Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «Мерил Линч» 934-23F917

1 октября 2005 – 31 октября 2005

Стоимость портфеля ценных бумаг: $152 093,29

В зрелом возрасте Шеп изо всех сил старался не испытывать неприязни к людям. К людям, которых знал, и к людям вообще. Но у него закончились аргументы – в отношении тех, кого до настоящего времени он по наивности считал вполне приличными, благородными и чуткими натурами. Возможно, это был и не самый прекрасный вечер, но приятно уже то, что Джексон и Кэрол вообще приехали. Чего Шеп не мог сказать об остальных. Люди, всю жизнь находящиеся рядом с Глинис, своим поведением все больше потворствовали развитию мизантропии, вчера вечером ему стало совсем плохо, отвратительное чувство душило его, словно зловонный запах, доносившийся из сточной канавы.

Мысленно возвращаясь к событиям марта, он вспомнил увещевания Деб о том, что Глинис необходимо ступить на путь спасения, пока не поздно. Руби была готова забыть прежнее соперничество и надеялась на дальнейшие «безгрешные» отношения со старшей сестрой. Тогда Шеп предполагал, что его терпимость к свояченице, появившейся не сразу, а лишь после множественных визитов, наконец, положит конец былым распрям. Он был готов к тому, что Деб будет страдать, что, несмотря на сложную диету, ей так и не удалось похудеть. Он знал, что она никогда не оставит попытки привлечь их, безбожников, на свою сторону и убедить молиться о Божьей милости или отравлять жизнь их замкнутому, склонному к уединению сыну постоянными уговорами отстоять вместе с ней благодарственный молебен, убеждая, что только в этом случае Господь дарует облегчение его больной матери. Во время визитов Руби его утомляла ее ригидность. Он вспомнил, как она неизменно отправлялась бегать каждый вечер именно в то время, когда все собирались ужинать, и ради этого ужина Шеп откладывал свои дела и тратил время на готовку.

Неужели им необходимо приезжать в одно и то же время, он представлял, как они опять спорят за столом, кто меньше съел. Он едва сдерживался, когда Руби демонстративно клала на тарелку одну куриную ножку, тогда как ее упитанная сестра брала две. Деб постоянно сокрушается, что у Глинис совсем нет аппетита, и Шеп, чтобы окончательно не выйти из себя, заявил, что маленькие порции необходимы не для того, чтобы указать на ее превосходство, а продиктованы заботой о Глинис и строгим контролем потребляемых калорий, поскольку голод может убить ее, если этого не сделает рак. Он постоянно нервничал, что свояченицы задержатся у них дольше и тогда его нервы точно не выдержат.

Тогда он даже предположить не мог, что вскоре его будет беспокоить обратное: после наплыва посетителей в больницу никто, в том числе и сестры Глинис, не захотел увидеть ее вновь.

Да, сестры иногда звонили, но все реже и реже, что наводило на мысль, что это напрямую связано с тем, что выздоровление Глинис откладывается. Правда, Хэтти звонила ежедневно, причем в строго определенное время, в 10:00, по ее звонкам можно было сверять часы.

В конце сентября, во время их стандартного пятнадцатиминутного разговора, Глинис была, как никогда, молчалива и угрюма, а вскоре передала трубку Шепу:

– Мама хочет с тобой поговорить. Прошу!

– Шеппи? – послышался голос Хэтти.

Он больше подошел бы одному из ее учеников-первоклассников, у которого отобрали леденец, чем семидесятидвухлетней бывшей учительнице. При личной встрече она имела привычку хватать его за локоть или обвивать руками плечи, в разговоре по телефону она выражала свои эмоции своеобразными интонациями. «Шеппи» – это обращение к идеальному зятю (читай, к тому прекрасному человеку, согласному за все платить) раз и навсегда вбило клин между ним и Глинис.

– Я с таким трудом пыталась объяснить Глинис, что стараюсь поддержать ее в столь сложный период ее жизни. Но она такая резкая! Я знаю, она тяжело больна, стараюсь делать скидку на это, но… – Хэтти захлюпала носом. – Сейчас она была так жестока!

– Хэтти, вы же понимаете, что она не имела в виду ничего дурного. – Глинис, разумеется, именно это и имела в виду. Она всегда говорила то, что хотела сказать, и даже больше.

– Прошу прощения, но я должна задать этот вопрос… – Она опять зашмыгала носом, и Шеп представил, как она вытаскивает из кармана домашнего халата тряпочку. – Глинис хочет, чтобы я звонила? Она хочет вообще со мной разговаривать? По ее поведению этого не скажешь! Я не буду навязываться, если это никому не надо!

Когда он положил трубку, Глинис охватил приступ гнева, симптомы которого он знал наизусть.

– Она постоянно вытягивает из меня жилы… Ей постоянно что-то от меня надо, но у меня этого нет! У меня никогда этого не было, и уж сейчас тем более! Она не ради меня звонит; она звонит ради себя! Моя миссия заключается в том, чтобы снова и снова убеждать ее, какая она чудесная мать, хотя это совсем не так, и я не буду, я не могу! Она ждет, что я буду развлекать ее и успокаивать, заполнять рассказами ее свободное время, когда ей нечем заняться, и так изо дня в день, просто возмутительно! Она просто бездонная бочка, ей-богу! И это сейчас, когда, возможно, впервые в жизни мне нужна мать! Не новые проблемы или требования, а настоящая мать!

К счастью, столь бурные эмоции вскоре вымотали Глинис, и она уснула на диване в кухне. Хорошо, что она не стала расспрашивать его о просьбе Хэтти, поскольку у него не было никакого желания начинать этот разговор.

Удалившись с телефоном в глубь дома, он принялся убеждать Хэтти звонить, как прежде. Не терять присутствия духа и относиться к грубостям дочери как одному из проявлений болезни, не обращать внимания на оскорбления и замечания и постараться не реагировать. Обратиться к зрелости, которую она, безусловно, приобрела к семидесяти двум годам. Вопрос, кто кому нужнее, всегда был камнем преткновения в их отношениях. Но ведь ответ очевиден: они нужны друг другу. Глинис терпеть не могла эти звонки и всячески старалась их избегать. Но если в десять часов не звонил телефон, чувствовала себя брошенной.

Неужели? Хэтти, может, и хотела быть рядом с Глинис и поддержать дочь, но ее здесь не было. Со времени их визита в Элмсфорд в марте даже мать не приехала навестить Глинис. Ни разу. Невероятно.

Кузены и кузины Глинис, племянники и племянницы, соседи (кроме неутомимой Нэнси), а также многочисленные друзья звонили все реже, и разговоры были все короче. Навещали ее они от случая к случаю и старались провести с Глинис все меньше времени.

Шеп знал наизусть их объяснения. Они не хотят обременять Глинис своим присутствием, надоедать ей или мешать отдыхать. Слова о том, что они не знали, в больнице она или дома, готовится ли она к химиотерапии или только вернулась после процедуры. Зная о ее ослабленном иммунитете, несколько друзей отменили встречу, сославшись на внезапную простуду. Они всего лишь старались быть предупредительными. Остальные причины были настолько креативными, что на то, чтобы объяснить их мужу несчастной больной, потребовалось куда больше времени, чем позвонить ей самой.

По словам Зака, Эйгеры – родители одного из парней, с которым тот постоянно «зависал», и их приятели, на протяжении многих лет регулярно приезжавшие в гости Четвертого июля и на рождественскую вечеринку для друзей, – были так заняты подготовкой старшего сына к экзаменам, что не могли позволить себе надолго уехать из дома в Ирвингтоне, который был всего-то в шести милях, и Зак частенько ездил к ним на велосипеде. Предполагалось, что без слов ясно – по крайней мере, никто этого не сказал, – что подготовка к столь суровому испытанию требовала постоянного присутствия обоих родителей, что лишало их возможности даже позвонить.

