Каковы обязательства образованного человека?

Йельский университет

Вопль, донесшийся с противоположной стороны помещения, был вообще ни на что не похож; я никогда не слышал ничего подобного. Наверное, потому, что на самом деле в один звук слились рык и крик — звериный и человеческий. Когда Морозов услышал это, он бросил нож и одновременно с этим отпустил мою руку. Затем вскочил на ноги, задев локтем и опрокинув бутылку. Водка залила клавиатуру компьютера и полилась вниз по проводам.

Я обернулся. Прямо на меня несся мужик с огромной кровавой раной на предплечии. Рана была такой глубокой, что был виден плечевой сустав. Следом за ним тоже бежали люди; они разбегались во всех направлениях. Послышался звук ломающейся мебели. Лампа от Тиффани раскачивалась из стороны в сторону с глухим скрипом.

И тут я увидел медведя.

Он выбрался из ямы и несся по комнате, волоча за собой цепи и круша все — и мебель, и людей — на своем пути. Казалось, никто не может найти выход. Я увидел, как один человек вытащил пистолет и попытался выстрелить, но медведь бросился на него и повалил на пол, наступив лапой прямо на лицо. Зазвучали хлопающие звуки пистолетных выстрелов, очень громкие в замкнутом пространстве; крики стрелявшего становились все тише и слабее, пока не смолкли совсем.

Медведь поднялся; он был весь в крови, его рык перекрыл все звуки. На другом конце комнаты какой-то мужик вылез из-под стойки бара и направил на медведя ружье. Послышалась стрельба. Над моей головой в стене появилась полоска от пуль, не попавших в цель. Медведь развернулся и атаковал; я услышал, как посыпалось стекло.

И тогда я со всех ног бросился к двери.

— Ты мертва, — сказал я.

Гоби не отвечала. Мы сидели в баре на Ван Брант-стрит в шести кварталах от красного кирпичного здания. Была половина второго ночи, но бар был все еще полон. Люди разных возрастов, кто в городских нарядах, кто в камуфляже, кто в брюках с заниженной талией, а кто в одежде портовых грузчиков. Среди них было несколько манхэттенцев с потерянным видом. Все сидели на диванчиках и на стульях за столами в дальней части зала. Казалось, никто не обращал внимания на парня в смокинге и темноволосую девушку в вечернем платье, сидящих за угловым столиком, на котором стояла и тихо мерцала красная свеча.

— Ты слышала, что я только что сказал? — спросил я.

— Молчи.

Гоби расправила на столе листы бумаги, заляпанные кровью, которые я принес от Морозова, и принялась сосредоточенно изучать, что на них написано.

— Морозов сказал, что ты умерла три года назад. Сказал, что кто-то перерезал тебе горло. Вот почему тот старик наложил в штаны, когда ты сказала ему, как тебя зовут. Так? Для него ты была привидением.

— Говори тише.

— Что вообще происходит?

Гоби глубоко вздохнула и, оторвавшись от бумаг, посмотрела на меня.

— Да какое это имеет значение?

— Что-что?

— Все, что тебе нужно, это пережить сегодняшнюю ночь. Избавиться от меня и больше никогда меня не видеть. Какое тебе дело, кто я такая на самом деле?

— Да я… — Я понятия не имел, что сказать.

— Поверь мне, Перри, чем меньше ты будешь знать обо мне, тем лучше.

— Ага, — заметил я. — Раньше я тоже так думал. Но теперь все представляется мне несколько иначе, и я считаю, что знание — это сила.

— Что ж, ты ошибаешься.

— А что на самом деле случилось с Гобией Закзаускас?

— Ты на нее смотришь.

— Я не верю в привидения, — сказал я, пораженный тем, сколько сил мне потребовалось, чтобы произнести это. Даже после всего, через что мы прошли, я отчасти был готов к тому, что она сделает вид, будто я — сумасшедший, или даже рассмеется мне в лицо.

Но она не сделала ни того ни другого. Вместо этого она потянулась через стол, взяла меня за руку и приложила мою ладонь к своей шее, прямо к шраму, так что я даже почувствовал ее пульс. Кожа ее была нежной и теплой, почти горячей. Я чувствовал, как кровь бежит у нее по венам, и чувствовал ее взгляд — глаза в глаза. Она смотрела на меня так, словно видела во мне то, что я сам не видел и не увижу еще очень долго.

— Ну что, я похожа на привидение?

— Зачем ты это делаешь?

— Делаю что?

Я отдернул свою руку:

— На нас никто не смотрит, тебе не нужно разыгрывать весь этот спектакль.

— А в чем дело, Перри? Тебе не нравится прикасаться ко мне?

Я закатил глаза.

— Сделай паузу.

— Признай, это все часть твоей фантазии.

— Что?

Она достала тюбик красной помады и медленно провела ею по губам.

