного из мистических сочинений Сен-Мартена и неотправленное письмо от 21 марта 1818 года. В письме говорилось, что он вовлечен в проект по перепечатыванию трудов Сен-Мартена. Также бумаги содержали набросок о Жаке Казотте, который детально описывал мистические секты в конце старого режима. Казотт — влиятельный мартинист, написавший труд по месмеризму, который был издан в Париже в 1864 году.

Постепенно на протяжении девятнадцатого столетия стараниями профанов месмеризм оказался окончательно скомпрометированным. Особенную известность в XIX веке в Париже приобрел магнетизер барон Элиафас Леви, настоящее имя которого Альфонс Луи Констан (1810–1875). В сочинении «Догмат и ритуалы высшей магии» (1856) он говорил, что может читать нераспечатанные письма и многое др. Не отставал от него маркиз Станислас де Гуайта (1860–1898). Состен де Ларошфуко (1785–1864), управляющий изящными искусствами при Карле X, при случае занимался магнетизмом.

И Александр Дюма-отец отдал дань моде, увлекаясь спиритизмом и передачей мыслей на расстоянии. Так, он сообщает в одной из газет, что, будучи в гостях у знакомого депутата по улице Анжу-Сент-Оноре, заставил силой своей воли прийти туда одну даму, которая мирно спала на улице Маре-дю-Тампль.

В его книге «Беседы об искусстве и кулинарии» есть глава «Сеанс магнетизма», в ней он пишет:

«В прошлое воскресенье Алексис попросил меня, чтобы сыграли „Флакон Калиостро“ в театре „Сен-Жермен“: он хотел, чтобы я увидел его в роли влюбленного. Я договорился с директором театра, и было условлено, что Алексис на вечернем спектакле сыграет роль Дерваля, а его жена — роль Дежазе.

Воскресенье — это именно тот день, когда я устраиваю приемы для своих друзей; и в то воскресенье у меня собралась отличная компания, среди которых Луи Буланже, Сешан, Диетерль Деплешен, Делапу, Жюльде Лессепс, Коллен, Делааж, Бернар, Монж, Мюллер и др. Пришел Алексис. Все так горячо просили его, чтобы он продемонстрировал одно из своих чудес, что он заявил о своей готовности сделать все, что захотят, если кто-нибудь из присутствующих взялся бы его усыпить. Все переглядывались, но никто не осмеливался начать этот опыт. Мсье Бернар подошел ко мне и сказал:

— Усыпите его.

— Я? Разве я умею усыплять людей, кроме как в театре и в библиотеках? Разве я умею делать ваши пассы, вводить флюиды, вызывать или передавать симпатию?

— Не нужно ничего этого делать, просто усыпите его силой своей воли.

— А что надобно делать в этом случае?

— Скажите сами себе: „Я хочу, чтобы Алексис заснул“. Я скрестил руки, собрал всю мощь своей воли, посмотрел на Алексиса и сказал про себя: „Я хочу, чтобы он спал!“ Алексис покачнулся, как будто сраженный пулей, и навзничь упал на канапе.

— Играйте партию в карты с Сешаном, — приказал я Алексису.

— Ладно!

Я подвел Алексиса к столу. Сешан сам завязал ему глаза при помощи ваты и трех носовых платков. Лица сомнамбулы абсолютно невозможно было видеть из-за этих повязок. Алексис сыграл две партии в карты, ни разу не взглянув на свои карты. Он разложил их на столе и брал их, ни разу не ошибись. Затем мы перешли к вещам более серьезным. Коллен первым подошел к нему и, снимая с пальца перстень, спросил:

— Можете ли вы рассказать историю этого перстня?

— Конечно. Этот перстень вам дали в 1844 году.

— Да, это правда.

— Вы отдали вставить камень месяц спустя.

— Тоже верно.

— Он был вам подарен женщиной тридцати пяти лет…» Все дальнейшее в таком же духе, В конце Дюма говорит:

«Я назову своих свидетелей — почти все они принадлежат к миру искусств или дипломатии. Все они готовы подтвердить, что я ни словом единым не отошел от истины».

Число подобных сообщений росло с каждым днем. Не приходится удивляться, например, что спустя сто лет мадридский архиепископ в своем пастырском послании против гипнотизма смешивает ученых, занимающихся гипнозом, с теми суеверными людьми, которые пытаются при посредстве разных мистических приемов узнать будущее.

Напрасно Месмер пытается отбиться от непрошеных последователей. «В легкомыслии, в неосторожности тех, кто подражает моему методу, — говорит Месмер, — заключается источник множества направленных против меня предубеждений».

Назревала Великая французская революция, и это тоже подогревало мистические настроения. Не вина Месмера, что, несмотря на его рационалистические задачи, интерес публики к проводимым им сеансам был мистического порядка, а магнетический флюид приобрел в обществе оккультное значение. По законам психологии во время революционных событий общественная мораль снижается; умственный кругозор сужается, а впечатлительность толпы, напротив, развивается до чудовищных размеров. К числу таких аффектов относится, несомненно, и мистицизм — стремление к сверхъестественному, к обожествлению и символизации отвлеченных идей. Нередко он находит свое выражение в массовых психических явлениях, когда сливаются в унисон все души адептов. Мы находим здесь полное подтверждение закона Декарта, строго отделяющего человеческий интеллект от души. «Революционный невроз вызывает в массе чрезмерно усиленную, восторженную деятельность в области чувств и понижение ее чисто рассудочных способностей» (Кабанес, Насс, 1998, с. 521).

Мы привели только фрагменты месмеромании, само полотно настолько громоздко, что не вмещается в наш формат.

 

У ненависти острые глаза

У некоторых пациентов Месмера, особенно у нервных женщин, наблюдались судорожные припадки, которые, как мы помним, Месмер называл кризисом, придавая им решающее значение для исцеления. В некоторых случаях это было состояние искусственно вызванного сомнамбулизма, но Месмер, не обращая на это внимание, называл его кризисом. Врачами же этот кризис признавался за истерический припадок в несколько измененной форме. При кризисах была замечена сильная наклонность окружающих к подражанию, поэтому король, справедливо опасаясь последствий для общественной нравственности, счел необходимым вмешаться.

Несомненно, Людовик XVI испугался грядущей психической эпидемии. Однако нельзя не отметить, что в его последующем решении относительно практики Месмера существенную роль играли и другие события. Вольно или невольно Месмер стал более могущественным, чем Дидро и Гельвеций. Огромная популярность Месмера возмущала не только терявших клиентуру врачей; ее страшился королевский двор, пугавшийся любых «настроений толпы». По понятным причинам такое положение не могло долго продолжаться… И когда слава Месмера достигла во Франции наивысшего предела, начали стремительно набирать обороты неблагоприятные для него события, раскручивая колесо фортуны в обратном направлении.

К решительным действиям против Месмера Людовика XVI подталкивало и общественное мнение. А происходило вот что. Неприятели Месмера не дремали. 16 ноября 1784 года итальянская королевская труппа разыграла фарс под названием «Современные доктора», в котором стихотворец Раде высмеивал магнетизм. А Клод Бертолле (Berthollet, 1748–1822) заявил в «Courier de l'Europe», что все выздоровления обусловлены воображением. Примечательно, что Бертолле, получивший в 1770 году в Турине степень доктора медицины, начав работать в аптеках, так увлекся химией, что стал основателем учения о химическом равновесии, участвовал в разработке новой химической номенклатуры, одним из первых поддержал антифлогистичное учение Лавуазье; в отличие от Ж. Пруста считал состав химических соединений переменным; разработал способ беления хлором, открыл калия хлорат, названный позднее бертоллетовой солью. Ну, так вот. Ни дня не занимаясь врачебной практикой, Бертолле посчитал месмеровское лечение игрой воображения и навязал свое мнение читателям.

Многие газеты («De Сашё») и журналы («De Medecine») были наполнены насмешками над магнетизмом. Но более всего воспламенило парижское общество сообщение, что известный ученый Курт де Гебелен, автор «Первобытного мира» и рьяный поклонник Месмера, умер, «излеченный магнетизмом». Эта острота, многократно повторяемая недобросовестными авторами, не имела под собой никаких оснований. Пять авторитетных врачей подтвердили, что ученый 20 лет страдал болезнью почек и дни его были сочтены. И умер он год спустя после лечения магнетизмом, от которого, кстати, последовало значительное, хотя и временное, улучшение. Так или иначе, но обвинение было серьезным и король не мог более отмалчиваться.

К Людовику XVI через госсекретаря, епископа Луи-Анри Ломени де Бриенна, обращается декан Парижского медицинского факультета и просит Его Величество вмешаться. «Пора, — взывает он, — погасить разгоревшиеся страсти вокруг деятельности зарвавшегося Месмера». Прошло несколько месяцев, и 12 марта 1784 года Людовиком XVI для разбирательства с месмеризмом учреждаются две комиссии. Как сказано в королевском указе, с целью «исследовать и довести до короля все сведения, касающиеся животного магнетизма».

 

Подарок к юбилею

Королевский «подарок» в виде указа совпал с пятидесятилетием Месмера, встречавшего свой юбилей не в самом радужном настроении. А случилось вот что. Тенденция Никола Бергасса доминировать на собраниях Общества гармонии привела его к конфронтации с Месмером. В июле 1784 года соперничество грозило расколоть общество на две враждующие группировки. Защита общих интересов примирила их, но лишь до ноября, когда произошел окончательный разрыв. Комитет, который возглавляли Бергасс, Корнманн и Жан Жак де Эпремеснил (Epremesnil J.-J.), будущий лидер атак на правительство в парижском парламенте, требовал пересмотра запрета на распространение сведений о сути животного магнетизма. Месмер препятствовал процессу, требовал за это деньги. В конце концов Месмер собрал Генеральную ассамблею общества в мае 1785 года. Ассамблея решила согласиться с требованием Месмера сохранять теорию и практику животного магнетизма в тайне и признала его единоличным лидером Общества гармонии. Попытка добиться компромисса между группой Бергасса и основной частью общества ни к чему не привела. Отверженные собрали альтернативную ассамблею, которая приняла путь, выбранный де Эпремеснилом. Поскольку большинство членов Общества гармонии сохранили верность своему лидеру Месмеру, то оппозиционерам ничего более не оставалось, как признать свое поражение, что они и сделали в июне. Маленькая организация, возглавляемая Бергассом, распалась. Некоторое время ее члены продолжали неформально встречаться в доме Корнманна, где, освободившись от ортодоксальных взглядов общества, развивали социально-политические аспекты теории Месмера.

Достигнув солидного возраста, Месмер не создал семьи и не занял высокого положения ни в науке, ни на государственной службе. Привычный мир рушился, надо было опереться на что-то другое. Но на что? Месмер стал думать о службе с гарантированным доходом. Он уже обращался к королю с предложением устроить лечебницу на государственном обеспечении в каком-нибудь из пустующих королевских замков, но все тщетно. Неужто придется завершить свое поприще, так и не достигнув вершины?

Важность удовлетворения для человека социальных потребностей красочно охарактеризовал Паскаль: «Чем бы человек ни обладал на земле — прекрасным здоровьем, любыми благами жизни, — он все-таки недоволен, если не пользуется почетом у людей… Имея все возможные преимущества, он не чувствует себя удовлетворенным, если не занимает выгодного места в умах… Ничто не может отвлечь его от этой цели… Даже презирающие род людской, третирующие людей, как скотов, и те хотят, чтобы люди поклонялись и верили им…» (цит. по: Симонов, 1984, с. 28).

Юбилейный для Месмера 1784 год был наполнен множеством знаменательных событий. Самый известный из учеников Месмера, маркиз де Пюисепор, командир полковой артиллерии, открыл явление искусственно вызванного сомнамбулизма, которое высветило скрытые формы взаимодействия души и тела, мимо которого прошел Месмер. Короткое сообщение об этом открытии, опубликованное маркизом в Бордо, промелькнуло незамеченным. В этом году во Франции происходило слишком много событий, чтобы эта весть могла вызвать интерес. В Париже открылся госпиталь Божон, в котором президент Парижской медицинской академии (им он станет в 1933 г.) Шарль Рише в 1875 году продолжит опыты Пюисегюра над сомнамбулами.

29 февраля заключенный Донасьен Альфонс Франсуа де Сад был переведен в Бастилию. Здесь он проведет 5 лет и 4 месяца (до 14 июля 1789 г.). Примечательно, что Бастилия, построенная Карлом V Мудрым как крепость для защиты от англичан, была легкомысленно превращена Карлом VI Безумным (1368–1422) в государственную тюрьму. За безумие одного Валуа спустя четыре века Бурбонам придется расплачиваться собственной кровью… Так слагается история!

Таков в самом сжатом изложении внешний ход событий, предшествовавший решению главного для Месмера вопроса. Людовик XVI, увязший в семейных и других проблемах, забыл о Месмере, но изданный им указ, повелевающий Академии наук и Королевскому медицинскому обществу назначить комиссию для исследования месмеровского влияния, неукоснительно был выполнен в указанные сроки. Комиссию собрал барон Луи-Опост де Бретейль, министр двора и губернатор Парижа.

В состав комиссии вошли видные ученые от Академии наук: физик Б. Франклин — изобретатель громоотвода, американский посол во Франции, иностранный почетный член Парижской академии; академик Лавуазье, правовед, реформатор и основатель современной химии. Председательствовал известный академик-астроном, общественный политический деятель и литератор Ж.-С. Байи, который и должен был написать отчет. В эту же комиссию входили и четыре профессора медицинского факультета, в их числе химик д'Арсе и доктор медицины, анатом, будущий депутат Народного собрания Ж. И. Гийотен — друг Робеспьера, автор «лекарства от всех проблем» — гильотины.

Была образована и вторая комиссия, в которую входило 13 человек: пять членов Королевского медицинского общества (напомним, преобразованного позднее в Медицинскую академию), остальные профессора Парижского медицинского факультета, среди которых Соллень, Арцест, де Бори, Леруа. Председателем был Антуан Лоран де Жюссье, известный ботаник, который должен был представить заключение.

Но что это? Месмер, столько лет добивавшийся справедливости, обращавшийся ко всем европейским академиям с просьбой рассмотреть его открытие, отказывается сотрудничать с комиссией, объясняя это тем, что, во-первых, он — дипломированный врач, член Венского факультета, имеющий право лечить и над своими методами лечения никакого судейства не признает и не принимает. Во-вторых, как он говорил, его лекарство действует только на непредубежденных, а члены комиссии к таким особам не относятся.