Марион Лотт, владелица «Живущих во грехе», с которой Глинис очень сдружилась во время работы, в первое время была чрезвычайно внимательна. Извинившись за то, что Глинис не большая любительница шоколада, появившись на пороге, она протянула пакет с конфетами трюфель для Шепа и Зака и корзину фруктов для больной подруги. Но визиты с пакетами подарков прекратились к маю. Когда в начале октября Шеп столкнулся с Марион в Си-би-эс – он заскочил купить слабительное для Глинис, – шоколатье принялась нервно и сбивчиво объяснять, размахивая руками, как много времени отнимает магазин, что заказы приходится делать в Чикаго, что одна из продавщиц забеременела и теперь по утрам ее страшно тошнит и что он должен понять, как неприятно в такой момент, когда от кого-то пахнет шоколадом, поэтому сейчас у нее совершенно нет времени… Ох, Шеп должен знать, что человек, которого взяли на место Глинис, не обладает и сотой доли ее способностей, у него совершенно нет чувства стиля, да и юмора, так что пусть передаст своей потрясающей жене, как им ее не хватает… Он мог бы с жалостью отнестись к женщине и постараться ее остановить, но весьма сложно заставить себя жалеть таких людей. С садистским удовольствием он позволил ей продолжить речь, это были лучшие пять минут за день. Такие извинения казались ему вполне обычными, кухонно-бытовыми, сумбурная речь человека, совершенно не умеющего лгать. Единственный приятный момент заключался в том, что ей действительно было стыдно.

Винзано, напротив, предложили безупречное, продуманное оправдание. Глинис познакомилась с Эйлин Винзано на курсах в «Файн арт департмент», таким образом, их дружба с Эйлин и ее мужем Полом продолжалась уже более двадцати лет. Однако Шеп ничего о них не слышал с тех пор, когда сам позвонил им после операции. Правда, вскоре после встречи с Марион Эйлин все же позвонила и поспешно сообщила, что они с Полом за границей с июня. Сложно передать, каким тоном она поинтересовалась о состоянии здоровья Глинис. Она явно боялась, что позвонила слишком поздно. Она боялась услышать нечто похожее на фразу: «Мне тяжело об этом говорить, Эйлин, но Глинис ушла от нас в сентябре». (Ушла. Она бы точно не ожидала такой формулировки. Словно Глинис не билась в агонии, а просто спокойно вышла из дома.) Вместо этого он сообщил, что Глинис сейчас рядом, недавно закончилась очередная процедура химиотерапии. Когда он предложил передать жене трубку, Эйлин запаниковала.

– Нет, нет, пусть отдыхает! – в ужасе воскликнула она – чего так боятся все эти люди? – Передавай ей мои наилучшие пожелания.

Если единственный пятиминутный разговор – это «наилучшее», что Эйлин может сделать, не хотелось бы узнать, что же для нее «наихудшее». Хотя для корреспондента, находящегося за пределами страны, пять минут – очень много; Пол работал на Эй-би-си. Это было не единственное весьма сомнительное оправдание, которое Шеп слышал от «близких» друзей, исчезнувших из их жизни. В результате, когда в ночь на Хеллоуин Шеп решил доработать списки «Близкие друзья» и «Знакомые», файл «Близкие друзья» он просто удалил.

На следующий день, пребывая в более благодушном настроении, Шеп пришел к выводу, что все эти люди уже давно показали, что для них значила Глинис. Как неподдельно они восторгались ее работами, признавая ее элегантность и чувство стиля! Как вспоминали то или иное событие из жизни!.. Их высокопарные хвалебные оды, Глинис с негодованием называла их панегириками, были способны загнать в угол толпы недоброжелателей. Будет выглядеть достаточно странно, если после восхищений и признаний в любви перейти к разговорам об обновлении дорожного покрытия на Уолнат-стрит. В десять раз хуже выглядели неловкие сцены и витиеватые прощальные речи после ужина, напоминающие бездарный спектакль, – нарочито-доброжелательные, за которые потом мысленно можно себя похвалить, сев в машину, – после которого приходишь в себя, только когда понимаешь, что забыл в гостях свитер. Ты воровато звонишь в дверь, понимая, что хозяева уже моют посуду. Вуаля, остроумие, щедрость, блеск недавнего момента расставания сменяется смущенным топтанием в холле и неловким ожиданием, когда хозяева, спешно вытирающие мокрые руки, найдут забытую вещь. Очень трудно сохранить высокие отношения с больным человеком. Пожалуй, единственный возможный вариант достойного расставания – от всего сердца высказать самые теплые пожелания и больше никогда не возвращаться.

Кроме того, о чем говорить с Глинис, когда медицинские темы исчерпаны? Она слышать не могла воспоминания о том, какая чудесная у нее была жизнь, и жаловаться не умела. Вся ее настоящая жизнь зависела от состояния ее организма: руки были исколоты во время многочисленных процедур химии и болели; жидкость скапливалась в плевральной полости, затрудняя дыхание; апатия то отступала, то вновь парализовывала тело; сыпь, отеки и странные полосы на потемневших ногтях. Она могла бы рассказать о них, но все это было слишком болезненно прежде всего для самой Глинис.

Казалось, их гости чувствовали себя так же, как следящие за показательным судебным процессом, это было как увлекательное строительство различных сооружений на Луне. Помимо злорадства по отношению к людям, над которыми навис зловещий рок, как несчастные обездоленные в Новом Орлеане, Глинис не выражала ни малейшей заинтересованности событиями за пределами их дома. Ежедневные новости сообщали пугающие вещи: происходят необратимые изменения климата, упадок в развитии инфраструктуры, увеличение внешнего долга. Все это можно принимать близко к сердцу, только если вас беспокоит вопрос, что Сан-Франциско однажды смоет в Тихий океан, дюжины машин могут пострадать из-за разрушения моста на шоссе И-95, а страну полностью поглотит Китай. Глинис такие вещи не волновали совершенно. Кроме3 пожалуй, первых двух катастроф, которые несколько могли бы поднять ей настроение. Что же касается событий в стране, это ей было безразлично, впрочем, как и поглощение Китаем.

Основной причиной тому было полное равнодушие Глинис к будущему. Это ставило в тупик. Если человека не интересует будущее, его не интересует и настоящее. Оставалось прошлое, но и оно не привлекало Глинис. (Единственным исключением был процесс против «Фордж крафт». При малейшем упоминании в ее глазах вспыхивал свет, а выражение лица напоминало Шепу картинки из документальных фильмов о дикой природе: взгляд в одну точку, пасть приоткрыта, пантера готова наброситься на жертву. Но Шеп старался как можно реже поднимать этот вопрос. Ее мотивация вызывала тошноту: месть в проявлении, так не свойственном его жене.)

Если уж говорить откровенно, Шеп не чувствовал, что поступает честно, но смотреть на вещи глазами других людей было давней привычкой – Глинис была сложным человеком. Множество тем были под запретом. Но одна выделялась особенно, словно была огорожена красной лентой с надписью «Проход запрещен!». Проблема в связи с последними событиями стала огромной, основной проблемой, единственной проблемой. Шеп заметил это в какой-то момент между окончанием скандала и завершением неудачного ужина с Кэрол и Джексоном, что-то такое, о чем невозможно говорить, но и невыносимо молчать. Вечеринки с друзьями стали казаться какими-то нереальными; словно этого всего не было на самом деле; в них было что-то от сводничества или опеки и еще, конечно, много фальши, скрытого, ложного подтекста, что виновата в таком положении вещей Глинис.

Это могло продолжаться столько, насколько хватило бы его симпатии. Если ее можно было продлить, то всегда возникали сомнения, что продолжительность болезни его жены просто превысила допустимые временные рамки, которые превзошли терпение людей. Мезотелиома уже не обладала ценностью новизны, ее уже стало слишком много. Большинство из них не смогли бы дважды обежать футбольное поле и не рухнуть без сил, их друзья и члены семьи также не обладали и достаточной эмоциональной выносливостью.

Шеп родился в стране, культуре которой надо быть благодарным за телефон, летательные аппараты, сборочный конвейер, хайвей, кондиционер и волоконно-оптический кабель. Люди в этой стране превосходно управлялись с неодушевленными предметами – ионами и протонами, титаном и ураном, с пластиком, который прослужит тысячу лет. Что касается предметов одушевленных, невозможно не заметить, что стоит человеку выпасть из поля зрения, как дружба с ним становится неудобной, встречи происходят урывками, иногда по необходимости, если таковая существует, – его соотечественники были к отношениям с ними непригодны. Такое впечатление, что никто из них никогда не болел. Никогда не чувствовал себя плохо и не отворачивался, когда с ним пытались заговорить. Это был один из тех глупых предрассудков, ложных убеждений, как, например, о том, что в день необходимо выпивать восемь стаканов воды, что было опровергнуто в колонке «Здоровье» в «Сайнс таймз» за вторник.