— Просто признай, что с того самого момента, как ты узнал, что с тобой под одной крышей будет жить студентка из другой страны, ты принялся мечтать о девушке в чулках, которая соблазнила бы тебя, показала бы то, чего ты никогда раньше не знал, а потом покинула бы тебя, шепнув на прощание: «Au revoir, Перри»… Даже если бы она не была француженкой.

— Ага, только тебе больше подошла бы фраза «Hasta la vista, детка».

— Но ведь все так, да?

— Нет.

— Тогда скажи мне правду, — потребовала она.

— Правду? Правда в том, что на данный момент моя жизнь — то, как я ее себе представляю, — в принципе закончена. Я соучастник трех убийств. Мне бы сейчас следовало обратиться в полицию, броситься им в ноги и сдаться на милость суда. Возможно, я смогу получить диплом в тюрьме. Многие получают высшее образование даже там. Уверен, у них есть специальная программа для таких, как я.

— Перри.

— Мой отец, как адвокат защиты, мог бы постоять за меня. Если я честно во всем сознаюсь…

— Перри.

— Что?

— Я же просила тебя говорить потише.

— А собственно почему? — спросил я еще громче. — Что ты будешь делать, пристрелишь меня?

Люди, сидевшие по близости, принялись оборачиваться.

— Может, ты собираешься…

Бум! Ее кулак врезался мне в челюсть. Мир разлетелся на тысячу осколков внутри моего черепа, я отлетел назад, потерял равновесие, качнулся вперед и споткнулся о стул.

— Ах ты, скотина!

Гоби схватила меня за грудки, развернула и толкнула изо всех сил прямо на полку с керамической посудой. Маленькие чайнички и чашечки посыпались на пол к моим ногам. Компания на ближайшем диване оставила свои напитки, вскочила на ноги, доставая свои мобильные телефоны то ли чтобы позвонить в полицию, то ли чтобы заснять нас.

— А теперь, — сказала Гоби, хватая меня за шиворот, — мы с тобой…

Я выбросил вперед руки и изо всех сил толкнул ее назад. Не очень-то я был сильный, но она была легкой, как перышко, и улетела дальше, чем я мог предположить. Она налетела на поднос с напитками, который стоял на столе позади нее, и повалилась на пол вместе с ним. Бокалы свалились на нее; все напитки пролились ей на голову и платье. Промокшая насквозь, она поднялась, схватила поднос и швырнула им в меня.

Я поймал его — рефлексы все еще сохранились — и бросился на нее с кулаками. Гоби нахмурилась, словно не могла поверить, что я снова набросился на нее, но, участвуя в соревнованиях по плаванию, я точно научился одному; доводить начатое до конца. Она выбросила вперед кулак и приготовилась отражать нападение, но тут я поскользнулся на мокром полу и полетел вниз, приземлившись прямо на нее, да так, что мое лицо оказалось у нее прямо между ног.

— Эй, ты! — прокричал один из парней. — Я к тебе обращаюсь, это же какой скотиной надо быть, чтобы драться с женщиной.

— Заткнись! — прокричали мы с Гоби в один голос, а она использовала эту возможность, чтобы вцепиться мне в ухо и отшвырнуть меня прочь. У меня полыхнуло перед глазами, потом поплыло, я выпрямился, сел и снова бросился на Гоби, умудрившись ударить ее еще раз, хотя мой кулак уже был весь разодран в кровь. Мы вскочили на ноги и, сжав кулаки, уставились друг на друга.

— Скажи мне только одну вещь, — проговорил я, — скажи мне хоть что-нибудь, что было бы правдой, в чем ты меня не обманывала бы.

Она сдула прядь волос с лица.

— Помнишь, как ты помогал мне готовиться по математике?

— Это тогда, когда мы готовили презентацию в «пауэр пойнт» по биржам?

— Да, когда ты помогал мне.

— Помогал тебе? Да я все за тебя сделал, причем в то утро, когда уже надо было сдавать работу.

Гоби улыбнулась.

— Потому что я накануне всю ночь закупала оружие в Бронксе. Я вернулась домой перед рассветом. В тот день ты спас мне жизнь.

— Так значит, и здесь ты соврала.

— Но сейчас я говорю тебе правду, — сказала она.

Я слизал каплю крови с рассеченной верхней губы.

— А как насчет того дня, когда ты осталась дома и не пошла в школу, потому что заболела? Помнишь, это было накануне Дня Благодарения? У тебя тогда действительно было пищевое отравление?

— А что, ты что-то заподозрил?

— Ну, не знаю, я заметил, когда мы ужинали, что от тебя как-то странно пахло, типа машинным маслом.

Она подняла брови и улыбнулась еще шире:

— Ты заметил, да?

— И у тебя был грязный след от него, прямо над бровью.

