Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «Мерил Линч» 934-23F917

1 января 2006 – 31 января 2006

Стоимость портфеля ценных бумаг: $3492,57

Добравшись до шоссе на западе, Шеп подумал, что хорошо быть уволенным. Движение в середине дня было свободным.

Он решил позвонить соседке по мобильному телефону, что было строжайше запрещено за рулем. Но внутри его что-то неуловимо изменилось. Да и каждый житель Нью-Йорка нарушает это правило, Шеп не хотел признавать себя исключением.

Обычно он побаивался звонить Нэнси. Человек, к которому люди всегда обращались за помощью, он с трудом представлял себя в роли просителя. Хотя сам всегда с удовольствием делал одолжение, сейчас он был бы рад узнать, что соседки нет дома. Заколотой антибиотиками – опять – Глинис разрешили выписаться из больницы и вернуться домой, Шеп мог забрать ее по дороге в Элмсфорд. Всегда готовая прийти на помощь, Нэнси казалась разочарованной, узнав, что нет необходимости ехать в «Каламбиа пресвитериан». Они никого не заставляли их любить. Черт, он даже не будет больше ничего заказывать в «Амвэй».

Он заранее принял решение не говорить Глинис об увольнении. Нэнси удивилась, узнав, что он свободен в середине дня. Но Глинис это казалось настолько естественным, что ему не пришлось придумывать объяснения.

Эгоистичность жены достигла таких пределов, что Берил могла с легкостью стать добровольцем в организации «Спасите детей». Глинис им командовала, а он покорно позволял ей это. Странно, как болезнь подпитывает не только ее величественность и самоуверенность, но и язвительность. Это стало воздаянием за его желание провозгласить день личной декларации независимости на Пембе – лишь одним из пунктов в длинном списке его прегрешений. Прошло время, и Шеп был вынужден признать себя подкаблучником. Глинис верховодила в их доме, единолично решая все вопросы, начиная с того, какие портьеры повесить в гостиной, заканчивая выбором школы для Зака. Хотя, возможно, с ее точки зрения все было совсем не так. Он постарался взглянуть на ситуацию глазами жены: искусный мастер, она попала в ловушку своего рода патерналистического брака, тратила драгоценное время на воспитание детей и приготовление изысканных блюд, тогда как могла посвятить его созданию бессмертных творений. (И не имеет значения, что она никогда так не поступала; не имеет значения, что ее муж как проклятый без устали ремонтировал чужие убогие и безвкусно отделанные дома, дабы обеспечить ей свободу делать все, что заблагорассудится. Его карьера никогда не занимала ее мысли.) Муж был для нее прислугой, который покупал продукты, готовил, убирался, и послать его в аптеку было делом вполне естественным.

Ее недовольство, разумеется, не ограничивалось только этим. Глинис был всего пятьдесят один год, она не должна была стать потерпевшей. Она не из тех, кто должен выплачивать астрономические нравственно-душевные долги.

Шеп выехал с Девяностой улицы на Риверсайд. Лучи тусклого зимнего солнца играли в ветвях деревьев в парке, вспыхивая и затухая, как возникающие в голове воспоминания. Перед глазами всплыла сцена двухдневной давности.

Тем вечером, когда он вернулся с работы, во всем доме ярко горел свет. Он легкой походкой отправился наверх, но не обнаружил Глинис в ее «гнездышке», закутанной, по обыкновению, в пледы и одеяла. Он постучал в комнату Зака и спросил, не знает ли тот, где мама. Сын разразился криком столь громким, что наверняка смог бы перекричать канонаду, и сказал, что понятия не имеет, но уверен, что она должна быть где-то в доме. Шеп обошел первый и второй этажи, а затем спустился в подвал. Ее не было ни в прачечной, ни в его мастерской. Он даже обошел с фонарем вокруг дома. Прежде чем позвонить в полицию, Шеп вспомнил, что не поднимался на чердак. Там была лишь студия Глинис, и, насколько он знал, туда много месяцев никто не заглядивал.

Он нашел ее склонившейся над верстаком, свет рабочей лампы делал краски похожими на полотна Рембрандта: натюрморт «Болезнь и Серебро». Глинис даже смогла закрепить диск ювелирной пилы. Тонкие лезвия легко ломались; сломалось и это. Оно застряло в квадратном листе довольно толстого металла, врезавшись всего лишь на пару дюймов от края. Рядом с дрожащей рукой жены лежал чуть смятый листок, исчерченный волнистыми нечеткими линиями. Он не понял, уснула ли она или потеряла сознание, и на мгновение его охватил страх – не потеряла сознание, а еще хуже. Положив руку ей на лоб, он почувствовал, что, напротив, у нее жар. Прежде чем подхватить Глинис на руки и отнести вниз, он аккуратно убрал ее ладонь и извлек диск из металлического плена. С тоской оглядел ее последнюю работу – лист серебра с маленькой прорезью сбоку.

Как и ожидалась, Глинис не выказала ровным счетом никакого удивления, увидев его около больничной кровати. Шеп также спокойно воспринял то, что жена стала еще тоньше, совсем как тростинка. Кости на грудине торчали, как лезвия ее пилы, словно она их проглотила. Привыкший к тому, что тело ее усыхает, он порой с ужасом ловил себя на мысли, что уже не помнит, выглядела ли она когда-то по-другому. Только фотографии пробуждали воспоминания о женщине, которую он любил двадцать семь лет, и объясняли ее нежелание сниматься. Не подкрепленный ежедневно доступной картинкой перед глазами, образ величественной женщины, на которой он когда-то женился, постепенно тускнел, стирались воспоминания о ее гибких руках, стройных ногах с манящим темным островком между ними.

Он помог ей одеться. Когда он с трудом натягивал на нее красную накидку, подаренную Кэрол, она недовольно и резко сказала:

– Отойди от меня. С твоей помощью сделать сложнее, чем самой!

Медсестра передала листок с перечнем новых лекарств.

– Гольдман решил испробовать что-то новенькое, – сказала Глинис, когда они сели в машину, и откинулась назад, положив голову в тюрбане на подголовник, закрыв при этом глаза. – Тестирование нового препарата против рака кишечника дало отличные результаты. Может, оно победит и эту заразу у меня в животе. – Глинис закашлялась; теперь она всегда кашляла. – Не сомневаюсь, у него тоже целый букет «специальных эффектов».

Он хотел спросить, стоит ли ей сейчас переходить на новый препарат, хотя сам знал все лучше ее. Глинис с сентября не видела результатов анализов и томографии.

– Здорово, – только и смог выдавить он из себя, – если эта штука действительно дает хороший эффект.

– Ах да, Гольдман рассказал мне чудесную историю! Один из его коллег сказал при встрече с пациентом, которому только поставили диагноз, как и у меня, мезотелиома: «Можете не строить планов на Рождество». Какая грубость! Так пациент поспорил с этим врачом на сотню долларов, что через два года будет еще жив. Доктор посмеялся и сказал, что у него шансы пятьдесят к одному. И теперь этот чертов врач заплатил пациенту пять штук! Я была в восторге! Слава богу, мне не приходится иметь дело с таким циником, любителем говорить правду, – лишь бы скорее вырыть другому могилу.

– Лучше бы Гольдман был немного циничнее, – сказал Шеп, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно, хоть и был возмущен поведением онколога, тому бы лучше не рассказывать всем подряд такую «чудесную историю».

Над Гудзоном висело блеклое солнце, такое же жалкое, как и их разговор.