В этом не было правил. Самым смелым было бы предположить, что этих людей никогда в жизни не учили, как относиться к различным жизненным ситуациям – даже самым, казалось, для них далеким, – тем обстоятельствам, которые складываются прямо перед их лицами с того момента, как у них появляется лицо. Возможно, матери учили их не класть за едой локти на стол и не чавкать. Но никто из них не объяснял ребенку, как надо себя вести со смертельно больным человеком, который тебе еще и близок. Это не входит в программу обучения. Слабое утешение, но многим из этих людей придется услышать: «Ой, совсем забыл, а мне же надо бежать», когда настанет время их недугов. И они будут сами себя презирать за то, что когда-то, в 2005-м, отвернулись от Глинис Накер.

С чувством некоторого отвращения Шеп вспомнил витиеватые предложения друзей и родственников помочь, когда он сообщал им дурные вести. Эйгеры осмелились попросить Шепа дать им знать в случае, если они смогут чем-то облегчить его нагрузку, и это был единственный их поступок; разумеется, они понимали, что он никогда не попросит их отвезти Глинис на химиотерапию и несколько часов просидеть с ней рядом. Эйлин Винзано завела разговор о том, как она может помочь Шепу поддерживать порядок в доме. Клялась, что даже самая черная работа, такая как мытье полов в туалете или кухне, ее не напугает, но это было до того, как Винзано «уехали за границу». Тем временем Шеп нанял девушку-латиноамериканку, которая раз в неделю делала уборку в доме, чтобы Эйлин Винзано не ломала ногти, оттирая туалет. Их соседка по Бруклину, Барбара Ричмонд, обещала регулярно готовить ужин, чтобы его можно было разогреть в микроволновке и подать, стоит ли говорить, что служба кейтеринга сняла с себя все обязательства после доставки первого и единственного пирога. Кузина Глинис Лавиния заявила, что готова переехать к ним на несколько недель! Таким образом, им всегда будет кому помочь, и Глинис не станет скучать. Она так и не въехала в комнату Амелии, и с апреля*от нее вообще не было вестей. Интересно, все эти люди помнят о своих громких заявлениях, сделанных в приступе сочувствия? Если не помнят, неужели думают, что и Шеп забыл? Он не был человеком, способным надолго затаить в душе злобу, но память у него была хорошая.

Как только произошло ухудшение, появилась Берил.

Ежемесячные выплаты в сумме 8300 долларов на содержание отца значительно ускорили неминуемо приближающееся опустошение счета Шепа. Даже если предположить, что он совершит бессердечный поступок и откажется от этих выплат, счет в «Мерил Линч» был уже достаточно скудным для спокойной старости на Пембе или в другом месте. Ему в любом случае предстоит оплачивать текущие расходы и лечение Глинис, точка. Звонок Берил в начале ноября заставил его задуматься о переводе отца из «Твилайт Гленс» в муниципальное заведение. Реакция на его осторожное предложение была такой, словно он намеревался отправить отца в Освенцим.

– Эти дома престарелых похожи на болото! – возмущалась Берил. – Они оставляют стариков неделями лежать в собственном дерьме, и у них начинаются пролежни. Там вечно не хватает персонала, а все медсестры садистки. Еда ужасная, если вообще хоть какая-то достанется, многих пациентов вовсе не кормят, и они голодают, пока не помрут. И не забудь про другие услуги, которые есть в «Твилайт Гленс», – клуб, физиотерапевтический кабинет. А там нет ни хора, ни других кружков. Только несколько магазинов и все.

– Кроме библиотеки с богатым выбором детективных романов, папе нужны только газеты и ножницы.

– Все государственные места такого рода похожи на свалку для стариков! По коридором ездят старухи в инвалидных креслах с безумными глазами. На них только ночные рубашки, из открытого рта текут слюни, и они рассуждают о том, в чем пойдут сегодня на выпускной бал с Дэнни, поскольку уверены, что на дворе 1943 год. Ты этого хочешь для родного отца? Он никогда тебя не простит, и я тоже.

Лично сам Шеп предполагал, что разница между государственными и частными домами престарелых сильно преувеличена. Он видел много слабоумных стариков и в «Твилайт Гленс», в том числе и с текущими слюнями. Однако Шеп знал совершенно точно, что его отец никогда не будет посещать занятия кружка хорового пения. Тем не менее он знал, что устрашение всегда было для Берил ходовой валютой. Поэтому он признал, что столь ужасная реальность, в красках описанная Берил, может негативно сказаться на отношении отца к жизни. И не стал возражать против того, чтобы оставить его в платном заведении, если сестра так настаивает и готова это оплачивать.

Шеп не возражал, если забота об их отце будет возложена на других. Единственная цель, побудившая его высказать подобного рода предложение, – стремление снять с себя финансовое бремя. Она знала, что надо для этого сделать, Шеп объяснил ей все еще в июле. Чтобы оформить «Медикэйд», необходимо продать дом. Вернее, как намекала Берил, ее дом. Может, Джексон был прав, когда предлагал просто не платить за «Твилайт» и ждать, когда чиновникам надоест ждать и скрипеть зубами, и они отберут дом сами. В конце концов, ни у Шепа, ни у Берил нет права распоряжаться имуществом отца, в их обязанности также не входит оплата его счетов. Однако Шеп Накер не привык к таким аферам. Нарушение взятых на себя обязательств и стремление свалить собственные проблемы на других казалось грубым, безответственным и невежливым поступком. Шеп, как это ни смешно, был таким, каким был. Деньги, вырученные от продажи дома, должны пойти на оплату частного дома престарелых, насколько их хватит. Прощай бесплатное жилье, прощай наследство – именно это и было причиной возмущения, словесное выражение которого доносилось из телефонной трубки.

У Шепа хватило смелости поспорить с сестрой. У него были дурные предчувствия по поводу этих частных заведений и сильно развитое чувство сыновнего долга. Возможно, «Твилайт» все же лучше. Отцу может не понравиться в муниципальном заведении, но он привыкнет там находиться. Кроме того, это позволит Шепу избежать ежегодных выплат в сумме 99 600 долларов, а ведь может произойти так? что он не сможет платить не потому, что плохой сын, а из-за отсутствия денег. Глупо тратить последние накопления на то, чтобы отец остался в том же самом месте: перевести отца, отказаться от пенсии, продать дом. Да, все же в подобной ситуации бездействие может оказаться правильным выходом. Джексон определенно прав: в стране, где на налоги уходит больше половины жалованья, где приходится платить государству за все, от покупки отвертки до права ловить рыбу, человеческая свобода – вещь относительная. Единственное, в чем они свободны, – это в праве разориться.

Шеп звонил отцу дважды в неделю. Он знал: нога заживала, но плохо. До середины ноября телефон, стоящий на его прикроватной тумбочке, не отвечал. Шеп сделал ошибку, что вместо того, чтобы связаться с персоналом клиники, понадеялся, что сможет получить всю необходимую информацию о состоянии здоровья отца от Берил. Она сказала лишь, что папа похудел. Скорее всего, она узнала это по телефону от медсестер, поскольку заявила Шепу, что «объявляет забастовку».

– Ты не можешь настаивать, чтобы я постоянно его навещала. Это нечестно. Не надо сваливать все на меня только потому, что я рядом. Шеп, у меня появляется чувство, что меня используют. Я так не могу. Эти посещения вгоняют меня в депрессию. Начинается монтаж фильма, мне надо больше думать об энергии ци.

– Что ты имеешь в виду, говоря «постоянно навещала»?

– Я в этом не участвую, Шепард. Каждый раз, когда я прихожу, только и слышу вопросы, почему я так долго не появлялась, хотя мне кажется, я была совсем недавно, словно только утром. Если ты считаешь, что для него так важно внимание близких, езди туда сам.

Шеп вздохнул:

– Ты хоть представляешь, сколько у меня дел дома?

– У нас у всех дела. Он и твой отец тоже.

Он пообещал вскоре приехать в Нью-Хэмпшир. Прежде чем они попрощались, Берил воскликнула:

– Да, чуть не забыла, а что происходит с отоплением? Я недавно получила какую-то бумажку, выглядит как приглашение на выборы, кажется от газовой компании.

