Свежий, хрустящий номер «Нью-Йорк таймс» так и лежал на столе нераскрытым. У них был уговор – договор, как выражалась Глинис, словно в этом была большая разница. Но никто последние дни не читал газету, и прежде всего сама Глинис. Он каждое утро забирал ее с крыльца и клал на ту часть стола, где всегда сидел сам. Содержание служило определенным символом перемен, «новостей», но сам предмет был лишь деталью привычной утренней рутины;

Синий. Пакет, в котором лежала газета, был яркого кобальтового цвета. Этот факт казался не менее важным, чем статьи на первой полосе. Обязательное разоблачение, если такое происходило: все как обычно. В настоящем не существовало важных и мелких вещей. Кроме нестерпимой боли и мук, возвысивших многих почти до святости, все происходящее вокруг имело одинаковое значение. Уже не было такого понятия, как важность.

Эксперимент. События развивались на фоне лежащей на столе газеты. Как в былые времена, когда она еще вместе со всеми пила кофе. («Фу, как это можно? Фу».) Прошлого не вернуть. А занятия аэробикой: «Еще отвратительнее кофе. Как же можно? Фу».

Вставать тяжело. Трудно смотреть на страницы. Стараться не делать резких движений. И дело не в проблемах со зрением, правда. Глаза еще в порядке – единственный орган, который пока не подвел. «Сфокусировать взгляд», – скомандовала она себе. На мгновение расплывчатые газетные страницы приобрели четкость. «Исследования не подтвердили влияние диеты с низким содержанием жиров на возникновение сердечно-сосудистых заболеваний и рака». Хм. Как давно ее это заботило: обезжиренный творог, молоко с голубизной, от которого кофе приобретал сероватый оттенок, – пустая трата времени. «Комендантский час призван подавить беспорядки, вызванные акциями протеста сектантов…» Ирак. А может, в другом месте, какая к черту разница. Раньше она обратила бы на это внимание, но сейчас вся информация о войнах сливалась в единую коричневую массу. Шумы на заднем плане. Войны происходили во все времена, если ты не можешь их прекратить, зачем о них вообще думать. Закончатся действия в одном месте, начнутся в другом, пусть воюют где хотят. Для Глинис всегда оставалось загадкой, как люди способны заниматься тем, что фактически гонит их из дома.

Невероятно, когда-то она могла усидеть на этом стуле и не упасть, при этом перелистывать страницы. Она всегда читала колонку об искусстве, просматривала рецензии на спектакли и шоу тех, кого знала лично (с надеждой, что рецензии будут отрицательными, что должно было расстраивать, но не расстраивало). Вырезала рецепты из кулинарной колонки по… вторникам? По средам. Ее муж, напротив, лишь беглым взглядом просматривал заголовки. За ужином (за «тем» ужином, когда еда доставляла удовольствие: срок давно истек) она бы потчевала Шепарда еще и невероятными подробностями из статьи о…

О чем? Что осуждала прежняя Глинис? Впечатленная, она задумалась: планы по восстановлению Всемирного торгового центра. Почему комиссия отвергла проект?.. «Не могу вспомнить фамилию архитектора. Собственно, она не имеет ровным счетом никакого значения». (Еще одно откровение: она никогда не подозревала, что мыслительный процесс требует таких затрат сил. Думать, оказывается, так трудно. Получается, что всего несколько мыслей, столь кропотливо сформулированных, доказывали, что силы потрачены с пользой. Даже такая: раньше она прекрасно обходилась без этого. Сейчас это стало ее жизнью: просто существовать. Однако и это медленно утекало сквозь одеревеневшие пальцы. По силе болевых ощущений, например, как по величине приза, полученного за заслуги, можно определить, насколько она еще жива, и в связи с этим удивляло, почему награда столь велика.)

Все верно, это был особенный вечер. У нее было приподнятое настроение. Они с Шепардом посетили выставку, на которой были представлены макеты объектов, которые предполагалось возвести на месте башен-близнецов. Из семи вариантов, представленных на большом экране, Шепард выбрал, естественно, весьма традиционный квадратный небоскреб. Сама Глинис предпочла проект, как его звали, какого-то иностранца. Она был околдована его работой: коллаж из динамичных фрактальных конструкций – многогранная кристаллическая структура, словно взорвавшийся изнутри кварц. Случилось простое чудо: понравившийся ей проект оказался среди фаворитов.

Вечером следующего дня она пребывала в печальном настроении. Из утренней газеты она узнала, что тот дерзкий и так взволновавший ее проект был безжалостно раскритикован отборочной комиссией. Один за другим все элементы, благодаря которым работа обретала легкость, своеобразие, неординарность, были урезаны, сглажены, сделав творение мастера банальным и ничем не примечательным. Острые углы исчезли. Изначальный замысел художника лишился своей живительной силы, словно из него выкачали все соки, как и из самой Глинис, она стала неуклюжей – и «приземленной», как Петра называла ее лопаточку для рыбы. Таким же лишенным торжественности, радости, игривости суждено быть и новому Всемирному торговому центру, и самой Глинис в будущем.

Воспоминания накатывали и отступали: обида и негодование при мысли о новом здании. В те дни она была еще способна думать о красоте вещей, всех. О линиях и изгибах, во всем. Может, это восхитительно, когда в тебе столько страсти. Однако Глинис сомневалась. Она забыла, что будило в ней страсть. Она не помнила, когда газетные статьи вызывали эмоции. Она была не в состоянии погрузиться в те же чувства даже сейчас, когда села и прочитала от начала до конца статью о Болгарии. Болгария. Поразительно, что она до сих пор способна произнести это слово.

Возможно ли помнить так долго то, что никогда не будет твоим настоящим?

Вопрос ускользал в сторону, как фотография на только что перевернутой странице. Она старалась придать мыслям ясность. Нет. Невозможно. Прежде чем крупинки внутренней веселости скатились по столу и разлетелись по полу, Глинис, болезненно поморщившись, подумала: «Значит, все, что хранилось в моей голове, прогнило». Как если бы она сложила дорогие сердцу фамильные драгоценности на чердаке с протекающей крышей, где их бы погрызли мыши, они размокли от сырости и покрылись бы плесенью. Любовь к Шепарду- впервые он появился в ее квартире в качестве мастера, чтобы сделать прочный верстак и прикрепить его к полу, – стала неоднозначной, будто покрылась пятнами. Она не могла вызвать в себе желание. Она могла вспомнить пронзающее насквозь волнение от близости его широких, мускулистых плеч, но сейчас оно интересовало ее не больше, чем факт существования любого другого предмета, например столицы Иллинойса. Ее бенефис в «Сохо» в 1983-м – обласканное честолюбие, успех, волнительное ожидание восторга и страсти, шумное, пьяное веселье в «Маленькой Италии» после открытия… все смешалось в однородную густую массу, как книги, спрятанные под крышей в искореженных картонных коробках, навеки потерянные для читателя, размытые буквы, слипшиеся страницы, покоробившийся переплет. Воспоминания – единственный возможный вид деятельности из тех, что… она помнила. Прошлое можно воссоздать и из кирпичиков настоящей реальности. При необходимости вспомнить радость надо лишь ощутить ее руками. Значит, чтобы воскресить в памяти праздник в «Маленькой Италии» после ее персональной выставки, в ее распоряжении немедленно должны появиться: удовлетворение, оптимизм, честолюбие, восторг и опьянение. На собственном складе всего не найти. То немногое, что у нее осталось, – слова, похожие на закладки, забытые на пустых книжных полках. В ее распоряжении только недомогание, страх и – припасенная для особых случаев – случайно завалявшаяся нераспечатанная коробка с неистовой злобой. Помимо этого в ней лежат самобичевание, липкий черный гнев, просачивающийся наружу, обволакивающий, словно горячий густой деготь.