– Шепард, – вздохнула Глинис, – то, что я с нетерпением жду, когда это закончится, не означает… Теперь я понимаю, что чувствует марафонец на двадцать шестой миле. Кажется, что, если впереди ты увидишь финиш, станет легче. Я полагала, что последнее лечение вселит в меня бодрость, – знаешь, была почти уверена. А оно оказалось еще более трудным и не таким удачным. Слова «закончено» и «почти закончено» похожи. Но это ошибочно, они противоположны по значению. «Почти» значит, что процесс продолжается. Ты мечтаешь все закончить, добраться до финиша. Нет. Тебе еще надо пробежать одну милю, и ты бежишь. Не имеет значения, какое расстояние осталось позади, поскольку миля – это тоже очень много. Иногда мне кажется, что даже еще один день я не смогу выдержать. Целый день. Ты не представляешь, каким долгим он может быть, целый день.

– Я знаю, он кажется вечностью, бесконечным. Но и он закончится. – Шеп произнес это мягко, с искренним чувством.

Глинис ждала в машине, когда он пошел в аптеку. Приятно, когда в баре тебе без вопросов наливают то, что ты обычно пьешь, но быть хорошо знакомым с фармацевтом не столь радостно. Когда они остановились у дома, Шеп подставил жене руку, чтобы она могла опереться на нее, и они медленно поднялись по крыльцу, останавливаясь на каждой ступеньке. Даже путь от машины до двери был утомительным, и он усадил Глинис на диван в гостиной, чтобы сделать передышку перед крутым подъемом. Кроме того, ему надо было отнести на второй этаж еще кое-что, строгая атмосфера гостиной представлялась более подходящей для планируемого им разговора.

Он вышел, чтобы принести ей смородиновый сок, который налил в бокал для вина, хотя соломинка и придавала некоторую детскость. Она была слаба и не могла самостоятельно справиться со стаканом, поэтому он периодически отставлял его на столик, а затем вновь подносил к ее губам, призывая сделать глоток. Диван был белым, и он всегда беспокоился, что она что-нибудь на него прольет.

Он поставил стакан на столик и повернул соломинку в ее сторону, приготовил две таблетки антибиотиков и поочередно положил ей на язык. Его не покидало чувство, будто что-то происходит не так. Чего-то не хватает. Дело в том, что они оба молчали. Он посмотрел на Свадебный фонтан. Шея одного из лебедей опять покрылась желтоватым налетом, отчетливо различимым при солнечном свете. Это расстроило его еще и потому, что он до сих пор старался найти время, чтобы начистить серебро. Хуже всего, что не слышны были мелодичные звуки струящейся вниз воды, журчание, ставшее привычным фоном всех ужинов и коктейлей, смолкло. Должно быть, на прошлой неделе он забыл добавить воды.

Шеп наполнил кувшин на кухне и, вернувшись в гостиную, вылил жидкость в фонтан. Он не откликнулся на проявленную заботу. Все ясно: когда вода закончилась, он работал вхолостую, и насос сгорел. Что ж, не первый раз, не стоит поднимать шум из-за незначительной, в сущности, легко устраняемой поломки. Однако это показалось ему дурным знаком.

Сейчас был, безусловно, не самый подходящий момент, ему удалось с трудом сдержаться и не приступить к ремонту сию минуту; в мастерской всегда хранился запасной насос. Он неотрывно смотрел на неподвижную поверхность воды, в которой отражалось напряжение на его лице и беспокойство из-за невозможности исправить положение, напоминавшее боль последнего года жизни: он был не в силах починить сломанную вещь.

Поставив кувшин на пол, он опустился на диван рядом с женой и взял ее за руку.

– Мне кажется, ты потеряла счет дням. Помнишь, что завтра утром тебе предстоит давать показания против «Фордж крафт»?

Она резко вздохнула и закашлялась.

– Помню.

– Боюсь, ты не сможешь.

– Да, время не самое удачное. Жар прошел, но я еще не совсем здорова. Думаю, мы всегда можем…

– Да, мы можем перенести, но это меня и беспокоит. Я много раз откладывал встречу. Мне уже стыдно, да и промедление нам не на пользу. Ты знаешь, я никогда не верил в успех, но зачем тогда было начинать, если мы готовы проиграть. Было бы лучше, если бы ты смогла закончить дело, пока была не так слаба. Ведь это значит не просто произнести речь на камеру. Там будут юристы «Фордж крафт». Рик предупредил меня, что все может затянуться на несколько часов, да и перекрестный допрос – штука изматывающая. Однако я не буду просить еще раз перенести встречу. Либо ты завтра все сделаешь, либо вообще отзовешь иск.

– Я не хочу ничего отзывать, – с грустью сказала она. – Кто-то должен за все платить.

– Тогда завтра ты обязана дать показания.

– Мне так плохо, Шепард! Почему ты не можешь все перенести? К следующей неделе, я уверена…

– Нет. – Это было поразительно, что он требовал такого строгого подчинения правилам. Она много месяцев не слышала от мужа ни единого возражения. – Если ты так настойчиво добиваешься, чтобы «кто-то заплатил», к чему все откладывать. Дай показания. Завтра. Или мы забываем об иске.

Глинис сидела положив руки на колени и неестественно ровно держа спину, в чалме и закрытыми глазами она была похожа на мудреца, к которому пришли за советом. Ее внешний вид демонстрировал спокойствие и некоторую отрешенность, словно она медитировала, чтобы сохранить то, что давно начала растрачивать. Он коснулся ее руки, которая мелко тряслась, как включенная электрическая зубная щетка.

– Глинис? – мягко произнес он. – Что тебя пугает? Я буду рядом, мы сможем взять столько перерывов, сколько понадобится.

Из глубины трахеи поднимался ком, который она постоянно сглатывала. Тело охватывали приступы дрожи, словно внутри кто-то работал отбойным молотком, стремясь прорубить выход наружу.

– Гну, в чем дело? Если тебя это так волнует, я могу все прекратить…

Содрогания были подобны землетрясению, изо рта вырвался хриплый звук, похожий на «их».

– Тихо. – Он сжал ее ладонь. – Расслабься, позже обсудим.

– Это, – произнесла она уже более отчетливо, будто борясь со словами, рвущимися с языка.

– Сделай глубокий вдох и ничего не говори.

Он попытался воздействовать на нее, не предполагая, что она еще настолько уверена в своих силах, что считает возможным дать ему отпор. И несмотря на то, что уже давно старался не принимать все поступки и высказывания Глинис близко к сердцу, ее реакция ранила его. Он отсел на другой край дивана и скрестил руки на груди.

– Это, – вновь выдавила она из себя, а затем, словно убрав ограничительный заслон, позволила словам вылететь из глотки, как тошнотворному потоку, который невозможно сдерживать. – Это – все моя вина.

– В чем твоя вина, Глинис? – Холодный тон с оттенком снисходительности. – Я не вижу, в чем ты виновата.

– В этом! – Она похлопала руками по животу. – Во всем этом!

– В чем – во всем?

– Рак, химия! – Она больше не сдерживала слезы. – Я напросилась! Я сама все сделала!

– Не сходи с ума. Ты переволновалась…

– Заткнись! – заорала она, ударив руками по коленям. – Заткнись, заткнись, заткнись!

Она стремилась продемонстрировать ему же его собственную покорность. Когда он отсел от нее, она вновь обрела самоконтроль.

– В художественном училище, – говорила она, – ив досках для эскизов, в варежках, во многом другом в середине семидесятых, естественно, содержался асбест, это не было нарушением закона. Но дело в том, что я знала об этом и преподаватель знал. Профессор уже тогда была возмущена этим фактом. Откуда, ты думаешь, я знала с самого начала, что все они содержат асбест?