– Это счет за услуги на твое имя. Я же тебе говорил.

– На мое имя? Отлично, но не думай, что я буду платить. Он еще раз глубоко вздохнул:

– Я не думаю.

– Ты не представляешь, сколько стоит отопление всего дома зимой!

– Представляю. Я годами оплачивал эти счета.

– Слушай, я присматриваю за домом, а в таких случаях все коммунальные расходы оплачиваются хозяевами. Некоторые даже платят за то, чтобы в их доме кто-то жил.

– Ты хочешь, чтобы я назначил тебе зарплату? – поразился Шеп.

Берил уверена, что оказывает большую услугу, живя в отцовском доме. Изобретательность сестры всегда его поражала.

– У меня нет денег платить за газ, и точка. Если ты не хочешь, чтобы у меня на носу появились сосульки или я начала жечь мебель, чтобы согреться, вышли мне чек.

Берил давно научилась пользоваться правом свободного человека быть нищим. Шеп ей завидовал.

Он отправился в Берлин на День благодарения и планировал остаться там только на одну ночь в субботу. Дороги на обратном пути будут загружены до предела, но вечер и воскресное утро, проведенные вместе, могут порадовать отца и дать ему возможность не чувствовать себя брошенным.

«Твилайт Гленс» был далеко не загородным клубом, но выглядел вполне ухоженным; лишь легкий аммиачный запах, смешанный с вязким запахом дезинфицирующих средств, напоминал о том, что здесь содержатся пожилые и больные люди. Как и потемневшие стены клиники «Викториан» из его детства, «Твилайт Гленс» выигрывала от нескольких мрачных штрихов, придававшим скучному зданию своеобразие. Это было похоже на архитектурную лоботомию. Надо сказать, Шеп был впечатлен. Столь совершенный недостаток индивидуальности являл собой основное достижение в физическом мире, так полное отсутствие той самой индивидуальности необходимо для того, чтобы преуспеть в социальной жизни. Коридоры и холлы были украшены горшками с растениями и незатейливыми плакатами. Бежевый линолеум на полу был чисто вымыт. Комнаты были отделаны светлыми панелями из полированного клена. Эффект был фантастический. Невозможно было придумать более безликого фона, не позволяющего разыграться воображению, «Твилайт» не обладал ни одной яркой, запоминающейся деталью, завершали образ пустые разговоры, бесцельно снующие люди, не обращающие на тебя никакого внимания, отчаявшиеся добраться до ванны.

Когда Шеп еще из коридора разглядел отца, тот не лежал в оцепенении и не бубнил про предстоящий школьный бал, а сидел на кровати, в очках для чтения, и что-то внимательно подчеркивал в «Нью-Йорк таймс». Невероятно: ничего не изменилось. Однако когда Шеп подошел ближе и поцеловал отца в щеку, он заметил, как тот ослаб. Он похудел намного больше, чем Шеп мог представить. Он жил в стране, где больше всего людей страдали избыточным весом, а его окружали те, кому грозило истощение.

– О чем пишут? – спросил Шеп, подвигая стул. Тумбочка у кровати была завалена газетными вырезками.

– О том, какие зарплаты получают эти окаянные директоры. Миллионы, десятки миллионов в год! Просто недопустимо. И это когда весь мир голодает.

Шеп мысленно улыбнулся. В отличие от сына, Гэб Накер не избавился от хэмпширского акцента.

– Если тебя это интересует, я не платил себе таких денег, когда управлял «Наком». – Ему сразу удалось подобраться к теме оплаты «Твилайт», которая отца не волновала. Его преподобие пребывал в иллюзиях, что правительство будет заботиться о нем до конца дней.

– Я уверен, что ни один человек не может быть таким крутым специалистом, что стоит десять миллионов в год. Ни одна живая душа, даже президент. Хм, особенно этот президент.

– В принципе существуют определенные рамки, в пределах которых может быть установлено жалованье. – Шеп гнул свою линию. – Так же как и сколько надо платить, чтобы человек жил спокойно.

Отец что-то проворчал и нахмурился. Шеп заметил, что морщин на его лице стало больше, они были глубже, чем когда он видел его в июле.

Шеп засмеялся:

– Извини. Я говорю абстрактно. Я не Берил и не стараюсь подсчитать, где тебя дешевле содержать.

– Я и не принимаю это на свой счет. Однако хороший вопрос. Сколько стоит жизнь в долларовом эквиваленте. Когда доходы ограничены и когда нет. Когда определенная сумма на одного человека может быть потрачена, на другого нет.

(Свойственная жителям Нью-Хэмпшира манера говорить была для Шепа чудесной музыкой, символом житейской мудрости и порядочности.)

– Не все так просто. Например, если в «Твилайт Гленс» используют несертифицированный ибупрофен вместо адвила и экономят пять баксов, это не значит, что в «Найроби хоспитал» закончатся средства. Но… меня беспокоит один вопрос.

– Глинис.

– Да.

– У тебя нет выбора. Ты обязан сделать все, что в твоих силах, чтобы помочь жене.

– Предполагается, что так.

– Теоретически. – Отец заметно оживился, выпрямился, и Шеп надеялся, что это он делает не напоказ. – Как ты пришел к этой сумме? Тебе позволено потратить сто тысяч на спасение чьей-то жизни, но не сто тысяч и один доллар? (Официальный тон его преподобия вызвал на лице сына легкую улыбку.) Богатство способно переступить через любые преграды. Если ты и превысил определенный лимит на медицинское обслуживание, то это только с точки зрения людей несостоятельных.

Отец все еще был остер на язык, и Шеп подумал, как ему не хватало таких разговоров.

– Важно, – продолжал Гэбриэль, – как Глинис?

– Химия очень ее утомляет. Но она еще не потеряла способности злиться, а это хороший знак. Если она перестанет злиться, тогда я начну волноваться по-настоящему.

– Бояться нечего. Ей надо просто успокоиться душевно, помириться с тобой и со всей семьей. Понимаю, сложно посмотреть на это с такой точки зрения, но смертельная болезнь – это дар, шанс все проанализировать. Когда бежишь за автобусом, такой возможности нет. У нее есть время все обдумать. Обратиться к Богу, хотя я не очень на это рассчитываю. Она может еще сказать те слова, которые должна произнести, прежде чем уйдет. В определенном смысле ей повезло. Я очень надеюсь, что у вас еще есть время стать ближе друг другу.

– Сомневаюсь, что Глинис воспринимает рак как «возможность проанализировать». Черт меня побери, я понятия не имею, о чем она думает. Она мне ничего не говорит, папа. Мне кажется, что она до сих пор верит, что химиотерапия поможет ей выздороветь. Это все, что она говорит. Разве это нормально?

– Здесь все нормально. А что бы изменилось, будь она ненормальной, раз она такая, какая есть? Люди цепляются за жизнь с такой свирепостью, ты даже не представляешь. А может, и представляешь.

– Она всегда была такая откровенная, язвительная. Иногда даже пугающе. А сейчас, когда, казалось, можно быть совершенно откровенной в такой момент…

– Запомни: ты никогда не сможешь ее понять. Я сломал ногу, и знаешь, как испугался. Но даже мне не понять, каково сейчас Глинис. Никто из нас не поймет, пока это не случится с нами. Ты сам не знаешь, как смог бы отреагировать. Возможно, стал таким же. «Не судите, да не судимы будете». – Гэб произнес это таким тоном, словно сам высмеивал то, что некогда проповедовал, но Шеп был рад любым изменениям настроения отца, лишь бы он не разговаривал с ним назидательно, что так было ему свойственно.

– Я хотел спросить тебя еще об одном, – сказал Шеп. – Будучи священником, ты много общался с больными людьми. В те времена люди внимательно относились к немощным?

Внимательно? Они поддерживали друг друга до конца? Страшного конца.

– Кто-то да, а кто-то нет. Что касается меня, то это была моя миссия. Это то, что священнослужителям лучше всего удается, даже если они сами не верят своим словам.

Он с удовольствием слушал наставления отца. Он был сейчас точно таким, каким был всегда, и Шеп еще больше радовался, поскольку все это происходило в «Твилайт».

– Почему ты спрашиваешь?