Может, невозможность вспомнить – огромная милость. Поскольку будь она в состоянии помнить все, наверняка сокрушалась бы о том, что в ее душе поселилось равнодушие. Раньше ее заботило все, начиная с того, ровно ли выложены по спирали креветки на блюде, заканчивая мельчайшими дефектами на вполне законченном вроде бы зеркале. Заметив несколько царапин, Прежняя Глинис взялась бы удалить изъяны, попутно поглядывая на свое отражение во время полировки сначала пастой, потом грубой наждачной бумагой, сто, затем двести, триста, четыреста раз, усердно добиваясь безупречно ровной поверхности, вновь паста, теперь уже до блеска кусочком мягкой ткани. Это могло длиться часами, начинало ломить руки, пальцы распухали – и все ради удаления одной-единственной царапины. Ее нельзя было назвать человеком равнодушным. Теперь она не знала, что это за черта характера и как может не хватать того, о чем не имеешь представления. Беззаботность стала нормой. Остальное забыто.

Прежняя Глинис стала загадкой для Глинис Нынешней – как слегка раздражающий родственник, с которым ты немного схож и о котором составил собственное мнение лишь потому, что вы кровная родня. (Были ли они таковыми? Кровной родней? Скорее, уже нет. Ее кровь несколько раз менялась. Она уже не была самой себе родственником по крови.) Прежняя Глинис, как ей вспоминалось, любила роскошь на протяжении всего того продолжительного отрезка времени, когда не была ограничена ни необходимостью зарабатывать деньги, что было всегда важно для Шепарда, постоянно надоедливо твердящего об этом, – а ведь все это действительно имеет огромное значение, как выяснилось позже, – ни предательством собственного тела. У той женщины все было на «хорошо». (Именно этого лишилась Глинис Нынешняя. Но только с точки зрения жизненного опыта. Если обращаться к более глубокому смыслу, она, как никто другой на планете, понимала значение слова «хорошо». Глинис Нынешняя открыла для себя страшную тайну: Существует только тело. Ничего другого нет. «Хорошее здоровье» – иллюзия бестелесного бытия. «Хорошее здоровье» – освобождение от тела. Но освобождения нет. Это лишь промедление.) Такой была Прежняя Глинис – благополучная и неумолимо приближающаяся к моменту, когда болезнь захватит ее тело навсегда, движущаяся к Нынешней Глинис, начинающей путь к скорому осознанию, что она не только телесная оболочка – тогда она была телом, и больше ничем?

Она пекла воздушные лимонные пироги с меренгами, по высоте почти равные ширине. С коричневыми пятнышками вафли, бледные бугорки которых соединились в ее сознании с острыми пиками творения… Даниэля Лебискинда. (Она вспомнила. Архитектора проекта нового Всемирного торгового центра звали Даниэль Лебискинд. Восторг! Такие моменты триумфа напоминали о том «хорошем», что было в ее прошлом. Недолговечные, скоропортящиеся, хрупкие, предназначенные для того, чтобы быстро быть съеденными, такие кулинарные шедевры не были трудоемкими, словно эта взрослая женщина весь день мастерила фигурки лошадей из теста «плейдо» или строила пирамиду из детских кубиков, которую ей самой же предстояло разрушить вечером. Она выбрала для работы неверный материал.

Она воспитала детей, но Нынешняя Глинис на удивление сдержанно относилась к этому факту. Их, как и пироги, она просто сделала. Только родители считают, что это им дети обязаны тем, что они стали такими, какие есть, в те времена, когда у нее еще было свое мнение, она не одобряла такие рассуждения. Зак и Амелия – хорошие дети, с ними никогда не было проблем, но у них с ней нет ничего общего.

Она чистила вещи, чтобы они вскоре опять загрязнились. На надгробиях не пишут: «Здесь лежит… Она подметала пол в кухне».

Но именно пироги, дети и пол, как ни сложно это представить, были тем, чем Прежняя Глинис и заполняла свою жизнь. А чем никогда не были наполнены ее дни – это работа по металлу.

Самое странное и необъяснимое.

Прежняя Глинис посещала художественное училище. Прежняя Глинис была искусным мастером, и здоровье стало платой за мастерство.

Отбросив в сторону газету – даже не пробежав глазами первую полосу, – она встала и потянулась к ящику, где хранились некоторые ее работы. Вернулась к столу, медленно развернула упакованные приборы. С грустью оглядела каждый предмет, попутно задаваясь вопросом: неужели блеск может вызывать скуку? Охватившее чувство нельзя назвать гордостью, поскольку это было не приобретенное по случаю нечто ценное, чего не найти в продаже, как в странах восточного блока, где люди часами стояли в очереди в магазин, куда, по слухам, завезли лампочки. Однако смущенный взгляд на сделанные ею самой вещи заставил в душе что-то шевельнуться. Возможно, некоторое томление. Она любила мужа или, по крайней мере, не противилась его любви, как и факту существования столицы Иллинойса, Но эти металлические блестящие предметы всегда были во главе угла. Так было всегда. Именно они волновали ее больше всего в жизни. Интерес остался в прошлом, в настоящем присутствует лишь яркий блеск отполированных предметов.

Прежняя Глинис больше всего испытывала* привязанность к металлу. Нынешняя Глинис тоже должна быть увлечена металлом, если еще способна на чувства. Она не уверена, но, может, это знак того, что ее что-то интересует, во всяком случае, она в состоянии беспокоиться о том, что ее ничего не интересует.

На ней это сказалось не лучшим образом: единение с холодным и твердым металлом. Человек должен заботиться о людях. Именно так, стоя на улице, в отдалении, и наблюдая, как горит дом, человек должен обнимать близких, возможно, испытывать боль за книги, одежду и фарфоровый сервиз, но радуясь тому, что семья спасена, что самое дорогое в безопасности, рядом. Но Глинис не раздумывая бросилась бы в огонь спасать дорогую ей лопаточку для рыбы, хотя дважды бы подумала, прежде чем отважиться спасти ребенка. От этого самой становилось страшно. Ее работы были частью ее самой. Глинис – и Прежняя и Нынешняя – индифферентно относилась к тому, как смотрятся предметы. Ее интересовала форма. Ей было плевать на добродетель. Она никогда не задумывалась о людях, поэтому не стоит и сейчас пытаться начинать. У нее появилась одна важная вещь: свобода. Она обладает свободой выбора быть такой, какой хочет. Она может быть той женщиной, которая спасет лопаточку для рыбы, но оставит ребенка.

Металл – это все, что она может предъявить миру.

Почему же ничего более? Как странно: много лет она считала себя дилетантом. Ремесленники, такие как Петра, ее собственная семья, ради которой она не бросилась бы в пылающий дом, полагали, что Глинис не знает, как они называли то, чему она посвятила жизнь: хобби. Разумеется, она знала. Но все ли они понимали? Она и сама знала, что ее занятие – хобби. И презирала. Только сейчас, оказавшись близко к абсолютной пустоте, она осознала, что лишь к этому относилась серьезно – на протяжении всего жизненного пути. Она не дорожила пирогами, чистым полом и детьми. Витая лопаточка для рыбы, палочки для еды, изящные щипчики для льда, декорированные элементами из меди и титана, оригинальные приборы для подачи салата с вставками из малинового стекла, выделявшимися на фоне бледного серебра, как капли крови… В них всегда был смысл ее существования.