Теперь-то приходит понимание того, чем была обусловлена противоречивость поведения Месмера: просил оценить свое открытие, но не желал содействовать комиссии в установлении истины. Психотерапия, которой занимался Месмер, — процесс лечения весьма неустойчивый. Результат зависит от множества объективных и субъективных, сознательных и бессознательных факторов: от доверия пациента к способу лечения, к личности, его осуществляющей, а также от психофизических особенностей пациента, его эмоционального состояния в момент психотерапевтического воздействия, обстановки при этом лечении и многого другого, что не поддается строгому анализу. В действительности приведенные зависимости еще сложнее. «Психотерапия, как и художественное творчество, несомненно, содержит в себе нечто, ускользающее от всякого точного измерения» (Appelbaum, 1978). Но главное, как объяснил известный физик В. Е. Лошкарев: «В любом физиологическом эксперименте есть минимум необходимых условий, при которых явление происходит. Так вот, скептическое восприятие является тем условием, которое его блокирует».

Вдобавок к этому был еще один важный момент, который нельзя упускать из виду. Месмер говорил, что согласится сотрудничать с комиссией только в том случае, если будет соблюдаться строго научный подход. Суть его состояла в том, чтобы использовать контрольную группу: из 24 обследуемых должно быть 12 больных, лечившихся животным магнетизмом, и такое же количество, лечившихся обычными для того времени методами. Однако Вайи, не веря в пользу животного магнетизма, подверг сомнению степень обоснованности предложения Месмера и не прислушался к этому предложению. И это можно понять. Вскружившее головы парижанам месмеровское лечение выглядело очень уж шарлатанским. Ученых насторожил шум вокруг очередной панацеи — много их знавала история медицины. А вокруг месмеризма кипело немало страстей, что снижало доверие академиков.

 

Роковой год для психотерапии

Тлевший конфликт между Месмером и Деслоном весной предельно обострился и привел к окончательному разрыву их отношений. После отказа Месмера сотрудничать с комиссией Жана-Сильвена Вайи последний обратился к Деслону. Против этого отец психотерапии активно протестовал, аргументируя тем, что Деслон не так опытен, чтобы осветить вопрос со всех сторон. Другая комиссия под руководством Жюссье тесно сотрудничала с Месмером, но мы мало знаем, как это происходило. Используя своих высокопоставленных друзей, Деслон добился, чтобы комиссия исследовала животный магнетизм, практиковавшийся в его клинике.

Исследования, начавшиеся в апреле 1784 года и продолжавшиеся до конца года, дали на многие столетия пишу для раздумий. Для установления истины Деслон показал комиссии знаменитое бакэ (чан), которое должно было, наверное, доказать существование магнетического флюида, то есть нового физического агента воздействия. Франклин приложил к нему электрометр, но он не показал присутствия в бакэ электричества. Никакой другой физической силы, виновной в столь могущественных действиях, также не было обнаружено. Деслон заявил, что не может предъявить комиссии «материальное бытие флюида», не может сделать «агент влияния» вещественным, то есть его нельзя ни увидеть, ни услышать, ни потрогать, ни даже понюхать и попробовать на вкус.

Озадаченный Франклин взял чан домой. Но ни он, ни госпожа Франклин, ни обе его родственницы, ни его секретарь и охранявший его семью американский офицер не обнаружили на себе действия магнетического флюида. Первый блин вышел комом.

Тогда члены комиссии предложили Деслону подвергнуть их магнетизации. Сначала день, затем три дня подряд по два-три часа Деслон безуспешно магнетизировал членов комиссии у чана. Зная отношение членов комиссии к магнетизму, можно заранее предсказать результат. Попробуйте, когда вас ничего не беспокоит, принять какое-либо лекарство. Чувствуете какие-либо изменения, нет? Члены комиссии тоже были здоровы, поэтому ничего не почувствовали. Согласитесь, если мы предвзяты и скептически настроены по отношению к методу лечения или лекарству, как это и было с членами комиссии, то у нас нет мотивации что-либо почувствовать. Эти аргументы в еще большей степени справедливы, когда речь заходит о применении психологического лекарства — внушения.

Эта неудача не охладила пыл комиссии. В Пасси, где остановился Франклин, пригласили семерых горожан. После манипуляций Деслона четверо ничего не ощутили, трое заявили, что у них возникли необычные ощущения. Подобным же образом испытали семерых больных из благородного сословия: пятеро ничего не ощутили, двое признали, что что-то необычное почувствовали. Помощник Деслона, доктор Жюмелин, взял группу из десятерых больных, у девятерых результат получился отрицательный; одна женщина, которая и названия-то «животный магнетизм» не слышала, чувствовала жар, боль в желудке, в спине и голове.

Первый итог был таков. Скептически настроенные комиссионеры всех деслоновских пациентов (у которых результат был положительный) приняли за ипохондриков, за людей легковерных, склонных к чудесам, верящих во флюид. Важных особ, принимавших участие, посчитали за подкупленных обманщиков.

Опыты продолжались. Деслона попросили намагнетизировать чашку для питья, чан и одно из деревьев в саду Пасси. Одним пациентам было предложено выпить из чашки, другим — прогуляться по аллее, третьим — подойти к чану. Примечательно, когда больным не сообщали, что дерево, чашка с водой или чан намагнетизированы, никаких реакций не возникало. Но стоило об этом сообщить или самому Деслону дать чашку, как многие впадали в какое-то загадочное состояние, даже не приближаясь к намагнетизированному дереву или едва касаясь чашки. Если больные были уверены, что находятся у источника магнетической силы, они испытывали влияние, даже когда их с завязанными глазами подводили к ненамагнетизированному дереву или чану. Один 12-летний мальчик был отведен к абрикосовому дереву, которое выдавали за намагнетизированное. В результате у него возник кризис, он оцепенел, и его вынуждены были положить на траву.

Опыты дали основание постановить, что испытуемые, верящие в животный магнетизм, его осязают, неверящие — нет. Несмотря на мнение Б. Паскаля о том, что «вера говорит иное, чем наши чувства, но никогда не противоречит их свидетельствам», было решено продолжить опыты, но поставить их так, чтобы исключить влияние веры, дабы определить значение животного магнетизма, так сказать, в чистом виде.

За дело взялись сами академики и в серии, состоящей из 15 опытов, провели комбинированные эксперименты: «Мы то завязывали глаза испытуемым, то нет, то магнетизировали, то нет. Одной даме, что чувствовала на себе влияние животного магнетизма без повязки, завязали глаза и неприметно магнетизировали область живота и спины. Она почувствовала жар в желудке и боль в обоих глазах и в левом ухе. После того как повязку развязали, магнетизирующий приложил обе руки к ее бедрам. Она стала жаловаться на жар и впала в обморок. Когда она пришла в себя, ей снова завязали глаза и сказали, что будут ее магнетизировать. К ней никто не приближался, между тем она заявила: „Чувствую жар, боль в глазах, тепло в желудке и прочее“. По прошествии четверти часа ее стали незаметно магнетизировать в области живота: жар в спине и пояснице пропал, и прошла головная боль. У другого испытуемого, несмотря на завязанные глаза, одно лишь доверие к магнетизму вызвало тепло в животе, тяжесть в голове, и вскоре он начал дремать. Железная палочка, направленная на его лоб, вызвала возбуждение. Когда повязку сняли, покалывание лба ощущалось, надели — прекратилось».

Приведем протокольную запись нескольких экспериментов.

8-й опыт. Назвавшись Деслоном, один из членов комиссии магнетизировал почти слепую женщину, которой вдобавок завязали глаза эластичной повязкой. Спустя три минуты она почувствовала сильный озноб, боль в затылке и руках, мурашки в кистях рук; она оцепенела, затем всплеснула руками, встала со стула и затопала ногами.

9-й опыт. Девица с расстроенной нервной системой была подвергнута магнетизации с открытыми глазами. Ее уверили, что Деслон, находившийся в комнате за закрытой Дверью, намерен ее магнетизировать на расстоянии. Едва она села на стул, как почувствовала озноб, спустя минуту стала стучать зубами, затем все ее тело затопил жар, на третьей минуте дыхание участилось, тело прогнулось вперед и задрожало. Раздался такой стук зубами, что слышно было со двора. В протоколе этого опыта записали: «Никто к больной не прикасался, ее магнетизировало собственное воображение».

12-й опыт. 20-летняя женщина, которая на предыдущем сеансе лишилась речи, ничего не чувствовала ни от мнимой, ни от реальной магнетизации. Но, когда ей завязали глаза, воображение тут же «очнулось» и голова отяжелела. Дама попросила, чтобы Деслон поднес палец к ее носу, как он это делал прежде, когда она онемела. Меньше чем за минуту она лишилась дара речи. Пытаясь заговорить, она напрягалась изо всех сил, но тщетно — слышался только сип.

14-й опыт. Вместо двери, разделяющей две противоположные комнаты, вставили раму, оклеенную двойной бумагой. Пригласив девицу — швею, которая в предыдущих опытах хорошо поддавалась магнетизму, Деслон через бумажную раму магнетизировал ее в течение получаса. Все это время девица весело разговаривала с обществом и отвечала на вопросы. Оказалось, что она ничего не чувствовала. Тогда Деслон вошел в комнату и принялся ее магнетизировать непосредственно. Через три минуты появились тяжелое дыхание, рыдание, стук зубов, жестокая головная боль. Она топала ногами, заламывала руки. Деслон объявил: «Опыт окончился». Одного этого слова было довольно, чтобы девица вернулась в нормальное состояние.

И вот итог. Комиссия объяснила все явления следствием «воображения, подражания и прикосновения». Эти три агента несли на себе всю тяжесть ответственности за магнетические феномены. В отчете 11 августа 1784 года говорится: «Воображение без магнетизма вызывает реакции. Магнетизм без воображения не вызывает ничего». Отсюда следовало, что магнетизма не существует, а реакции вызывает одно лишь воображение больных. Воображение трактовалось как восприятие чего-то нереального, несуществующего. Членов комиссии понять можно, они ведь искали следы физического флюида. Но поскольку им не удалось ни увидеть, ни потрогать, ни попробовать его на вкус, они констатировали, что его не существует. А раз так, то и о его пользе для больных разговор вести бессмысленно.

По поводу заключения комиссии Курт де Гебелен, которого Месмер в 1783 году избавил от целого букета болезней, резонно заметил: «Если воображение — такое могущественное целебное средство, если оно так действенно, то почему же вы не овладеете им; почему это средство так сильно в чужих руках и так слабо, когда вы сами пользуетесь им; почему доверие, которое к вам питают магнетизируемые, не воспламеняет их воображение; почему вы посредством этого воображения, этой естественной природы и ваших глубоких знаний не достигаете таких же воздействий, какие приписываете этой природе и фантазии; наконец, почему достигаете вы меньшего, несмотря на такое обилие средств» (Gebelin, 1784, р. 40). Еще задолго до работы комиссии Деслон сказал проще: «Если воображение может излечивать, то почему бы не лечить воображением» (D'Eslon, 1780, р. 47). При современной дороговизне лекарств этот призыв еще более актуален, нежели во времена Месмера. Но беда в том, что для этого как минимум требуются психологические знания, которых часто нет у многих врачей, поэтому они считают вздором все то, что нельзя обернуть в бумажку или закупорить в бутылку. Так или иначе, высказывание Деслона можно считать началом психотерапии.

Протокол второй комиссии, в частности, уведомлял: «Мнимый животный магнетизм — учение древнее, расхваленное и забытое в предыдущем веке — как учение совершенно лишено каких-либо реальных доказательств своей пользы. Все эффекты, производимые этим мнимым способом лечения, целиком зависят от подражания, воображения и доверия к нему. Они скорее вредны и даже опасны, чем полезны. Благодаря животному магнетизму здоровые люди могут приобрести весьма гибельную для них спазматическую болезнь».

 

Защитники

Было бы грустно, если бы из всех членов комиссий не нашлось никого, кто бы не согласился с их выводами. Отказавшимся подписать заключение второй комиссии был сам ее председатель Антуан Лоран де Жюссьё, знаменитый ботаник, член Академии наук, состоявший профессором в Парижском Ботаническом саду. Он был племянником известных братьев Жюссьё. Старший из братьев Антон (1686–1758) был учеником знаменитого Жозефа Питтона де Турнефура, смотрителя и основателя садов Триатрона и преемником его по кафедре ботаники при королевском саде; Бернар (1699–1776) — основатель 1-й естественной системы растений; Жозеф (1704–1779) предпринял большое путешествие по лесам тропической Америки, откуда привез огромную коллекцию растений. Антуан-Лоран де Жюссьё считается настоящим основателем естественной системы растений, главные основы которой были заложены Бернаром Жюссьё.

Лоран де Жюссьё отнесся к опытам Месмера с большей добросовестностью и меньшей предвзятостью, чем члены его комиссии. Ученого не сбили с толку фантасмагории Месмера: его магнетизированные деревья, зеркала, вода. Жюссьё увидел нечто большее, что поразило его: при новом методе на больного действует какая-то сила. И хотя он, как и остальные, был не способен ее определить, логика убеждала в существовании агента, «который может переноситься от одного человека к другому и производить воздействие». Какого происхождения этот агент — психического, магнетического или электрического, — Жюссьё понять не мог, но считал, что долг ученых его исследовать, а не отрицать.

Знаменитый ботаник Жюссьё представил правительству собственный рапорт «Votum separatum», в котором он говорил, что отчасти разделяет мнение коллег относительно влияния воображения, подражания и прикосновения. Вместе с тем он желает сообщить перечень собственных опытов, свидетельствующих о существовании особенного физического агента, не зависящего от выше перечисленных факторов. Он приводит факт влияния вытянутой руки магнетизера на женщину, лишенную возможности видеть эту руку, причем на расстоянии 6 футов. При таких условиях она не могла догадаться о производимом над нею опыте, между тем с ее стороны всегда возникала определенная реакция.

Лоран де Жюссьё был одним из первых официальных лиц, сообщившим о явлении амнезии, возникающем после магнетизации. Он говорит, что не берется сам разрешать возникающие вопросы, но рекомендует в дальнейшем анализировать факты; он протестует против легкомыслия и скептицизма, которые парализуют всякий прогресс. Он думает, что физическая сторона магнетизма будет со временем сведена к «объяснениям тепловым и электрическим». Этими факторами он объясняет лечебные результаты магнетизма. Самих же результатов он вовсе не оспаривает, напротив, напоминает, что во все времена лечили наложением рук и было бы желательно придать этому чисто эмпирическому средству научную определенность. «Этот метод, — говорит Жюссьё, — представил бы двойную выгоду: во-первых, позволил бы направлять животную теплоту на ослабленный орган, что не повышает температуру, как средства, принимаемые внутрь, во-вторых, не отягощает желудок введением лекарственных элементов».