– Многие… ее друзья, даже семья. Они – многие бросили ее. Мне стыдно за них. Многие просто исчезли, и это больно, хоть она и пытается сделать вид, что рада остаться одна. Я обескуражен. Неужели люди такие слабые существа. Неверные. Мягкотелые.

– Долг каждого христианина – заботиться о больных. Почти все мои прихожане относились к этому очень серьезно. Людей, далеких от церкви, как твои друзья, к этому может подтолкнуть только совесть, а этого не всегда достаточно. Вере сложно найти замену, сынок. Только она способна обратить человека к лучшему, что в нем есть. Заботиться о больных – тяжкий труд и не всегда благодарный; не будем сейчас об этом. Когда вы бездумно полагаетесь на увиденное, хотя стоит задуматься, что кастрюля… – его лицо исказила болезненная гримаса, и Гэб закрыл глаза, – это не всегда суп.

– Папа, ты в порядке?

Потянувшись к кнопке вызова медсестры, отец произнес:

– Извини, сынок, я знаю, ты только приехал. Но мне надо побыть одному.

Прошло несколько неприятных минут. Отец сидел, сосредоточенно глядя перед собой, и молчал. Через несколько минут в комнату влетела молодая филиппинка в форме белого цвета, совершенно не подходящего для такого случая, с судном в руках. Шеп ждал в холле. Медсестра вскоре появилась в коридоре, по коричневатым пятнам на одежде было видно, что она немного опоздала.

– Ходят по пятнадцать раз в день, – ворчал Гэбриэль, одетый в чистую пижаму. – Организм привык. Это унизительно.

Шеп с трудом сделал шаг и немного отодвинул стул от кровати.

– Какие-то микробы?

– Можно и так сказать. Микробы размером с собаку. Clostridium difficile.

– Что это?

– Клостридиум диффициле? Мы называем ее си-дифф. Одна из болячек, которая поразила почти всю клинику. Она есть у половины. Медсестры моют руки, как Макбет, хотя какая уж разница. Заметил, даже в коридоре воняет? Они закололи меня антибиотиками, но это все равно что пытаться убить слона из пистолета. Эта штука – единственное препятствие для возвращения домой.

Берил еще большее препятствие, но Шеп думал совсем о другом. Он встал, старясь держать руки за спиной, и лихорадочно вспоминал, каких поверхностей касался.

– Мне очень стыдно, папа, но мне надо идти.

В туалете Шеп долго мыл руки, затем тер их бумажным полотенцем, стараясь ничего не касаться голыми руками. Дверь он открывал, натянув на пальцы рукав рубашки.

– Ты просила – вернее, ты требовала, – чтобы я приехал навестить отца, – напустился он на Берил, после того как минут двадцать мылся в душе. – Почему ты не сказала, что у него инфекция?

– Какое это имеет значение?

– Эти бактерии устойчивы к антибиотикам. Я не должен находиться рядом с такими людьми!

Берил смотрела на него с недоумением.

– Ты совершенно здоров. В группе риска только старики. Я понимаю, ты переживаешь за отца, но почему ты о себе так беспокоишься? Не так уж сложно потерпеть ради папы.

– Даже если я не заболею сам, могу стать переносчиком инфекции!

– Не очень приятно, но…

– Глинис. Помнишь такую? Моя жена. У нее ослаблен иммунитет. Такой пустяк, как си-дифф, убьет ее.

– Боже, ты вечно все драматизируешь.

– Я тебе еще покажу, как я драматизирую, – сказал Шеп и, гордо вскинув голову, двинулся к машине.

Он вернулся домой воскресным утром в 5:00 и прежде всего опять принял душ. Одежду он бросил в стиральную машину и поставил программу с двумя стирками при максимальной температуре. Ему было отвратительно собственное стремление уничтожить все напоминания об отце, но сейчас не время быть сентиментальным. Он внимательно изучил инструкцию по показанию к применению антибиотиков, которые Глинис держала на случай внезапного инфекционного заболевания, проглотил сразу две таблетки и пошел наверх в кабинет, чтобы поспать хоть пару часов. Это была битва с самим собой. Расстройства желудка не было; скорее Шепа мучил запор, и съеденный по дороге домой бургер в забегаловке только усугубил ситуацию. Необходимость воздержаться от желания лечь рядом с Глинис казалась невыносимой. Но ведь это может быть опасно…

Он не мог допустить, чтобы жена боялась его; он был ее личной сиделкой. Проснувшись утром, Глинис удивилась тому, что он так рано вернулся, и услышала в ответ сбивчивое объяснение, что после плодотворного, но утомительного, прежде всего для отца, визита он сразу поехал обратно, чтобы не застрять в пробках. Она, похоже, не заметила, что он не поцеловал ее и даже не прикоснулся, но его сдержанность и холодность могут рано или поздно вызвать подозрения. В связи с этим его очень обрадовала новость, что днем Глинис ждет гостью.

Петра Карстон, к его удивлению, навещала ее чаще остальных подруг, хотя в художественном училище они были соперницами. К тому же у Петры не было машины, и она ехала на общественном транспорте от Гранд Сентрал и всегда настаивала на том, что возьмет такси от станции до их дома, чтобы не доставлять Шепу лишних хлопот.

Он вовсе не собирался подслушивать, просто из-за Дня благодарения Изабель не делала уборку в доме, как обычно по четвергам раз в неделю. Поэтому, проводив Петру в спальню Глинис, он принялся убирать ванную комнату по соседству. (После того как Глинис делала клизму, там было очень грязно.) Видимо, Петра оставила дверь открытой, поскольку их разговор был отчетливо слышен, даже несмотря на включенный телевизор, который работал все дни напролет.

Шепу всегда нравилась Петра. Глинис считала ее работы несерьезными и тривиальными, но в ее характере чувствовались некоторый социальный протест и серьезность, которые очень импонировали Шепу. (В сорок семь она вышла замуж за мальчика двадцати семи лет.) Пожалуй, именно Петре предназначались выставленные Глинис таблички «Не входить!»; но она, пожимая плечом, игнорировала их. Она напоминала ему хулигана Джеда, который был его соседом в детстве. Однажды они вместе исследовали окрестности и забрели на заброшенное поле – в Хэмпшире называли его «бурьян-полем», – огороженное забором с табличками «Частная собственность. Проход запрещен».

– Туда нельзя, – сказал Шеп, а Джед спросил:

– Почему?

– Написано: «Проход запрещен».

– И что? – Джед приподнял проволоку.

Для Шепа это было открытие: они перелезли через ограждение, и ничего не произошло. Правила имеют над вами власть, когда вы им следуете. Вот и Петра была из тех, кто не раздумывая перемахнет через забор, не обращая внимания на таблички. И сейчас, игнорируя сигналы подруги, она ринулась вперед.

– Ну что, как? – услышал он голос Петры. – Какие ощущения? О чем думаешь?

– Что как? – Глинис не собиралась помогать подруге.

– Ну, не знаю… Чувство неотвратимости, полагаю.

– Неотвратимо, – сухо отозвалась Глинис. – А ты разве не испытываешь подобное?

– Весьма относительно.

– Все в мире относительно.

– Да, конечно. И мы все в одной лодке, которая дала течь.

– Тогда ты расскажи мне что и как.

– Ты не упрощаешь?

– Мне нелегко, – хмыкнула Глинис, – так почему тебе должно быть легко?

– Не думаю, что нам стоит тратить время – весьма ограниченный отрезок времени – на разговор о деньгах.

– А на что мы тратим все время: на деньги. Настоящий момент ничем не отличается от всего «ограниченного отрезка времени». Если оно проходит впустую сейчас, значит, и раньше проходило впустую. С твоей точки зрения, мы все должны были собираться каждый день вместе и говорить о смерти.

– Это было бы уже другое.

– Тогда начинай. Ты этого хочешь? Говори о смерти. Внимательно слушаю.

– Я… извини, не знаю, что сказать. -Петра была смущена.

– Не уверена. Откуда мне знать?

Глинис сделала звук громче, и Шеп больше не слышал ни слова. Он подозревал, что на такую масштабную воинственность, агрессивность, открытую враждебность наталкивались все из немногих оставшихся посетителей жены, что, несомненно, заставляло их бежать отсюда.

Петра вышла минут через двадцать, и он пригласил ее вниз выпить кофе. Женщина отказалась от кофе, но сказала, что готова к «допросу», и устроилась в кресле в гостиной. Шеп был рад, что она не попросила сразу же вызвать такси. После совместного ужина он почти не разговаривал с Джексоном, который стал мрачный, молчаливый и очень нервный в последнее время. Рядом было не так много людей, с которыми можно поболтать.