Все спрашивали Глинис о смысле жизни, и она молчала. Она шла по пустыне совсем без воды, но знала, что в конце пути, на той стороне, ее ждет Будущая-Будущая Глинис, такая женщина, какой она, в сущности, была и остается, только лучше. Ее гнали вперед мысли о последней процедуре химии, когда Гольдман торжественно объявит, что все закончено, надо будет лишь вымыть эту дрянь из ее организма, как Шепард ежегодно весной смывает грязь и мусор с дурацкого фонтана во дворе. День за днем вместе с мочой будет уходить тяжелый бетонный запах, красноватый цвет, которой постоянно напоминал о том, сколько в ней лекарств, разрушающих организм изнутри, наконец, изменится. Моча станет привычно солнечно-желтой и приобретет естественный запах – напоминающий о мергельных пластах, – который многие считают отвратительным, но она только сейчас поняла, насколько он прекрасен. Она станет спать по ночам, видеть сны и просыпаться рано, даже раньше Шепарда, и бежать наверх, в студию. Там она будет проводить все дни. Серебро вновь ей покорится. Ее работы будут ошеломляющими. Шепард станет переживать, что она много работает. Шепард захочет отправиться в «исследовательскую поездку», но она заявит: «Нет, мне надо работать»; скажет, что он может ехать один, если хочет.

Он собирался уехать один – предатель! – на эту Пембу, крошечную точку на карте, шлепать во вьетнамках по пляжу после двадцати шести лет брака…

Стоп. Он заплатит. Он заплатит за это. Он всегда платил и будет платить. Будьте уверены, он никогда не перестанет расплачиваться, как те держатели кредитных карт, оказавшиеся на крючке из-за непомерно высоких сумм долга, способные оплачивать лишь проценты, а сам долг остается таким же угрожающе бесконечным… Как песчаный карьер. Глинис, как никто, понимала безрассудные идеи мужа и знала, откуда они родом. Что пугает его в жизни и от чего он бежит, бежит от Глинис, готовый предать собственную жену? Последние несколько дней он таскается по дому пристыженный, униженный и робкий, но ведь мог бы съездить куда-то, например в кино или в супермаркет, ведь это привилегия не для каждого – да, настоящее счастье иметь возможность съездить в «Эй-энд-Пи»!

…Отжимания! Он до сих пор может отжиматься! И он еще жалуется? Не открыто, словно старается сдерживаться, но она слышит его разговор с самим собой, ощущает его внутреннее сочувствие к себе за вынужденную благородную жертвенность, знает и о низком самолюбовании, и о тайных планах. Заговор! Он обдумывает заговор! Он составил собственную картину Будущего, полагая, что она ничего не знает. Когда все будет «кончено», она-то знает, что он подразумевает под этим словом, с чем, а вернее, с кем будет «кончено», и он строит тайные планы на жизнь без нее, там не будет мастерской на чердаке, паяльной лампы, полировочной пасты, не будет ее самой физически…

Стоп. Подумаем о Будущем-Будущем. Осталось еще шесть месяцев химии. Конечно, это несправедливо. Уже прошли девять месяцев, целых девять месяцев процедур. Все должно было закончиться, но регулярные переливания, плохие анализы, «нет, ты слишком слаба, чтобы делать на этой неделе», продлили ее страшные испытания. Был февраль, все должно быть кончено! Спокойно, это со мной могло быть покончено! Нет. Спокойно. Расслабься. Ты выдержишь. Все преодолеешь. Шесть. Еще шесть. Подумай о конечной точке пути. Сосредоточься. На той стороне…

Будущая-Будущая Глинис! Обновленная и усовершенствованная! Как пылесос с новым мешком. Теперь она понимает. Она сохранит осознание этого и на той стороне. Все требовали от нее откровения, и она отвергала сам факт его присутствия, однако озарение все же имело место, но это было слишком личное, чтобы сообщать об этом во всеуслышание. Она заплатила за это знание высокую цену и оставалась единоличным владельцем.

Не существует того, чего стоит бояться. Создавать предметы, делать насечки, обрабатывать надфилем треугольные прорези в листе мягкого еще серебра – все это в прошлом было связано со страхом. Она боялась разочароваться, старалась не переступать границы заранее продуманного плана и, оценивая конечный результат, часто находила его неудачным, никогда не считала работу сделанной лучше, чем было на самом деле. А как же! Но сейчас ей стало казаться, что в этих самых рамках и есть основное очарование и залог успеха. Дизайн каждого нового столового прибора имел много общего с предыдущей работой, она придерживалась одной художественной линии, посему набор для салата прекрасно гармонировал со щипчиками для льда, несмотря на новый прием использования в декорировании стекла, во всех ее творениях угадывались даже одинаковые ошибки – в них было своеобразие, присущее лишь Глинис Пайк Накер. У ремесленников, идущих на поводу у желаний, вещи получались безликими. Они позволяли себе сделать все и получали ничего. Кроме того, она поняла, что, даже если вещь не получилась, она могла представить это так, словно точно выполнила свой замысел. Никакого риска никогда и не было. В ее жизни был лишь один рискованный момент: не сделать ничего. Не обретшие еще форму воздушные конструкции, живущие в воображении, казались утонченными, почти совершенными. Мысль вспыхнула, как озарение: общее представление второстепенно; исполнение первично. У нее был свой особенный взгляд. Она была повелителем металла. По сравнению с другими материалами – скользкой, податливой глиной, являвшейся простой грязью, и только; древесиной, частью расчлененного трупа некогда живого стройного дерева, – робкий, податливый, печальный. Она с уважением относилась к стеклу. Оно было верным помощником металла – истинного властелина мира.

Она давно и тщательно обдумывала эскиз рукоятки для ножей, которыми можно было заменить, например, скучные черные ручки у «Сабатьер» – возможно, она и сама могла бы сделать тонкое острое лезвие из высококачественной стали. Для рукоятки подойдет что-то выражающее сладострастие, чувственность, массивное и рельефное по форме, идеально выдержанное по весу, и, разумеется, никаких прямых линий…

Линии плясали и извивались в ее воображении, как иголка и нитка в руках вышивальщицы.

Ее влекла жесткая власть над материалом. Она представляла себе, что Будущая-Будущая Глинис мастерит в кузнице ножны, ножи для мяса, молотки, кастеты, декорированные сверкающими бриллиантами, или даже инструменты для пыток – не только филигранной работы ножи, но и предметы для истязания самой себя. Сверкающие серебряным блеском мешочки с сочащимся по капле ядом, месяцами маячившие над головой, подвешенные к штативу; до блеска отполированная поверхность переливалась при ярком свете. Возможно, она сможет увидеть самый страшный из всех кошмаров, поскольку для Глинис единственный способ обрести власть – путь Мидаса, чтобы все, к чему она прикасалась, превращалось в металл, из которого была создана и она сама, который она боготворила и чувствовала. Она смогла бы сделать и шприц с тугим массивным поршнем, который одним своим видом произвел бы фурор на всех выставках, и даже тончайшие иглы из белого золота для рынка товаров класса люкс. Рынок существовал, она видела это в «Каламбиа пресвитериан», видела своих товарищей по несчастью, сидящих в зловещих, до отвращения удобных креслах, принимая внутривенно очередную порцию смерти. Тех, которые ни на минуту не прерывали разговор по мобильному телефону и не знали: они должны радоваться, что у Глинис нет под рукой пистолета. Они желали простого, отвлекающего внимание лечения, дающего иллюзию тайного смысла. Она смогла бы изготовить целую серию предметов из металла для больных раком.