К этому мнению можно присоединить мнение двух других знаменитостей того времени. Выдающегося ученого зоолога Кювье, реформатора сравнительной анатомии, секретаря Академии наук при Людовике Филиппе, пэра Франции, который говорит в своих лекциях по «Сравнительной анатомии» о магнетизме: «Нужно признаться, что в наблюдениях над взаимодействием 2 нервных систем трудно отделить влияние воображения субъекта, над которым экспериментируют, от физического влияния активно на него воздействующего. Однако опыты с субъектами, лишенными сознания до начала опытов, и подобные же проявления у субъектов, лишившихся сознания во время опытов под влиянием магнетизма, а также опыты на животных не вызывают сомнений в том, что близость живых тел при известных условиях и соответствующие движения оказывают действие реальное, независимое от участия воображения» (цит. по: Гремяцкий, 1933).

В своем трактате «Аналитическая теория вероятностей» (1812) Лаплас так отреагировал на заключение комиссии: «Явления особенного разряда, обусловленные исключительной впечатлительностью нервной системы единичных субъектов, дали повод предположить существование нового агента, известного под именем „животный магнетизм“. Легко понять, что действие такого агента очень деликатно, слабо и, может быть, легко затемнено побочными обстоятельствами, а из того, что во многих случаях оно вовсе не проявляется, еще не следует, что его вовсе не существует. Мы далеки от возможности познать все природные агенты влияния и их различные способы воздействия, а потому ни один философ не может оспорить существование явления потому только, что оно не может быть объяснено нами при настоящем состоянии науки» (Лаплас, 1982).

Защита Пьером Симоном Лапласом животного магнетизма произвела впечатление на общественность. Сенатор) граф Лаплас, более известный астроном, чем Байи, которого мало знают как министра Наполеона, к слову, создал знаменитую гипотезу о происхождении Солнечной системы. На смену ей пришли новые теории, но канто-лапласовская космогоническая гипотеза возвышается в истории астрономии и философии как прекрасный памятник человеческому гению. Труды Лапласа по геометрии, физике и астрономии поставили его во главе научной мысли Франции.

В прозорливых словах Кювье и Лапласа прослеживаются первые ростки психологических воззрений. Как можно понять из их слов, речь идет о феномене внушения — явлении динамическом, требующем специальных условий — субъекта, принимающую сторону, наделенную особыми свойствами, и воздействующую — обладающую определенными качествами.

Отец животного магнетизма не остался в одиночестве. Кроме Кювье и Лапласа на защиту Месмера поднялось много других известных людей, среди которых основоположник зоопсихологии Ламарк де Монис, предшественник Ч. Дарвина, впервые создавший теорию исторического развития живой природы, ученик Б. Жюссьё.

Член медицинского факультета, профессор Леон Ростан, вопреки мнению Академии, заявил: «Плохими врачами, плохими физиологами являются те, кто не допускает мысли, что животный магнетизм вызывает изменения в организме и играет роль в лечении болезней» (цит. по: Галле, 1798, с. 345). Поль Гервье расточал похвалы Месмеру: «Англичане изобрели в этом столетии искусство жить под водой, французы — летать по воздуху, а немец извлекает из человеческой природы резервы» (там же, с. 346).

Председатель хирургической коллегии в Лионе Ж. Б. Бонфуа в своей книге «Сомнения одного провинциала» обратился к членам академии с каверзным вопросом: «Как поступают при нервных болезнях, доныне еще совершенно не понятых? Прописывают холодные и горячие ванны, успокаивающие средства, но ни одна из этих паллиативных мер не дала до сих пор столь разительных результатов, как месмеровской флюид. Могут ли господа академики предложить лучший способ лечения, чем психический метод Месмера?» (там же, с. 346).

 

Животный магнетизм перед судом академии

4 сентября 1784 года Байи прочитал заключение комиссии в Парижской академии наук, 26 февраля он вторично выступил по этому вопросу, произнеся речь, оказавшую негативное влияние на последующее развитие гипноза.

Мы уже говорили, что комиссия не увидела в магнетическим флюиде пользы, более того, она его даже не обнаружила. В полном формате вывод первой комиссии гласил: «Члены комиссии убедились, что магнитная жидкость (флюид. — Автор, М. Ш.) не оказывает на наши органы чувств никакого воздействия. Удостоверившись, что прикосновение рук к животному организму производит в последнем изменения, которые весьма редко бывают ему полезны, вызывая болезненное расстройство воображения; показав, наконец, при помощи точных опытов, что воображение без магнетизма производит конвульсии, а магнетизм без воображения не производит ничего, комиссия единодушно постановила: эта несуществующая жидкость бесполезна, а те значительные эффекты, которые наблюдаются якобы во время ее действия, зависят полностью от прикосновений, от возбужденного воображения и от того машинального подражания, которое, вопреки нашей воле, заставляет нас воспроизводить все, что поражает наши чувства».

В то же время комиссия считала себя обязанной привести одно весьма важное соображение: «Эти прикосновения могут оказаться вредными, так как из-за них воображение вызывает у пациента припадок. В равной степени опасно и зрелище этих припадков вследствие того подражания, которое природа, по-видимому, возвела у нас в закон. Следовательно, всякое публичное лечение, при котором будут употреблены магнетические средства, может оказаться впоследствии пагубным… Магнетизм не представляет собой никакого положительного метода лечения, пользование им требует большого количества времени и к тому же бесплодно. Существуют больные, которые лечились в течение 18 месяцев и даже 2 лет, не получив никакого облегчения» (см. Rapport, 1784).

Наряду с этим академики отмечали: «В поисках животного магнетизма удалось изучить действительную власть, которую может иметь человек над человеком, помимо непосредственного вмешательства физического агента. Судя по этому стойкому воздействию, нельзя отрицать наличия некоей силы, которая действует на людей и покоряет их, носителем которой является магнетизер. Самые простые движения руки и знаки могут производить весьма ощутимые последствия, так что влияние одного человека на воображение другого может быть усовершенствовано до степени искусства, по крайней мере, по отношению к таким лицам, которые верят в возможность подобного влияния» (Rapport, 1784).

Следует уточнить важный момент: комиссия впервые официально признала, что существует какая-то сила, носителем которой является магнетизер. Но комиссия не смогла определить, какова природа его воздействия, то есть что это за сила и как она действует. Комментируя неумолимый вердикт комиссии — «месмеровского флюида не существует», — следует признать, что проблема для академиков оказалась «вещью в себе». Комиссия, возможно, интуитивно угадывала, что за месмеризмом стоит нечто реальное, однако стандарты и объяснения, принципы доказательства той эпохи, истины и предрассудки которой она разделяла, не позволили ей открыть истину. Причина кроется в том, что воспроизвести гипнотические феномены с большей или меньшей степенью надежности они не смогли. Академики, как и люди иных профессий, ориентируясь на поиск простых закономерностей, по строгости и ясности формулировок приближающиеся к категориям физики, с недоверием встретили «слишком простую» теорию Месмера. Физический способ мышления завел их в тупик. С большой долей вероятности можно предположить, что, находясь под властью физико-химического детерминизма, академики рассуждали: «Если один человек влияет на другого, значит, должен быть материальный носитель, переносящий это влияние. Но раз он не обнаружен, значит, флюид — фикция». Это заблуждение труднопреодолимо из-за своей кажущейся самоочевидности.

Академики были бы правы, если бы процесс «флюидотерапии» был материален. Но месмеровское влияние (внушение) нематериально, оно имеет психическую природу. Вера в исцеление пробуждает эмоциональное воображение, эмоциональное воображение прокладывает путь внушению, внушение, мобилизуя силы организма, исцеляет. Это положение пробивалось в сознание с большим трудом. Может быть, потому что, как сказал Ларошфуко, «нам трудно поверить тому, что лежит за пределами нашего кругозора». Есть повод заметить, что внушение, которое с точки зрения физиологии и физики кажется несущественным, для исцеления больных приобретает первостепенное значение. Вообще говоря, чем больше медицина будет считаться с этим, тем скорее ей удастся добиться успеха, развивая психотерапию. Последнее необходимо, так как без психотерапии нельзя осуществить полное излечение. «Без психотерапии можно только починить сапоги или прививать растения, но ни в коем случае нельзя лечить такой чувствительный организм, каким нельзя себе иначе представить человека» (Э. Циген).

В этой связи представляется необходимым отметить один важный момент. Исследователи стремятся подвести под психотерапию фундамент научно проверяемых данных. Но такие попытки ни к чему не привели. Современный ведущий французский психотерапевт Шерток пишет, что «психотерапия вводит в действие многие переменные, часть которых трудноуловима и еще труднее поддается измерению. Изменения, вызываемые лечением, и способы, которыми они достигаются в психотерапии, до сих пор остаются спорными и неясными» (Шерток, 1982). Не потому ли многим врачам психотерапия еще и теперь, как сказал Фрейд, кажется ненаучной, недостойной интереса естествоиспытателя, а также продуктом современного мистицизма в сравнении с нашими физико-химическими лечебными средствами, применение которых основано на физиологических точках зрения. По поводу метода работы комиссии под председательством Байи современные психоаналитики говорят, что в ее основе был химический метод А. Л. Лавуазье, то есть «очищение и выделение одного качества, или свойства, из многих». Лавуазье «очистил» химию от всех вопросов, на которые нельзя было привести в качестве доказательства факт. Факты отныне уже нельзя было рассматривать как «все, доступное наблюдению»: они стали лишь тем, что может быть освобождено от всех неконтролируемых воздействий и обстоятельств. Однако в случае месмеризма было открыто нечто новое — необычная власть «воображения». Научный метод, избранный комиссией, мог лишь показать, что при очищении от воздействия этого «воображения» (внушения. — Автор, М. Ш.) и сам месмеровский феномен становится неустойчивым или вообще исчезает. Таким образом, комиссия увидела в «воображении» подлинную причину месмеровского феномена, но не смогла обнаружить такую экспериментальную ситуацию, при которой было бы возможно его позитивное исследование. Между строк доклада вырисовывается то, что с точки зрения психотерапии реально происходило при воздействии Месмера. Если отношения, неизбежно возникающие при гипнозе и внушении (между Месмером и пациентами), состоящие из множества эмоциональных, аффективных, бессознательных факторов, очистить от воздействия Месмера, то гипносуггестивного процесса не получится.

До сих пор мы только критиковали Байи и его коллег по комиссии. Пора отметить их заслуги. В период работы комиссии по исследованию месмеризма существовало два мнения об этом предмете: одни отрицали сами факты, ставшие поводом к созданию учения о животном магнетизме, приписывали все шарлатанству и фокусам; другие признавали факты, но объясняли их таинственными силами, действующими вопреки естественным законам. С одной стороны, заключение комиссии с полным основанием можно назвать событием переломным, эпохальным, ибо до этого причины и результаты воздействия одного человека на другого объяснялись иррационально: магией, чародейством и колдовством. С другой стороны, признав воображение (в смысле чего-то нереального, несуществующего) в качестве силы, вызывающей реакции, комиссия «с водой выплеснула и ребенка».

Несмотря на известные издержки, представители академической науки впервые фиксируют в протоколе лиц, которые «находились в состоянии какого-то усыпления, из которого их выводил или голос магнетизера, или его взгляд, или какой-то знак. Если одни были пассивны, то другие впадали в особое состояние, во время которого вели себя так же, как и во время бодрствования: могли одеваться, ходить и делать всевозможные движения, как настоящие лунатики. Иные вместо того, чтобы испытывать судороги, казались, наоборот, погруженными в глубочайший покой». В этом описании без труда угадываются искусственный сон (гипноз) и искусственный сомнамбулизм. Существенный упрек в адрес комиссии, что она не придала значения этим явлениям и не вникла в их природу и происхождение. К сожалению, ни Деслон, ни Месмер, имея дело с этими феноменами, также не придали им особого значения. Что же касается Байи, то он весьма основательно оттенил влияние психики на тело; выделил поразительные по глубине, характерные черты гипнотического процесса; дал очень удачные остроумные и критические замечания, которые Месмер оставил без внимания.

 

Первый документ экспериментальной психологии

Прометеевское открытие Месмера, по представлению академических мудрецов, представляло собой банальность, которую они свели к действию воображения. Примеров, когда рассуждения, призванные ответить на конкретный вопрос, завершаются утверждениями, не имеющими к нему прямого отношения, известно достаточно и в обычной жизни, и в науке. Эти утверждения оказываются, по сути дела, ответом на совсем другой, так и не заданный прямо вопрос. Одним из примеров может служить история, как Гёте «ниспровергал» Ньютона.

Выдающемуся поэту и талантливому естествоиспытателю И. Гёте чрезвычайно не нравилась теория света Ньютона. Гёте считал ошибкой использование при изучении такого естественного явления, как свет, отверстий, выделяющих узкий пучок света, призм, разлагающих световой луч, и т. п. Свет следует наблюдать, полагал Гёте, непосредственно, таким, как он существует в природе, без всяких искажающих его свойства искусственных приспособлений. Поставив задачу опровергнуть Ньютона, Гёте построил собственную теорию световых явлений. Эта теория подверглась не только критике, но и осмеянию, особенно со стороны английских физиков. Сам Гёте был твердо убежден в правоте своей теории. Он даже считал ее своим высшим научным достижением, не оставившим камня на камне от авторитета Ньютона в оптике.

Когда полемика между сторонниками теорий Ньютона и Гёте отошла в прошлое, стало ясно, что последний решал — и в общем-то успешно — совсем не ту задачу, которую он ставил перед собой. Вопреки его убеждению, ему не удалось ни опровергнуть, ни даже поколебать ньютоновскую оптику. Его собственная теория касалась совсем другого класса физических явлений. Между тем, работая над своей теорией в продолжение более двух десятилетий, раздосадованный Гёте называл ньютоновскую оптику «покинутым, грозящим обвалом памятником древности», «старым гнездом крыс и сов» и т. п.

Вот и комиссия Байи ниспровергала Месмера, как Гёте — Ньютона. Так, отрицая существование флюида, она вскрыла в процессе магнетического лечения интересный факт: между врачом и пациентом возникают межличностные отношения. Однако комиссия не стала углубляться в существо этих отношений. В дальнейшем анализ этих отношений привел Фрейда к признанию за психологией ведущей роли в индуцировании гипноза. Так, более двухсот лет назад, хотя и не в явной форме, были поставлены два вопроса. Первый — какова природа гипнотического и в более широком смысле психотерапевтического воздействия; второй — что представляют собой складывающиеся при этом воздействии отношения? Вопросы поставлены, но ответов пока нет.

