Шепард Армстронг Накер

Номер счета в «ЮБП» 837-Пи-Оу-4619

Состояние на февраль 2006

Баланс: $ 771 398,22

Путешествие было похоже на то захватывающее мероприятие, когда доблестная группа инвалидов взбирается на Монблан; они словно демонстрировали спонсорам проекта, что их разношерстная партия из семи членов получила многие тысячи по весьма уважительной причине.

После девяноста минут пути Шеп наконец въехал на парковку для длительной стоянки автомобилей и подумал: «Очень длительной». (Ориентированные на приобретение, американцы сами себя обманули, лишив восхитительного права отречения от материальных благ, дарующего намного больше радости. Отдаляясь от принтеров и джинсов, Шеп чувствовал нарастающую легкость, и к тому моменту, когда они подошли к выходу ЗА, он был способен самостоятельно долететь до Пембы без всякого самолета.) После стольких часов сборов, суеты и толкотни им предстояло лететь семь часов, не сомкнув глаз, в Лондон на «Бритиш эруэйз», затем провести три с половиной часа в аэропорту Хитроу, затем вновь лететь восемь с половиной часов на «Кенийских авиалиниях» до Найроби, еще четыре часа ожидания рейса, но уже без кондиционеров, что при невообразимой жаре могло стать для Флики катастрофой, получасовой тряский перелет на самолете на двадцать мест и в довершение всего час в мини-вэне, двадцать минут на скоростном катере и дорога от него до двери – в общей сложности тридцать три часа.

Список развлечений был весьма ограничен: помочь отцу справить нужду в стесненных условиях самолета; сверкать глазами в сторону пассажиров, делающих вид, что они не пялятся на Флику, когда она задирает рубашку и прилаживает бутылочку с водой к трубке на животе; отклонять холодные предложения бортпроводников помочь, которые на самом деле значили: «Черт возьми, почему я?» и «Какого черта эти убогие калеки куда-то летят, лишь бы не померли в мою смену»; время от времени доставать дыхательный аппарат для Флики; наперебой с Кэрол напоминать ей же постоянно глотать; перебирать три набора лекарств и раскладывать их по цветам, подбирать их с пола, ползая под креслами рядом с пассажирами, когда во время турбулентности пузырьки и блистеры разлетаются по всему салону; умолять дать еще несколько пледов, которыми обычно никто не пользуется, чтобы помочь Глинис согреться; покупать накидку кикоис в грязном аэропорту в Занзибаре, чтобы смочить ее холодной водой и завернуть в нее Флику, чтобы спасти от перегрева, именно в тот момент он вспомнил, что прихватил с собой маленький вентилятор, который прикреплял к компьютеру в «Умельце Рэнди». Вентилятор их всех и спас – спасибо тебе, Погачник.

Последний отрезок пути, проделанный на «Зан эйр», был ухабистым и муторным, вентиляция практически отсутствовала, горячий воздух затруднял дыхание. Все обмахивались ламинированными листками инструкции по безопасности, которую, если задуматься о возрасте самолета, им было бы лучше внимательно изучить. Крепко сжав руку жены, Шеп слушал свой первый урок суахили: «пристегните ремни» – фунгу миканда, «не курить» – усивуте сигара. Три говорящих на этом языке пассажира сидели совсем рядом с ними, так что можно было не волноваться на случай внезапной гибели. Оглушительно нарастающий рев двигателей, резкие покачивания из стороны в сторону заставляли Шепа усиленно молиться о том, чтобы его первое приземление на Пембе не стало падением с высоты пяти тысяч футов.

Наконец, дряхлый самолет стал снижаться над островом – бескрайняя алебастровая гладь воды небесно-голубого цвета с изумрудными и аквамариновыми бликами, подобное богатство красок невозможно было передать на экране компьютера, – затем проплыл вдоль ажурной береговой линии со сверкающими на солнце белыми пляжами.

– Ух ты! – воскликнула Флика, опираясь на колено Хитер и вытягивая шею, чтобы выглянуть в иллюминатор.

– Эй, ты меня всю перепачкала своими слюнями! – возмущалась Хитер, хотя сама уже давно испачкала рубашку йогуртом с бананом и гуавой.

Глинис тоже не могла оторваться от окна.

– Шепард, как красиво, – вздохнула она. – Возможно, ты был прав.

– Благослови нас Боже, сынок, – послышался голос Гэба с сиденья у окна в соседнем ряду. – А я уже решил, что проведу последние дни жизни, любуясь картинами Томаса Харта Бентона на стенах «Твилайт Гленс».

– Можно было и в Гугле найти такую картинку и не лететь на четырех самолетах, – проворчал Зак, предпочитавший сидеть в стороне от всех с мрачным выражением лица.

– А я всегда считала, что Африка – это пустыня, – задумчиво сказала Кэрол. – А этот остров такой зеленый!

И правда, Пемба была вся покрыта зеленой растительностью, холмистый пейзаж с зарослями широколистных фикусов и плантациями банановых пальм, которые сверху казались разбросанными по земле многоугольными звездочками. Небольшие лоскутки сельскохозяйственных угодий были соединены красными грязными линиями дорог, которым в будущем предстояло заменить им Уэст-Сайд-хайвей. