Определенные обстоятельства способны убедить человека, что секс – не главное в жизни. Со временем некоторые ощущения делаются острее, тогда тактильные ощущения, стоящие титанических усилий и берущие за живое, становятся своего рода компенсацией. Отсутствие физических наслаждений позволяет сильнее прочувствовать все прочие прелести жизни, льющиеся словно из рога изобилия в фантасмагорических снах.

Мысленно застряв на этом выражении прелести жизни в фантасмагорических снах, Джексон уже больше ни о чем другом не мог думать. Какие такие прелести жизни? Работу он ненавидел. Так называемый «лучший друг» стал тем единственным человеком, которого он больше других предпочитал избегать. Старшая дочь передвигалась все с большим трудом, так что скоро придется покупать ей инвалидное кресло. Младшую невозможно было отвлечь от мыслей о полноте и оторвать от вредной калорийной пищи, к тому же на ее округлившемся лице застыло выражение оскорбленной невинности за то, что ее много лет надували с кортомалофрином, а слово «плацебо» она начисто отказывалась понимать. И жена… Она всегда рядом, но недосягаемая, словно живет в параллельном мире; у него появилось ощущение, что все его крики, махи руками, прыжки вверх и вниз с целью привлечь к себе внимание совершенно бесполезны, поскольку их никто не замечает, словно он умер. Он будто уже не жил с женой, а регулярно ее навещал. Казалось, она лишь изредка замечает, что бутерброд был съеден, а в корзине для белья появилась еще одна пара носков, и принимает это за вторжение в жизнь потусторонних сил.

Более того, каждый рекламный плакат краски для волос в метро или ролик по телевизору, эротический фильм в ночной программе или соленые шуточки на работе – все лишь подтверждало тот факт, что секс – вещь чрезвычайно значимая. С такой перспективой на будущее, внезапно ставшей черно-белой, Джексон осознал, что не понимал всей важности секса до тех пор, пока не потерял возможность его иметь. Он был изгоем, лишенным не только самого процесса, но и всего, что с этим связано в гораздо более общем смысле слова: нежных прикосновений, интимного перешептывания и многозначительных взглядов, улыбок и кокетливого желания поправить его каштановые кудри, когда пальчики, словно невзначай, касаются лба, а он потом весь день напряженно вспоминает этот момент. Больше всего он скучал именно по этим намекам и жестам, ему не хватало той энергии, которой они заряжали, секс – это не цель, это топливо для ее достижения. Джексон не ощущал вкус еды и стал есть больше. Выпивка больше не вызывала эйфории восторга, а, напротив, делала его желчным; все же, не теряя надежды, что еще одна бутылка пива вернет ему ощущение радости былых лет, он пил все больше. Странно, но, когда он полез в холодильник за очередной бутылкой, Кэрол бросила на него пронзительный взгляд, заметив который он подумал, что его несуеверная жена начала верить в привидения. Но не только его жизнь наполнилась муками голода, существование Кэрол тоже стало блеклым, бесцветным, пустым, она была жертвой собственной ошибочной комбинации, построенной на нежелании прощать.

Кроме того, из-за долгов по кредитной карте у него появилось ощущение, что за ним следят. На улице Джексон краем глаза замечал рядом очертания незнакомой фигуры или отмечал шорох в кустах за спиной, мучился ощущением присутствия кого-то, но, поглядев по сторонам, видел лишь соседскую собаку или покачнувшуюся от ветра ветку на дереве. Однако ощущение не покидало его. Сумма долга была куда внушительнее, чем предполагала Кэрол. Последнее время он стал лично оплачивать коммунальные счета, а жена занималась только страховкой. Чтобы она не была в курсе его долгов, он завел еще две карты, и счета приходили в офис; по остальным трем он платил через Интернет. Он постоянно думал о том, что чувство собственной порочности, бесполезности и неминуемо надвигающейся катастрофы сродни проявлению рака у Глинис. Он не умалял всей серьезности ее заболевания, но сходство их положения казалось очевидным; у Джексона был фискальный рак. Даже когда он думал о своем положении дел в целом, о той несправедливости и испорченности, поедавшей его изнутри, должно быть, он испытывал то же чувство, что и Глинис, просматривая рецепты по телевизору, которые она никогда не будет готовить, и ощущение несправедливости и испорченности поглощало и ее. Смертельная болезнь стала причиной ее человеческой несостоятельности. И Глинис, и Джексон с ужасом ждали, что наступит тот день, когда в дверь постучатся сотрудники коллекторского агентства и потребуют отдать все, что у них осталось.

Человек вполне способен, например, начать курить, зная, что смертельно болен… Совсем юные девушки отказываются от контрацептивов, потому что уже однажды забеременели… Больной ожирением подумает, что уже весит шестьсот фунтов, так зачем отказываться от куска кокосового кекса, если так хочется… Джексон настолько глубоко провалился в финансовую яму, что не очень бы переживал, стань она на пару дюймов глубже. Кроме того, имела место петля с обратным действием: долги заставляли страдать. Чем больше будет сумма долга, тем спокойнее он будет к нему относиться. Он должен был бы чувствовать себя хуже от осознания мысли, что поставил под угрозу не только собственное будущее, но и будущее жены, детей, поэтому, чтобы наказать себя, он еще больше влезал в долги. Ему требовалась то новая рубашка, то именно то, что рекламировали в магазине, Джексон с удивлением и удовольствием выяснял, сколько денег можно потратить, не улучшив при этом своих жизненных условий и не купив ничего ценного. Мотовство стало для него своеобразной игрой, некоторым развлечением в общем процессе самобичевания. А самое главное, что никто и ничто не могло его остановить. Будучи словно одурманенным, он мог в порыве щедрости потратить пятнадцать тысяч долларов на десять минор, при этом указать номер счета и пароль на сайте интернет-магазина.

Естественно, дом потерять он не хотел. Дело не только в том, что сумма займа на дом была огромной, но еще и в том, что они до конца не выплатили ипотечный кредит. Но все это казалось абстрактным. Они жили в доме. Туда возвращался каждый день после работы. У него был ключ. В шкафах висела его одежда; в холодильнике хранилась купленные им продукты; почта ежедневно приходила на этот адрес. Дом представлялся в его воображении трехмерным огромным пространством, до которого так просто дотянуться рукой, в котором он провел большую часть супружеской жизни, лишиться которого совершенно невозможно, а раз он этого не понимает и не допускает, значит, этого не случится.