Он хотел сказать, что знать о чем-то еще не значит быть виноватым, но, памятуя о ее приказе заткнуться, промолчал. Вопрос можно считать риторическим.

– Так вот, та профессор, я до сих пор помню ее имя – Фрида Лютен. Она специально изучала этот вопрос. В начале первого семестра она собрала все предметы, не соответствующие нормам «здоровье и безопасность», и сложила в шкаф. Полки были подписаны: «Не использовать и не прикасаться». Она не хотела ими пользоваться, но и выбросить не могла. Представители «Фордж крафт» заявили, что готовят новое решение и училище сможет заменить старые вещи на более безопасные, современные образцы. Однако никаких действий компания не предприняла. Именно это решение и имел в виду Рик Мистик, оно давало основание для возбуждения дела. Шеп не мог больше сдерживаться.

– И ты говорила мне, что никогда не пользовалась материалами, содержащими асбест? После всего этого? Как ты…

– Я не закончила.

Шеп заставил себя замолчать.

– Ты должен понять, – произнесла она, переводя взгляд на Свадебный фонтан; потухший и безжизненный, он был похож на залежавшийся на полках магазина товар. – Или вспомнить. Что такое молодость? Ощущение того, что все предостережения и беспокойства пусты и не нужны тебе. Асбест был понятием абстрактным. Я была уверена, что вся эта шумиха – пустая болтовня, так же меня раздражало то, что, когда я в детстве съела всю вишню с упаковки мороженого с помадкой и никому не сказала, в доме устроили переполох. И еще ведь взгляды на то, что полезно для здоровья, а что вредно, постоянно меняются – раньше ругали сахар, предлагали использовать заменители, а теперь выясняется, что они еще хуже… Много людей относится серьезно к высказываниям о том, что хорошо, а что плохо? Тогда еще не было Интернета; я не могла завести в поисковой системе «асбест» и получить пятнадцать миллионов ссылок. Я понятия не имела об «уловках» производителей, о шахтерах, скончавшихся в 1930-м. А еще у меня совсем не было денег.

Она повернулась и многозначительно на него посмотрела.

– И?..

– Ах, не будь ты идиотом! Я украла эти вещи, Шепард! Я знала, что, когда окончу училище, надо будет открывать собственную мастерскую – ты прекрасно знаешь, оборудование для кузницы стоит кучу денег! Я решила: раз этими вещами не пользуются, никто и не заметит. Откуда еще я могу так хорошо знать название фирмы и помнить все цветочки на рукавицах? Я стащила целую коробку с полки «Не использовать и не прикасаться», взяла ее с собой, когда переезжала в Нью-Йорк и пользовалась всем этим в Бруклине годами! Это равносильно тому, если бы я выкуривала по две пачки сигарет в день, а теперь возмущалась, что у меня рак легких, ведь я прекрасно знала, что в этих вещах содержится, но все равно ими пользовалась, потому что жадничала!

Уф! Теперь на свой счет Шеп был спокоен. Он может объяснить Мистику, что жена слишком слаба, чтобы бороться. Таким образом они смогут избежать утомительного судебного разбирательства, идею которого он не поддерживал с самого начала.

Она не оттолкнула его, когда он сел рядом и обнял ее за плечи.

– Ирония судьбы, – пробормотал он. – Первое, что меня в тебе привлекло, когда мы познакомились, – твоя бережливость. Ты так торговалась, когда заказывала верстак, – он хихикнул, – того, что ты была готова заплатить, едва хватило на материалы. Но я сразу понял, что в лепешку расшибусь, лишь бы угодить этой женщине. Я никогда потом ни для кого ничего не делал бесплатно. Мне хотелось переспать с тобой, – прошептал он ей на ухо и сразу почувствовал эрекцию. – Я очень, очень, очень хотел тебя трахнуть.

– Не понимаю, как ты еще можешь спокойно со мной разговаривать, – сказала Глинис, и последние ее слова заглушила мягкая ткань его рубашки. Она заметила внезапную эрекцию, потянулась и слегка сжала бугорок на слаксах. Он провел рукой по ее плечу, так гладят любимое, но неумолимо стареющее домашнее животное, когда хотят приласкать. – Я же тебя во всем обвиняла. Не знаю, что на меня нашло. Было очень сложно осознать все, когда мне поставили диагноз… что это произошло со мной, потом операция, лечение… еще и собственную виновность принять было трудно. Это уже слишком. Мне казалось, ничего не было, и я не воровала коробку из шкафа. Я просто старалась… не корить себя за это. Вместо этого ругала тебя, обвинила тебя во всем – ты был рядом – ты сильный, я была уверена, ты вынесешь, в отличие от меня, – получалась правдоподобная история, которую можно было рассказать людям… Да, это нечестно, не представляю, сможешь ли ты меня простить.

– Я не просто с тобой разговариваю, – прошептал он, целуя ее в макушку. – Ты рассказала мне правду, и это приятно. Мне стало легче, я могу больше не мучиться, что из-за меня ты вынуждена страдать… – впрочем, произнести это вслух было не так просто, горло сдавило, – когда обнимаю тебя, вернувшись с работы.

Шеп рассуждал, ощущая непривычное напряжение в паху, и наслаждался своим положением, оно позволяло ему вновь почувствовать себя молодым, женатым мужчиной, но в этот момент зазвонил телефон. Он решил не отвечать, но вспомнил, что у него есть сын, поздно возвращающийся из школы. Его родители и без того больше года уделяют ему мало внимания, но ведь могут, по крайней мере, снять трубку.

Это был не Зак. Узнав голос на том конце провода, он поднял палец и посмотрел на Глинис, вскинув брови, словно извиняясь. Со стороны она показалась ему такой изнуренной, что ей будет даже приятно посидеть одной несколько минут, пока он разговаривает. Он незаметно выскользнул в холл. Речь в трубке продолжалась, и он испугался, что крики ужаса станут слышны в гостиной, поэтому поспешно вышел на веранду. На улице было холодно, но страх, сковавший все внутри, был таким ледяным, что температура крови стала в одно мгновение не выше температуры воздуха, как у рептилий, способных приспосабливаться к внешней среде.

Было бы справедливо сказать, что Шепард Армстронг Накер вернулся в гостиную совершенно другим человеком. Воспоминания о приятных моментах супружеской жизни, от которых мало что осталось в настоящем, заставили его принять решение любым способом оградить жену от полученной информации, что и стало главным из произошедших в нем изменений. С того момента, как он прочитал подробно о ее болезни в Интернете, тщательно храня это впоследствии в себе, как личную боль, он столько раз скрывал от нее и результаты томографии, и выводы врача, что оберегать Глинис от неприятных новостей вошло у него в привычку. Из-за этой постоянной недосказанности он чувствовал себя лгуном в собственном доме.

Но до этого звонка он никогда не вел себя бесчестно с посторонними людьми. Он всегда честно заполнял налоговую декларацию, аккуратно указывая все, что должен. В отличие от его более легкой на руку жены он никогда не украл у Погачника ни гвоздика; он честно подписал договор с «Твилайт Гленс», связав себя обязательством, что будет своевременно вносить ежемесячную плату и не позволит себе взвалить на дирекцию проблему продажи дома против воли собственной сестры ради необходимости покрыть долг.

Десятки лет он выслушивал нотации друга, какой он болван, настоящий страдалец – синонимами этому слову можно считать «лопух», «козел отпущения», «дурак», «раб», «осел» и «подхалим», все зависит от настроения говорящего. Возможно, Шеп и понимал, что не всегда его налоговые выплаты идут на то дело, которое он бы одобрил, но большая часть витиеватых тирад Джексона не доходили до слушателя. Он относился к ним как к развлечению, веселой пустой болтовне, чтобы заполнить тишину во время прогулок по парку.