— Это от лифтового кабеля, мне пришлось спускаться по кабелю лифта в шахту в одном здании, в Файненшел Дистрикт, чтобы взломать систему безопасности, иначе как, ты думаешь, мы бы проникли туда сегодня?

— А знаешь, моя сестра слышала, как ты звонила кому-то и разговаривала по телефону по поводу покупки оружия?

— Энни? Энни чудесная девочка, она похожа на…

— На кого?

Она поколебалась с минуту и покачала головой:

— Нет, это я так, ни на кого… Тебе повезло, у тебя замечательная сестренка.

— Именно поэтому ты заминировала наш дом, да?

— Сколько еще раз я должна извиниться?

— Надо было пристрелить тебя, когда была такая возможность.

Гоби рассмеялась:

— Лучше поздно, чем никогда.

— А я говорю серьезно, я…

Она бросилась на меня. Я схватил ее за горло, повернулся, но не удержался на ногах. Мы повалились на дверь, та резко распахнулась, и мы вывалились прямо на тротуар.

Я больно ударился и уже поднимался на ноги, когда Гоби схватила меня и притянула вниз к себе, так что я снова оказался лежащим на ней. Я дернулся, чтобы вырваться, лихорадочно вдохнул и хотел уже выпрямиться, прежде чем она сможет ударить меня, но тут она резко притянула меня к себе и поцеловала. Ее губы имели вкус помады, крови и пороха, а еще они были самым нежным из всего, что я когда-либо чувствовал, и, несмотря на боль, я вдруг обнаружил, что отвечаю на ее поцелуй, и мой язык скользит по ее губам, чтобы лучше ощутить все оттенки странного вкуса этого поцелуя. Мы касались друг друга языками, словно одновременно проникая друг в друга и продолжая борьбу. Наконец она отстранилась. Ощущение было такое, будто я долго плавал на большой глубине океана из «Ред Була» и вдруг резко вынырнул на поверхность.

— Зачем ты это сделала? — только и смог спросить я.

— Ты начинаешь мне нравиться, Перри.

Я шумно выдохнул:

— Своеобразный у тебя способ показать это.

— Ты когда-нибудь в жизни чувствовал себя более живым?

— Да, пожалуй, раз или два.

Гоби продолжала смотреть на меня, приоткрыв рот, словно заглядывая мне в душу в поисках того, что таилось там, на глубине. Сейчас она выглядела очень растерянной, юной, совершенно сбитой с толку — словно отражение меня самого, того, как я чувствовал себя сам, там, где я раньше никогда не был и где меня никто никогда не будет искать. Меня вдруг накрыло нелепое, уму не постижимое видение: я бросаю все — школу, музыку, семью, друзей — и сбегаю с ней на край света.

Я прикинул, что нас хватило бы примерно на неделю.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Голова болит.

— Это из-за губной помады, — улыбнулась она. — Моя губная помада пропитана особым наркотиком, контролирующим сознание. Теперь ты целиком и полностью в моей власти.

— Ха-ха.

— Поцелуй меня еще раз.

Я не пошевелился.

— Тебе продали поддельную губную помаду.

— Да нет, просто наркотик медленного действия, зато эффект длится долго.

Она снова потянулась вперед и, уже касаясь моих губ своими, прошептала:

— К рассвету ты будешь совсем мой.

— Только пообещай мне, что не причинишь вреда моей семье.

Она посмотрела на меня очень серьезно:

— Семьи иногда страдают, Перри. Никто никогда ничего не гарантирует.

— Ну и стерва же ты.

— А я и не отрицаю.

Я замахнулся на нее, но она поймала меня за кулак.

— Слишком медленно.

Я дернул головой вперед, мы коснулись друг друга лбами, я провел пальцами по тонкому шраму у нее на шее.

— Откуда у тебя это?

Она посмотрела в сторону:

— Это болезненное воспоминание.

— Типа того, что тебе перерезали горло и ты восстала из могилы?

Гоби резко села. Все, что только что объединяло нас, не просто разбилось — разлетелось на миллионы маленьких острых осколков. Она пожала плечами и замерла.

— Гоби?

Она снова наклонилась вперед, я обнял ее. С минуту мы стояли обнявшись напротив бара, и когда я почувствовал, что ноги у нее подкашиваются, я прислонил ее спиной к нижним ступенькам. Парочка молодых людей вышла из дверей; они посмотрели на нас, но ничего не сказали.

Через несколько секунд Гоби подняла голову. Ее взгляд был мутным, но уже начал проясняться.

— Перри?

Я кивнул.

— Я здесь.

— Мы должны идти, — сказала она. — Нам нужно… поймать машину.

— Может, подождем еще минутку, пока ты окончательно придешь в себя?

— Нет, надо ехать.

Она даже не смотрела на меня.

— Надо покончить со всем этим.