«Заключение комиссии стало первым документом экспериментальной психологии», — считает Раймон де Соссюр. С началом практики Месмера, говорит Соссюр, психотерапия вступила в период экспериментов. Его метод заключался в том, чтобы с помощью пассов вызвать «телесную разрядку», «исцеляющий криз», который приносит облегчение, снимает симптомы болезни. Месмеровское лечение осуществлялось без слов, без приказов, но последние скрыто содержались в его намерении помочь пациенту. Этого было порой достаточно, чтобы пациент, бессознательно опираясь на этот подразумеваемый приказ, отказался от своих симптомов. Пассы, музыка, вся обстановка, атмосфера, царившая вокруг месмеровского сеанса, были элементами внушения, вызывающими изменение сознания у пациента, что приводило его к кризу. То есть речь идет, как мы можем это оценить с позиций сегодняшних знаний, о гипнотерапии.

Раймон де Соссюр, сын лингвиста Фердинанда де Соссюра (1857–1913), потомок древнейшего швейцарского рода, к которому принадлежат также Неккер и его дочь, мадам де Сталь. Он посвятил себя занятиям медициной и психиатрией с юных лет. В 1920 году он посетил Вену, где слушал лекции Фрейда и прошел у него курс личного психоанализа. С этого времени он связал себя с психоанализом и стал его неутомимым пропагандистом. В 1922 году он изложил принципы психоанализа в книге «Психоаналитический метод». Предисловие к этой книге написал сам Фрейд, отметивший, что она дает правильное представление о том, что такое психоанализ.

«Женевский патриций» жил с женой, также опытным психоаналитиком, на улице Тертасс, куда съезжались психоаналитики со всех стран света. Раймон де Соссюр в 1927 году стал одним из основателей Парижского психоаналитического общества и «Французского психоаналитического журнала». В дальнейшем он был избран вице-президентом Международной психоаналитической ассоциации и президентом Европейской федерации психоанализа. Он автор психоаналитического исследования «Характер Месмера». Скончался Р. де Соссюр в октябре 1971 года.

Комиссия Байи не ограничилась одним рапортом. К официальному протоколу были присоединены два других, негласных (названных секретными). Публика о них ничего не должна была знать и не узнала. В первом «Секретном докладе» (о втором поговорим в гл. «Магнетическое лечение опасно для нравов») говорилось, что животный магнетизм (согласно первому докладу не существующий) — средство рискованное и вредное. «Существует еще одно средство вызывать конвульсии, средство, об использовании которого члены комиссии не имеют прямых и неоспоримых доказательств, но о его существовании могут подозревать. Это симулированный криз, который служит сигналом или определяющим фактором для возникновения множества других кризов посредством имитации» (Rapport des commissaires charges par le Roi, de l'examen du magnetisme… C. 1784).

Говоря об имитационных кризах, Байи имеет в виду следующее. По всей вероятности, первая пациентка Месмера страдала истерией, и поскольку сеанс проходил на глазах у других, то вследствие бессознательного подражания происходило психическое взаимозаражение эмоциями, различными реакциями. Опираясь на опыты, произведенные комиссией, Лавуазье объяснял животный магнетизм внушением, не применяя этого слова. «Не прибегая к средствам, предписываемым практикой месмеризма, — говорит Лавуазье, — можно достигнуть совершенно тех же результатов, лишь овладев воображением пациента. Действие это облегчается „склонностью“ к машинальному подражанию, которое, по-видимому, представляет общий закон организмов. Магнетизм, или, вернее, подражание, мы встречаем в театрах, армиях, во время восстаний, в собраниях, — всюду с удивлением наблюдаешь результаты этой страшной и могущественной силы». И далее: «толпа поддается действию воображения»; «в толпе люди больше подчинены чувству, чем каждый по одиночке разуму». В изложенных Байи и Лавуазье наблюдениях обнаруживаются давнишние идеи о роли подражания в общественной жизни. Впервые они встречаются у Аристотеля (384–322 до н. э.) в «Политике», позднее их положили в основу обширных трактатов о внушении (Тард, 1893; Лебон, 1896; Tain, 1870) и т. д. Несомненно, идеи, распространенные в обществе, во многом определяют реакции людей. Эти реакции обусловлены внушением, которое непосредственно или опосредованно, сознательно или бессознательно внедряется, вплетается в психику людей. Известно, что поведение загипнотизированных может зависеть от господствующих в данное время представлений о феноменах гипноза. И нельзя сказать, что это плохо, ибо стоило только одному психотерапевту в 1988–1989 гг. объявить по телевизору, что после его манипуляций у одного пациента рассосались рубцы на теле, у другого потемнели волосы, как это же произошло У многих. Эти реакции свидетельствуют об известном факте: психика управляет физиологией.

И наконец, последнее. Не может не вызывать удивления, что Байи, принимавший участие в качестве мэра Парижа в комиссии по контролю за состоянием госпиталей, лечением и содержанием в них душевнобольных, видел, что душевные болезни лечат каленым железом, слабительным, водой, кровопусканием, а еще раньше, как мы говорили, единственной психотерапией были пытки и казни, но ни единым словом не обмолвился о гуманности месмеровских методов. Наоборот, в его докладе говорится: «Магнетизм раздражает нервную систему, а потому он не может применяться в качестве успокаивающего средства. Что же касается успехов лечения магнетизмом, то члены комиссии предполагают, что исцеления, возможно, стали следствием прекращения действий лекарств, злоупотребление которыми так часто приносит вред. Нет уверенности, что в процессе магнетизации не были секретным образом применены какие-то другие средства. Общественное мнение свидетельствует, что ни у Деслона, ни у Месмера случаев исцеления не было» (Rapport, 1784). Это была неприкрытая ложь, недостойная большого ученого. И, как мы вскоре увидим, судьба покарала его.

 

Магнетическое лечение опасно для нравов

Во втором «Секретном докладе» Байи также оспаривает пользу животного магнетизма, но упор делает на его безнравственность. Он обращает внимание короля на опасность, которую животный магнетизм представляет для морали, и в особенности указывает на опасность прикосновений магнетизера к различным частям женского тела.

Академик Байи сообщает об интересном феномене: «Магнетизируют неизменно мужчины женщин; разумеется, завязывающиеся при этом отношения — всего лишь отношения между врачом и пациенткой, но этот врач — мужчина; как бы тяжела ни была болезнь, она не лишает нас нашего пола и не освобождает нас полностью из-под власти другого пола; болезнь может ослабить воздействие такого рода, но она не способна совершенно его уничтожить… Женщины достаточно привлекательны, чтобы воздействовать на врача, и в то же время достаточно здоровы, чтобы врач мог воздействовать на них, следовательно, это опасно и для тех, и для других. Длительное пребывание наедине, неизбежность прикосновений, токи взаимных симпатий, робкие взгляды — все это естественные и общеизвестные пути и средства, которые испокон веку способствовали передаче чувств и сердечных склонностей. Во время сеанса магнетизер обыкновенно сжимает коленями колени пациентки: следовательно, колени и другие участки нижней половины тела входят в соприкосновение. Его рука лежит на ее подреберье, а иногда опускается ниже, в область придатков…

Нет ничего удивительного, что чувства воспламеняются… Между тем криз продолжает развиваться, взгляд больной мутнеет, недвусмысленно свидетельствуя о полном смятении чувств. Веки больной прикрываются, дыхание становится коротким и прерывистым, грудь вздымается и опускается, начинаются конвульсии и резкие стремительные движения конечностей или всего тела. У чувственных женщин последняя стадия, исход самого сладостного из ощущений, часто заканчивается конвульсиями. Это состояние сменяется вялостью, подавленностью, когда чувства как бы погружены в сон… Поскольку подобные чувства — благодатная почва для увлечений и душевного тяготения, понятно, почему магнетизер внушает столь сильную привязанность; эта привязанность заметнее и ярче проявляется у пациенток, чем у пациентов, ведь практикой магнетизма занимаются исключительно мужчины. Разумеется, многим пациентам не довелось пережить описанные аффекты, а некоторые, испытав их, не поняли их природы; чем добродетельнее женщина, тем меньше вероятности, что подобная догадка в ней зародится. Немало женщин, заподозрив истину, прекратили магнетическое лечение; тех же, кто о них не догадывается, следует от этого оградить» [Rapport secret… С. (de Bailly), 1784, p. 512–513].

Вывод содержал сенсационное утверждение: «Магнетическое лечение, безусловно, опасно для нравов» (ibid, р. 514). Кроме уже известных нам ученых этот доклад подписали Пуасонье, Кай, Модюи и Андри.

Итак, в докладе недвусмысленно подчеркивается эротическая опасность и то, что пациенты осознают возможность эротических реакций и чаще всего сами их провоцируют. Если иметь в виду, что в те времена врач был обязан обращаться к пациентам на латыни и ему не разрешалось не только обнажать для осмотра части тела пациента, но и прикасаться к ним голыми руками, то нетрудно представить всю мощь обрушившихся на Месмера обвинений в аморальности, собственно, в Вене было то же самое. Отсюда понятна причина месмеровского сопротивления: дескать, не чувства, а флюид влияет на человека. Исследователи месмеровской практики расценили эту позицию Месмера как защиту от нападок Байи. Месмер говорил: «Какой-то иной принцип заставлял действовать магнит, не способный сам по себе действовать на нервы, следовательно, мне оставалось сделать всего несколько шагов, чтобы прийти к имитационной теории, которая была предметом моих поисков» (Mesmer, 1779). Являются ли эти слова признанием психологической или относительной стороны «магнетических» феноменов и считал ли Месмер, что в их возникновении большую роль играют воображение пациента и его доверие к магнетизму, понять трудно.

Пуританские нравы бытовали во всех странах, исповедовавших христианство. Не только прикосновения и совместные купания мужчин и женщин, но и значительно меньшие прегрешения преследовались. Так, в США, в штате Миннесота, до сих пор существует закон, в силу которого за развешивание дамского и мужского белья на одной веревке полагается штраф.

 

Магнетическая любовь

Природные магниты не везде назывались магнитами; в разных странах их называли по-разному: китайцы называли его чуши; греки — адамас и каламита, геркулесов камень; французы — айман; индусы — тхумбака; египтяне — кость Ора; испанцы — пьедрамант; немцы — магнесс и зигельштейн; англичане — лоудстоун. Добрая половина этих названий переводится как «любящий», «любовник». Так поэтическим языком древних описано свойство магнита притягивать, «любить» железо. Его способность притягивать к себе железо делала его отцом всех привлечений.

У чародеев он привораживал любовь, с его помощью женщин влюбляли в мужчин.

Женщины находили в нем защиту от злых духов, волшебства. И в магии он играл первую роль. Юноши и истощенные старики с его помощью имели успехи в любовных делах. Он вновь оживлял супружескую верность, нежность, примирял враждующих супругов. Больше всего его использовали для открытия проступков нецеломудренных девиц: прелюбодейки при прикладывании к ним магнита делались бледными в лице.

Сила магнита достойна удивления. Говорят, что носившие его на себе приобретали уважение других; от него получали бодрость и красноречие. По уверению немецкого философа doctor universalis Альберта Великого (ок. 1193–1280), учителя философа и теолога Фомы Аквинского (Thomas Aquinas, 1226–1274), он увеличивает силу воображения и приводит мечтательных людей в восхищение. Верили, что в сражении магнит сделает воина храбрым.

Один из индийских царей, чтобы возбудить в себе мужество, приказал варить себе еду в посуде, сделанной из магнита.

Уникальная способность магнита притягивать железные предметы ассоциировалась в воображении древних с плотской любовью. Поэтому первые объяснения притягивающего действия этих камней были связаны с приписыванием магниту женского начала, а железу — мужского. Иногда считали и наоборот. Это, конечно, нисколько не меняло сути дела. Слово «магнетизм» имеет подспудный сексуальный смысл: слово magnes (магнит) происходит от финикийского mag (сильный, крепкий человек) и naz (то, что течет и передается другому), — исследователи усмотрели здесь сексуальную символику.

Английский психоаналитик Эрнест Джонс отмечал, что английское слово coition (коитус) первоначально обозначало соединение намагниченных предметов. Слово «магнетизм» сначала употреблялось применительно к людям, затем — к неодушевленным предметам и лишь потом, в сочетании «животный магнетизм», стало обозначать гипнотический феномен (Jones, 1925, р. 467–468).

Известно, как распространена у широкой публики вера — а у многих магнетизеров убеждение, — что целительное действие животного магнетизма объясняется передачей жизненного флюида, «конкретной силы», исходящей от всемогущего магнетизера. «В каждом излечении, — говорил мюнхенский философ Дюпрель, — достигнутом с помощью магнетизма, магнетизер передает пациенту свою жизненную силу, иными словами — свою собственную сущность» (DuPrel, 1899).

С. Цвейг писал: «…столь пряная эпоха, как восемнадцатое столетие, спешит повернуть всякое новшество в сторону эротики: придворные кавалеры ждут от магнетизма, в качестве основного его эффекта, становления своей угасшей мужской силы, а про дам сплетничают, что они ищут в кабинетах для кризисов натуральнейшей формы охлаждения нервов» (цит. по: Шерток, Соссюр, 1991, с. 43).

Нравственное осуждение магнитофлюидической практики сильно напугало магнетизеров. В течение целого столетия этот тип межличностного взаимодействия маячил неким пугалом перед теми, кто отваживался им заниматься. И в последующие десятилетия гипноз долго находился под тенью этого скандала. С его эхом встретятся Фрейд и многие другие исследователи. Магнетизеры той эпохи подтвердили справедливость наблюдений Байи. Ближайший ученик Месмера, Арман Пюисегюр, одним из первых обратил внимание, что во время магнетического сеанса у пациенток появляется эротическая привязанность. В этой связи он предостерегал: «Что касается последствий взаимной привязанности, которая неизменно рождается между лицами разного пола в результате заботы, с одной стороны, и благодарности — с другой, то достаточно предупредить, что эта привязанность всегда усиливается магнетическим воздействием. И тот, кто боится опасности, связанной с магнетической практикой, не стал ни заниматься ею, ни подвергать себя магнетическому лечению» (Puysegur, 1807, р. 172).