Сейчас они стали единственным наследством, которое оставил им его лучший друг. Помимо двух детей – один ребенок болен, второй толстый, – жены, чье сверхъестественное хладнокровие и выдержка в результате лопнули, воспоминание о диатрибах – вот что осталось от Джексона. Он поступил так ради них, живущих. Впервые в жизни Шеп Накер испытал гордость за друга.

Глинис лежала, свернувшись, на краю дивана. Он опустился рядом на колени.

– Гну, – сказал он, взяв ее за руку, – сядь, пожалуйста. Вот так. И прошу меня выслушать. Смотри мне в глаза, хорошо? Вот так. Я на тебя не злюсь. Я понимаю, как тебе было тяжело столько лет хранить тайну. Но у меня тоже есть один секрет. И мне тоже сложно держать его в себе.

Он подождал, пока они встретятся взглядами.

– Ты знаешь, что, продав «Нак на все руки» и получив прибыль от инвестиционного фонда, мы жили очень хорошо, так? Это позволило мне сделать заявление, что я уезжаю на Пембу, с тобой или без тебя. У нас были деньги. Да, я выбрал неудачный момент, мягко говоря. Но, Глинис, твое лечение стоило огромных денег. Лечение в «Каламбиа» не покрывается страховкой. Я старался оградить тебя от таких подробностей, чтобы ты могла заниматься только своим здоровьем. Но пришло время открыть карты.

Мы разорены, Глинис. С восемнадцати лет я – мы с Джексоном – работали более шестидесяти часов с неделю, создавая компанию с нуля. Даже после продажи я – мы с Джексоном – старались заработать, хотя превратились в простых служащих, да еще ненавидимых хозяином, он просто с трудом нас переваривал. Мы с тобой никогда не жили в роскоши, прости меня за то, что я не приглашал тебя в ресторан даже тогда, когда у тебя было настроение и аппетит. Но все, что я накопил, все, что нам удалось сэкономить, – этого больше нет, Глинис. Мой счет в «Мерил Линч» почти опустошен. Он будет закрыт, как только я оплачу аренду за следующий месяц, но даже если я не заплачу за дом, оставшихся денег не хватит на химию.

И еще кое-что, о чем я не говорил тебе: меня сегодня уволили, Глинис. У меня больше нет работы. Я не получу зарплату, но хуже всего то, что у тебя больше нет страховки. Я думал о «кобре», но и на это у нас нет средств. Так что следующий счет за химию я должен буду оплачивать полностью, а если ты не застрахован, они обязательно выставят сумму раза в два выше. Мы будем вынуждены объявить себя банкротами. Надеюсь, ты понимаешь, что я при этом чувствую. Мне очень неприятно, но, кроме того, я еще невероятно зол.

Его рассказ о финансовом положении их семьи, кажется, не произвел на нее впечатления, а вот слова о том, что он разозлился, вызвали больший интерес.

– Я, я, – бормотала она. – Что ж, дело во времени.

– Джексон. – Шеп замолчал, чтобы взять себя в руки. Он не хотел плакать или хотел, но не мог объяснить ей сейчас почему. Как сложно произнести его имя, хотя сказать об этом он обязан. – Джексон не может справиться с окружавшей его несправедливостью. Она его поглощает. И это ужасно. Но его взгляды на жизнь совершенно ненормальные. Если ты играешь по правилам, а остальные нет, ты оказываешься в дураках. Ты пытаешься справиться с обстоятельствами, сложившимися в твоей жизни, и люди думают, что ты так же справишься с их проблемами. Джексон до посинения доказывает, что таких, как мы с ним, обычно просто используют. И мы наказаны. При продаже «Нака» я заплатил налоговым службам двести восемьдесят тысяч долларов. Если подсчитать общую сумму, которую я перечислил этим сукиным сынам за всю жизнь, получится что-то около двух миллионов баксов. И это все тому же правительству, которое не купит даже тайленол моей больной жене. Им плевать и на моего отца, хотя он всегда исправно платил налоги. Джексон прав. Это бесчестно. Он не хотел, чтобы мы и дальше терпели. Может быть, единственное, что можно сделать для друга, – хоть раз его выслушать, – хоть раз отнестись к сказанному серьезно, так, мне стыдно признаваться, как я никогда не поступал.

Шеп использовал только настоящее время: «Джексон не может», «Джексон доказывает», это звучало естественно, но было лишь маскировкой. Прошли годы, прежде чем отец смог произнести фразу: «Мама была отличной кулинаркой» или «Она работала не покладая рук». Хотя употребление прошедшего времени по отношению к тому, чего не существует в настоящем, было правильно с точки зрения грамматических правил.

– Конечно, отец сказал бы, что это всего лишь деньги, – продолжал Шеп. – Возможно, и ты так думаешь, поскольку единственное, что представляет сейчас для тебя ценность, – это твое здоровье. Но я не могу защитить тебя без денег, не смогу поддерживать температуру в доме на уровне девяноста градусов в феврале или возить тебя в больницу на машине. Кроме того, не хочу показаться «циничным», но с тобой все может случиться. Как я буду жить потом? Как буду воспитывать твоего сына? Я старался изо всех сил заботиться о тебе, но сейчас я хочу получить кое-что взамен.

– Ты хочешь, чтобы я вернулась на фабрику и продолжила делать формы для зайцев?

Он улыбнулся. Люди получали Пулитцеровскую премию и за меньшие достижения, чем способность сохранить чувство юмора в подобной ситуации.

– Что-то в этом роде, – сказал он. – Вспомни, как-то я осмелился сказать тебе, что надеюсь хоть на небольшой вклад с твоей стороны в нашу копилку. Именно сейчас настал момент, когда ты можешь это сделать. Ты можешь нас спасти. Снести золотое яичко. Огромное золотое яичко.

– Но у меня его нет.

– Я обдумал все, что ты мне сейчас сказала. Ты была предупреждена об опасности товаров в художественном училище, и они были изъяты из употребления до того, как ты начала работать. Ты великолепно знала, что в них содержится асбест. Ты отлично представляла себе, каковы могут быть последствия работы с асбестом. И ты стащила коробку, несмотря на предостережения учителя, которая была предупреждена служащими «Фордж крафт». Думаю, ты права, если об этом узнают юристы, мы проиграем дело и потеряем огромную компенсацию.

Но училище закрылось много лет назад. Даже если Фрида Лютен и преподавала где-то еще, она наверняка уже на пенсии, кто знает, где она теперь. Твои одногруппники тоже не привлечены к этому делу. Возможно, Петра что-то и помнит, но она твоя подруга и будет молчать. Никто, кроме нас с тобой, не знает, что произошло на самом деле. Так вот, я хочу, чтобы ты завтра дала показания, и вложила в них все оставшиеся силы. И еще. Я хочу, чтобы ты солгала.

Дача показаний, начавшаяся ровно в девять часов следующим утром, продолжалась четыре часа. Шеп сидел на стуле около стены, в то время как Глинис заняла место во главе овального стола; даже если бы он и хотел помочь ей или взять перерыв, то не имел такой возможности. Ее явно смущала стоящая слева камера на треноге, готовая зафиксировать смущение, растерянность, даже отведенный от адвоката взгляд или малейшую оговорку. «Фордж крафт» представляла группа из пяти юристов, мужчин, что сразу показалось подозрительным. Глинис перечислила названия предметов и материалов, которыми пользовалась, детально описывая, как и для чего их применяли, и юристы сразу перешли к вопросам.

Шеп заранее узнал из Интернета, что Рику Мистику чуть больше тридцати, что вызывало недоверие, он казался Шепу почти ребенком; если он и дальше будет сомневаться в способностях всех, кто моложе его, то не сможет вообще никому доверять. Мистик обладал правильными чертами лица, что хорошо бы смотрелось на экране, только когда к нему подошла женщина, обутая в туфли без каблуков, Шеп заметил, что он невысокого роста. Кроме случаев, произошедших с другими людьми, он еще и испытывал чувство причастности к делу лично, поскольку его дядя умер из-за асбеста. Одного взгляда на респектабельный костюм и стрижку, сделанную у модного дизайнера, было достаточно, чтобы понять, что молодой человек движим не только мыслями филантропического толка, и Шеп решил, что они будут использовать в своих интересах алчность Рика Мистика, как использовали и эгоизм Филиппа Гольдмана. В конце концов, альтруизм – последнее в списке качеств, побуждающих человека к реальным действиям.

Словно в подтверждение предубеждений Шепа относительно молодого поколения и мыслей о том, что их адвокат – всего лишь декорация, Мистик два-три раза успел вставить слова «вроде» и «как бы». Похоже на словесный тик, довольно распространенное явление в наши дни. Однако подобная манера создает впечатление раздражающей неопределенности, уклончивости утверждений, неуверенности, подчеркивает всю сложность четкого формулирования. Стол он не называл просто «коричневый», а «как бы коричневый», и что это за цвет? Это могло привести и к составлению неверной картины произошедшего у юристов, поскольку подобная профессиональная неточность позволяла ему сказать, например в случае с Глинис, такую несуразицу, что она стала «как бы неработоспособной из-за болезни». Шеп беспокоился, что с такой квалификацией, таким формулированием, когда значение существительного и прилагательного может быть истолковано по-разному, они неминуемо потерпят поражение.

– Нет, я не могу работать, – ответила Глинис. Она говорила утвердительно, подтверждая каждое слово приступом кашля и паузой, чтобы перевести дыхание. – Я пыталась, но не могу сконцентрироваться даже для того, чтобы посмотреть «Все любят Раймонда», поэтому переключила телевизор на кулинарный канал. У меня хватает сил лишь на рецепт «козий сыр на шпажках».

– Вы можете описать свое состояние, – сказал Мистик, – вроде того, когда вам как бы плохо?

– Меня очень часто тошнит, – ответила она. – Тяжело дышать. Честно говоря, мне сложнее поднять стакан с водой, чем раньше отзаниматься целый час аэробикой. У меня практически нет возможности остаться одной в самом прямом смысле. В мое тело постоянно вонзают иглы, засовывают трубки в горло и прямую кишку. Моя жизнь – одно сплошное насилие. А я привыкла любить свое тело. Всего год назад мне было пятьдесят, я была красивой женщиной. Сейчас я себя ненавижу, себя и свое тело. Оно вызывает ужас. Такое впечатление, что мне глубоко за восемьдесят.

Из всех присутствующих только Шеп был способен понять, каких моральных сил ей стоило сделать такое заявление.

Затем юристы принялись задавать вопросы, всячески пытаясь найти дыры в ее свидетельских показаниях. Они ссылались на список других продуктов, с которыми она могла работать во время обучения в художественном училище, но она твердо стояла на своем: неужели она похожа на женщину, способную по собственной воле обречь себя на такую жизнь в изоляции?

Ссылаясь на теорию о легкости передачи волокон от человека к человеку, они выдвинули ту же версию, что и их первый онколог, поэтому привели перечень материалов, с которыми работал ее муж, например асбестосодержащий цемент. На это Глинис ответила, что если говорить о роли Шепа в работе, то ее можно назвать административной, и насмешливо добавила, что никогда не позволяла себе прикоснуться к мужу в те времена, когда он строил дома, она так и сказала: «Прежде чем он примет душ». Более того, она сказала, что эта версия о способе заражения слишком запутанная.

– Помните о принципе «бритвы Оккама»? Самое простое объяснение – самое верное. Я нашла точную формулировку в Интернете: «Не следует привлекать новые сущности без самой крайней на то необходимости». Поэтому не стоит пытаться в дальнейшем прорабатывать версию, связанную с моим мужем – который, кстати, не заболел раком, – и пытаться доказать, что поскольку он работал с асбестом, то принес его частички на одежде, они попали на мою одежду, а потом и внутрь, притом что я сама по роду деятельности была связана с асбестом.

Юристы только усмехнулись и заявили, что она училась так давно, что наверняка не помнит не только названия материалов и приспособлений, которыми пользовалась, но и названия марки.

– Напротив, – сказала Глинис, тем тоном, который всегда так раздражал и одновременно веселил ее мужа. – Я тогда только начала учебу и вдохновенно постигала все новое. Пожалуй, тот период был самым ярким в моей жизни. – Она опять закашлялась. – В противоположность теперешнему. Это сродни первой влюбленности. И я тогда действительно влюбилась. В металл.

Шеп не раз сталкивался в жизни с подтверждениями весьма точного афоризма о том, что «мы убиваем тех, кого любим»; но с обратным эффектом не приходилось встречаться никогда, чтобы то, что ты любишь, тебя и погубило.

– Также, – продолжала Глинис, – в мастерской хранились каталоги «Фордж крафт», журналы и книги по теме, они лежали на полке рядом с перфоратором. Я любила их просматривать, поскольку уже тогда собиралась открыть собственную студию после получения диплома. Помню, как меня поразили высокие цены. Я очень переживала, что никогда не смогу себе купить собственную шлифовальную машинку и набор молотков. Дело в том, что «Фордж крафт» в те времена монопольно владела рынком оборудования для кузниц, поэтому могла устанавливать заоблачные цены. И «Сэгваро» закупало все только у «Фордж крафт», выбившей всех из соревновательной борьбы.

Но все же больше всего Шеп был поражен выдержкой Глинис, с какой она отвечала на вопросы, целью которых было, казалось, невероятное – оценить в долларах человеческую жизнь. В конце весьма продолжительного, словно поджаривание на вертеле, испытания они спросили Глинис о том, сколько она зарабатывала в год кузнечным делом, и она назвала весьма скромную цифру. Однако самым постыдным было то, что юристы пожелали узнать, что входило в ее обязанности, когда она родила Зака, сколько блюд в неделю она готовила и даже как часто стирала. Они соизмеряли жизнь его жены с тем, сколько белого и цветного белья она загружала в машину. Бодрые ответы Глинис на эти унизительные вопросы стали воплощением стойкости, которую Шеп не смог бы проявить на месте жены. По старой привычке, выработанной за десятилетия, он подумал: «Не могу дождаться, когда расскажу Джексону, какой это был цирк», даже не сумев себя остановить.

Глинис была великолепна. Она ни разу не запнулась и не позволила заставить себя ошибиться, с высоко поднятой головой встречая каждый новый вопрос. По совету Мистика она воздержалась от косметики, и укор на ее лице с впалыми щеками, серовато-синими губами, без единой волосинки в тех местах, где на лбу проходила линия тюрбана, был лучшим свидетельством для обвинительного акта, чем сказанное ею. Только когда процедура была завершена, юристы обвиняемой стороны смогли убедиться, как слаба Глинис, она позволила себе опуститься на блестящую поверхность полированного стола, растечься, словно лужица пролитого чая. Она была настолько изможденной, что шла к машине, почти повиснув на Шепе.