У нее, как и у Шепарда, были планы, но это были добропорядочные планы. Не те, что достойны лишь труса, считавшего себя уставшим человеком, несмотря на то что он даже не понимал значения этого слова. Планы не слабака, мечтавшего просто исчезнуть, ждавшего с нетерпением, ждавшего и обдумывающего все по ночам, полагая, что его никто не видит, как заключенный Алькатраса со своей ложкой.

Никаких ложек; они слишком мягкие, закругленные и безопасные. В голове Глинис вновь закрутились тысячи мыслей о том, что будет делать Будущая-Будущая Глинис. Только острые, агрессивные вещи, не позволяющие пойти на компромисс. Она начнет с ножей. В сущности, она может набросать эскиз рукоятки прямо сейчас, он станет трамплином для Будущей-Будущей. Нельзя терять напрасно ни минуты. Ее бедный муж всю жизнь копил деньги, тогда как самой ценной единицей было и остается время.

Путем невероятных усилий Глинис проделала то, что у обычных людей называется «встать со стула», и взяла карандаш и блокнот, лежащие у телефона. Обратно к столу. Теперь необходимо перевернуть страницу. Господи, кажется, на это ушла целая вечность. Она с трудом подцепила уголок бумаги непослушными пальцами. Руки… Не ее руки; не она, а они ею управляли. То же происходило и с ее телом – оно владело Глинис; и никак иначе. Пальцы были деревянными, она могла бы колотить по ним блокнотом и даже не вздрогнуть. Потрескавшиеся ногти, так бывает, если долго играть «в блошки», – обломанные края, потемневшие, ставшие почти фиолетовыми. Выглядят, как пальцы заядлого курильщика, решившего заняться ремонтом и постоянно промахивающегося молотком мимо шляпки гвоздя. (Она подпиливала их, когда Шепард не видел. Пальцы кровоточили. Но возня с ногтями, все равно выглядевшими тошнотворно, занимала ее часами.) С ногами было еще хуже, потому что на пальцах ног ногтей вообще не было; они смотрели на нее в постели десятью пустыми глазницами.

Карандаш был тяжелым, словно лопата. Она провела несколько раз грифелем по бумаге, поражаясь тому, как мало общего между этими штрихами и замысловатыми линиями в ее воображении – произведение искусства, столовые приборы, достойные быть творениями Генри Мура. Бросив рисовать рукоятку, она принялась выводить контуры лезвия, но и они получались нечеткие – прерывистые, словно пунктирные линии, невнятные, перекошенные.

Даже когда ей было три года, она рисовала лучше. Сделав над собой последнее усилие, она потянула за лист, тщетно пытаясь вырвать его, затем принялась стирать пятна и зигзаги, вид которых едва не вызвал у нее приступ гнева.

* * *

Глинис проснулась, обнаружив, что голова лежит на столе. Каракули в блокноте уже не имели никакого смысла. Смешно, но из нескольких размытых утренних размышлений вынырнула единственная, четко сформулированная мысль: «Дурацкий фонтан во дворе». Она немедленно прогнала ее прочь. Это неприлично. Откровенно говоря, ей были дороги фонтаны Шепарда. Конечно, это сумасшествие, но это был тот недостаток мужа, который ей нравился.

Отведя взгляд от блокнота, она заметила лежащий на тарелке сэндвич с тунцом и слишком толстым слоем майонеза, а также салат с пастой, яркие кусочки паприки и листики петрушки резали глаз. Нэнси, у нее есть ключ. Как приятно, что ей удалось пропустить этот момент выражения доброго отношения. При этом избежать необходимости благодарить за доброту. А больше всего радовало то, что не пришлось есть всю эту дрянь.

Должно быть, уже день. Пятница. Сегодня у нее посетители. Ненавистное мероприятие, как правило, однако сегодня у нее гостья, против встречи с которой она не возражала. Флика. Они похожи. Как странно, что теперь у нее больше общего с семнадцатилетней девочкой, а не с ее энергичной, великодушной мамой.

Глинис стала осторожно подниматься наверх, держась руками за перила; никто никогда не узнает, сколько сил она потратила на то, чтобы надеть чистый велюровый домашний костюм. Она задыхалась, как от быстрого бега, и, обессилев, припала к перилам, чтобы перевести дыхание. Почему-то в последнее время ей удавалось вздохнуть слишком поздно. Дышать уже поздно; глоток свежего воздуха был необходим гораздо раньше. Ноги болели; распухали внутри розовых пушистых тапок и нещадно чесались, кожа потрескалась. Не стоило ей засыпать на жестком кухонном стуле; от долгого сидения анальные трещины беспокоили еще сильнее – в те редкие моменты, когда ей удавалось опорожниться естественным путем, казалось, что в зад воткнули раскаленный стержень. Ядовитые какашки. Звучит как название рок-группы или название новомодного концептуального произведения, продолжения сказок А.А. Милна.

Обязательно надеть носки, чтобы скрыть распухшие щиколотки. Ажурная вязаная шапочка на голову, дабы не напугать гостей видом лысого черепа.

Обратно к лестнице. Она прибавила еще пару градусов на термостате, не обращая внимания на цифры, ее не волновала температура в доме. Она всегда мерзла.

Три тридцать. Кэрол обещала быть к четырем. Не придумав лучшего занятия, Глинис уставилась в окно, высматривая машину. Внезапно она ощутила знакомое, болезненное отвращение, как у собак Павлова.

Один из соседей занимался бегом. На нем были красивые штаны с лампасами и модные кроссовки с цветными полосками. На голове стильная повязка. Он выглядел невероятно гордым собой. В то же время весь исходил жалостью к себе, смешанной с чувством глубоко удовлетворения собственным поступком, в этом человеке было все то, что она так ненавидела в муже. В яркой спортивной куртке и спортивных перчатках он бегал вокруг поля для гольфа. Раскрасневшийся от усердия. Его не сдерживал даже пронзительный февральский ветер и снег. Да, конечно, беги, лицемерный болван. Думаешь, я не бегала? Подожди. Увидишь. В один прекрасный день, ха-ха, ты отправишься на обычный медицинский осмотр, и доктор вывалит на тебя кучу сложно произносимых латинских терминов, и что будешь делать, точно не побежишь вокруг поля; станешь благодарить всех святых, если удастся встать с кровати. Так что беги, беги, беги. Пока. Потому что ты сам себя не знаешь. Просто время еще не пришло.

Иногда Глинис очень жалела, что мезотелиома не заразна. Глинис и сама посещала тренажерный зал, четко выполняла все упражнения и увеличивала нагрузки, чтобы сейчас лишиться всего и не из-за отсутствия дисциплинированности, лени, стремления потакать своим желаниям или трусости. Во время тренировок она тоже была уверена, что вырабатывает силу воли, доводя ее до максимума. Ошибка. Презрение вызывало прежде всего стремление соседа выложиться, вскарабкаться на вершину холма и увидеть обратную, скрытую сторону. Он считал, что «превзошел себя», хотя она сегодня днем приложила раз в пятьдесят больше усилий, чтобы подняться по лестнице. Он полагает, что «бросил вызов стихии», но даже не представляет, насколько проще бороться с февральской вьюгой, чем с ураганом, разрывающим на части твое тело. Он гордился, что заставил себя заняться тем, ч§м не очень-то и хотел заниматься, не осознавая, что хотел бежать, джоггинг, как и поездка в «Эй-энд-Пи», был привилегией, исключительным правом. Он уверен, что становится выносливее, но каково же будет его удивление при появлении на горизонте корабля со смертью на борту, когда поймет, что не приобрел и малой толики той выносливости, которая будет ему необходима в новых условиях. Наивный, он верил в то, что преодолевает боль.