Шарль де Виллер во «Влюбленном магнетизере» также говорил, что «…магнетизм оборачивается любовью…» (Villers, 1787); Жозеф-Жюльен Вире: «…магнетизм есть не что иное, как естественный результат эмоций, вызываемых либо воображением, либо привязанностью между людьми, в особенности такой, которая характеризует сексуальные отношения» (Virey, 1818, р. 23–24). Самый известный ученик Пюисегюра, магнетизер Жозеф Филипп Франсуа Делез, выражался более определенно: «Нет сомнения, что в процессе „магнетических“ сеансов между лицами разного пола в силу природы магнетизма устанавливаются отношения, чреватые весьма ощутимыми неудобствами… (Deleuze, 1819, р.216); я должен предупредить, что магнетизм порождает иногда нежную привязанность, далекую от каких бы то ни было недостойных чувств» (ibid., р. 217). Знаменитый психолог А. Бине напишет: «Магнетизируемый подобен восторженному любовнику, для которого не существует ничего на свете, кроме любимой. Скажем иначе, пациенты в состоянии провоцированного сомнамбулизма испытывают нечто вроде влечения к усыпляющему их гипнотизеру» (Binet, 1888, р. 249).

Известный психолог и психопатолог, ученик Шарко, Пьер Жане назовет гипноз «особой формой любовных отношений». Но это любовь, уточняет он, совсем особого рода. Жане определяет ее как «постоянную потребность в нравственном руководстве» (Жане, 1903, с. 465–466).

Поклонник Месмера, один из первых русских магнетизеров князь Алексей Владимирович Долгорукий говорил: «Некоторые относят любовь к числу явлений животного месмеризма, оно и правда, и нет! Глаза есть первый признак любви, они есть животный месмеризм низшего состояния. Любовь рождается от двух родов месмерования: от утомления мыслей и влияния зрения одного существа на другое, а потому, неоспоримо, оно есть явление физикохимическое животного месмеризма» (Долгорукий, 1844, с. 53). Примечательно, что рассуждения князя относительно связи между любовью и гипнозом полностью совпадают с тем, что позже скажут о родстве гипноза и любви Фрейд и Шильдер.

Теория, согласно которой гипноз — это порождение любви, родилась во время пребывания Фрейда на стажировке в Сальпетриере у Шарко (с октября 1885 г. по февраль 1886 г.), где он присутствовал по вторникам на знаменитых демонстрациях больных истерией. Посредством гипнотического внушения Шарко вызывал у больных искусственные параличи, затем по мановению волшебной палочки в гипнозе снимал; у некоторых пациенток возбуждение «истерогенных зон» вызывало сексуальные реакции, доходившие порой до оргазма. Это зрелище, по словам воспитанного в строгой христианской морали Фрейда, несло в себе большой эротический заряд, и он был так им потрясен, что подумывал о возвращении на родину. Это или то, что в его домашней библиотеке хранилась копия секретного доклада Байи, сказалось на его мнении о гипнозе, которое он изложил в 1921 году в «Психологии масс и анализе „Я“»: «Гипнотические взаимоотношения имеют эротическую основу и гипнотическое внушение увеличивает эротический фактор. Гипнотические отношения заключаются в полном любовном самозабвении, лишенном какого бы то ни было сексуального удовлетворения… Гипноз обладает такими чертами, как состояние влюбленности без прямых сексуальных проявлений, чертами, пока недоступными для рационального объяснения… Правильнее было бы объяснить состояние дюбви гипнозом, чем наоборот» (Фрейд, 1925, с. 128). Если в вышеприведенном тексте Фрейд говорит о гипнозе как о несексуальном факторе, то в автобиографии 1925 года он высказывает догадку о сексуальном характере гипноза.

«…В другой раз, — пишет Фрейд, — я оказался в ситуации, когда больная, которой я неоднократно помогал гипнозом избавиться от нервных состояний, неожиданно во время лечения особенно трудного случая обвила руками мою шею. Это заставило бы любого, хочет он того или нет, заняться вопросом о природе и происхождении своего авторитета при внушении» (Фрейд, 1989, с. 288). Австрийский психоаналитик Г. Л. Шильдер, подчеркивая сексуальный характер отношений между гипнотизером и гипнотизируемым, говорит:

«Гипноз пробуждает эротические фантазмы, часто эротическое возбуждение сосредоточивается на гипнотизере, который в этом случае становится непосредственным объектом любовных устремлений; иногда эти эротические фантазии доходят до того, что у пациентки возникает ложное воспоминание о том, будто бы гипнотизер злоупотреблял ее гипнотическим состоянием» (Шильдер, 1926, с. 21).

Распутывая хитросплетения биографии Месмера, можно обнаружить одну волнующую легенду под названием «любовь Месмера». Никто точно не знает, почему Месмер стал целителем. По мнению его биографов, он не вкусил настоящей женской любви, им завладела отчаянная, страстная решимость установить близкие отношения с другим человеческим существом. Несмотря на противодействие властей, скандалы, собственные колебания и усталость, у него всегда сохранялся душевный пыл, неудержимо толкающий его к душевному единению. Не деньги и власть, как говорили, влекли Месмера, а какая-то смутная тоска по любви, в которой, как в теплой гавани, могла бы согреться и отдохнуть его горемычная душа. Он постоянно испытывал необоримое желание в чувственном общении. Будучи сексуально неудовлетворенным, Месмер бессознательно тянулся к физическим контактам, что и определило его технику магнетизации: он делал пассы руками, касаясь тела пациентки, клал руку на низ живота, при этом удерживал ее ноги своими коленями. Нет ничего удивительного, что у женщин, воспитанных в религиозной морали XVIII века, такая форма общения воспламеняла чувства. Если еще принять во внимание, что Месмер был высокого роста, широкоплечий, с крупными и правильными чертами лица, у него были ясные светло-серые глаза, чувственные полные губы, волевой подбородок, то женщин понять легко.

Что касается другой стороны, участвующей в магнетическом сеансе, то магнетизеров, безусловно, возбуждают нагота чувств, открытость, доступность и незащищенность пациенток. Это не может оставить их безучастными. На заявление Делеза о том, что, «делая добро, мы получаем удовольствие, не сравнимое ни с каким иным» (Deleuze, 1819, р. 316), стоит обратить внимание, так как оно свидетельствует о наличии своеобразных личностных качеств у магнетизеров: потребности в эмоциональных контактах и выражениях признательности.

С тех пор как на арену вышел эротизм, произошли технические изменения: прямой контакт с телом больного был заменен пассами на некотором расстоянии. Так что «дистанционный массаж» называющих себя экстрасенсами — это не их изобретение, на чем они настаивают, а дань необходимости, остроумная выдумка, если хотите, двухсотлетней давности. Как жаль, за что ни возьмись, все вторично!

 

Вызвав бурю, пожнешь гром

Возглавив комиссию, исследовавшую животный магнетизм, Байи сменил астрономию на психологию. Вскоре он убедился, что ориентироваться в ней труднее, чем в далеком мире звезд. Последний мир он понимал лучше.

Жан-Сильвен Байи родился 15 сентября 1736 года в семье хранителя королевской картинной галереи. В юности он писал хорошие стихи, но, познакомившись с аббатом Лакайлем, заразился его страстью к астрономии. Благодаря сделанным наблюдениям Байи в 1763 году был избран в Королевскую академию наук. В 1766 году он издал «Теорию о спутниках Юпитера», затем «Мемуары о Луне, о кольце Сатурна, о комете 1759 г.».

В 1775 году Байи выпустил в свет 5-томник «Histoire de l'as-tronomie». По поводу этого сочинения у него возникла полемика с Вольтером. В своем ответе философу он написал «Lettres sur l'origme des sciences» (1777) и «Lettres sur Atlantide de Platon» (1779), где высказывалась гипотеза о том, что европейская культура обязана своим началом северному народу, жившему в незапамятные времена в Средней Азии и исчезнувшему вследствие какой-то стихийной катастрофы. Необыкновенность и порой фантастичность некоторых выводов и утверждений Байи о древнейшей астрономии, о погибших доисторических цивилизациях составляет недостаток перечисленных трудов, что привело к тому, что вообще все работы Байи относились, иногда совершенно незаслуженно, к разряду ненаучных бредней. Байи был терпелив, он ждал, когда фортуна повернется к нему лицом. И вот представился случай заявить о себе. Напечатав доклад о месмеризме в то время, когда им живо интересовались в салонах, он приобрел большую популярность в парижском обществе. Разделавшись с Месмером, Байи занялся политикой: стал первым мэром Парижа (1789–1791 гг.) — решал в ратуше муниципальные проблемы, — одним из вождей партии конституционалистов и первым председателем Национального собрания (1789 г.), сторонником соглашения с королем, противником революции. Вместе с Мирабо и Лафайетом он станет лидером нового народного движения 1789 года, не подозревая, как далеко уведет его раскованная им сила — народ.

Жан-Сильвен Байи

Спустя пять лет после подачи рапорта, решившего судьбу Месмера во время революционного террора 1789–1794 годов, Байи сам предстал перед трибуналом — судом более суровым, чем тот, которого он требовал для Месмера. Революционный трибунал приговорил его к смерти за приказ расстрелять восставших на Марсовом поле 17 июля 1791 года. Приговор должен был быть исполнен на том самом Марсовом поле, где произошла кровавая сцена. Но толпа перетащила гильотину в соседний ров, чтобы не осквернять места республиканских празднеств кровью преступника.

В ненастный, холодный день 12 ноября 1793 года его волокли по улицам на гильотину, идею строительства которой подал его соратник по комиссии. Разъяренная толпа бросала в него грязью и оскорбляла. Лишь один человек, рискуя собою, с уважением снял шляпу — это был Месмер. Незадолго до казни Байи толпа растерзала в ратуше его предшественника Флесселя. Опьяненный кровью, народ сам принимал участие в устройстве эшафота для Байи. Когда ученый всходил на него, толпа, еще недавно видевшая в нем своего кумира, осыпала его проклятиями. Байи оставался тверд до последней минуты. «Ты дрожишь, Байи?» — спросил его палач. «Это от холода, друг мой», — отвечал старик, олицетворявший уже бесконечно далекую либерально-буржуазную революцию.

Вот пал Байи, фигура легендарная, академик-астроном, автор биографий Мольера, Корнеля, Лейбница и Карла V, друг Франклина и оппонент Бюффона, певец Платоновой Атлантиды, докладчик по животному магнетизму, борец с болезнями, льющимися по парижским улицам вместе с кровью от боен городского рынка. Неужели мэр Парижа казнен невиновным, мучил себя вопросом Месмер, разве такие люди расхищают общественные фонды? Но когда та же печальная участь постигла Лавуазье, Месмер растерялся, не зная, что и думать.

Другой участник похорон месмеровского флюида, Антуан Лоран Лавуазье, сын прокурора парламента, ставший в 29 лет академиком, взобрался так высоко, что даже самая раскованная фантазия не смогла бы предсказать столь позорного конца. Антуана Лавуазье хватало на все. Он занимался вопросами улучшения содержания заключенных в тюрьмах (1780), улучшения качества аэростатов (1784) и многим другим. Параллельно с реформой химии Лавуазье занимался бизнесом. Производство опытов часто весьма дорого обходилось ученому, и потому Лавуазье задался целью: для увеличения средств на разорительные изыскания добиться места генерального откупщика. В 1768–1791 годы Лавуазье — генеральный откупщик (лицо, приобретшее у государства за определенную плату право на какой-либо откуп), незадолго до революции стал управляющим дисконтной кассой. Все свое состояние он тратил на научные исследования и материальную поддержку нуждавшихся ученых. В 1769 году он женился на Марии Анне Польз, дочери президента общества «Генерального откупа».

Творец химической революции не пережил революции социальной. Лавуазье оканчивал собрание своих сочинений, когда ему сообщили, что Фукье-Тенвиль внес против него обвинительный акт в Революционный трибунал. Великий химик понял, что жизнь его в опасности; он оставил свой дом и с помощью своего друга Люкаса спрятался в Лувре, в самой отдаленной от Академии наук комнате. В этом убежище ученый пробыл двое суток, но, когда ему сообщили, что его товарищи в тюрьме, а его тесть арестован, он перестал колебаться. Сознавая, что на нем лежит обязанность разделить участь своих друзей, он оставил свое убежище и отдался в руки своих врагов. Лавуазье обезглавили 6 мая 1794 года вместе с другими 28 генеральными откупщиками, как сказано в постановлении трибунала, за «мошенничество и незаконное обогащение продажей влажного табака (табак они смачивали водой ради увеличения его веса), заключение Парижа в тюрьму, плохое снабжение страны порохом». «Дайте хоть пару дней, чтоб привести в порядок бумаги, которые важны для науки», — просил из тюрьмы приговоренный на казнь. Но нет, не отсрочили ни на час, ибо, как сказал на радость всем будущим хулителям любой революции печально знаменитый обвинитель Революционного трибунала, фанатичный якобинец Антуан Фукье-Тенвиль: «Республика не нуждается в ученых».

 

Нет более уязвимых людей, чем победители

После того как на защиту Месмера поднялись ученые и общественность, он сам переходит в наступление. В 1785 году он обращается с жалобой в парламент. В ней он указывает, что комиссия «исследовала проблему с помощью исказившего его учение Деслона, вместо того чтобы выяснить вопрос у истинного открывателя метода». Он требует нового, непредубежденного разбирательства. Но поздно, все кончено! После десяти лет неотступного к себе внимания Месмер подвергся несправедливым нападкам и, потеряв в результате миллионное состояние, вынужден был в 1786 году покинуть Париж, позднее изредка там появляясь.

В один из своих приездов «Моцарт магнитов» пытается, неизвестно зачем, баллотироваться в депутаты Лиона, но терпит неудачу. Но нет — так нет. Одинокий, разочарованный, достигший пятидесяти двух лет, Месмер оставляет арену своих европейских триумфов. За минувшие годы он не раз испытал превратности судьбы. Она то взметала его вверх, то бросала вниз. Он многое познал: напряжение ожесточенной борьбы и радость успеха; обманутые надежды и торжество победы; доверие и подозрение; вражду и дружбу; добро и зло. И вот финал:

Париж больше не нуждается в Месмере, кого еще вчера он встречал как спасителя и осыпал всевозможными почестями и знаками внимания. Все произошло по крылатому выражению Шиллера: «Мавр сделал свое дело, мавр может уйти!»

Американский историк Роберт Дарнтон (R. Dam ton, 1968) и французский Ф. Рауски (F. Rausky, 1977) в своих книгах «Месмеризм и конец просвещения во Франции» и «Месмер, или Терапевтическая революция» показали связь месмеризма с событиями 1789 года. Дарнтон говорит, что месмеризм оказал влияние на общее направление интеллектуальной и политической жизни во Франции. Дарнтон цитирует в этой связи Лафайета, Марата, Сиейеса, мадам Ролан, Кондорсе, Демулена и др.

Мы не располагаем точными сведениями, чем занимался Месмер в промежутке с 1786 по 1788 год. Не будем теряться в догадках. Возвратившись в 1789 году в Париж после поездки в Швейцарию, Месмер с прискорбием узнает о смерти Глюка. Близкий друг ушел из жизни незаметно. Он перенес два инсульта (1779 г. и 1781 г.), тогда смерть только потрясла своим копьем. Она ударила его 15 ноября 1787 года. Кроме этого печального события произошло много других…

14 июля 1789 года Людовика XVI неожиданно разбудили ночью. Удивленно и растерянно слушал он торопливый рассказ герцога Лианкура о взятии Бастилии.

— Это же бунт! — пробормотал сонный король.

— Нет, государь, это революция, — печально ответил герцог.

В этот летний день комендант Бастилии де Лоне, имевший в своем распоряжении только 32 швейцарских гвардейца и 82 инвалида, был выведен на улицу, где ему тут же нанесли удар шпагой в плечо. На улице Св. Антуана ему стали рвать волосы; защищаясь, он ударил одного из издевавшихся над ним людей ногой. Его немедленно пронзают шпагой, волочат по грязи, а человеку, которого он ударил, предоставляют право отрубить ему голову, что тот и сделал не моргнув. Голова, отделенная от туловища, насаживается на вилы, и шествие направляется через Пале-Рояль за Новый мост, где толпа складывает трофеи перед монументом Генриха IV. Ипполит Тэн считал революцию «дитем общего возбуждения» (Taine, 1870).

Это был первый случай в Великой французской революции, когда народ насладился видом крови и продемонстрировал издевательство над трупом врага. Преодолев естественное отвращение, он начал опьяняться еще незнакомым ему доселе сладострастием убийств. 23 июля над интендантом Фулоном совершаются уже более изощренные истязания. Потом покатилось под гору само собой. Неудавшееся бегство короля, расстрел на Марсовом поле, конституция. Франция ликовала, ее армия казалась непобедимой. В Лионе, Бордо, Марселе восстали роялисты. Но в ответ в Париже образовалась якобинская диктатура, появилась новая конституция, заработал Комитет общественного спасения, один из комитетов Конвента, фактически игравшего роль правительства. Руководил им кровопийца Робеспьер. Максимилиан Мари Исидор Робеспьер родился в мае. Месмер тоже родился в этом месяце. Пожалуй, это все, что их объединяет. Робеспьер, озлобленный адвокат из Арасса, сын туберкулезной матери и душевнобольного отца, был маленький, болезненного вида, бледнолицый, худой, с низким лбом и курносым носом. Во время возбуждения у него бывали тикообразные подергивания лопатки, его смех производил впечатление гримасничанья, его телесные движения были деревянны и машинообразны. Фанатик Робеспьер, ученик Руссо, робкий мечтатель, тщедушная добродетельная фигура, не понимает творимых им ужасов. Он углублен в чтение «Contrat sociale», своей любимой книги, идеи которой претворяет в действительность с педантичной тщательностью. Он не чувствует, что делает, и продолжает посылать на гильотину с неподкупной справедливостью. Он не понимает, что это причиняет страдание. При этом пишет стихи и проливает слезы умиления, когда говорит. Скромный, мягкий, нежный семьянин, который больше всего боится оваций и дам.

 

«Красная вдова»

[57]

Грянул революционный террор, безжалостно пустивший кровь загипнотизированному народу. Семьдесят тысяч аристократов разбежались по соседним странам. В Париже летели головы то роялистов, то жирондистов. Сколько уже пролилось крови! По улице Сент-Оноре проезжали повозки с осужденными на казнь, которых везли на гильотину из тюрьмы Консержери на площадь Согласия.

Антон Месмер смотрел, слушал, думал. Какая могла быть работа в таких условиях! Что нужно делать — лечить? Зачем, когда каждый день умерщвляли десятки людей? Пока везло: он зритель, а не статист в кровавой драме.

В 1792 году судьбе было угодно, чтобы Месмер познакомился с 42-летней графиней Мари-Жанин Дюбарри, бывшей фавориткой Людовика XV. Незаконная дочь сборщика податей Вобернье, она провела крайне сомнительную молодость, пока не попала в руки ловкого проходимца графа Дюбарри, поставлявшего любовниц Людовику XV. Отгремели страсти. Давно покинул сей неугомонный мир Людовик XV, покровитель Дюбарри. Она живет с большой пышностью в подаренном им замке Марли после непродолжительного заточения при Людовике XVI. Мы не располагаем точными сведениями, что произошло между Месмером и Дюбарри, исторические сведения пестрят неточностями и ошибками, но есть основания полагать, что дело шло к свадьбе. Однако этому не суждено было сбыться. Во время революции Дюбарри помогала эмигрантам, к тому же поддерживала отношения с жирондистами. Конечно, ей не забыли напомнить, что она была объектом королевской любви. За это она была арестована и посажена в тюрьму. Графиню поместили в ту же камеру, которую до нее занимала Мария Антуанетта. Жена тюремщика Ришара относилась к ней почтительно.

Ей очень хотелось жить, на эшафоте она просила палача: «Еще одну минутку, прошу вас!.. Подождите, сударь!..» Но палач, казалось, не слушал слов, произнесенных прелестными устами Дюбарри. Схватив несчастную, нисколько не жалея ее роскошного тела, сохранившего еще свои дивные формы, он бросил ее на ужасную перекладину, и необыкновенной красоты голова, которая приблизила ее к трону, скатилась под ударом топора 23 декабря 1793 года.

3 сентября 1792 года погибла пациентка Месмера Ламбаль, принцесса Кариньян. Смерть ее была ужасной:

«…Шарла, парикмахерский подмастерье с улицы Сен-Поль, бывший барабанщик Арсийского милиционного батальона, вздумал сорвать с нее чепчик концом сабли. Опьяневший от вина и крови, он попал ей повыше глаза, кровь брызнула ручьем, и ее длинные волосы рассыпались по плечам. Двое людей подхватили ее под руки и потащили по валявшимся тут же трупам. Спотыкаясь на каждом шагу, она силилась сжимать ноги, чтобы не упасть в непристойной позе. Возмутительные по распутству сцены, которые при этом происходили, не поддаются никакому описанию. Шарла ударил принцессу, лежавшую уже без чувств на руках у тащивших ее людей, поленом по голове, и она свалилась замертво на груду трупов. Другой злодей, мясник Гризон, тотчас отсек ей голову мясным косарем. Обезглавленный труп был брошен на поругание черни и оставался в таком положении более двух часов. По мере того как кровь, которая струилась из трупа, заливала тело, специально поставленные люди стирали ее, цинично обращая внимание окружающих на его белизну и нежность. У несчастной принцессы вырезали груди, потом вскрыли живот и вытащили все внутренности. Один из злодеев обмотал их вокруг себя, вырвал сердце и поднес его к своим губам».

Все, что можно придумать ужасного и зверского, пишет современник, историк Мерсье, все было проделано над телом Ламбаль. Когда наконец оно было окончательно обезображено и изрублено в куски, убийцы поделили их между собой, а один из них, отрезав половые органы, устроил себе из них искусственные усы (Мерсье, 1862).

С 13 августа 1792 года по 21 января 1793 года Людовик XVI, Мария Антуанетта, двое ее детей и сестра короля провели в казематах тюрьмы Тампль, старинном (XII в.) замке ордена тамплиеров, опустевшем, почти безлюдном и сумрачном. Главнокомандующий Национальной гвардией Ла-файет не сумел спасти короля, и 21 января 1793 года Людовику XVI отрубили голову, а 1 августа Конвент решил предать суду Марию Антуанетту. Кроме того, закрыть все парижские заставы, изгнать враждебных иностранцев. Последнее было чревато для Месмера. Через девять месяцев после казни короля, 16 октября 1793 года, на площадь Революции при огромном скоплении войск и народа в зловещей тишине привезли к эшафоту преждевременно поседевшую 38-летнюю Марию Антуанетту.

Казни продолжаются. Гильотина пожирает последних оставшихся видных представителей монархии. На эшафот поднимаются мадам Элизабет, сестра Людовика XVI, известные аристократы Монморанси, Роган, Собрейль…

31 октября 1793 года по приговору Революционного трибунала казнен ученик Месмера, Жак Пьер Бриссо (Brissot de Warville, 1754–1793). Бриссо был 13-м ребенком в семье трактирщика из Шартра. Он назывался по деревне, в которой провел детство и где находилось имение его отца, Brissot de Onarville. Впоследствии, изучив английский язык, он переделал Onarville в де Варвиль, чтобы придать своей фамилии английский оттенок. В 1870 году он переехал в Париж, где работал вторым помощником прокурора, первым был Робеспьер. Постепенно, начиная с 1784 года, Бриссо стяжал славу популярного журналиста. После заключения в Бастилию за памфлет «Дьявол в кропильнице» он становится видным деятелем Великой французской революции, лидером жирондистов, избранным в Законодательное собрание и затем в Конвент, где с 1792 года возглавил борьбу против якобинцев.

Знаменитый историк А. Олар утверждал, что Бриссо «был популярен и уважаем в такой же степени, как Робеспьер». Но по части удивительно богатой и живописной биографии Робеспьеру было далеко до этого талантливого, но сумасбродного и неустойчивого, маленького ростом человека с длинным бледным лицом. Бриссо написал множество сочинений, побывал во многих странах, даже в Америке, испытал фантастические приключения. Поистине в его жизни были факты на любой вкус: от бескорыстно благородных поступков до деятельности в качестве тайного полицейского агента.

Об этом периоде умопомешательства, когда умертвили 40 000 французов, прекрасно написал С. Цвейг: «Массовый гипноз, более неистовый, чем конвульсии у бакэ, потрясает всю страну; вместо магнетических сеансов Месмера гильотина практикует свои безошибочные стальные сеансы. Теперь у них, у принцев и герцогинь и аристократических философов, нет больше времени остроумно рассуждать о флюиде; пришел конец сеансам в замках, и сами замки разрушены. Друзей и врагов сражает та же отточенная секира. Нет, миновала пора философских треволнений по поводу лечебной магии и ее представителя, теперь мир помышляет только о политике и прежде всего о собственной голове» (Цвейг, 1932).

 

Возвращение в Вену

Вечная весна Месмера превратилась в зиму. Он спешно решает бежать от изверга Робеспьера сначала в Вену, затем в Швейцарию, опасаясь разделить судьбу Дюбарри и своих пациентов Ламбаль и Бриссо.

Антон Месмер растерян, он не знает, куда преклонить голову. В Вене остался дом на Загородной улице, № 261 (доставшийся ему в наследство после смерти жены). До сих пор ехать туда он остерегался — слишком свежи в памяти воспоминания о разразившемся там скандале. Но делать нечего, и 14 сентября 1793 года пятидесятивосьмилетний Месмер все же возвращается в Вену, где в почестях и любви прошли его лучшие годы. Там он узнает, что в 1791 году в расцвете творческих сил ушел из жизни компаньон по домашнему оркестру Моцарт. Месмер не может в это поверить, ведь гениальному музыканту было всего 35 лет. Особенно подавляло, что его похоронили в могиле для нищих. Моцарт никогда не забывал, что, несмотря на императорский приказ, директор придворной оперы Афлиджио (попавший потом на галеры) не захотел поставить его первую оперу «Вастьен и Бастьенна», музыкальный же меценат Антон Месмер предоставил свой театр для ее исполнения, став, таким образом, крестным отцом первого оперного произведения четырнадцатилетнего Моцарта.

«Моцарт магнитных симфоний» возвращается домой с надеждой, что за 16 лет его отсутствия в Вене ненависть его преследователей остыла. Ученые Венского медицинского факультета уже в могиле, Мария Терезия умерла еще 29 ноября 1780 года от воспаления легких, а за нею и два сына императора — Иосиф II (20 февраля 1790 года) и Леопольд II (1 марта 1792 года). Кто вспомнит о злополучном приключении с девицей Парадиз! Но нет, покоя он не находит.

В доме Месмера живет принцесса Гонзага, знатного итальянского рода, представители которого в 1328–1708 гг. были синьорами Мантуи, что в Ломбардии на севере Италии. Двор Гонзага был одним из центров Возрождения. Гонзага, принявшие сторону Франции в Войне за испанское наследство, в 1708 году потеряли Мантую, и с тех пор представителей этого рода судьба расшвыряла по европейским странам.

Принцесса поселилась в садовом павильоне возле фонтана. Месмер наносит ей визит, в ходе которого они обмениваются впечатлениями о происходящих событиях на европейском театре. Месмер простодушен, он хвалит французского императора за демократические преобразования, хотя 20 апреля 1792 года Франция объявила войну императорской Австрии, и на протяжении последующих тринадцати лет еще четырежды Наполеон будет воевать с ней. Принцесса Гонзага возмущена: как, в ее доме настоящий якобинец! Не успел Месмер выйти за дверь, как принцесса передает его слова своему брату, графу Ранцони и гофрату Штупфелю. Это слышит кавальер Десальер, сыщик, решающий заработать на доносе в полицию. Его донесение читает граф Коллорадо и в гневе восклицает: «Как, якобинец в Вене?» И вот уже 18 ноября, после всего лишь двух месяцев пребывания дома, с благословения австрийского императора Месмера арестовали.

Министр внутренних дел, граф Перген, припоминает Месмеру и его старые грехи. В конце концов следствию не удается доказать вину Месмера, и полиции более ничего не остается, как отпустить его с миром. Под угрозой нового ареста его высылают в Тургау, в один из небольших кантонов Швейцарии Фрауэнфельде. Там, нищий, в полной безвестности, он проживает свои годы. Былая жизнь утратила для него ценность, хотя он продолжает лечить, все еще на что-то надеясь.

Выше мы говорили, что, когда вспыхнула революция, Месмер потерял большую часть своего состояния, вложенного в государственные бумаги. В 1798 году он еще раз отправляется в Париж, чтоб урегулировать свои имущественные дела. Правительство в возмещение понесенного урона назначило ему ежегодную ренту в 3000 франков в качестве пенсии. После этого Месмер возвратился в Тургау.