Иногда Джексон мысленно возвращался во времена работы в «Наке» и с горечью вспоминал, как они с Шепом работали бок о бок – тогда они фактически вместе управляли компанией и сами выполняли работы, лишь изредка нанимая водопроводчиков или электриков, де-факто они были компаньонами. Продав «Нак», Шеп просто обязан был отдать его долю. Оформить на бумаге то, что существовало на практике. Фирма была продана за миллион, и он получил бы свои пять сотен штук, что позволило бы ему без проблем выплыть из этого океана долгов. Впрочем, будь он партнером, он мог бы и воспротивиться продаже, и Шеп, наняв управляющего, мог бы спокойно удрать в навозную кучу в любой стране третьего мира. Но он мог на него повлиять, – тогда у них еще были вполне доверительные отношения, – заставить признать, что Пемба, как и все его прошлые сумасбродные идеи с отъездом, – всего лишь сумасшедшая фантазия, которую не следует вносить в реальную жизнь. Тогда и по сей день они управляли бы фирмой, которая благодаря Интернету выросла в несколько раз в цене, и не какой-то чертов Погачник, а он, Джексон Бурдина, был бы сейчас весьма состоятельным человеком.

Вернувшись домой и поднявшись в спальню в один февральский день, Джексон понял, что это был еще и День святого Валентина. В голове даже мелькнула мысль, что стоит воспользоваться моментом и постараться совершить поступок, способный растопить сердце Кэрол, невзирая на то что все предыдущие его попытки провалились. Он даже представил: дюжина роз в красивой вазе, жест эффектный и не требующий особых усилий. Шоколадные конфеты, предусмотрительно спрятанные на самую верхнюю полку, где их не найдет Хитер. Поцелуй в щеку, почти формальный. «Зачем, Джексон, впрочем, очень мило», – сказано равнодушно, как-то бесцветно, таким тоном жена отвечала на звонки с номеров, которые были внесены в семейный «черный список». Кроме того, она лично внесла в этот список и собственного мужа.

Неужели он не заслужил подарок на День святого Валентина? Почему вместо очередной фланелевой рубашки не надеть что-то более привлекательное и не преподнести ему то, по чему он так соскучился?

Джексон никогда раньше себе такого не позволял, но, поскольку Погачника не было в офисе и Шеп взял очередной «отгул», он наплевал на протекающие краны и завел в поисковой системе «эскорт-услуги» и «бруклин нью-йорк».

Сердце бешено колотилось, пульс зашкаливал, он сидел и ждал последнего оплаченного кредитной картой заказа в кофейне «Старбакс» на Пятой авеню. Девушка, которую он выбрал по фотографии на сайте, была длинноволосой шатенкой с пышной грудью и томным выражением лица. Он скучал по игре в кошки-мышки, когда жена дразнила его, кокетливо сопротивлялась, и ему очень хотелось вспомнить об этом вновь. Он несколько минут оглядывал посетителей, стучащих по клавишам портативных компьютеров, расположившихся рядом с чашками капучино, и смог узнать свой подарок ко Дню святого Валентина только по красным колготкам, упомянутым ею во время разговора по телефону. Правда, она заметила его первой и бодро помахала рукой; он похолодел и успел лишь бросить безнадежный взгляд на дверь, через которую еще мог спастись бегством – Каприз (или как там ее зовут) уже стояла перед ним.

– Извини, – сказал Джексон, машинально отодвигая стул, о чем немедленно пожалел, поскольку намеревался скорее все выяснить и покончить с этим. – Ты не девушка с фотографии.

– Ах, дорогой, так всегда бывает, – сказала она и рассмеялась. – Понятия не имею, где они берут это фото. Хочешь кофе?

Он бы предпочел двойной бурбон. Однако Джексон позволил ей заказать кофе, решив лучше ее рассмотреть, и через некоторое время понял, что она склонилась над ним, вопросительно подняв бровь, ожидая купюры. У него была только десятка. Пока она стояла в очереди, он разглядел, что фигура у нее неплохая, но задняя часть тяжеловата. К счастью, он сделал заказ на одном из самых дорогих сайтов, поэтому девушка не явилась на встречу в вульгарном наряде с перьями, а надела стильный черный костюм, выгодно подчеркивающий фигуру. Его расстроила подмена, но, по крайней мере – слава богу – Каприз была белой. Ее даже можно было считать блондинкой – волосы она красила, – и Джексон с тоской подумал о тех днях, когда женщины держали такие вещи под большим секретом и никогда не выходили из дому, если был виден хоть миллиметр темных корней, а вот у его сопровождения они отросли уже на целый дюйм. Грудь, как он заметил, приглядевшись внимательно, была ненатуральной. Возможно, любая женщина кажется хорошенькой, когда ей чуть за двадцать, но у этой пропорции лица были далеки от совершенства. Конечно, люди уже привыкли к чертам, например, Джулии Роберте, но, разглядывая уличную проститутку, невольно критикуешь ее большой рот.

Пока он попивал самый дорогой кофе за день – чашка стоила всего пару долларов, но она не вернула сдачу, – до Джексона внезапно дошло, что встреча была назначена в публичном месте ради того, чтобы она могла к нему присмотреться. Самый верный путь, который должен казаться нормой, представлялся невообразимо скучным.

– Итак, давно занимаешься… этой работой?

– Не волнуйся, не вечность, – отмахнулась она, и Джексону на мгновение показалось – как это можно было понять всего через минуту? по выражению глаз? – что она совсем не глупа. – Зарабатываю на обучение в колледже в Бруклине, буду специалистом по подбору кадров. Знаешь, то, что называют «менеджер по персоналу». Вот я и решила, что такая работа – самый лучший способ узнать людей и получить базовые знания по вопросам подбора кадров.

Похоже, она не впервые использовала эту шутку, по крайней мере, она сработала и немного разрядила обстановку. Когда они выходили из кафе, он рассказывал ей о своей (на удивление нудной) работе, добавив, что в свободное время пишет книгу. Тем и хороши случайные встречи, что всегда можно приврать. Ведь совсем не обязательно признаваться, что он пока придумывает заголовок. Он даже проверил, как она отреагирует на один из последних: «Миф законопослушного гражданина»: Как нам, легковерным тихоням, забивают мозги дерьмом, или Вы даже не представляете, сколько всего вам может сойти с рук, если у вас есть яйца.

– Книга будет о том, как нами манипулируют, чтобы мы все действовали по одной программе, – объяснял он, с присущей ему живостью и энтузиазмом, когда они уже были на улице. – Знаешь это реалити-шоу «Всемирное полицейское видео»? Какой-нибудь лузер на пикапе мчится со скоростью сто миль в час по встречке, а за ним наши доблестные люди в синем. Разве злодеям удавалось уйти от блюстителей закона? Ни разу! В конце клипа их всегда ловят и валят мордой в грязь. Это и есть социальная инженерия без всяких тонкостей. Преступникам не откупиться. Нет шанса избежать наказания. То же самое показывают и в сериалах типа «Закон и порядок». Никто никогда не уходил от них с добычей. Все это обычная пропаганда.

Он стоял на холодном ветру с проституткой и рассуждал о полиции. Ее это явно позабавило.

– Знаешь, у тебя нет причин для беспокойства.

– Я и не нервничаю, – сказал он. – Я так всегда разговариваю.

– Тогда неудивительно, что тебе понадобились услуги эскорт-агентства.

Она опять шутила. Ему должно было это нравиться. В конце концов, он не сможет сделать это без эмоций, холодно и равнодушно; не в его характере. Ему хотелось казаться привлекательным. Хотелось произвести на нее впечатление, хоть это и звучит высокопарно.

– Гонорея не заразна, – произнес он, и слова набатным звоном отдались в голове. – Ох, я хотел сказать логорея. Понимаешь, моя жена, что называется, человек немного холодный. – Она промолчала, но не смогла скрыть улыбку. – Да, да, ты уже слышала. Моя жена фригидна. Нет, она не фригидна. Все дело во мне. Она просто великолепна. – Он едва сдержался, чтобы не добавить: «И выглядит в сто раз лучше тебя».

– Не стоит извиняться, Джонатан. Ну что, может, выпьем и поедим?

– У меня мало времени. Давай сразу к делу?

Он звонил Кэрол сегодня днем и сказал, что задержится на пару часов, что ему надо проконтролировать, как мастера перевесят полки на кухне, потому что там надо было оставить еще место для холодильника всего два фута шириной, а они сразу этого не сделали. Он объяснялся долго и путано, хотя был уверен, что Кэрол его вовсе не слушает. Самым страшным оказалось то, что врать для него ничуть не сложнее, чем говорить правду. Последнее время они оба только и делали, что лгали друг другу, перегружая речь большим количеством ненужных деталей. Вот почему ложь при создании литературного произведения приносит человеку облегчение. Это честная ложь.

Каприз привела его в чистенькую гостиницу, расположенную на Юнион-стрит, от трогательного вида которой внутри все сжалось. Он был весел и бодр, когда оформлял номер, стоимость которого заставила его еще больше превысить лимит по кредитной карте «Виза». Номер был наверху, тканевый абажур лампы с кистями; по-домашнему милое покрывало в технике синели на кровати, литографии с изображениями Бруклинского моста 1883 года. Помещение, как ни странно, было очень уютным.

Джексон принялся изучать картины на стенах, медленно расстегнул две верхние пуговицы на рубашке, дальше не смог.

– Знаешь, через неделю после открытия этого моста произошла трагедия. Кто-то из зевак крикнул, что мост рушится. И все в панике бросились бежать. Затоптали двенадцать человек.

Каприз прижалась к его спине и сунула руки в карманы брюк.

– Что ты говоришь!

– Смеешься надо мной.

– Ты прав, – с готовностью признала она.

Джексон резко повернулся к ней лицом и сжал руками бедра, удивляясь непривычным очертаниям. Через тонкую ткань блузки он ощущал жар ее тела, ведь именно этого он так хотел. Он не любил запах духов; Кэрол была равнодушна к парфюмерии, но вот что действительно его волновало, так это терпкий мускусный аромат ее кожи, он чувствовал его, когда она весь день возила туда-сюда Флику, вытаскивая и опять сажая ее в машину, – глубокий, тяжелый запах гнилой древесины. Уж если бы он задался целью повторить все до мельчайших деталей, должен был заставить Каприз надеть грязную футболку Кэрол.

– Ты тоже никогда не целуешься? Я читал, вы не очень это любите.

– Ты читал. – Она слегка коснулась его губ. – Думаю, проблема в том, что ты очень любишь книги, дурачок.

Дурачок.

– Опять смеешься.

– Ты, наверное, еще читал, что все это отвратительно и грязно. Знаешь, иногда я по-настоящему получаю удовольствие. А ты забавный.

Джексон повалил ее на кровать, едва она скинула узкую юбку и жакет, по-домашнему аккуратно повесив вещи на стул. Красное белье и чулки сделали свое дело, очень умелый ход.

Кэрол носила белье попроще… Не стоит думать о Кэрол, хотя выбора у него, похоже, нет.

Скоро настанет момент, когда нужно выключить свет.

Каприз прижалась к нему. У нее красивые ноги. У Кэрол бедра стали… Ого, а девочка верно выбрала себе дело. Кэрол никогда… Восхитительные колени скользнули по его ноге… Джексон вздрогнул, когда она слишком сильно надавила на ширинку, но все же это было нежно и приятно, и он подумал, что нет ничего страшного, что мужчина испытывает определенные чувства. Она расстегнула его рубашку и брюки, легкая прохлада, долгожданное освобождение от трусов, может, она сначала поработает ртом, давай, крошка…

Каприз вздрогнула и отпрянула:

– Это что?

– А ты как думаешь? Она встала на колени.

– Что-то случилось или ты родился с дефектами?

– Я родился совершенно нормальным! – По крайней мере, Кэрол пыталась убедить его именно в этом.

– Слушай, извини, но я не могу. – Каприз встала и принялась натягивать блузку.

– Почему? Денег мало? Тебе надо всего лишь трахнуть меня, а не полюбить.

– Не могу, он слишком… Послушай, мне не до такой степени нужны деньги, ясно? Не думаю, что тебе вернут деньги за отель, но в агентстве я договорюсь. Есть и другие конторы… Попробуй договориться с теми, кто специализируется на инвалидах – на особых случаях.

Джексон вскочил и натянул брюки.

– На особых случаях? Это же просто рубец, я не идиот!

– Как бы то ни было, это не моя печаль.

Женщина в панике собиралась. До недавнего времени невозмутимая, она нервничала настолько, что на лице появилось выражение, с которым обычно главная героиня в триллере ловко открывает дверной замок шпилькой для волос, а в следующую минуту в окно врывается киллер.

– Удачи с книгой! – На выходе она вспомнила о вежливости. – Буду искать ее на прилавках.

* * *

Следующим утром, когда Шеп приехал на работу, Джексон был уже в офисе. Шеп опоздал – уже не в первый раз. Джексон хотел его перехватить, но в дверях уже подстерегал Погачник. Провожаемый насмешливыми взглядами коллег, Шеп прошел на свое место, снял дубленку и остался в яркой гавайской рубашке. Джексон обратил внимания, что короткие рукава позволяют разглядеть все еще крепкие мышцы рук, которыми он сам теперь не мог похвастаться. Тем временем Шеп стянул теплые брюки, под ними были легкие шорты, такие предпочитал носить Погачник летом, правда, сейчас был февраль. В довершение всего он включил маленький портативный вентилятор. Причиной этой многолетней войны был термостат (уже в 10:00 он показывал почти Девяносто градусов), и если уж Шеп хотел этим окончательно настроить босса против себя, то стоило появляться вовремя. В поведении друга что-то казалось непривычным, он стал неуравновешенным и беспечным, но при этом оставался тихим, манера поведения и состояние Шепа очень подходило под его выражение из нового названия для книги: Мозги его были забиты дерьмом. Все в офисе сидели, молча уставившись в экраны мониторов, предоставляя Шепу и Погачнику сконцентрироваться друг на друге.

– Рад, что ты к нам присоединился, Накер, – сказал начальник. – Не могу поверить, что ты нас осчастливил. Чем мы заслужили такую честь? Великолепный лорд Тунеядец снизошел до трущоб и явился на работу.

– У жены вчера была очень высокая температура, – спокойно ответил Шеп, не поворачивая головы, и поправил вентилятор. – Какая-то инфекция. Я всю ночь провел в больнице.

– Хронические опоздания и прогулы – повод для увольнения, это признает любой суд, в который ты меня потащишь.

– Да, сэр. Я согласен, в случае, если человек просто любит поспать подольше, надо принимать решительные меры. Но это не относится к тому, кто даже не ложился.

– Значит, при том, что ты являешься сюда, когда соблаговолишь, я еще должен и сочувствовать тебе?

– Нет, сэр. Я полагаю, вам следует принять во внимание исключительные обстоятельства, сложившиеся в моей семье, что я и жду от такого разумного руководителя, как вы.

– Но я не разумный. Ты уволен, Накер.

Шеп похолодел. Он смотрел на экран невидящим взглядом.

– Сэр. Мистер Погачник, я понимаю ваше недовольство и обещаю впредь являться вовремя и работать столько дней в неделю, сколько позволят сложившиеся обстоятельства. С вашего разрешения, сейчас я хотел бы заняться своими прямыми обязанностями. Накопилось очень много жалоб на брак в работе. – Он замолчал, и Джексон, казалось, слышал, как он добавил про себя: «Некогда безупречной, а теперь некачественной». – Надо отреагировать. Как вы знаете, жизнь моей жены зависит от страховки, которую оплачивает эта компания. Посему я умоляю вас пересмотреть свое решение.

– Не повезло тебе, Накер. Я не жену твою нанимал, и я не держу хоспис. Если у тебя проблемы, обращайся в конгресс. А теперь собирай свои манатки и убирайся.

Погачник угрожал и раньше, но на этот раз все было по-другому. И не имеет значения, что босс и сам был человеком не вполне пунктуальным; игра закончена.

Осознав, что этот веснушчатый толстяк не собирается идти на уступки и такой опытный работник уже никому не нужен, Шеп неожиданно расправил плечи и расслабленно опустил руки. Всем своим внешним видом он давал понять, что совершенно спокоен, как давний приверженец йоги. Губы растянулись в загадочной улыбке. Он выглядел невозмутимым. Джексон все понял. Когда на протяжении долгого времени ты постоянно находишься в страхе, то, когда положение дел меняется и тебе уже нечего бояться, наступает облегчение. И ты принимаешь это. И радуешься даже плохому, поскольку нет ничего хуже постоянного страха. А то, что уже позади, больше не пугает.

Шеп встал из-за стола и прошелся по комнате в поисках картонной коробки, он на глазах превращался в того, прежнего Шепа, человека, которому Джексон, как ни стыдно признавать, старался подражать. Даже походка стала более уверенной, и он уже не напоминал пресмыкающегося перед начальством подхалима, каким был совсем недавно. «Хладнокровный Люк» вернулся. Только сейчас Джексон понял, как скучал по прежнему Шепу: сильному, самодостаточному, храброму. Человеку, на которого можно положиться в любой ситуации, который не забудет накормить вашу собаку или полить цветы, если вы уехали в отпуск, и всегда положит запасной ключ от дома на прежнее место. Всегда даст другу в долг, будь то пять баксов или пять тысяч. И никогда об этом не напомнит. Надежный, щедрый человек, относящийся к вымирающему роду в стране, где каждый стремится все получить бесплатно и не упускает случая этим воспользоваться. У него было весьма необычное хобби мастерить фонтаны, которое многие считали глупым и смешным, но Джексон прежде всего находил его опасным для Шепа Накера, поскольку они были для друга неиссякаемым источником чистоты и свежести, столь редко встречающихся в современном прагматичном мире. При всей своей доброте и работоспособности, он мечтал лишь об одном: быть свободным. Теперь хотел он или нет, но получил именно свободу, жаль только, что время было выбрано так чертовски неудачно.