– Ты была неподражаема, – прошептал он.

– Я сделала это для тебя, – бросила она в ответ. – Знаешь, мне понравилось лгать.

Когда они добрались до дома, ее способность держаться с достоинством была исчерпана, но она собралась с последними силами и отказалась, чтобы он отнес ее наверх на руках. Вместо этого она поползла по лестнице, цепляясь за перила. Преодоление пятнадцати ступеней заняло полчаса.

Шеп неоднократно оставлял сообщения на мобильном телефоне Кэрол в перерывах во время дачи свидетельских показаний; она не ответила ни на один его звонок. Когда Глинис добралась до второго этажа и заснула, он вновь попробовал дозвониться, и, наконец, Кэрол ответила. Предыдущим вечером, когда сообщила ему новость, Кэрол была в истерике, сейчас же она была в ступоре. К счастью, подобное ее состояние позволяло беспрепятственно обмениваться информацией. Она находилась на кухне с Фликой.

– Я никогда его за это не прощу, – глухо сказала Кэрол. – Повел себя как обиженный ребенок. Неудивительно, что у девочки немедленно начался приступ. Она не способна справиться с таким потрясением, – продолжала Кэрол. – Она не умеет выдерживать стресс. В школе у нее ничего не получается, она буквально разваливается на части. Можешь себе представить… С Фликой вчера творилось что-то страшное: давление, рвота – со мной тоже чуть не случился припадок, – но это стало в определенной степени облегчением. Я сосредоточилась на дочери, помочь которой стало важнее, чем пережить поступок Джексона. Возможно, я всегда ее для этого использовала… Вначале для сплочения семьи, совместных планов, потом для того, чтобы отвлечься… Мы сосредоточивались на проблемах Флики, чтобы избежать общения друг с другом.

Поспешно доставив Флику в «Нью-Йорк методист», Кэрол позвонила Хитер, которая еще была в школе. Она настояла, чтобы младшая дочь приехала прямо в больницу, где они все втроем провели ночь. Флике стало лучше, и сегодня вечером ее должны выписать. Кэрол планировала остановиться с девочками у соседей. Тем временем, по рассказам тех же соседей, приехала полиция и медики. Совсем неудивительно, что Кэрол отказывается при любых обстоятельствах заходить в дом. Шеп обещал при первой возможности подъехать туда и передать им одежду, лекарства для Флики, может, компьютер Кэрол. Из всех оказанных им за долгие годы услуг близким друзьям эта, пожалуй, была самой щедрой.

Кэрол охарактеризовала соседей как людей великодушных, но она никогда не была с ними близка – их отношения ограничивались обменом друг с другом пирогами по праздникам и просьбами переставить машину – Шеп стал умолять ее вместо того, чтобы беспокоить соседей, привезти оставшуюся часть их семьи в Элмсфорд. Комната Амелии была свободна, а в гостиной можно устроиться на диване. Он также признался, что до сих пор ничего не рассказал Глинис. Но добавил, что он что-нибудь придумает, хотя и не очень в это верил.

– Ты справишься, – сказала Кэрол, если бы голос можно было описать с помощью цветов, он бы назвал его «пепельным». – Просто все ей расскажешь. Быть больной не значит быть глупой или несмышленой, как маленький ребенок. Спроси Флику. Джексон тоже был для Глинис другом, и она имеет право знать. Если я смогла сказать дочери… – она сделала паузу, – ты сможешь рассказать жене.

– Думаю, – произнес он, – это сделает событие… совершенно реальным.

– Оно и было реальным, – нервно сказала Кэрол, – совершенно реальным.

– Мы с Джексоном вчера долго гуляли. Я просто обязан был что-то заметить. Но я был слишком погружен в собственные проблемы. Единственное, что я отметил тогда, – он казался на удивление умиротворенным. Философствовал. Честно говоря, в тот момент, впервые за все время, что его знаю, он производил впечатление человека, которого все достало. Может, если бы я присмотрелся внимательнее, то понял бы намек.

– Вот так люди обычно и поступают, – сказала Кэрол. – Задумываются о прошлом и все берут на себя. Джексон всегда настаивал на «персональной ответственности» каждого человека. Поэтому если кто и виноват, так это он сам. Он и… – Она вздохнула. – Нет желания сейчас об этом говорить, но и я.

– Ты ведешь себя как он.

– Это наказание.

Шеп вновь стал упрашивать ее приехать в Элмсфорд, и она сдалась. Они решили, что ей лучше будет приехать с девочками часов в девять этим же вечером. Сегодня днем Шепу еще предстояло встретиться с Филиппом Гольдманом и поговорить в отсутствие своей великолепной, но ставшей в последнее время несколько странной жены.

– В чем дело? – спросил Шеп, входя в кабинет Гольдмана. – Вы хотели поговорить об экспериментальном препарате?

Врач всегда выражал свои мысли бурно; небольшой офис был ему мал, у него вошло в привычку класть ноги на край стола и откидываться в кресле, чтобы потом, чуть подпрыгнув, податься вперед и чертить на клочках бумаги схемы, словно в подтверждение сказанного, одновременно жестикулируя. Но сегодня неукротимая энергия угасла, норовистость сменилась нетерпением. В его мелких движениях карандашом, легком по-трясывании коленом не было динамики привычного театрального действа, от чего в большой степени зависела его привлекательность. Неожиданным образом стало более заметно его выразительное брюшко и слишком близкое расположение глаз. Филипп Гольдман уже не казался красивым.

– Он называется перитоксамил, – сказал врач. – Также известен как…

– Кортомалофрин, – с горечью закончил Шеп.

– Повторите?

– Не обращайте внимания. Это шутка.

– Препарат проходит третью стадию проверки и уже показывает прекрасные результаты. Не у больных мезотелиомой, но возможно, он способен помочь и им, так же как и пациентам с раком кишечника. Боюсь, ваша жена не сможет принять участие в эксперименте, но…

– Вы хотите сказать, она слишком тяжело больная? – Шеп опять перебил доктора. – Что она в любом случае не жилец, поэтому лишь испортит статистику.

– Это слишком грубо. Но раз вам так угодно.

Гольдман окинул мужа своей пациентки нервным взглядом. Шеп Накер всегда был понятливым, с ним было очень легко разговаривать. Однако в своей практике он сталкивался с разной реакцией на медицинские заключения, агрессивное восприятие было, пожалуй, самым распространенным.

– Дело в том, – сказал Гольдман, – что мы не имеем права назначать препарат из жалости и сострадания. Это означает, что традиционные способы лечения исчерпаны. Это очень рискованно, но другого пути у нас нет. Откровенно говоря, в создавшейся ситуации нам уже нечего терять. Но есть один минус.

– И вас он расстраивает. Гольдман грустно улыбнулся:

– Это не побочные эффекты. Поскольку это средство еще не одобрено Управлением по контролю над лекарствами, оно не будет оплачено страховой компанией.

– Уф, и сколько стоит этот новый змеиный яд?

– На весь курс? Около ста тысяч долларов. К счастью, форма выпуска – капсулы. Миссис Накер не придется приезжать на процедуры.

– Сто штук. Говорите «нечего терять»? Боюсь, у нас с вами разные представления о больших суммах. Для меня это целое состояние.

Гольдман был изумлен:

– Но речь идет о жизни вашей жены… – Доктор посмотрел на него с беспокойством. – Смею заметить, что деньги в подобных ситуациях играют далеко не первую роль, если вообще играют.