 

Затворник

Десятки лет живет в швейцарской крохотной горной деревушке Месмер, и никто не подозревает, что этот тихий седовласый человек, лечащий крестьян и сыроваров, — тот самый врач, которого принимали у себя императоры и короли, в чьем доме собиралось дворянство и рыцарство Франции, с которым враждовали все медицинские академии и факультеты Европы, чьей системе животного магнетизма посвящены сотни печатных книг. Влияние Месмера в девятнадцатом столетии на умы было значительным. Вряд ли найдется в Европе другая личность такого масштаба, о которой бы столько писали и спорили. Даже о Руссо и Вольтере, Дидро и Даламбере меньше написано, чем о Месмере.

«Ничто так не выявляет лучшее в характере, чем испытание успехом», — говорит писатель. Чуждый чванству и хвастовству в период своего безмерного успеха, этот стареющий среди полного забвения человек проявляет величественную скромность и мудрость древнегреческого стоика. Месмер не цепляется за былую славу, не сопротивляясь, он отступает в безвестность и не предпринимает ни малейшей попытки еще раз привлечь к себе внимание. Напрасно друзья зовут его в 1803 году, через десять лет его затворнической жизни, обратно в Париж, чтобы он снова открыл там клинику и лечил больных. В благородном самоотвержении Месмер отвечает: «Если, несмотря на мои усилия, мне не досталось счастье просветить своих современников относительно их собственных интересов, то я внутренне удовлетворен тем, что исполнил свой долг в отношении общества».

Из Фрауэнфельда Месмер переехал в Констанц — он живет у Боденского озера, где прошли его счастливые детские годы, — затем в Мерсбург, там близится к закату его жизнь, полная приключений. Иногда он навещает в Женеве семейство старых знакомых, естествоиспытателей Соссюров. Отец — Орас Бенедикт — один из основоположников описательной геологии, первым исследовавший геологическое строение Альп; сын — Никола Теодор экспериментально доказал, что растение в процессе дыхания поглощает кислород и выделяет углекислоту, а на свету усваивает углерод углекислоты и выделяет кислород. Дочь — Сюзанна, урожденная Кюршо де ла Нассе (1739–1794), — ставшая женой Неккера, матерью Жермены де Сталь, считалась одной из выдающихся писательниц своего времени, от которой дочь Анна Луиза унаследовала блестящие литературные способности.

В декабре 1786 года вышел в свет двухтомник старшего Соссюра «Путешествие в Альпах»; счастливый автор сообщил об этом Месмеру, который очень любил горы. Незадолго перед тем Орас передал кафедру в Женевской академии своему ученику Пикте, но продолжал активно участвовать во всех научных делах вплоть до самой смерти в 1799 году. Он был младше Месмера на шесть лет, но Бог раньше призвал его в свои чертоги. Месмер сожалел об утрате. Орас был нужен ему, чтобы поговорить о жизни, о старости, и для этого Месмер не останавливался перед тем, чтобы проделать длинный путь. Дорога не казалась утомительной: в Альпах круглый год красиво. А от Лозанны вдоль озера рукой подать до Женевы. Другим знакомым Месмера был профессор математики и физики Жорж-Луи Лесаж, чьи родители были из Франции. Его отец, крупный самобытный писатель, знаменитый сатирик и романист Ален Рене Лесаж (Allain-Rene Lesage, 1668–1747), писал так называемые плутовские романы («Хромой бес» (1707), «История Жиль Блаза из Сантильяны») рисующие картину нравов тогдашней Франции. Месмер хорошо был осведомлен об этом, так как его друг Гайдн написал зингшпиль (тип оперы) «Хромой бес» на либретто И. Ф. Курца-Бернар дона, поставленный в 1752 году в Венском Кернтнер-тортеатре под названием «Новый хромой бес».

 

Несостоявшееся возвращение

Д-р Месмер запустил в ход такую пьесу, которая надолго, если не навсегда, приковала к себе всеобщее внимание. Сам драматург смотрел и думал: «Я ушел в небытие, но дело мое не умерло». Его ученики без устали продолжают успешно трудиться во Франции, Англии, Германии. В особенности возрастает интерес к магнетизму в Швабии и Берлине. Стараниями Иоганна Лафатера (1741–1801) месмеровское учение было распространено в Германии еще в 1787 году и встретило ярко выраженное мистическое настроение, господствовавшее в некоторых кругах.

Иоганн Гаспар Лафатер (Lavater) старался примирить животный магнетизм со спиритуализмом религии и позитивизмом науки. Хотя Месмер держался от Лафатера и других своих горячих поклонников вдали и воздерживался от всяких дискуссий по поводу своей системы, в Германии сложилась «магическая» атмосфера, в которой потерялись даже наиболее известные из критически настроенных ученых, среди которых бременские врачи Ольберс, Биккер, Вингольт, Эберхард Гмелин (Gmelin, 1787), Карл Христиан Вольфарт (Wolfart, 1814) и др.

Иоганн Гаспар Лафатер

Кроме перечисленных врачей из Бремена животным магнетизмом увлекался философ Ф. Шеллинг, отождествляя свою «философию природы» с магнетизмом и месмеризмом. Диалектический метод, примененный Фихте при анализе деятельности «Я», распространяется у Шеллинга и на анализ природных процессов: всякое природное тело понимается как продукт деятельности динамического начала (силы), взаимодействия противоположно направленных сил (положительный и отрицательный заряд электричества, положительные и отрицательные полюсы магнита и т. д.). Толчком для этих размышлений Шеллинга стали открытия Гальвани, Вольта, Лавуазье (в физике и химии), работы Галлера и А. Брауна в биологии. Шеллинг, в бытность свою профессором в Иенском университете (1798–1803), увлек своей философией Шельфе-pa, Кизера (Kieser, 1817), Вольфарта, Эннемозера (Ennemoser, 1817), Виндишмана, Фридриха Шлегеля, Юстинуса Кернера, Шуберта (Schubert, 1830), Баадера, Гёрреса и др.

Многие из перечисленных естествоиспытателей занимались магнетической практикой, другие защищали месмеризм. Животный магнетизм ими рассматривался как сама экспериментирующая «философия природы». Месмерическими манипуляциями надеялись возвысить «органическую первосилу», корень организующего жизненного стремления, и таким образом получить в руки универсальный нерв жизни, откуда в конце как неорганическая, так и органическая природа производит свои действия. Эта школа наводнила немецкую литературу сочинениями по части магнетизма, месмеризма, магии, духовидения, демонологии — вообще того, что называлось «ночной сферой» природы.

Один из адептов этой школы — Андрей-Юстинус Кернер (Justinus Kemer, 18.09.1786— 21.02.1862), представитель мистической стороны немецкого романтизма в поэзии и науке, около 1830 года рассказывал чудные вещи о похождениях одной истерической женщины в гипнозе, чем вновь возбудил спор о месмеризме, тянувшийся до 1840 года, в котором шеллинговская философия в своих представителях того времени проявила всю свою суть. Еще в юности в Юстинусу укоренилась вера во все чудесное. Усердные занятия медициной в Тюбингенском университете, которым он предавался после работы на фабрике по изготовлению тканей, не избавили его от мистики. В 1819 году его назначили главным врачом в Вейнсберге, где он успешно соединял практические и теоретические занятия психиатрией и физиологией с занятиями литературой и отчасти историей. В 1857 году он выпустил в свет свой оригинальнейший труд «Кляксография».

А вот и форс-мажор! Выдающийся врач своего времени Гуфеланд, лейб-медик при прусском дворе и член всех ученых комиссий, лично воздействует на своего короля, чтобы тот пригласил автора теории животного магнетизма, о котором столько говорят. Незамедлительно особым королевским указом назначается комиссия.

Первый литературный труд Гуфеланда «О Месмере и магнетизме» был написан в 1785 году. Еще в 1783 году Гуфеланд, находясь в Геттингенском университете, интересовался возможностями электричества в терапии болезней. Он писал, что при мнимой смерти от удушья, асфиксии, электричество может вернуть к жизни. Первые сообщения по лечению параличей гальваническим током Гуфеландом были сделаны совместно с Рейлем в 1793 году.

Немецкий анатом Иоганн Рейль (J. Ch. Reil, 1759–1813) в сочинении «О свойствах периферической нервной системы и ее взаимоотношениях с центральной нервной системой» рассматривает механизм гипноза. Он говорит, что «гипнотическое состояние возникает в результате перевеса низших форм нервной деятельности над высшими» (Reil, 1807, с. 189).

К. Ф. Гуфеланд.

Итак, по инициативе Гуфеланда после 40 лет забвения к Месмеру вновь пробуждается интерес. В 1775 году Месмер впервые обратился в Берлинскую академию наук, чтобы она проверила действенность животного магнетизма. Наступил 1812 год. Академия сама заинтересовалась животным магнетизмом, совершенно забыв об его авторе. Академики были поражены, когда один из членов их сообщества вдруг внес предложение: «Вызвать на заседание самого изобретателя животного магнетизма, чтобы он лично обосновал свой метод». Присутствующие изумились: «Как, он еще жив, этот Антон Франц Месмер?!» После недолгого обсуждения академия посылает Месмеру приглашение прибыть в Берлин для консультации. Снова Месмер стал нужен, чтобы помочь определиться с этой запутанной проблемой. Его ждут аудиенция у короля, внимание всей страны, возможно, даже восстановление доброго имени. Однако 80-летний старик отказывается, ибо устал от преследований и страстей; он не хочет возвращаться к бесплодным спорам, которые и без того сопровождали его жизнь.

И. Рейль.

Академия не унимается и посылает к нему эмиссара, профессора Карла Христиана Вольфарта (Wolfart), с полномочиями «просить изобретателя магнетизма г-на доктора Месмера сообщить все сведения и дать описание этого важного предмета, чтобы содействовать ближайшему установлению и уяснению истины». После встречи с автором теории животного магнетизма профессор Вольфарт, находясь под влиянием его обаяния, восторженно пишет: «Я увидел, что первое же личное знакомство с изобретателем магнетизма превзошло все мои ожидания. Я застал его погруженным в ту благородную деятельность, которой он себя посвятил. В его преклонном возрасте тем более удивительными показались мне широта, ясность и проницательность его ума, неутолимое и живое рвение, с которым он делится своими сведениями, его столь же простая, сколь и выразительная, крайне своеобразная, благодаря удачным сравнениям, речь, а также изящество его манер и любезное обхождение.

Если взять огромный запас положительных знаний во всех отраслях науки, какой не часто встретишь у одного ученого, и благожелательную мягкость сердца, сказывающуюся во всем его существе, в словах, поступках и во всем окружении, если взять еще и могучую, почти чудесную силу воздействия на больных, оказываемого его проницательным взором и даже спокойным поднятием руки, если прибавить ко всему благородную, внушающую благоговение внешность, — то таковы будут главные черты в портрете Месмера, такого, каким я его нашел».

Карл Вольфарт, лучший знаток, переводчик трудов Месмера, издатель и систематизатор его поздних трудов, предлагает читателям значительную помощь в интерпретации его работ (Wolfart, 1814, 1815). В своем предисловии «К читателю» он подходит к проблематике перевода произведений Месмера с французского на немецкий и подчеркивает невероятные трудности при переводе используемых Месмером понятий. Читатель должен быть благодарен, как пишет Вольфарт, «что он имеет дело с полными значений действительностями, которые должен вызывать в нем язык Месмера» (Wolfart, 1814, с. XXXV).

Так, Вольфарт с переводом определенных понятий одновременно находит определенную интерпретацию. Он переводит «influence» не как «влияние», а как «взаимодействие» и тем самым подчеркивает двустороннюю игру сил, которая через магнетизм развивается внутри индивида. «Флюиды» он хотел бы перевести не «флюидум» или прилагательным «текучий», которое казалось ему слишком «вещественным», а как «поток», «текучее вещество», «текучее», a «fluide universel» — как «всетекучее» (Wolfart, 1814, с. XXX). Если мы обращаемся к оригинальному тексту Месмера (1814), мы используем перевод Вольфарта, который возник в тесном сотрудничестве с Месмером и был одобрен последним. Необходимо сказать, что ближе к своей смерти Месмер дал согласие на основание курсов месмеризма в Берлинском университете.

 

Уйти, чтобы остаться

Чувствуя, что жизненные силы угасают, Месмер за год до своей кончины садится за заключительный систематический труд. В одной из глав своего трактата, ставшего венцом его творческой карьеры, Месмер охватывает все общие принципы техники магнетизма. Чтобы с ними познакомить читателя, нам придется прибегнуть к цитированию, причем в большом объеме, ибо нет другого способа показать, каким образом были брошены Месмером в почву семена, давшие благие всходы.

Если о концепции магнетического искусства Месмера сказать просто, то это выглядит так: сконцентрированный в магнетизере заряд должен перейти к магнетизируемому, «невидимый огонь» должен путем магнетического обращения воспламениться в больном. Соответствующе звучит определение Месмера:

«Магнетизирование — это огонь, возбуждение и сообщение движения через излияние и разрядку. Это излияние происходит через непосредственное соприкосновение или через направление полюсов или поля индивидуума, который обладает этим огнем или этими способностями, или самостоятельно через воззрения и мысли. Так как организованная таким путем субстанция пронизана этим потоком, она способна принять этот огонь или звук и намагнититься, так же как проникнутая воздухом субстанция может стать проводником звука» (Wolfart, 1814, 117).

Эта цитата ясно показывает строго энергетическую теорию Месмера: магнетизер распоряжается пучком «текучих энергий», которые он для исцеления может сообщить магнетизируемому посредством «разрядки и излияния», так что он заряжается энергетически «текучим веществом» и снова выходит из дисгармонического состояния, физически укрепляясь, чем может привести в движение застывшее тело. Более точное определение Месмера звучит буквально так:

«Магнетизирование в конце концов не что иное, как опосредованное или непосредственное излечение тонким потоком, который присутствует в нервной субстанции; это движущая сила, вызывающая исцеляющие кризы всех видов скорее, чем известные средства исцеления» (119).

Органом проведения магнетического тонического движения является мускулатура: магнетическое обращение нацелено на то, чтобы оживить, возбудить мускулатуру, из чего возникают кризы (118). Магнетизер с помощью своего магнетизированного тела пронизывает пациента и разжижает его телесные закостенения, делает тело снова подвижным.

Месмер называет основной подход магнетизирования «соисцелением», «невидимым огнем» или «тоническим движением»:

«Действительное соисцеление действует через непосредственное или опосредованное соприкосновение с магнетическим телом, что значит с телом, воспламененным невидимым огнем: так, через направление руки и посредством проводников (кондукторов) и тел-посредников всякого рода или же только через взгляд, чего может достигать только воля» (112).