Сердито сверкая глазами, Погачник, казалось, был не удовлетворен происходящим, несмотря на то что смог наконец выполнить свои угрозы: когда человек совершил то, чего долго желал, невольно испытывает сожаление, что теперь ему не о чем мечтать. Шеп тем временем обошел офис, обмениваясь веселыми шуточками с коллегами, пожимая руки, то и дело похлопывая кого-то по плечу. Несмотря на наряд бездомного бродяги, живущего на пляже, любой человек, переступивший порог офиса, сразу бы угадал в нем истинного начальника, по непонятной прихоти облаченного в гавайскую рубашку. Он таким и был. Этого Погачник и не мог стерпеть, в этом и была действительная причина увольнения. Каково бы ни было официальное положение дел, Шеп всегда был в этой конторе боссом, а Погачник был и останется простым работягой, хоть и смог, наконец, избавиться от Накера.

Благодаря запрету Погачника на «обладание личным имуществом», Шепу не пришлось складывать рамки с фотографиями и прочую мелочь, уход был довольно быстрым. Остановившись в дверях с перекинутой через руку дубленкой и парой коробок под мышкой, Шеп оглядел помещение. Веб-дизайнер не сдержался и выкрикнул:

– Эй, Накер, что-то забыл?

– Только тебя!

В офисе раздался дружный смех.

– Возьми меня с собой!

Джексону было приятно, что Шеп попрощался с ним лично; он не хотел оставаться для него всего лишь одним из коллег.

– Давай помогу, – сказал он и взял одну из коробок с бумагами.

– Спасибо, – ответил Шеп, и они вместе вышли из офиса. Молча они дошли до машины.

– Мне пришлось продать «гольф», на котором ездила Глинис, – медленно произнес Шеп, закрывая багажник. – Слава богу, она пока не заметила.

– Она все еще надеется опять сесть за руль?

– Видимо. Ох, понятия не имею, о чем она думает.

– Живет в своем мирке, – кивнул Джексон. – Мужественно все терпит.

– Да. Можно сказать и так. Знаешь, ты возвращайся. А то и тебя уволят. Он шанс не упустит.

– Пошел он. Не представляю, как я буду работать здесь без тебя.

– Ты еще сам себя удивишь. Не считай себя обязанным совершить ради меня какой-то поступок.

– Не волнуйся, если я и совершу поступок, то только ради себя.

Забавно, но его слова прозвучали невыразительно. И остроумие, и другие чувства молчали. Свет даже не блеснул. Но все сказанное было правдой, Джексон действительно не мог себе представить, как выдержит хоть день в офисе, по температуре напоминавшем южный курорт, без Шепа – для Джексона он стал местом передышки, в определенном смысле чем-то похожим на Пембу – тем единственным островком, куда он мог сбежать. Для него это стало целью, попаданием в яблочко на нарисованной им же самим мишени и не из-за отсутствия воображения или желания, а-ля Глинис, стойко переносить трудности. Это было не отрицание, а осознание: невозможно представить, что он еще раз войдет в эти двери и позволит вновь себя использовать, тупо и бессмысленно, став таким же, как большинство населения, находящегося под властью правительства, нет, потому что этого не будет. Этому никогда не бывать.

– Я подумал, – осторожно заметил Джексон, – что у меня сегодня отгул.

Шеп пожал плечами:

– Тогда, может, прогуляемся? Проспект-Парк, как в старые добрые времена. Раз уж с сегодняшнего дня у меня каждый день «отгул».

– Только если наденешь куртку. Даже смотреть на тебя холодно. – Шеп стал натягивать одежду. – И штаны тоже.

Шеп опустил голову, глянул на свои голые ноги и усмехнулся.

– Лучше не надо. Такой сумасшедший внешний вид соответствует моему настроению.

– Ты похож на психа.

– Так и я об этом.

Они пошли вниз по Седьмой авеню. И вновь в воображении мелькнул затуманенный образ далекой Пембы, словно сфокусированный в объективе камеры: Джексон внезапно отчетливо осознал, что это их последняя совместная прогулка. Сейчас они последний раз свернули на Девятую авеню.

– Ну и как ты? – задал вопрос Шеп с той же интонацией, что и Руби когда-то спрашивала сестру в больничной палате.

Джексон на мгновение прислушался к себе и отчетливо ощутил, как похолодело все внутри – долги по кредитным картам, ведь он уже давно превысил все лимиты и по «Визе», и по «Дискаверкард». Операция, последующее воспаление, желание измениться, приведшее к плачевным результатам. Он вспомнил о произошедшем на Юнион-стрит, о том, что даже за деньги женщина отказалась спать с ним. Однако об этом было поздно и долго рассказывать. А главное, его откровения уже ничего бы не изменили. Возможно, это было бы и не бесполезно, по крайней мере, появилась бы тема для разговора. Им это было необходимо; был нужен толчок. Причина была не очень подходящая, но весьма значительная, чтобы заострить на этом внимание. Что же до истинной причины, Джексон не хотел даже мысленно ее формулировать, поскольку все эпитеты казались сложными для понимания; именно сегодня он смог избавиться от Терапии Кредитными Картами и не хотел даже самому себе ничего объяснять.

Однако порыв друга невозможно было оставить без ответа, он обязан был поделиться наболевшим.

– Флика очень плоха. Это неотвратимо, помочь ей невозможно. Мой брак трещит по швам, и то, что расставание не-неотвратимо, совсем не значит, что его можно предотвратить.

– Очень тебе сочувствую. Что произошло?

Джексон старался быть откровенным, но не вдаваться в подробности. Из них двоих именно у Шепа сейчас были серьезные проблемы, он не имеет права вести себя эгоистично. Откровенно говоря, он чувствовал себя неотъемлемой частью того плана, который Шеп разрабатывал многие годы, и рассматривал перспективу обозначения собственной Пембы не абстрактно, а как существующий остров мечты. Пожалуй, впервые в жизни Джексон не казался самому себе законченным эгоистом.

– Честно говоря, я всегда считал, что не заслужил ее. Она красива и способна с честью выполнить все, что задумала, она талантлива во всем, будь то ландшафтный дизайн, работа в Ай-би-эм или уход за ребенком с такой страшной болезнью, что она встречается только еще у трехсот пятидесяти человек во всем мире. К тому же она просто хороший человек. Думаю, с годами она стала разделять мое мнение. Я ее не заслуживаю.

Джексон говорил мягким, спокойным тоном, его речь напоминала философское размышление, Шеп повернулся к другу и окинул его тяжелым взором, увиденное, а возможно, скрытое, его встревожило настолько, что он не нашелся что ответить.