Конечно, сама Глинис не смогла бы сейчас пробежать даже от крыльца до почтового ящика. Но каков был последний год с лишним? Рак требовал такой выносливости, дисциплины, силы воли, что по сравнению с этим испытанием занятия аэробикой и джоггинг – просто детская игра.

Полчаса ожидания тянулись, словно целый век. Она была сбита с толку осознанием того, что время столь ценно, и произошло это в тот самый момент, когда медленно проплывающие секунды особенно мучительны. Что делать, если то, что наиболее ценно, еще и вызывает ненависть? Это издевательство, когда прозрение приходит в паре с невозможностью соответствовать. Когда Петра требовала открыть ей Истину, она поступила правильно, грубо осадив ее. Подожди. Каждый узнает все, что ему суждено узнать, в свое время. Тогда, когда будет уже слишком поздно.

Ровно в 4:00 к дому подъехала машина. Глинис открыла входную дверь, стараясь придать лицу доброжелательное выражение. Поскольку ее бесполезная семья и ненадежные друзья бросили ее на произвол судьбы, она не успела приобрести навыки гостеприимства.

Кэрол помахала ей и помогла Флике выйти из машины. Опирающаяся на плечо матери, Флика с трудом поднялась с пассажирского сиденья, девочка показалась Глинис слабее и беспомощнее, чем была в последнюю их встречу. Худая, впрочем, как всегда, с плоской грудью, в очках с толстыми стеклами, в немодной оправе, она выглядела девятилетним ребенком. В детстве Флика была очаровательна, но, взрослея, менялась не в лучшую сторону: лицо подурнело, нос приплюснулся, подбородок округлился и стал расти будто вверх. Глинис не была настолько жесткой – не таким непробиваемым металлом, – чтобы испытывать удовольствие от ухудшения состояния Флики. Скорее она считала ее товарищем по несчастью. Сострадание по природе своей – чувство направленное в глубь человека, поэтому за неимением рядом другого объекта предпочтения Глинис ограничивались ею самой.

Для себя же она наложила запрет на фотографии. (Удивительно, зачем эти примитивные людишки все время направляют на нее объектив. Совершенно не обращая внимания на ее болезненное восприятие происходящего, друзья стремились увековечить ее образ с болячками на губах и лысой головой. Почему они не проявляли такую настойчивость раньше, когда она выглядела потрясающе?) Без бровей и ресниц, лицо казалось недорисованным, лишенным важных финальных штрихов. Неестественная гладкость кожи ног избавляла от необходимости делать эпиляцию. Но отсутствие волос под мышками у взрослой женщины приводило в ужас. Разумеется, Кэрол не могла знать этого, но самой болезненной была потеря волос на том месте, которое расположено ниже; Шепард всегда любил бурную растительность. Полысевший лобок невероятно раздражал и выглядел устрашающе: сморщенная кожа, ставшая почти фиолетовой. Эстетика уже не имела большого значения, хотя, говоря откровенно, вид собственного увядшего тела вызывал у Глинис порочные мысли, обретал в ее глазах маниакальную притягательность. Тем не менее, когда она просматривала альбомы со старыми фотографиями – свадебные, официальные снимки с презентаций или привезенные из заграничных путешествий, – пухленькое молодое лицо, статная фигура, с формами, с которыми она так боролась, вызывали зависть. Зависть к самой себе. Сегодня, облаченная в свободный велюровый костюм и нелепые тапки, она готова была сгореть от стыда. Если уж на то пошло, с того самого момента, как ей был поставлен диагноз, ее грызло подозрение, что она что-то сделала не так.

Больница для нее всегда была чем-то сродни тюрьме, и каждый раз, заключенная в эти стены, она словно попадала в мир кафкианских кошмаров, не понимая, за какое преступление понесла наказание.

Кэрол выглядела потрясающе.

Это вовсе не повод ее ненавидеть.

– Привет, Глин! – завыла Флика, раскидывая руки в стороны.

Глинис казалось, что она обнимает саму себя. Выпирающие, тонкие, словно птичьи, косточки на спине. Да, они одного поля ягода. Флика была чуть ниже ростом, но такой же комплекции.

– Флика не вполне здорова для поездок в Уэстчестер, – вмешалась Кэрол, – но она так настаивала.

– Поднимемся наверх в мое гнездышко? – предложила Глинис.

– Конечно. – Флика говорила так, будто у нее во рту каша. – Но только если ты выключишь этот чертов кулинарный канал.

К счастью, Глинис легко разбирала гнусавое бормотание Флики; например, низкий голос Шепарда порой звучал для нее как монотонный гул газонокосилки.

– Ладно. Но только ради тебя. – Глинис цепко ухватилась за балясину. – Остальные пусть учатся готовить яичный салат с карри.

– Фу.

– Тебе хоть что-то нравится из еды?

– Мороженое. – Флика ковыляла за Глинис. Добравшись до четвертой ступеньки, она остановилась и, посмотрев сверху вниз на мать, выругалась. – Конечно, мне оно запрещено, но иногда я успеваю откусить кусочек у Хитер, когда мама не видит.

– А мне иногда кажется, что мне чего-то очень хочется. Потом оказывается, что нет. – Они еще не проделали и половины пути, но Глинис опустилась на ступеньку. – Давай передохнем.

Наблюдавшая за двумя калеками Кэрол, стоящая в холле, крикнула:

– Я ненадолго оставлю вас, ладно? Глинис, не беспокойся, я почитаю газету.

– Хоть кто-то может себе это позволить, – произнесла Глинис, довольная, что Кэрол не будет стоять у них над душой. Флика считала мать деспотичной, в ее присутствии становилась подавленной, хмурилась и замолкала.

– Хорошо, хоть мы нашли подходящие канюли, – проскрипела она, усаживаясь рядом с Глинис, – и мне не придется каждый раз тащиться в больницу, когда они ломаются.

– Ты не заметила, что со временем начинаешь чувствовать себя в больнице как дома.

– Да, типа того. Тренировка. Например, начинаешь понимать, что медсестра принесла шприц с иглой как дырокол. Я ничего не чувствую, просто знаю, она полчаса ищет вену, а я лежу и скучаю. Эй, а ты все еще их боишься? Уколов?

– Ужасно. Шепард надеялся, что со временем фобия исчезнет, но становится только хуже. После каждой химии ему приходится делать пять уколов, чтобы повысить уровень белых кровяных телец. Понятия не имею, как он это выдерживает. Я даже смотреть не могу на иглу. Заставляю его готовить все, пока я не вижу, и предварительно принимаю таблетку лоразепама. «Марципана», как мы его здесь называем. В первый раз я не приняла «марципан» и упала в обморок. Просто как ребенок.

– Тогда ты выбрала не ту болезнь. Надо было найти такую, при которой медицина бессильна. Что-нибудь неизлечимое.

– Мезотелиома и есть неизлечимая болезнь, – мягко сказала Глинис. Она впервые произнесла это вслух.

Флика смущенно взглянула ей в глаза:

– Извини. Это не совсем подходящее слово, я хотела сказать, для которой еще не придумали лечения.

– Мне все равно, каким словом это называть. Не старайся быть со мной деликатной. – Она встала и принялась подниматься по лестнице: нога вверх, вторую приставили рядом. Отдохнули.

– Тебе не надоело? – спросила Флика. – Деликатность. Знаешь: «Ох, ох, не дай бог расстроить Флику! Надо быть мягче с Глинис!» Они ведут себя так, будто ты тормоз.