– Черт, как здесь жарко, – сказала она, потянув за ворот рубашки. – Поэтому меньше всего сейчас хочется кофе. Градусов восемьдесят- восемьдесят пять?

– Глинис мерзнет. Может, тогда пива?

– То, что надо, спасибо. Господи, поддерживать во всем доме такую температуру стоит кучу денег!

– Да. – На него всегда производило впечатление высказывание посторонних, подтверждавшее его самые страшные опасения.

Шеп принес им обоим «Бруклин Браун Эль». Петра выглядела совсем не плохо для женщины чуть за пятьдесят, впечатление не портили даже потрепанные джинсы с дырками на штанинах и пятнами: рабочая одежда. Как большинство людей, работающих с металлом, она не носила ювелирных украшений. Волосы были растрепаны, ногти грязные и поломанные. Следы так называемой «помадки» на ладонях, используемой в мастерской для полировки, были единственными пятнами, отдаленно имеющими отношение к косметике. Петра была из тех людей, которые не обращают внимания на внешность, если не сказать больше: они не понимают, что окружающие это замечают. Редкая черта и весьма забавная.

– Она не сможет нас услышать? – шепотом спросила Петра.

– Нет. Из-за химии у нее проблемы со слухом.

– Она нехорошо выглядит, Шеп.

– Болезнь беспощадна, – кивнул он.

– Думаю, мне стоит извиниться. Извиниться перед Глинис, но, боюсь, она мне не позволит. Она вообще не дает мне ни о чем говорить. Только я пытаюсь что-то сказать, она приходит в бешенство.

– И не только тебе. Если ты полагаешь, что она приходит в бешенство, попробуй упомянуть фирму «Фордж крафт».

– Кстати, что с этим делом по поводу асбеста?

– Они избрали тактику тянуть время; мы так и ожидали. Но единственное, что тормозит процесс, – это Глинис. Она должна дать показания и ответить на вопросы юристов компании. Дважды допрос откладывался, потому что Глинис плохо себя чувствовала после химии. А еще два раза она чувствовала себя вполне прилично – по крайней мере, насколько это сейчас возможно, – но все равно откладывала встречи.

– Желание отсрочить такое мероприятие вполне объяснимо. Не самое веселое занятие. Ей придется говорить о том, что происходит сейчас, и о том, что случилось тридцать лет назад, ничего не перепутав. Забавно, как точно она помнит названия тех продуктов, с которыми мы тогда работали. Мы были в одной группе, а для меня отвертки, разные материалы смешались в общую кучу. Уж я точно не помню, какие аппликации были на рукавицах.

– Не хочу портить тебе настроение, но ведь и ты могла пострадать из-за материалов, содержащих асбест.

– Да, это и меня касается. Еще эти странные воспоминания…

– О чем?

– Так, ерунда. Не обращай внимания. Может, я что-то путаю. У Глинис, безусловно, память лучше, чем у меня. – Петра сделала большой глоток пива и поставила бутылку напротив Свадебного фонтана. Некоторое время было слышно лишь его тихое журчание. – Послушай, – решилась Петра, – я сказала, что хочу извиниться. За то, что бываю у вас нечасто. Не стараюсь быть ближе к ней.

Шеп приготовился к привычным уже оправданиям: я была страшно занята, у меня заказ, срок сдачи которого давно прошел…

– Я должна извиниться, – настаивала Петра. – Это был какой-то разбитый год. Я составила расписание. Я не могу приезжать в любое время и не всегда. Да и постоянно надоедать своим присутствием было бы тоже невежливо.

– Ты приезжала чаще, чем большинство друзей.

– Прискорбно это слышать. Честно говоря, я удивлена. Твоя жена, она очень странная, эта свирепость, злость, вызывающая непокорность, черт побери, – в ней и сейчас это осталось, хотя, возможно, это ей самой причиняет боль, – многие преклоняются перед такими качествами. Даже получают личную выгоду.

– Какое-то время, несмотря на то что друзья ее редко навещали, – сказал Шеп, – она получала много писем по электронной почте. Ну, знаешь, «держись, мы о тебе не забываем» и всякое такое. Не так уж много для трусов, но все же пара строк лучше, чем ничего. Теперь я просматриваю за нее почту, но там лишь спам. Если не считать ежедневных звонков ее матери, телефон молчит по нескольку дней.

Петра положила руку на лоб.

– На моем компьютере всегда висит листочек: «ПОЗВОНИ ГЛИНИС». Я приклеила его в феврале. Через пару месяцев поставила несколько восклицательных знаков. Это ничего не изменило. Я уже привыкла к этой записке. Она была зеленовато-желтая, но уже выгорела и испачкалась. Стала просто частью интерьера. Я знаю, зачем повесила этот листик, понимаю, что на нем написано, думаю, что надо позвонить Глинис, но не звоню. Вместо того чтобы позвонить, я ругаю себя, что не сделала этого, словно Глинис есть дело до того, как я себя ругаю.

Да, конечно, – продолжала Петра, выпив бутылку до половины, – я редко приезжаю и редко звоню, но, когда я все же это делаю, мне хочется застрелиться, и я сама себя не понимаю. Она иногда бывает вспыльчивой… Знаешь, мне кажется, она просто не реализовала себя в творчестве, у меня нет другого объяснения, она ведь очень талантлива. Видимо, я должна сказать ей об этом лично, она великолепный дизайнер, и класс выполнения работ у нее гораздо выше, чем у меня, – намного, – а все потому, что она перфекционист. Я знаю, она возмущена моими высокими продажами, считает это отвратительным. Но мне кажется, в этом нет ничего страшного, все отлично. Мои работы – это современный мейнстрим, поэтому их хорошо покупают. У нас всегда были из-за этого трения. Но послушай, мне нравятся наши разногласия. Они нас обеих подпитывают энергией. Я готова спорить с ней на любые темы: ремесло против искусства или, не знаю, вкусен ли запеченный салат радиккио (хотя он отвратителен; приобретает после приготовления омерзительный фиолетово-коричневый оттенок). Я никогда не избегала ее общества. Почему я такая плохая подруга? Сейчас я нужна ей больше, чем когда-либо! Я должна быть здесь каждую неделю, может, даже почти каждый день! Она ведь умирает, да?

Шеп отпрянул, словно от удара. Он не привык к столь прямым вопросам.

– Возможно. Не говори Глинис.

– Она должна знать. Лучше кого бы то ни было.

– Знание – странная вещь. Она отказывается знать. Если человек отказывается что-то знать, должен ли он знать? Или не должен? Она никогда не говорит об этом.

– Даже с тобой? Невероятно.

– Может, ей просто нечего сказать.

– Не смеши. Она не спрашивала, как ты будешь жить без нее? Останешься ли ты в Уэстчестере, если Зак уедет? Я знаю, как тебе здесь не нравится. Не думаешь ли ты еще раз жениться? Как она к этому относится? Какие хочет похороны? Она хочет, чтобы ее кремировали или похоронили? Надо ли ей привести в порядок какие-то документы или бумаги? Планирует ли она оставить кому-то свои работы или захочет, чтобы я передала их, например, в музей?

– Глинис не считает, что должна решать подобные вопросы. Что же касается порядка в бумагах, мне кажется, она бы предпочла оставить все в полной неразберихе. Как и отношения. Она язвительная, ты же знаешь. В этом есть особое очарование. Кроме того, может, она понимает, что такое смерть, лучше нас всех. Если ее здесь не будет, значит, и меня не будет. И Уэстчестера не будет. Если Глинис умрет, все умрет вместе с ней. Зачем ей беспокоиться о том, как я буду жить, женюсь ли, если ее уже не будет?

– Но она тебя любит.

– И любовь умрет. Иногда мне кажется, что в ней есть нечто неуловимое, она не лжет сама себе и не живет в мире фантазий. Она духовный гений.

Петра рассмеялась:

– Ты очень добрый человек.

– Да уж. Еще одна черта, которую Глинис во мне терпеть не могла.

– Что говорят врачи?

– Ее лечащий врач сомневается в улучшении. Но если верить тому, что я читал в Интернете… Ну, пока все идет по плану.