Они вошли в парк, и Джексон вспомнил, как они гуляли здесь около года назад, оживленно болтали, и Шеп тогда восклицал, что никогда бы не допустил, чтобы у Глинис была какая-то дешевая страховка; он переступил через себя, обеспечил ей первоклассное медицинское обслуживание, сыграв роль коронованного Ангуса, а Глинис все равно умирала. Собственная неспособность помочь не казалась ему малодушием, просто он был человеком чувствительным. Почему судьба только пополняла список невзгод, которых он стремился избежать: Флике с каждым днем становится все хуже; Глинис может не выдержать битвы с раком; Хитер стала еще толще и страдает, что не может найти парня, в довершение всего он вынужден был признаться Кэрол в непомерных долгах и в том, что на их доме вскоре может появиться табличка «Продается»; и все это помимо неурожаев, краха фондовых рынков и ураганов, информация о которых обрушивается на тебя, едва встаешь утром с кровати. Если считать, что фортуна – всего лишь редкие поблажки злого рока, то он был самым счастливым человеком на свете.

Джексон ждал, когда Шеп поднимет вопрос о потерянной страховке. Вместо этого он заговорил об отце.

– Мне стыдно, что я его почти не навещаю, – сказал Шеп. – Не могу заставить себя приблизиться к нему из-за этой проклятой си-дифф, боюсь навредить Глинис. Врачи никак не могут с ней справиться. Снова и снова пичкают его антибиотиками. Я даже не сдержался в разговоре с медсестрой несколько недель назад. Представь: я попытался объяснить ей, что им необходимо соблюдать гигиену, для начала просто мыть руки. Знаешь, как она отреагировала? Рассмеялась. Сказала, что они проводили лабораторный эксперимент. Если в чашке Петри смешать вещества, содержащие си-дифф, и дезинфицирующие средства, число бактерий увеличивается.

– Разве эта дрянь не должна их уничтожать? Эй, друг, такими организмами надо восхищаться. Сейчас много пишут о том, что когда-нибудь на Земле появится иная форма жизни, более развитая. Я считаю, будущее за микроорганизмами. Через несколько тысяч лет на Земле не останется ничего, кроме плесени, вшей, вирусов и стрептококков.

– Ты говоришь так, будто рад этому.

– Да, – сказал Джексон. – Безмерно.

– Папа еще больше похудел, говорят, это очень плохо. Когда я с ним разговаривал последние несколько раз, он поразил меня такими высказываниями, что я усомнился, действительно ли он стал немощным стариком. Он заявил, что больше не верит в Бога.

– Не может быть, – поразился Джексон. – У него просто было плохое настроение, или он решил над тобой поиздеваться.

– Он был совершенно серьезен. Сказал, что чем ближе подходит к концу, тем отчетливее осознает, что ждать нечего. Говорил, что сам не понимает, почему ему потребовалось столько времени, чтобы понять такую простую истину – раз ты умер, значит, умер. И еще добавил, что после стольких лет преданного служения Богу и церкви он заслужил лишь унижения, много месяцев унижений – лежать в дерьме и терпеть грубость толстой нервной медсестры-китаянки с холодной грубой губкой в руках. Он вспоминал о том, что прихожане много раз говорили ему об этом, когда в семье умирал ребенок или когда люди переживали страшную аварию и буквально возвращались с того света, но он их не слушал, а теперь сам все понял.

– Весьма изощренно.

– Я считаю это ужасающим.

Джексон остановился и повернулся к другу:

– Я всегда думал, что ты далек от этой христианской ерунды.

– В принципе да. Вернее, так оно и есть. Неплохая сказка, но все это кажется слишком фантастичным – истории о Сыне Божьем, непорочном зачатии и прочем. И во всех религиях речь идет лишь об одном виде жизни, только на этой планете, вращающейся вокруг единственной яркой звезды, словно это центр всего мироздания, венец творения – возникают подозрения, что это не так, верно? Когда поднимаешь глаза к небу и видишь так много всего? И еще то, что мы с Глинис неоднократно наблюдали в поездках по бедным, действительно очень бедным странам: зловонные стоки, болезни, маленькие дети, гибнущие от несметного количества микробов в воде… Разве это не наводит на мысли, что никто этим не управляет – по крайней мере, не вселенская мудрость. Несмотря на веру отца, мне всегда было спокойнее думать, что это не так. Если я считаю, что ничего высшего не существует, а теперь и он пришел к такому выводу… Я не знаю. Все непросто. У меня какое-то странное ощущение. Я задумываюсь о том, что должен делать, если меня волнует судьба отца. Иногда мне кажется, что надо поговорить с ним и заставить вновь поверить в то, во что, впрочем, сам не верю. Порой у меня такое чувство, что я должен почитать ему Книгу Иова. Или пропеть песню «Выносящие снопы» по телефону. Мне очень тяжело вести с ним такие разговоры. Господи, я всегда считал, что люди, наоборот, обращаются к религии, когда страшатся смерти.

– С Глинис этого тоже не случилось.

– Она вообще человек своеобразный. Даже если и увидит свет в конце тоннеля, сделает вид, что не заметила, только чтобы позлить сестер. Кроме того, она не верит в то, что умирает, поэтому отказывается даже бояться.

– Если бы все зависело от силы воли, Глинис жила бы до ста лет.

– А ты веришь в загробную жизнь?

– Не-а. Да мне она и не нужна. Кто еще захочет продлить такое?

– Я так полагаю, дело не в мезотелиоме или «хэндимэн-точка-ком».

– Даже если и так. Я просто устал, дружище.

– От чего?

– От всего. От всего, черт возьми.

Шеп вновь окинул его подозрительным взглядом.

Они миновали загон, в котором молодая женщина выгуливала лошадь. Она с удивлением посмотрела на мужчину в дубленке и шортах, но не выразила беспокойства, видимо решив, что этот коренастый парень все же не производит впечатления психа. Центральная аллея была пустынной и казалась заброшенной, тусклое небо, посыпающее землю мелкими холодными крупинками, дополняло мрачную картину. Обледенелые дорожки были покрыты слоем соли. Пожалуй, зимой городу не нужны парки.

Освобождение Шепа представлялось таким же мрачным, как и окружающий пейзаж.

– Настало время объявить себя банкротом.