– Не думаю, что стоит в дальнейшем употреблять слово «тормоз».

– Но ведь мы можем говорить о себе что хотим. – Флика слегка улыбнулась. – Все-все.

– Иногда меня угнетает необходимость говорить правду. Я поссорилась с Шепардом на День благодарения. Из-за того, что он позволяет, чтобы мне сходили с рук любые выходки. Это не гуманность. Это опека.

– Да… Время от времени мы тоже ругаемся с мамой, хотя она старается сдерживаться. Мне хочется, чтобы она была обычной мамой, а не святой мученицей.

Оказавшись наконец в своей спальне, стенами которой последнее время и ограничивалась для нее вселенная, Глинис повалилась на огромных размеров кровать и устроилась на пяти подушках. Флика схватила пульт.

– Извини за беспорядок, – сказала Глинис. Все свободное пространство комнаты было завалено лекарственными пузырьками, грязными стаканами, на тумбочке стоял поднос с остатками завтрака, который Шепард, не придумав ничего лучше, притащил ей наверх. На стульях висели пледы, накидки, свитера, по краям кровати лежали скрученные легкие и теплые одеяла. Гнездо – очень точное определение.

Не спросив разрешения, Флика выключила телевизор. В ее характере присутствовало своеволие, свойственное детям, которым все пытаются угодить.

– Так-то лучше.

– Благодаря ему создается иллюзия действия.

– Ой, да ладно, я тоже пыталась так делать в больнице. Представляла, что жизнь бьет ключом. Тишина всегда лучше. Чище. – Едва не потеряв равновесие, Флика плюхнулась в кресло-мешок. Потом она всегда с трудом из него выбиралась. – Итак, ты устала от всего этого? Когда приходится разговаривать с людьми, а тебе нечего сказать?

– Мне не нравится, когда ко мне приходят гости и ждут, что я буду их развлекать.

– А когда они начинают нести всякий бред о том, как живут, тебя начинает трясти.

Глинис пожала плечами:

– Я сама не знаю, чего хочу. Меня не радует общение. Как ни смешно, только тебя мне приятно видеть.

– Еще бы, – задумчиво сказала Флика. – Страдания объединяют.

– Знаешь, несколько дней назад со мной произошел случай.

– Так, значит, тебе есть что рассказать.

– Только одна история. Никто еще не знает. В тот вечер Шепард – извини за подробности, об этом не принято говорить – делал мне клизму.

– Все нормально. Мама постоянно мне делает. Что до меня, так я бы предпочла вообще пропустить процесс переваривания пищи, но этот способ в нашем доме не очень популярен.

– Так вот, о Шепарде… Я не уверена, что люди должны быть настолько посвящены в столь интимные дела друг друга.

– Но вы же муж и жена. Ты должна была привыкнуть, что он вставляет кое-что. Какая разница куда?

Глинис рассмеялась и закашлялась.

– Секс все же немного приятнее клизмы.

– Ну, я пока не знаю.

– Можешь мне поверить. Ты иногда общаешься с мальчиками?

– В прошлом году один парень пригласил меня на танец на школьном балу. Но он определенно просто хотел показать всем остальным, какой он великодушный. Зарабатывал себе очки, чтобы родители и учителя могли гордиться прекрасным ребенком. Не представляешь, какое у него было лицо, когда я отказала. Мне понравилось. Я не прочь помочь друзьям улучшить анкету для поступления в колледж. – За последний год манеры Флики очень изменились, стали дерзкими, порой даже нахальными. – Вернемся к твоему рассказу.

– Клизма не привела к желаемому результату и, ну, дерьмо… оно осталось твердым. Как глина. И он… ему пришлось… все выковыривать. Я изо всех сил старалась скрыть стыд. Я лежала на краю ванной попой кверху – как тут не стыдиться. Мой муж всегда считал меня прекрасной. Он не привык к тому, что после прикосновения к моему телу его пальцы перемазаны калом. Он просто молодец, отнесся к этому как к медицинской процедуре, но все же… Мне отвратительно то, к чему свелась наша жизнь, я сама себе противна.

– Это и есть твой «случай»?

– Нет, главное произошло позже. Было три часа ночи. Я не могла уснуть. Мы встали, но я не хотела вставать. Не хотела – вообще не хотела там быть. После клизмы я, наверное, целый час провела в душе, чтобы унять дрожь и перестать чесаться, но сыпь не проходила. Из-за язв во рту мне трудно говорить и глотать, даже улыбаться – хоть я этого давно и не делаю. Я была без сил, совершенно опустошенная, в легких внезапно возникло такое ощущение… Что я не могу вздохнуть, словно тону…

– Ты мне рассказываешь. После воспаления легких со мной бывает еще хуже. И постоянно.

– Я… мне захотелось вырваться. Захотелось так страстно… Казалось, я разваливаюсь на кусочки. Потом сдавило все тело. Это напомнило, как сестры однажды набросились на меня, когда мне было двенадцать. Они потащили меня в маленькую комнатку в подвале, затолкали там в старый шкаф и заперли на щеколду. Сестры посмеялись и ушли. Это самое яркое воспоминание из детства. Я пронзительно кричала, но родителей не было в доме, меня никто не слышал. Я орала, пока не охрипла. С силой колотила по стенкам, потом руки и колени были в синяках. Между досками были широкие щели, не думаю, что я бы задохнулась, но в какой-то момент показалось, что мне не хватает воздуха. Я просидела в шкафу часа два. Мне до сих пор иногда снится тот случай.

– И откуда ты хочешь вырваться, из того вечера? – спросила Флика с таким видом, словно уже знала ответ.

– Из себя. Из всего. Стыдно признаться, но со мной случилась истерика. «Выпустите меня!» Понимаешь? «Отпусти!» Я так кричала.

Глинис пыталась изобразить происшедшее, но выглядела совсем не убедительно. В реальности все было не так мирно. Она царапалась до крови, когда пыталась вырваться из рук Шепарда. На его теле до сих пор остались следы, а она переломала оставшиеся ногти. Она смотрела на Флику во все глаза и тяжело дышала, так сильны были внутренние переживания. Шепард все убрал, и она так и не узнала, разбила ли что-нибудь.

– Я боялась поднять на него глаза, когда рассвело. Я так буянила, что он с трудом уложил меня в постель и засунул в рот таблетку «марципана».

Флику ее рассказ ничуть не встревожил.

– Добавим еще рвоту, и описанное тобой будет похоже на приступ при СВД. Что же касается желания «вырваться» – выход только один, Глин.

– Неправда! – с жаром воскликнула она. – Мне осталось еще шесть химий, и все. Последнее МРТ показало некоторые улучшения. – Она сделала короткую паузу, и стало ясно, что она лжет; сентябрьская томография была даже хуже, поэтому Глинис попросила мужа в дальнейшем беседовать с врачом без нее и не рассказывать о результатах. «Но мы все равно победим болезнь. Существует еще один вариант. Полная ремиссия. Есть и другой выход, в этом все дело».

Флика вскинула брови, заставив Глинис позавидовать тому, что они у девочки есть. Флика старалась быть толерантной.

– Хм, и ты в это веришь.

– Мне больше не во что верить.

– Я уверена, что другой вариант ничуть не хуже.

– Даже не думай.

– А я хочу думать, – помотала головой Флика. – И думаю.

– У всех бывают мрачные мысли. Об этом я тебе и рассказываю. Но ты обязана держаться.

– Это все говорят.

– Что ты имеешь в виду?

– Через год я буду официально совершеннолетней и смогу поступать как сама считаю нужным.