– Что означает?

– Что ты права. Тебе следует приезжать чаще.

Следующим вечером, когда Шеп был занят приготовлением очередного высококалорийного ужина, как всегда надеясь на лучшее его завершение и не забывая при этом постоянно мыть руки, он думал об Амелии. Из всех персонажей развивающейся на его глазах драмы собственная дочь оказалась самым отрицательным. В отличие от строгой Глинис, Шеп всегда был готов прощать, но и он не мог найти оправдание для поведения Амелии, которое, впрочем, Глинис считала объяснимым, а он называл возмутительным.

Амелия появилась в августе, заднее сиденье ее малолитражки было завалено пакетами с продуктами. Она провела в доме большую часть дня, но в основном возилась на кухне, колдуя над приготовлением каннеллони (даже сама сделала пасту), замысловатого итальянского хлебного салата, для которого требовалось мелко нарезать множество ингредиентов, и причудливого кремового десерта «Забаглионе». Стремление удивить семью столь сложным обедом было весьма широким жестом с ее стороны. Но Глинис тогда только начала лечение адриамицином, и ее постоянно мучила тошнота. Она не смогла даже попробовать большинство блюд. Время было выбрано крайне неудачно; предыдущая ночь прошла почти без сна, готовка заняла почти весь день, поэтому, когда стол был накрыт, Глинис уже держалась из последних сил, чтобы не заснуть. Хуже всего было то, что щедрость дочери казалась лишь способом занять себя чем-то более для нее приятным. Амелия несколько часов резала, мешала, взбивала, а Глинис наблюдала за ней с дивана, извиняясь за то, что не может помочь. Несомненно, его жене было бы намного приятнее, если бы Амелия вместо того, чтобы выписывать пируэты с курицей в кремовом соусе, просто села рядом с матерью и поговорила.

Зак вел себя иначе: без всяких намеков со стороны отца он, вернувшись из школы, сразу же шел в родительскую спальню и ложился рядом с матерью. Шеп не думал, что они все время проводят в беседах. Она постоянно смотрела кулинарный канал, передачи которого Зак считал нудными. Вот и сегодня, вернувшись вечером с работы, он застал обоих в спальне: Зак равнодушно смотрел на рецепт «Бейгл с овощным салатом» и держал маму за руку. В этот момент Шеп очень гордился сыном.

Когда Зак пришел в кухню за сэндвичем, Шеп спросил:

– Как дела в школе? – ощущая неловкость за то, что задал именно тот вопрос, который сам ненавидел в детстве.

– Достали, – ответил тот, отводя взгляд. – Доставали вчера, достанут и завтра, можешь больше не спрашивать.

– Прости, но я должен был спросить.

– Да, ты сам понимаешь. Расслабься.

С трудом заставив себя, Шеп как-то перед началом семестра протиснулся в комнату сына и коротко сообщил, что ему придется уйти из частной школы. Шеп понимал, что внезапный перевод в таком возрасте проходит довольно болезненно. Новая школа – это новые друзья, новые правила, учеников в классе будет больше, а оборудование хуже. Сказав об этом, Шеп добавил, что денег на обучение в колледже у них тоже нет; ему придется учиться в государственной школе, а впоследствии они, возможно, будут вынуждены взять кредит на обучение. Тогда Зак позволил себе вспылить, но больше ничего подобного не повторялось. Выслушав объяснения отца о том, что все оставшиеся на счете деньги необходимы для лечения мамы, сын воскликнул:

– Какой смысл? Она все равно умрет. Во что ты вкладываешь деньги? А если оплатишь образование, хоть кому-то будет польза.

Его шестнадцатилетний сын вовсе не был бессердечным. Он просто был сыном своего отца. Стремился к разумности во всем.

– Кстати, – сказал Зак, увидев, как отец достает из ростера куриную ножку, – мама сказала, что никакой курицы. Она уже от нее устала.

Шеп тяжело вздохнул. Он так и не смог поспать больше пары часов утром и прийти в себя после того, как пятнадцать часов провел за рулем. Он очень устал. Но одно из прав, дарованных ему судьбой в январе, было право уставать.

Он отложил курицу. От чего Глинис устала, а от чего нет, понять сложно, вполне возможно, что завтра она попросит именно курицу. Он нашел в морозилке несколько кусочков вырезки и разморозил их в микроволновке, переворачивая через каждые шесть секунд. Пожарил мясо. Оно обычно ей не нравилось.

Поставил тарелку на поднос. Решив, что украшение в данном случае просто необходимо, сорвал на веранде несколько веточек плюща и поставил в вазу ручной росписи, привезенную ими из поездки в Болгарию. Отставил поднос и поставил на стол еще одну тарелку для себя. Внезапно в голову пришла мысль: неужели Петра права, и он должен переживать, что жена не задает ему вопросы о его планах на будущее – и замер. Какое будущее? Как они могут говорить о том, «какое», когда они никогда не обсуждали даже слово* «будущее»?

Глинис смотрела кулинарные программы. Последнее время она включала только этот канал. Еда на экране телевизора вызывала в ней больше эмоций, чем те блюда, которые она ела.

– Знаешь, что меня окончательно добивает? – сказала она, даже не взглянув на остывающий ужин. – То, какой реакции ждут от меня люди, как слушают, что я отвечу. Будто я посвящена в Большую Тайну, словно произошло озарение, небеса разверзлись и мне было даровано откровение свыше. Черт, в придачу ко всему, к химии, томографии, дренажной трубке, я еще должна умереть для всех. Черт, это вопиюще! Возмутительно! Просто отвратительно требовать от одного человека, которому и так дерьмово, ответа на вопрос: в чем смысл жизни? Что в тебе изменилось? Как все сущее выглядит оттуда? Теперь, когда ты уже видела свет в конце тоннеля, расскажи нам, что же на самом деле важно. Боже, я больной человек, а не учитель в ашраме. Все, как и моя мать, чего-то ждут от меня. И, не получив желаемого, обижаются и чувствуют себя разочарованными. Я становлюсь неадекватной, потому что с трудом доползаю до ванной, чтобы сделать клизму, глотаю по пятьдесят таблеток в час и при этом еще должна декламировать Библию Гутенберга.

Она была близка к тому, чтобы начать обсуждать их разговор с Петрой.

– Я понимаю, как это тяжело, – сказал он. – Но я понимаю и людей, которые ждут, что ты откроешь им что-то новое. Как человек познавший… что-то для них неизведанное.

– Пусть идут за спасением душ в другое место. Церковь Глинис Накер закрыта на реставрацию. – Она наконец откусила кусочек. – Что ты сделал с рисом? – спросила она раздраженно. В этот момент на экране жизнерадостная девушка разбила яйцо и добавила его в мясной тартар, пошутив по поводу сальмонеллы.

– Приготовил его на курином бульоне. Решил, что так он будет более питательным. – Идею заменить воду бульоном он подслушал на кулинарном канале.

– Вкус отвратительный. Мне не нравится. – Она оттолкнула тарелку. – Я больше люблю обычный.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда сейчас приготовлю обычный.

Еда на его тарелке осталась остывать. Спустившись вниз, он переложил отвергнутый рис обратно в кастрюлю. Снова приготовил рис. Дал ему несколько минут «отдохнуть», как было и написано в книге «Радости кулинарии». Положил сверху несколько кусочков масла – половину пачки или даже больше – и перемешал все вилкой. Подогрел тарелку в микроволновке и вернулся в спальню.

Она подцепила вилкой немного риса, отправила в рот и долго пережевывала. Больше она не проглотила ни рисинки. Такое поведение было в порядке вещей. Недавно она потребовала приготовить весьма необычное и незнакомое блюдо, о котором якобы так давно мечтала, что ничего другого не хочет. Он всегда исполнял ее желания. Последним была китайская кунжутная лапша непременно из «Эмпайр Сычуань» в Манхэттене. Для того чтобы выполнить ее просьбу, он два часа простоял в пробках, когда после работы заезжал в ресторан. Тогда она тоже съела самую малость. Шепу казалось, он ее понимает. Чем больше отвращения вызывал процесс поглощения пищи, тем больше удовольствие доставляли мысли о еде.

– Ты считаешь, что я не права, верно? – сказала Глинис, во второй раз отодвинув тарелку на самый дальний край подноса.

– В чем?