Понятие «соисцеления» показывает существенную характеристику магнетического переноса потока, которому магнетизер сообщает природную силу, делит ее с пациентом. Так, не может быть речи о переносе, истощении, расходовании невидимого огня из-за магнетического акта. «Соисцеление» не расходует исходной точки горения, считает Месмер. Этот процесс «соисцеления» магнетическим током имеет на пути между точкой возгорания (источником животного магнетизма) и приемником (магнетизируемым) «среднее тело». «Дальнейшее развитие» магнетического движения «происходит через потрясение, равное свету и звуку в постоянном движении тонкой материи через все текучие и твердые тела, которые находятся в неразрывной связи с магнетизированными телами». Движение излучается равномерно и в таком виде передается «средним телом» принимающему организму. Как проводник «тонкая материя» или «всеобщий поток» стоит под вопросом, проводится аналогия с другими ощутимыми «средними телами», такими как звук и свет. Так как для Месмера и «мысль», и «воля» состоят в модифицированном движении от рядов потока в нервную субстанцию или в мозг, они также могут сообщать движение, «могут переносить невидимый огонь и становиться проводниками его направлений» (113). Такое перемещение мыслей и воли для Месмера — исключительно физический процесс, который при магнетизации не занимает особого положения.

Антон Месмер называет ряд приемов, с помощью которых может быть усилено прохождение магнетического тока. Все возможные методы, которыми можно концентрировать, ускорять, возбуждать движение воздуха, называются: усиление сообщества другими магнетизированными телами промежуточным положением плотных веществ, движимых изнутри телами, как животного, так и растительного происхождения, использование земного магнетизма. Действенность магнетизма может быть усилена «переубеждением», «уговорами», «привычками» (114). Месмер сравнивает «усиление» с разжиганием огня: этот (невидимый) огонь усиливается возбужденным в среднем теле движением, как-то: шорох, отчетливый звук, песнопения, молитвы собравшихся вместе людей, громкое чтение и т. д., а также электричество. Последнее сходно с действием ветра для раздувания огня.

Терапевтическую концепцию Месмера легко понять: в центре ее стоит «соисцеление» «невидимым огнем», перенос невещественно понимаемого движения (потока) с одного тела (источника возгорания) на другой (закостеневший или больной организм). Все техники магнетизирования направлены на то, чтобы разжечь «огонь жизни» там, где он погас. Лечить для Месмера означает вооружить больного человека природной силой анималистического магнетизма. Происходящие при этом кризы — это только внешнее впечатление, знак зажегшегося вновь огня жизни.

Отец животного магнетизма использовал «различные методы», которые он «изобрел для лечения больного»: прикосновение рукой, групповой сеанс с сосудом (называемым также Parathos, Baquet) или с магнетизированным деревом. Нет необходимости описывать здесь подробно эти специальные техники, которые оказали огромное воздействие на медицинскую практику и нашли в том или ином измененном виде своих последователей и вне медицины. «Застой» и «сопротивление» как выражение болезни.

В одной из глав своего систематизированного труда Месмер объединяет свои воззрения «на здоровье, жизнь и болезни». Только на этом теоретическом фоне познается терапевтическое направление толчка и показывается его глобальная терапевтическая цель для того, чтобы начать лечение. Месмер вначале определяет соотношение жизни и смерти, чтобы организовать в этих рамках соотношение здоровья и болезни. «Невидимый огонь», значение которого для магнетического лечения мы уже осветили, проявляется здесь как представитель, лучше сказать, пайщик, «огня жизни»:

«Сущность жизни (принцип жизни) в человеке состоит в „жизненном огне“, который он принимает с началом жизни и который поддерживается и питается вседвижением. Жизнь человека начинается с движения и заканчивается покоем. Окончательное угасание тонического движения или жизненного огня есть смерть» (Wolfart, 1814, 163). Терапевтическая концепция Месмера базируется на определенном представлении, направленном на помощь интеракции между людьми, которая становится возможной благодаря магнетическому «взаимодействию». «Из всех тел, которые оказывают воздействие на человека, наибольшее воздействие оказывает другой человек» (176). Месмер выдвигает тезис «взаимной гравитации» между людьми, которые оказывают друг на друга «возможно более сильное воздействие, когда поставлены так, что их соответствующие части находятся в противодействии» (177).

Магнетизирование, оказание влияния для Месмера не односторонний акт воздействия, а скорее общее движение, сравнимое с двусторонним притяжением небесных тел. Так, магнетизер — не возбудитель магнетического «потока», а только передатчик: он не производит потоки сам, а концентрирует их в своем лице, чтобы передать далее, то есть сообщить другим людям. Цель животного магнетизма — общее участие во всепотоке, который является жизненным принципом («жизненным огнем») каждого индивида…

 

Смерть Месмера

Картины жизни мелькали в сознании постаревшего Месмера, в конечном счете не вызывая в его душе ни боли, ни сожаления. 26 марта 1814 года оставил бренную землю злой памяти Жозеф-Игнас Гийотен, профессор анатомии, член Учредительного собрания, последний из комиссионеров «по делу Месмера». Гийотена обвиняют в том, что он скомпрометировал науку своим участием в создании машины смерти — гильотины, прозванной «Красная вдова». Однако, вопреки расхожим представлениям, врач Гийотен к созданию орудию убийства прямого отношения не имел. Доктор Гийотен действительно первым предложил Национальному собранию введение механического обезглавливания, но орудие для этой цели изобрели другие.

По словам Сукерот, Гийотен доставлял жертвам террора яд, который освобождал их, по крайней мере, от мук эшафота. Неудивительно, что при таком отношении Гийотен сам попал в немилость и угодил в тюрьму. 8 октября 1795 года был выдан ордер на арест доктора Гийотена. Ордер можно увидеть в музее парижской префектуры полиции. Гийотен сам едва не стал жертвой того орудия, идею о котором внушило ему чувство человеколюбия. Спасло его от смерти 27 июля 1794 года, день падения Робеспьера. Освобожденный из тюремных застенков, он снова вернулся к врачебной практике и добился статуса «Madicin de bienfaisance de la Halle de Ыё». Он остался жив вопреки диким бурям своего времени и скончался не на гильотине, как многие его коллеги, а от банального карбункула. Это произошло на 67-м году жизни.

Одни события сменяли другие, жизнь продолжала кипеть. «Как долго я живу! Свидетелем скольких событий я был, сколько друзей потерял, — с грустью думал отец животного магнетизма, силы, которую в Средние века называли „жизненным духом“. — Сколько великих умов оставило этот мир. Вот и Бернарден де Сен-Пьер, автор романа „Поль и Виргиния“, ушел в этом году. Многих я пережил, задержался я на этом свете».

Словно обеспокоенный предчувствием скорой кончины Месмера, 1 марта 1815 года с Эльбы бежал Наполеон и без единого выстрела, с горсткой солдат, за двадцать дней овладел Францией. Месмеру в свое время на это потребовалось больше времени и сил, но в отличие от Наполеона он захватил Францию навсегда.

5 марта 1815 года в возрасте 81 года скончался великий врач Месмер. Поразительно, но об этом не сообщила ни одна газета. Месмер завещал похоронить себя без какой-либо пышности. Тело его предали земле на кладбище в Мерсбурге (Баден-Вюртемберг), что по ту сторону Боденского озера, в Южной Баварии, напротив города Констанц, неподалеку от которого он родился. Рассказывают, что, когда его хоронили, неожиданно поднялась буря необыкновенной силы.

Ньютон и Месмер… Оба они скончались в марте. После Ньютона мир держался тяготением, после Месмера — психологией. И до Ньютона знали о тяготении, об инерции, о массах, Ньютон же подытожил весомыми словами и цифрами. И до Месмера знали о внушении, но только он нескончаемыми опытами продемонстрировал его вездесущность и универсальность.

Месмер и Вольта ушли из жизни в один и тот же мартовский день. Физиолог граф Вольта, один из основателей учения об электричестве, создал первый химический источник электрического тока, Месмер — первый психологический источник «человеческого тока». Месмер спел свою «психологическую арию». Он не теоретик, свою идею доказывал делами, опытами, исцелениями. Наука еще долго будет пожинать плоды посеянных Месмером научных злаков. История высветила личность Месмера как искреннего борца за идеалы науки, чья упорная деятельность на этом поприще приблизила создание нового направления в медицинской науке, названного впоследствии психотерапией. Таким образом, не случайно, что именно Месмер прославился на века и вошел в анналы науки. «Великих людей можно сравнить с факелами, которые время от времени вспыхивают, чтобы направить ход науки» (Бернар, 1866, с. 54).

Странная ирония судьбы: чем выше поднимался Месмер по ступеням успеха и славы, тем более одиноким становился. Он разошелся со своими товарищами Деслоном, Бергассом. Его жизнь, как и жизнь других новаторов, непонятых и непризнанных современниками, была драматична. Месмер достиг славы и богатства короля, но превратности судьбы помешали ему, и он опустился до безвестности и нищеты, даже подвергся презрению и осмеянию. Как явствует из множества историко-биографических эссе о Месмере, он пришел слишком рано, поэтому ученый мир был не готов к пониманию его открытия. Но, увы, и мы не можем сказать, что явление, о котором он говорил, стало более понятным в наши дни, а причиной тому — этот неуловимый феномен психологического влияния — внушение.

Не стоит и говорить, что в период месмеровской практики и вплоть до работ Фрейда не существовало психологических теорий, удовлетворительно объясняющих источник силы внушения, как, впрочем, и самой научной психологии. У людей открыты глаза лишь на те стороны явлений, которые они уже научились различать, которые уже пустили корни в их умах. Внушение, конечно, не принадлежит к таким явлениям. Ни Месмеру, ни его многим последователям даже в голову не приходило, что они имеют дело с чувствами. Хотя позже Месмер назовет воображение (как раньше называли внушение) элементом универсальной силы, или, иначе говоря, воли, внимания и, наконец, души.

На могиле Месмера соорудили символический памятник в форме мраморного треугольника, с мистическими знаками, солнечными часами и буссолью, которые должны были аллегорически изображать движение во времени и пространстве. Позднее над могилой воздвигли новый памятник в знак уважения к трудной судьбе непонятого врача. Не приходится сомневаться, что история когда-нибудь напишет на нем слова, подобные тем, которые выбили на памятнике Ламарка по инициативе его дочерей: «Потомство будет восхищаться вами, оно отомстит за вас, отец». При жизни французского врача, биолога, ботаника, основоположника зоопсихологии Жана Батиста Ламарка, предшественника Ч. Дарвина, впервые создавшего теорию исторического развития живой природы, его учение, как и Месмера, успеха не имело. В 1818 году он потерял зрение и все последующие труды готовил к печати, диктуя своим дочерям. В 1829 году он умер забытым, в крайней бедности. Вспомнили о нем лишь спустя несколько десятилетий и в начале XX века даже поставили памятник.

XVIII век еще не закончился, а жизнь Месмера уже успела скрыться за прочной завесой легенд. Одни говорят, что не было такого врача, которому досталась бы такая невероятная и оглушительная слава, другие грустно замечают, что он выпил свою горькую чашу до дна. И то и другое — правда. К сожалению, на протяжении более ста лет имя Месмера, основателя современной психотерапии, рождало в умах современников и последующих поколений образ авантюриста и шарлатана. Это, конечно, несправедливо. Но что делать, против предубеждений мы бессильны. Самое разумное — ждать и предоставить времени обнаружить несостоятельность предубеждений.

Значение Месмера в истории медицины сегодня неоспоримо. Он единогласно оценивается в специальной литературе как великий предшественник современной психотерапии, продвинувший научный мир своего времени далеко за границы медицины. Развитие идей от животного магнетизма к гипносомнамбулизму, который Месмер оспаривает как лжеучение, выливается в гипнотизм, или медицинский гипноз, который во второй половине XIX века сыграл большую роль как в психотерапевтическом лечении пациентов, так и в неврологически ориентированном исследовании. Месмеризм вошел в повседневную медицинскую практику и применялся в хирургии, гинекологии и стоматологии для обезболивания.

Работы, посвященные месмеровскому периоду развития гипноза, способствовали переоценке значения последнего в истории психотерапии. В 1971 году в монографии «Животный магнетизм» Р. Амаду собрал воедино и прокомментировал работы Месмера (Amadou, 1971). Важная роль, которую сыграл Месмер в истории медицины, освещена в статье Ф. А. Патие (Pattie, 1971) и в работе Ф. Рауски «Месмер, или Терапевтическая революция» (Rausky, 1977), а также в труде Жана Веншона «О месмеризме» (Vinchon, 1936); новое издание подготовлено Р. де Соссюром (Vinchon, 1971).

С Месмером невозможно расстаться без некоторой ностальгии, наверное, этим объясняется, что литература о Месмере и месмеризме не только не иссякает, но и, напротив, множится. Так, только в 1985 году вышло значительное число англоязычных работ: Роджер Кутер «История месмеризма в Британии. Бедность и обещание» (Cooter, 1985); Адам Крэбтри «Месмеризм, расчлененное сознание и множественная личность» (Crabtree, 1985); Роберт Фуллер «Месмеризм и американское лечение душ» (Fuller, 1982) и «Американский месмеризм» (Fuller, 1985).

Число работ немецких авторов так велико, что их перечислить здесь просто невозможно. Назовем только главнейших авторов: Кернер (Kemer, 1829), Карус (Cams, 1846), Кизеветтер (Kiesewetter Karl, 1893), Гензель (Haensel Carl, 1940); Тишнер и Биттель (Tischner Rudolf und Bittel Karl, 1939, 1941).

Предыстория месмеризма отражена в работах Каеха (Kaech Rene 1954, s. 2154–2158), Бенца (Benz Ernst, 1977). Влиянию Месмера на современную духовную жизнь посвящены исследования Либранда (Leibbrand Werner, 1937); Артельта (Artelt Walter, 1951) и Тишнера (Tischner Rudolf, 1924); Бремма (Bremm Jakob 1930); Мозера (Moser Fanny, 1935); Купша (Kupsch Wolfgang, 1985a,19856).

В связи с круглой датой, 250-летием со дня рождения Месмера, на его родине в Месбурге с 10 по 13 мая 1984 года состоялся Международный научный симпозиум. В очередной раз собравшиеся светила мировой медицинской науки признали огромный вклад Месмера в науку. Материалы конгресса были изданы через год в Штутгарте.