– Угрожаешь?

– Скорее, обещаю. Я устала от того, что своим существованием делаю большое одолжение.

– Моя жизнь ни для кого не удовольствие, – тихо сказала Глинис. – Я лишь мешаю мужу. Порчу ему жизнь.

– Не пори чушь. Ты самое главное, что заботит Шепа, только ради тебя он просыпается утром. Это же очевидно. Очень похоже на ситуацию со мной и моим отцом.

– Шеп с большим удовольствием уехал бы на пустынный остров.

– Пемба – не пустыня. Он показывал мне картинки. Там джунгли и всякое такое. Классно!

Глинис с трудом подавила гнев. Какого черта Шепард показывал девочке фотографии острова, на котором она никогда не побывает?

– Все же я думаю… – пробормотала Флика. – Знаешь, после определенной черты, если всё так всё.

– Дело не в этом. Флика пожала плечами:

– Тебе виднее.

– Мне станет лучше. Я чувствую: однажды мне станет лучше. Выражение лица девочки напомнило ей взгляд свекра. Так

смотрят пастыри на прихожан.

– Я тоже кое-что могу рассказать, – начала Флика, явно желая отвлечься от предыдущей темы, сочтя ее безнадежной. – Я сняла видео для благотворительного фонда по сбору средств на изучение СВД.

– Здорово.

Флика зло рассмеялась, изо рта потекла слюна.

– Не очень, как выяснилось. Мы все были приглашены на премьеру, но моего ролика не было в фильме.

– Почему они его не использовали? Они как-то это объяснили?

– Еще бы. Глава фонда сказал, что не уверен, что у меня достаточно позитивный взгляд. – Она захихикала.

– Полагаю, ты должна воспринимать эти слова как комплимент.

– Может быть. Но настоящая причина не в этом. Я случайно услышала разговор одного из директоров у стойки администратора. Он сказал, что удачно получилось сделать правильный акцент и «скрытый намек» для спонсоров. Дети выглядели «больными», но «милыми». Дошло? Ведь я всего лишь… – Флика закашлялась, – просто «больной» ребенок.

– Мне кажется, ты очень милая.

– Не надо, Глин. У меня, конечно, проблемы с глазами, но я не слепая. – Не будучи курильщицей, Флика иногда начинала говорить низким грудным голосом. – А еще что-то происходит с моими родителями. Они больше не ругаются, а это, как ни странно, дурной знак. Мне кажется, они собрались разводиться.

– Нет! Я в это никогда не поверю! Хотя они могут остаться вместе ради тебя.

– Какая разница, верим мы или нет. Посмотрим. Но меня не покидает чувство, знаешь, будто они просто живут в одном доме, как соседи. Я подозреваю, именно из-за этого Хитер очень поправилась.

– Это плохо. Она всегда была такой хорошенькой маленькой девочкой.

– Хорошенькой, может быть, но уже не маленькой точно. У нее появились друзья, они принимают нейролептики, противосудорожные препараты, риталин и всякое такое, и они все очень толстые. Она жалуется, что набрала вес из-за кортомалофрина.

– А он от чего?

– Это просто леденцы. Лекарство, придуманное моими родителями специально для Хитер, чтобы она чувствовала себя особенной. Они жульничали много лет – до меня дошло только несколько недель назад. Я услышала, как папа ворчал на маму, зачем выбрасывать десять баксов, чтобы получить «рецепт» и купить «лекарство» в аптеке, когда можно просто насыпать в пузырек «Эм энд Эмс». Позже я его спросила, что это все значит, и он раскололся. А Хитер жалуется на «побочные эффекты», хотя на самом деле «побочные эффекты» дает мороженое «Хааген Дацс»… Меня это достало. Думаю, я поступила… плохо. – Флика смущенно улыбнулась.

– Ты ей рассказала.

– Да. Она мне не верила, пока я не растерла в порошок весь пузырек с ее кортомалофрином, размешала в стакане воды и вылила себе в трубку. Ничего не произошло. Меня не увезли в больницу с передозировкой. Тогда до нее дошло – она дура.

– Суровая шутка.

– Да, – улыбнулась Флика. – Но знаешь, мне было не смешно.

– Что сказали родители?

– Ей пришлось подыскивать настоящие лекарства – антидепрессанты. А еще они стали такие вежливые друг с другом. «Джексон, дорогой, будь любезен, передай мне салат». Может, ей и нужен золофт, но от него точно поправляются. За последние пару месяцев Хитер набрала пять фунтов.

– Лучше бы она и тебе одолжила.

– Да уж, и тебе тоже.

– Слушай, что-то нашла для своей коллекции мобильных телефонов? – Сама мысль о том, что кто-то может «собирать» раритеты современных технологий, которые для нее все равно оставались новинками, заставляла Глинис чувствовать себя старухой.

– Нашла настоящую рухлядь 2001 года, – с гордостью заявила Флика тоном человека, отыскавшего на блошином рынке предмет времен Людовика XIV. – Такой огромный, прямоугольный. Если показаться с таким в школе, смеху будет на весь город. А как ты? Когда следующая химия?

Ох, а было время, когда подруги спрашивали: «Над чем ты работаешь?» или «Когда собираетесь поехать за границу?».

– На следующей неделе, – ответила Глинис. – Поэтому я и могу с тобой разговаривать. После предыдущей прошло уже две недели. Но процедуру сделают только в том случае, если анализ крови будет приемлемым.

– Химия – ты мне никогда не рассказывала. Как это? Удивительно, но раньше ее об этом спросили лишь пара друзей. Слово «химия» было на слуху у ровесников Глинис, все привыкли и считали, будто знают, что это такое. Но они не знали.

– Кто-то приходит один, кто-то с сопровождением. Я не склонна быть в компании…

– Неудивительно.

– Все считают меня надменной и заносчивой.

– Что так и есть.

Глинис сама удивилась: стерпела от семнадцатилетней девочки то, чего никогда не простила бы подруге.

– Не стоит меня винить. Слушать, как они хвастаются, чем их вырвало или какая сыпь появилась после последней процедуры… Лучше я посижу одна.

– Я тоже не люблю общаться с больными СВД, – сказала Флика, привычным движением стерев слюну с подбородка напульсником на запястье. – Никто из нас не любит. Летний лагерь еще ничего, но на занятия в группе поддержки мало кто приходит. Родители общаются, а мы просто делаем вид, что нам нравится.

– Честно признаться, я удивлена. Вас ведь так мало. Неужели неинтересно обменяться мнениями?

– Если бы ты была такой, как я, захотела бы смотреться в зеркало? Когда я одна, то стараюсь забыть об этом. У меня даже получается. Я плохо хожу, но все же могу добраться, куда мне надо. Когда я вижу других детей, я понимаю, что они уроды. И я урод. Не хочу этого видеть. И стараюсь не видеть.

– Чтобы ты не думала, что я социально изолируюсь, скажу, что последний раз у меня был разговор в приемной, пока я ждала химию. Мы разговорились, потому что я услышала, что у него тоже мезотелиома, а это как СВД: нас тоже мало. Оказалось, он до сих пор работает. Страшно представить. Я едва двигаюсь, а он кирпичи кладет. Но он не может уволиться, работа нужна для страховки.

– Нам повезло. Мама и Шеп терпят свои ненавистные работы, чтобы обеспечить нам достойный уход.

Своим поведением Флика пробуждала в Глинис желание излить кому-то душу. Но всему есть предел. Не стоит объяснять девочке-подростку, что «ненавистная работа» ее мужа – одна из составляющих мер его наказания. За Пембу, за планы на Будущую-Будущую жизнь, в которой нет места его жене, и за то, что у нее рак.