Джексон, до этого момента пребывавший в состоянии меланхоличного уныния, не заметил, как они оказались у выхода на Пятнадцатую улицу. Но, услышав слова Шепа, едва не налетел на бордюр тротуара.

– Не может быть! Со всеми теми деньгами, что ты получил за «Нак»?

– Ты забыл о состраховании, это сорок процентов. И папа. Страховка Амелии. Кроме того, я уже продал все, что мог, на интернет-аукционе «И-Бэй»: машину Глинис, свои рыболовные снасти, коллекцию аудиозаписей; уже был готов продать Свадебный фонтан, но, боюсь, его купят, чтобы просто переплавить серебро, рука не поднимается. Все это ушло на текущие расходы; суммы едва хватило на анализы и ПЭТ. Да я и не был богат. Миллион долларов – не такие огромные деньги.

– Значит ли это, что Глинис… если Глинис?..

Шеп перехватил его мысль с тем благородством, с каким взял у него около машины коробки, вынесенные из «Умельца Рэнди».

– Теперь умрет раньше? Да, это возможно. Я много об этом думал. Тут уж ничего не поделать. Должно быть, это мое наказание. Не представляешь, как ужасно это осознавать.

– Может, так будет лучше и для нее, в определенном смысле?

– И что ты предлагаешь, задушить ее подушкой? Это не мне решать. Она еще жива. Несмотря на все лекарства, мизерные порции еды, которые я с трудом в нее запихиваю, она все еще жива. Значит, она этого хочет. Всего один месяц без страховки, и я пропал. Даже еще хуже. Я буду по самое горло в дерьме, а теперь еще и без зарплаты.

– Может, ты получишь выходное пособие.

– Оно все уйдет на оплату долгов.

– Ну, может, разорение тебе сейчас кстати. Пусть счета копятся, складывай их в папочку. Отчерти линию. Начни сначала. В этом и прелесть банкротства. – Джексон подумал, что такой вариант подошел бы и ему самому для решения проблемы долгов, но быстро отклонил его. Не из-за боязни позора. Просто это было слишком волнующе.

– Я привык всегда оставаться самим собой, – сказал Шеп. – Ты ругал меня, что я позволяю таким людям, как Берил, пользоваться мной, но я не обращаю на такие вещи внимания. Для меня главное – высоко держать голову, чувствовать, что способен помочь тем, кто от меня зависит. А ты предлагаешь мне стать таким же разгильдяем, как все.

Вспыхнувшее было возмущение словами друга быстро сменилось тоской. Он бы непременно сказал Шепу Накеру, что считает его финансовый крах несправедливостью, но это уже не интересовало друга. Высокооктановая, смесь различных эмоций, служившая ему топливом всю сознательную жизнь, – презрение, возмущение, страх – внезапно стала вытекать, как из бензобака автомобиля. Он бы с удовольствием поддержал Шепа и сам мечтал, чтобы все вновь пошло своим чередом, как и их неспешная прогулка по парку. Но сколько ни думал, подходящая фраза никак не выстраивалась в голове.

Они прошли весь маршрут длиной четыре мили, последние из которых оба молчали, погруженные в собственные мысли. Когда они вернулись к машине Шепа, Джексону захотелось сказать что-то мудрое и запоминающееся, но на ум не шло ничего лучше: «Береги себя», хотя и это должен был кто-то произнести. У них не было привычки долго прощаться, пожимать руки и похлопывать друг друга по плечу, но сейчас, стоя у водительской двери, Джексон крепко обнял Шепа, и они стояли так достаточно долго. Расставшись с другом, Джексон пошел вниз по улице, размышляя о том, что дружеские объятия – то, что нужно в такой ситуации. Это куда лучше, чем умные речи.

Вернувшись домой в середине дня, в подтверждение слов о взятом «отгуле», Джексон ощущал ту же легкость и безмятежность, что и Шеп, когда слушал самый страшный для себя приговор в «Умельце Рэнди». Ему казалось, что он очистился, – словно Гэб Накер ошибался, и когда-то один мученик все же принял смерть за людские грехи; словно он только вышел из душа и смахнул банным полотенцем всю мерзость, притаившуюся в паху. Джексон больше не переживал о долгах по кредиитной карте; пропало ощущение, что за ним следят. Ситуация с Каприз казалась ему теперь комичной, и он даже пожалел, что отказался зайти с ней в бар и раскошелиться на пиво. Он был расстроен, что Шеп уволен и разорен, но это была уже мягкая, спокойная грусть, густая и плотная, как серое небо в пасмурный день. Случай с Шепом еще раз подтверждал, что не существует никакой зависимости между добродетелью и вознаграждением и не было никогда. Осмысление было легким и простым, он воспринимал это спокойно и без колебаний, как напоминание купить бумажные салфетки.

Отсутствие тревоги лишь еще больше обозначило, в каком нервном напряжении он провел последний год, если не существенную часть жизни. Оглядываясь в прошлое, он понимал, то должен был давно позволить себе передышку на острове. Шеп – гений. У каждого человека должна быть в душе своя Пемба.

Мысли, словно целебный бальзам, обволакивали его раны. Он ощущал усталость, однако это было приятное чувство, как после долгой тренировки в спортзале. Он неожиданно вспомнил темы, на которые так любил рассуждать в прошлом: минимальный альтернативный налог, низкие стандарты образования, парковки для «слуг народа» в Нижнем Манхэттене, сейчас они не вызывали в душе никаких эмоций. Его не интересовали слишком строгие строительные нормы и совсем не заботило положение дел в Ираке. Ему было все равно, что рабочие залили цементом площадку для патио прямо перед дождем, а на панелях гипсокартона остались следы от пневматического молотка. Положа руку на сердце, сейчас его не беспокоило даже то, что однажды утром он не сможет разбудить Флику, поскольку заснуть и не проснуться – хороший способ уйти в мир иной, а она все равно должна скоро умереть. Он не волновался, что из-за него Кэрол оказалась в финансовом кризисе и ему придется уйти от нее, она ведь очень привлекательная женщина и еще найдет себе достойного мужа.

Что же касается последующих отношений с налоговыми службами, его хитроумный и злой план даст ему возможность получить налоговые льготы. Он сам себе их предоставит. Эти сволочи заслужили, чтобы его примеру последовало и все работающее население страны. Что тогда будет с сатрапами? Они будут похожи на выброшенную на берег рыбу. «Ох, ох, куда делись все эти рабы, где мой завтрак?»