– А если скажу, что играют, значит, я животное, да? Я должен со всем согласиться: «Да, доктор, разумеется, делайте все, что в ваших силах, ударьте кухонной раковиной – платиновой раковиной – по этой заразе, потому что я люблю свою жену и деньги меня не волнуют». С чего вы взяли, что у меня есть эти сто штук?

– Существует возможность взять кредит. Мистер Накер, я понимаю, у вас стресс, но я встревожен вашей воинственностью. Вы забыли, что мы с вами на одной стороне? И у вас, мистер Накер, и у всего персонала клиники одни цели.

– Разве? Чего же вы добиваетесь?

– Это же очевидно. Я пытаюсь продлить жизнь вашей жены, насколько это возможно.

– Значит, вы не на нашей стороне.

– Хм, каковы же ваши цели?

– Завершить ее страдания как можно скорее.

– Решение остается за миссис Накер, но, когда я говорил с ней о перитоксамиле, она с воодушевлением отнеслась к моему предложению попробовать. Несомненно, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы ей было хорошо. Но говорить о… О том, что основная цель – «облегчить ее страдания» – означает сдаться.

– Отлично. Я сдаюсь, – заявил Шеп. – Я вынужден признать, что мезотелиома слишком серьезный противник. Это действительно была тяжелая битва. – «С погодой», – добавил он про себя. – Возможно, пришло время опустить руки.

Что же касается моей жены, уверен, она готова испробовать все. Но все же не ей принимать решения, поскольку не она будет за это платить.

Гольдману было неловко вести подобные разговоры. Он старался смотреть в сторону, однако даже не пытался придать лицу выражение, способное скрыть разочарование, и нервно постукивал пальцами по панели портативного компьютера. Шеп решил, что выносить вердикт, руководствуясь лишь стоимостью лечения, проще говоря, думая о деньгах – «всего лишь деньгах», как сказал бы отец, – грубо, оскорбительно и должно быть чуждо для врача.

– Хочу быть с вами предельно откровенным, мистер Накер. Это лекарство – наша последняя надежда.

– Вчера я был уволен, мистер Гольдман. У меня больше нет работы.

Почти неуловимое и все же различимое изменение в манере врача не ускользнуло от Шепа.

– Сожалею.

– Не сомневаюсь. Я постоянно опаздывал, а порой и вовсе пропускал работу. Из-за болезни жены мгновенно увеличились страховые взносы для владельца фирмы. Как бывший хозяин компании, я могу сделать вывод, что это был хитрый бизнес-план по выживанию меня.

– Понимаю, как это ужасно, к тому же на фоне вашего горя.

– Я стал популярен именно благодаря своему умению понимать, – сказал Шеп. – В результате моего раннего ухода на пенсию я лишился надежды на то, что страховая компания заплатит сотню штук за «птеродактиля», или как он там называется, и еще оплатит ваши счета.

– Ясно, – сказал Гольдман. – Из этого я могу заключить, что ваши личные сбережения практически исчерпаны.

– Практически? Можно и так сказать.

– Это все объясняет, я понимаю причину вашей несколько агрессивной реакции на мои слова.

– Нет, вы даже не понимаете. Увольнение – лучшее из случившегося со мной за последний год. Но вы правы, я немного раздражен. Я наконец осознал, что вы за люди. Какова ваша стратегия. Вы проводите пациента через все способы лечения по списку, поддерживаете в нем уверенность в успехе, заставляете позитивно смотреть на вещи, никогда не произносите слово «смерть». Моя жена, например, никогда не упоминала о смерти. Честно говоря, даже не могу припомнить, когда последний раз слышал это слово на букву «с». Никто в вашем бизнесе не должен дать понять, что опускаются руки и он не способен ничего изменить, до тех пор, пока сохраняется маленькая, малюсенькая возможность, использовав новую методику лечения, продлить человеческую жизнь еще на несколько дней. Вы просто действовали по стандартному сценарию. Неужели мы не можем хоть раз, поскольку здесь нет Глинис, поговорить без притворства? Вы не верите в то, что этот «экспериментальный препарат» окажет какое-то воздействие, так ведь?

– Я признался, что шанс невелик.

– Каков же? Один к пятидесяти? Вы бы своими деньгами рискнули?

– Это сложно. Скажем так, перспектива весьма отдаленная.

– Я бы не поставил на «отдаленную перспективу» и сотню баксов. А вы?

Гольдман предпочел промолчать.

– Далее, давайте обсудим другую вашу фразу: «Я предпочитаю не делать долгосрочных прогнозов». Вы специалист по мезотелиоме, и знаете о ней больше, чем кто-либо в этой стране. Так скажите мне: сколько ей осталось?

Выражение лица Гольдмана напомнило ему, как в детстве он повалил на землю Джеба, сел ему на грудь и прижимал обе руки к земле до тех пор, пока друг не закричал: «Дядя!»

– Месяц… Или недели три…

Шеп отпрянул, словно получил удар в живот.

– Я понимаю, это тяжелый удар, – мягко продолжал Гольдман. – Мне действительно очень и очень жаль.

Три недели были тем сроком, который Шеп и сам отвел Глинис, но услышать это от врача было очень болезненно. В такой ситуации невозможно оставаться агрессивным и грубым. Шеп Накер отчетливо понял, что после этой встречи закончится период его жизни, когда он мог позволить себе такое поведение.

Когда Шеп пришел в себя, врач прервал затянувшееся молчание:

– Я помню всех своих пациентов и могу с уверенностью заявить, что ваша жена единственная проявила поразительное мужество. Она была стойким бойцом.

– Приятно слышать, я так понимаю, вы хотите сказать ей комплимент, но… Такие рассуждения…

Шеп встал и подошел к коврику у двери.

– Бойцом. Преодолевающим трудности. Словно она на время стала частым посетителем интернет-форума, приверженцы которого живут под девизом: Никогда не сдаваться. Не сдаваться. Не отступать. Во что бы то ни стало пройти последнюю милю. Посторонний человек может решить, что они организуют День спорта в школе. Доктор Гольдман, моя жена очень упорная! Она истинный перфекционист – по этой причине, как ни странно, она и не реализовалась в профессиональном плане, – никогда не позволяла снизить планку. Она так старалась – как же случилось, что у нее ничего не вышло? Да еще и вы прекращаете лечение. Это не бег в мешках, это война. Война с раком. А оружейный арсенал… Вы внушили ей, что она может стать хорошим солдатом, отличным бойцом. Если ей становится хуже, значит, она что-то сделала не так, проявила недостаточно храбрости на поле боя. Я понимаю, хотели как лучше, но в результате ее ждет бесславный конец – смерть. Поражение. Ее личное поражение. – Шеп впервые признался в этом и перед самим собой.

– Военная терминология – всего лишь метафора, – сказал Гольдман. – Разговор на медицинские темы на том языке, который понятен и непрофессионалу.

– Для Глинис ваше «восхищение ее стойкостью» звучит как обвинение в том, что ей не становится лучше. Разве вы не видите? Именно поэтому она никогда не откажется продолжать борьбу. Поэтому я не могу… не могу ни о чем с ней говорить.

– Я не вижу причин, по которым ей стоит отказываться от «борьбы». Глинис – миссис Накер – не унывает только благодаря своему упорству. Я немного ее знаю, поэтому прошу вас, чтобы высказанный мной прогноз остался между нами.

– Еще один секрет, – печально вздохнул Шеп, опускаясь на стул. – Хотя это чертовски большой секрет.

– Я забочусь о том, как ваша жена проживет оставшееся время. Не хочу, чтобы она падала духом.

– Думаете, она ничего не поймет? Не узнает, что происходит в ее собственном теле?