– Знаешь, – Глинис вернулась к разговору, – иногда со мной ездит Нэнси, соседка, которую я раньше терпеть не могла, а теперь не могу без нее обходиться. Сначала мы прохлаждаемся в приемной, люди проверяют, все ли у них нормально на голове; многие женщины носят косынку, знаешь, как русские бабушки, чувствуешь, словно оказался в прошлом веке.

Мужчины более изобретательны – бейсболки, всевозможные шляпы. Один парень каждый раз приходит в «стетсоне» с серебряной звездой, как шериф на Диком Западе. Перед выходом я принимаю апрепитант, за полчаса до процедуры выпиваю «марципан». Правда, пока жду, еще успеваю принять несколько таблеток. Помнишь кожаную папку для бумаг, которую мне подарила твоя мама, мне с ней очень удобно. Раньше я пользовалась пластиковой папкой. Некоторые посетители приходят в гости с ароматическими свечами, от которых меня тошнит. Но у твоей мамы потрясающий талант делать подарки.

– Да, что касается вещей для больных людей, она спец.

– Ах да, еще забыла про дурацкое состязание за лучшее кресло. Они все одинаковые, как массажные, очень удобные. Однако некоторые приезжают пораньше, чтобы занять место у окна и смотреть на Гудзон. Сомневаюсь, что Эдвард Морган Форстер думал о «Каламбиа пресвитериан», когда писал «Комнату с видом».

– Извини. Давай короче.

– Вот что получаешь, когда откровенничаешь с детьми. Флика скривилась, она не считала себя ребенком.

– Если я поспешу, то успеваю занять хорошее место. Потом начинают развозить напитки, ты не поверишь, прямо как на стадионе «Янки». Так они стараются заставить всех пить, но меня не обманешь. Мне надоело ходить в туалет с капельницей.

Потом мою правую руку опускают в теплую воду, в мое время так подшучивали друг над другом в лагере, клали спящему человеку руку в воду, чтобы он описался. Когда накладывают жгут, меня уже начинает мутить, несмотря на «марципан». Боль от укола почти не чувствуется; мне плохо от самого осознания того, что происходит. Нэнси всегда держит меня за руку и смотрит в глаза, стараясь отвлечь, пока медсестра ищет вену, и пересказывает свои дурацкие рецепты… например, муссов из пакетиков «Джелло», пудингов с консервированным горошком! Сейчас она уже поняла, что мне отвратительна мысль о приготовлении блюд из порошковой смеси, и стала придумывать другие рецепты, к сожалению, не менее омерзительные. И еще более запутанные. Дальнейшее кажется сюрреалистичным.

– Почему сюрреалистичным?

– Медсестра приносит препарат для капельницы в мешочке, похожем на детский рюкзак, только вместо картинки утенка Даффи надпись огромными буквами: «ТОКСИЧНО», лучше бы сразу написали: «Не приближайтесь и на милю к этой гадости, она вас убьет». И это правда. Но все сидят на своих местах и позволяют медсестрам прикрепить их к штативу. Мы листаем журналы или смотрим маленький телевизор, вмонтированный в кресло, пока яд часами растекается по организму. Персонал снует туда-сюда, держа наготове лекарства, словно конфетки, на случай, если кому-то станет плохо. Капельница издает размеренный звук, похожий на кваканье. Тебе будет сложно это понять, но я всегда вспоминаю проигрыватель грампластинок, кажется, что иголка застряла в конце пластинки. Квык, квык… От монотонности происходящего меня клонит в сон. Мы все покорно позволяем вводить себе наркотик, безмолвные, как овцы, как евреи, выстроившиеся в очередь в душ в концлагере. Разве все это не кажется сюрреалистичным? Знаешь, каждый раз у меня возникают своего рода вспышки сознания. Я никогда никому об этом не говорила, чтобы меня не сочли сумасшедшей. Ты смотрела «Звездный путь»?

– Я никогда не слушала проигрыватель, но, к счастью, смотрела «Звездный путь». Мы с папой его обожаем. А мама считает, что это чушь.

– Может, и чушь. Твоей маме давно пора перестать быть такой занудой.

– Даже не надейся.

– Ладно, дело не в этом, помнишь, там есть эпизод об одной планете, на которой раненные в войне должны были войти в будку самоубийств и погибнуть, если компьютер посчитает необходимым. Такое уже случалось в истории, например нацизм. Потом появляется капитан Кирк, разрушает их планы и произносит пафосную речь о том, что сейчас они должны решить, будут ли и дальше убивать друг друга или одумаются и заключат мир. Каждый раз, когда я приезжаю на химию, представляю, как в онкологическое отделение врывается капитан Кирк, изумленно оглядывает несчастных, позволяющих вводить себе этот стрихнин, и в бешенстве начинает выдергивать иглы капельниц. Затем он говорит о том, что это недопустимые варварские методы, что нельзя лечить болезнь ядом. Весь мир сошел с ума. Я уверена, что спустя годы люди будут относиться к химиотерапии с таким же презрением, как сейчас к кровопусканию и лечению пиявками.

В этот момент приоткрылась дверь, и Кэрол просунула голову внутрь:

– Решила проверить, не надоели ли вы друг другу. Глинис пригласила ее войти, хотя здоровым людям было

здесь не место, они были чужестранцами, прилетевшими с другой планеты, где царит благополучие и нет места боли; атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Глинис поспешно сменила тему и стала расспрашивать Кэрол об отношениях с мужем, пока неожиданно не поняла, что подруге это совершенно неинтересно. Присмотревшись, она увидела, что Кэрол выглядит усталой, под глазами залегли темные тени, чуть менее заметные в полумраке спальни; казалось, ее не заботит никто и ничто, даже Флика. Глинис сказала, что на следующей неделе ей предстоит еще один «химический коктейль», и Кэрол постаралась ее приободрить.

– Этого не произойдет, – сказала Флика, обернувшись уже стоя в дверях. – Пиявки будут существовать всегда.

Она говорила о пиявках, остановившись на пороге, но Глинис вспомнила, что, когда она только переехала в Нью-Йорк и жила в маленькой квартирке еще до знакомства с Шепардом, у нее появились тараканы. Конечно, это было неприятно, но вместо того, чтобы постараться их вывести, начинать всю эту возню с борной кислотой и прочей дезинфекцией, она постаралась их просто игнорировать. Буфет стоял не вплотную к стене, образуя щель, где она хранила бумажные пакеты из супермаркета, которые стали однажды подозрительно шуршать. Она поняла, что там у тараканов гнездо, но ничего не предпринимала, и теперь приготовление завтрака сопровождалось тихим шелестом. Она передвигалась по кухне от плиты к холодильнику высоко подняв голову, стараясь не поворачиваться в ту сторону, откуда доносился шорох. Тараканов стало так много, что их гнездо превратилось в огромное темное пятно на стене, но она никогда его не разглядывала, представляя, что это всего лишь тень.

Осознание этого было самым ярким с тех пор, как она услышала от врача свой диагноз. Происходящее – всего лишь темное пятно, тень, которую она упорно старается не замечать, не позволяет себе мысленно обращаться в ту сторону; не смотрит туда, где кипит жизнь, считая это не действием, а лишь игрой света. Она предпочитает не обращать внимания на то, что пятно увеличивается в размерах, и чем больше оно становится, тем упорнее она его игнорирует. Но по ночам оттуда доносятся едва уловимые звуки, словно кто-то перебирает лапками по шуршащей коричневой бумаге.