Эти мысли вызвали еще более глубокое всепоглощающее чувство удовлетворения и счастья – словно ты находишься в комнате, полной игрушек, из которых уже вырос, а все твои друзья мечтают их иметь. Такие ощущения могут казаться банальными, только если тебе уже лет девяносто, и если это верно, то только ради этого стоит мечтать скорее приблизиться к этой дате. Похожее происходило с ним, когда он увидел дома в районе Виндзор, роскошь начала двадцатого века поразила его. Объем работ, проделанных, чтобы украсить крыльцо деревянной филигранной отделкой, казался невероятным; еще впечатляло то, что все это было идеально отреставрировано; любуясь великолепием архитектурных деталей, Джексон подумал: они могут себе это позволить. Такая щедрость сродни тому, когда вы, разбирая одежду в шкафах, не раздумывая, отбрасываете в кучу ненужных вещей чуть стоптанные, но все еще хорошие ботинки и испытываете при этом не боль, а радость от возможности так поступить. Они могут себе это позволить: не только обед по воскресеньям в Бей-Ридж, чтобы продемонстрировать родителям, что он не неудачник, – правая рука Шепа Накера, а потом и менеджер, – но и в любой другой день обедать так, как в воскресенье. Благодарственные письма, тайком утираемые пятна от соуса; термостойкие упаковки, которые возможно разрезать лишь садовыми ножницами, лучшее программное обеспечение. Рамадан, День Колумба, пикники. Самостоятельность, рецепты бананового хлебы, «Амазон-точка-ком». Прыжки на эластичном канате, нападения террористов и влюбленность. Космические станции, хиджаб, мужское облысение. Демонстрации в защиту прав, холодильники, не требующие разморозки, соблюдение необходимой длины в одежде; ароматизаторы для новогодней елки, покушение на президента, выставка работ, посвященных апартеиду. Микрокредиты, лечение пиявками, объединения, выступающие против экспериментов над животными. Проблемы в секторе Газа и генномодифицированная кукуруза; договоры на использование ядерного оружия, программа сокращения потребления соли, обогащенная вода. Наркотики, поддельные лекарства, вандализм на автобусных остановках; счастливые номера, любимые цвета, коллекции пуговиц. Племенные шрамы и музыкальные премии; чайные церемонии, стрижки под машинку и альтернативная энергетика. Художественные фильмы, пятая поправка, прогноз погоды; разведка в арктических районах и мобильные телефоны. «Диета южного пляжа», грубость старшим, сражение при Ватерлоо; паранджа, полог кровати, семейные ценности, стельки и Европейский союз. Самодельные взрывные устройства, ВВП и МРЗ, обувь «Гортекс», сокращение поставок газа, советы по садоводству: его тошнило от всего этого. От людей и их мерзости.

По тому, что верхний замок был заперт, Джексон понял, что дома никого нет. У Хитер после школы был семинар, а Кэрол повезла Флику на консультацию к диетологу. Он поспешил спуститься в подвал. Достал металлический ящик, в котором в трех картонных коробках хранились деревянные дубовые доски, оставшиеся после того, как они меняли пол в комнате Хитер, поскольку поставщик не согласился принять их обратно. Он ошибся в измерениях площади небольшой спальни и заказал слишком много материала. Он потом еще долго возмущался, что пришлось потратить лишних пятьсот долларов из-за того, что компания отказалась забрать излишки; ведь это была его арифметическая ошибка. Он много сил тратил в жизни впустую; если его энергию можно было бы использовать для освещения дома, то они бы жили при ярком свете совершенно бесплатно.

Повернув ключ, который много месяцев бесполезно болтался на цепочке, он снял висячий замок и вытащил коробки. Джексон восхищался страной, которая так просто дает возможность гражданам получить желаемое – не говоря уже о том, что с него еще даже не потребовали 639,95 доллара, тогда как он уже задолжал больше стоимости дома. Черт, может, США все же свободная страна.

Поднявшись на кухню, он открыл ящик. Гнев оттого, что он не нашел искомого, даже для него стал неожиданным сюрпризом; от злости он так сильно дернул за ручку,, что ящик рухнул на пол. Грохот ложек, венчиков и лопаточек отдавался звоном в голове, разлетевшиеся в стороны подставки для яиц, ситечки для заварки, пресс для чеснока и кокотницы для жюльена еще раз подтвердили его новый девиз: они могут себе это позволить. Он удивился своему спокойствию, с каким складывал всю утварь во второй ящик, где и обнаружил стальной точильный прибор. Многие понятия не имеют, как им правильно пользоваться, и только портят ножи. Он вспомнил, сколько сам мучился, пока, наконец, не стал настоящим мастером заточки, и сейчас ему было приятно, что он приобрел определенный опыт к тому моменту, когда это пригодилось.

Сталь: вот что в переводе с баскского означает его фамилия Бурдина. Стальной прибор для проверки себя самого. Смешно, но он не представлял, чего еще ему может не хватать под жарким южным солнцем. Хотя, возможно, он будет скучать по некоторым словам – конфискационный. Стыдно, что он так и не написал книгу. Зато какие заголовки! Только благодаря этому он, Джексон Бурдина, мог прославиться.

Логистика – дело непростое, но, наконец, он разложил приобретение (еще одно слово, которое ему очень нравилось, только если оно не означало очередную ненужную вещь) на разделочной доске на столе в кухне. Расстегнув ремень, Джексон стащил штаны, чтобы они не мялись, упав на пол. Его никогда не заботил внешний вид и манера подачи. Когда он готовил, например, его блюда выглядели грубо и непривлекательно, он не утруждался украсить тарелку, подать стейк с шариками охлажденной дыни или пряным маслом, а рыбу с кружочками лука.

Замахнувшись, он резко опустил тесак, он долго тренировался на куриных ножках, чтобы отделить бедра от голеней. Он не стремился разыгрывать мелодраму; этот жест должен был служить гарантией того, что обратного пути для него нет. Тем не менее вид раскромсанных кусков на разделочной доске его порадовал. «Месть», – мелькнула в голове мысль, и он вставил дуло пистолета в рот и спустил курок.