– Ты знаешь, – усмехнулась она. – Я должна быть милосердной. Ко всему относиться философски. По-доброму. Быть любящей, великодушной и храброй. Думаешь, мне не хватает тренировки? Я как та девочка из «Хижины дяди Тома». Как ее звали? Нел. Самоотверженная… вот дрянь.

– Никто не просит тебя вести себя каким-то особым образом.

– Чушь! Ты думаешь, я ничего не знаю, а я знаю. О чем ты думаешь. О чем и Петра. Что все думают, когда вообще вспоминают обо мне, – она закашлялась, – если вообще вспоминают. В довершение всех мучений я еще должна болеть раком достойно.

– Просто жить – это уже означает переносить рак достойно.

– Что за чушь ты несешь! Абсурд! Еще одна глупость. Чувствуя себя словно в западне, будто моя фамилия входит в десятку хит-парада, как дуэт Карпентеров. Вспомни Петру. Мы всегда спорили, а сейчас все по-другому, просто бальзам на сердце. Я могу сказать все, что угодно. Твои работы отвратительные. Ты не художник, а ремесленник от искусства. Она готова стерпеть. Кем люди меня считают?

– Больным человеком. Не ты к ним, а они должны быть к тебе добрее. Милосерднее, как ты говоришь.

– Добрее? Что же хорошего в том, что ко мне относятся как злой королеве, которая отрубит голову каждому, кто не признает, что она – сама справедливость. А ты поступаешь хуже всех. Ты никогда на меня не злишься! Никогда мне не возражаешь! Я могу орать и ругаться, как Линда Блэр, изрыгать зеленый гной, и все, что я слышу в ответ: «Какой прекрасный зеленый гной, Глинис, подожди, сейчас я все быстренько приберу и поправлю тебе подушки». Ты бесконечно вежлив и мил. Меня уже тошнит от этого. От всей вашей доброты я чувствую себя больше чем больной. Ты всегда был слабак. Но сейчас ты из червя превращаешься в ничтожную личинку.

На последнем слове она хлопнула ладонями по подносу с такой силой, что вазочка с ветками перевернулась и разбилась. Вода залила еду на тарелке и постельное белье. Шеп отставил все в сторону. Поднявшись, он собрал осколки, разлетевшиеся по кровати, затем нагнулся и подобрал несколько самых крупных с ковра.

– Принесу тебе чистое постельное белье, – произнес он.

– Посмотри же на себя! Ты готов ползать на коленях! Что происходит? Почему ты не скажешь мне: «Глинис, ты глупая стерва»? Почему не крикнешь: «Глинис, убирай все сама»?

Я только что назвала тебя червяком! И что слышу в ответ? «Принесу тебе чистое белье». Нет, ты даже не червяк, не личинка, ты – амеба! Он взял поднос.

– Глинис, ты просто устала.

– Устала, я вечно уставшая. И что?

Рис рассыпался по простыне. А ведь он только два дня назад перестелил постель. Придется опять стирать.

– Не понимаю, чего ты от меня хочешь?

– Вот об этом я и говорю! Все происходит так, как я хочу. А ты сам уже больше ничего не хочешь? Ты не существуешь! Тебя здесь нет. Ты на посылках. Может, заменим тебя японским роботом?

– Глинис, почему ты стараешься меня обидеть?

– Господи, слава богу. Первая попытка защититься. Пусть и крошечная. Малюсенькая, как крупинка. – Она принялась разбрасывать рис по простыне, но быстро устала. Рисинки остались у нее на руках. – Что же до твоего вопроса, я буду тебя обижать, потому что ты единственный человек, на которого я могу поднять руку. Заодно и проверю, способен ли ты чувствовать боль.

– Я способен на многие чувства, Глинис. – Он еще мог сдерживаться. Она старалась избегать определенных тем – будущего, вернее, того, что у нее почти нет будущего, – но он всегда понимал, что она хочет сказать. Возможно, и она понимает его, несмотря на желание что-то скрыть.

– Спрашиваешь, чего я хочу? – Она ухмыльнулась. – Я хочу, чтобы рядом был кто-то, кто хочет. Ты даже перестал со мной трахаться.

Он удивился:

– Я решил, что у тебя нет желания.

– Засунь себе то, что ты думал, знаешь куда! Захоти что-то для себя самого!

– Хорошо, – сказал он. – Я постараюсь.

– Опять то же самое. Какая покладистость! Значит, ты «постараешься» изнасиловать меня с таким же настроением, с каким едешь мне за смородиновым соком. Покорность, всего лишь покорность! Думаешь, это возбуждает? Вся эта твоя чертова доброта. Это не сексуально, как и постоянное жалкое пораженчество Джексона для Кэрол.

Он не знал, как реагировать. У нее стало весьма своеобразное чувство юмора. Не хотелось усложнять ситуацию. Но если пытаться держать себя в руках, чтобы положение не стало еще хуже, то оно станет совсем плохим.

– Мне следует чувствовать себя виноватым за мое терпение? Его осторожный тон раззадорил ее, она тряхнула головой,

замотанной в тюрбан, на лице появилось выражение тоски.

– Ты меня поражаешь. Неутомимый. Терпеливый. Заботливый. Ни одного грубого слова. Никаких жалоб. Торчишь на своей дерьмовой работе, потом с утра до вечера возишься со мной – точнее, с вечера до утра. Твою фотографию давно пора поместить на первую полосу «таймс». Но мне не нужен идеальный мужчина, мне нужен муж. Я скучаю по тебе. Куда ты исчез? Мне казалось, ты должен оставаться тем же человеком, который меньше года назад сообщил, что уезжает в Восточную Африку в любом случае, со мной или без меня. Где этот парень, Шепард? Я хочу, чтобы рядом был живой человек! Со своими желаниями и недостатками! Иногда сердитый, иногда обиженный, пусть даже взбешенный. Настоящий мужик, который, находясь на грани, не сдерживается и позволяет сказать, что его все достало!

Он напряженно думал.

– Меня достала Берил.

– Это длится двадцать лет. Я имею в виду себя. Я хочу, чтобы я тебя достала! Я придумываю всевозможные капризы, чтобы вывести тебя из себя!

Он все еще стоял с подносом в руках – словно покорный раб.

– Мне было не очень приятно…

Пришлось начать сначала. Глинис права. Он даже забыл, какие слова и выражения употребляют во время серьезного разговора.

– Меня взбесило, что ты потребовала сварить другой рис.

– Браво, – сказала она с ухмылкой.

Ему было сложно вспомнить, как обычно люди ведут такие разговоры, и не просто люди, а супруги. Как он раньше разговаривал с Глинис.

– Больше всего раздражало то, что если я приготовлю еще рис, то ты и его не будешь есть.

– Верно. – Сказанное явно доставляло ей удовольствие. И все, что от него требовалось, сказать, что ему не нравится. – Да, и больше я ничего не съела, так?

– Да. А я приготовил рис по рецепту, который услышал по телевизору. Я специально поехал в супермаркет и купил бульон. Мне всего лишь хотелось сделать его вкуснее, разнообразить что-то. И вместо того чтобы поблагодарить меня, ты отталкиваешь тарелку. Заявляешь, что вкус отвратительный. На самом деле, вместо того чтобы готовить тебе еще раз рис, я мог просто размешать в тарелке пару ложек цемента. Для тебя все по вкусу похоже на цемент, и в этом нет моей вины. Для меня очень важно, если бы ты хоть иногда вела себя внимательнее и ценила, с каким трудом мне удается заботиться о тебе, чтобы… чтобы ты жила.

– Наконец-то. Вот что было самое трудное!

Шеп сам себе удивился. Он заплакал. Он не позволял себе этого с тех самых пор, как впервые прочитал о болезни жены в Интернете.

Возможно, он и не подхватил си-дифф, порой риск воздержаться от неверного поступка сильнее страха ничего не сделать. Он растянулся на кровати, на той части простыни, что оставалась мокрой, и положил голову на грудь Глинис. Она провела рукой по его волосам. Должно быть, ей совсем плохо: это утверждение – их ежедневная реальность. Впервые со дня их ужина в «Сити Крэб» в душе появилась уверенность, что она счастлива. Ему никогда не приходило в голову: единственное, что способно сделать жизнь женщины по-настоящему комфортной и по чему она действительно скучает, – это возможность утешать.