– Вам покажется странным, но это возможно. Все же я посоветовал бы вам связаться с ее семьей и друзьями. В любом случае речь идет о днях или неделях, но никак не о месяцах. Они не должны опоздать проститься с ней.

– Что хорошего в том, чтобы приехать попрощаться и не иметь возможности попрощаться?

– Пардон?

– Если мы ничего не расскажем Глинис, никто не сможет с ней проститься.

– Порой услышать «аста ла виста» легче. Иногда мы говорим: «Увидимся!», хотя никогда больше не встречаемся.

– Думаю, – неохотно кивнул Шеп, – вы правы. Глинис не захочет услышать слова прощания. Как, впрочем, и все остальное.

– Пожалуй, я могу понять, почему вы предпочитаете отказаться от перитоксамила. Но она очень ждет начала лечения. Если вы беспокоитесь о ее психологическом равновесии и хотите помочь ей продержаться на плаву, я могу выписать плацебо.

И Глинис будет похожа на двенадцатилетнюю девочку, принимающую кортомалофрин. Мысли о том, что последние дни жизни его жены будут окутаны паутиной лжи, расстроили его больше, чем можно было ожидать.

– Возможно. Я вам сообщу.

– А пока обязательно информируйте меня о ее состоянии и звоните, если понадобится совет, как ее успокоить.

– Я знаю, что вы можете сделать, – сказал Шеп, низко опустив голову. – Я не позволю, чтобы она умирала в больнице, и хочу избавить ее от боли, которой она уже вытерпела немало. Мне нужно что-то, чтобы облегчить ей конец.

– Конец не может быть приятным, напротив. Профессионалы справятся с этим лучше, чем вы. Они знают, как ее успокоить.

Неоднократно повторенное слово резало слух. Шеп даже подумал, что с медицинской точки зрения у слова «успокоить» есть другое значение.

– Вы уверены, что не передумаете насчет больницы? – настаивал врач. – Вы справитесь?

– Да. И я не сомневаюсь, если Глинис будет готова к тому, что неминуемо должно произойти, она согласится со мной.

– Использование обезболивающих препаратов строго контролируется управлением. Я не имею права по собственной воле раздавать таблетки, поскольку они могут вызвать зависимость.

– Правительство беспокоит, что моя жена на смертном одре станет наркоманкой?

Гольдман вздохнул:

– Полагаю, дело не только в рациональности… – Он закусил губу. – Это немного рискованно, но… Я дам вам рецепт на жидкий морфин. Это несложно. Всего несколько капель на язык, когда она…

– Будет пребывать в беспокойстве, – произнес Шеп с прежней грустью в голосе. Он встал. – Спасибо. Прошу извинить за мой тон – я не хотел показаться неблагодарным.

– Я знаю, что вы нам благодарны, мистер Накер. И приношу свои извинения, что не смог сделать большего для вашей жены. Мы испробовали все возможное, как вы знаете. Мезотелиома – страшная, смертельная болезнь. Недаром в переводе с греческого «асбест» означает «неугасимый». Вы сами мастер и должны понимать: в ящике столько разных инструментов.

Они обменялись рукопожатиями, и Шеп собрался уходить, но в дверях остановился:

– И еще. Операции, химиотерапия, переливания крови, дренаж, МРТ… Согласно моим записям, счет за лечение Глинис превысил два миллиона долларов. По-вашему, это справедливо?

– Вполне реально, – заключил врач.

Уняв свое упрямство, Шеп промолчал, но подсчитал, что они тратили приблизительно 2700 долларов в день, и подумал, что Глинис готова была сама заплатить такие деньги, чтобы избежать хоть одной процедуры. Конечно, он не мог поручиться за весь ужас, пережитый во время болезни, оставившей ее один на один со смертоносным аппаратом, но что было для нее страшнее, сам рак или его лечение, – вопрос спорный.

– Так что же мы купили? Сколько времени?

– Думаю, мы продлили ее жизнь месяца на три.

– Извините, мистер Гольдман, – сказал Шеп, прежде чем закрыть дверь. – Это были не самые приятные три месяца.

Вернувшись в Элмсфорд, Шеп обнаружил для себя сообщение от Рика Мистика с номером его домашнего телефона. Кэрол с девочками должна была приехать только через час, поэтому он решил не откладывать разговор и позвонил сразу же из кабинета, предусмотрительно закрыв дверь.

Рик ответил мгновенно:

– Они хотят договориться. Любопытно, не «как бы договориться».

– Достаточно быстро.

– Такие вопросы могут решаться годами, но если они начинают шевелиться, то могут изменить жизнь человека за один день. Готов поспорить, люди из «Фордж» были под впечатлением ответов вашей жены. И еще их поразило – ее состояние.

– Хотите сказать, они боятся, что она…

– Да. В таком случае сумма выплат может стать как бы огромной, просто заоблачной. Вы их вроде как бы напугали.

– Что они предлагают?

– Один миллион двести тысяч долларов.

Разделить двенадцать на три было просто, подсчитать оставшуюся сумму после отчислений трети Мистику тоже; Мистик получит больше денег, чем правительство получило от него, когда он продал «Нак» и вынужден был выплатить им непредвиденный гонорар.

– Что вы посоветуете?

– Ну, если вы доведете дело до суда, принимая во внимание все обстоятельства, полагаю, вы смогли бы удвоить сумму. Со своей стороны считаю необходимым предупредить вас, что дело будет слушаться в суде присяжных. Это как бы довольно жестокое испытание. На них возложена большая ответственность, весь процесс будет состоять из попыток оценить ваш брак. В долларах. Их целью будет доказать, что вроде как ваш брак был как бы дерьмовым. А как бы такой брак, в отличие от брака благополучного, не заслуживает большой компенсации.

– Какое им дело до того, как я жил с женой? – Спохватившись, что употребил прошедшее время, Шеп похвалил себя, что не забыл закрыть дверь. – Хотите сказать, что они будут вычитать за каждую нашу ссору по десять штук?

– Вам это может показаться нелепым, но вы вроде как правы. Они замучают вас вопросами, как часто вы занимались сексом. Обойдут всех ваших друзей и выяснят, считал ли кто-то из них ваш брак несчастливым, как бы раздражающим вас обоих. У меня была одна клиентка, их случай казался как бы, несомненно, выигрышным, ее муж двадцать лет по работе был связан с противопожарным покрытием, фактически распылял жидкий асбест. Но они докопались до того, что она стала вроде как лесбиянкой, и это после стольких лет брака. Она не захотела, чтобы об этом узнала семья, и была вынуждена отказаться от иска. Своего рода шантаж. Вы говорили мне, что вроде как уже паковали вещи, чтобы уехать в Африку, так? Один, без семьи, если потребуется, и прямо перед тем, как узнали, что у Глинис обнаружили рак? Уверяю вас, они найдут кого-либо, кто был в курсе ваших планов, и это будет как бы не очень хорошо.

– Если я приму их условия, как скоро я получу чек?

– Вам надо будет подписать соглашение о неразглашении, и после этого мгновенно получите деньги. Особенно если Глинис будет как бы в форме. Они будут вроде как, уф, торопить события – пока вы как бы не изменили точку зрения. Самое плохое, что вы можете сделать, – стремиться как бы уничтожить противника.

– Мне надо поговорить с Глинис. Но если вы обещаете получить для нас деньги как можно скорее – например, в понедельник, не через неделю, ее у нас нет, – я дам вам добро.

Повесив трубку, Шеп вновь с болью в сердце подумал о Джексоне. Жаль, что другу не суждено было стать свидетелем этого разговора: разговора сатрапа со слюнтяем.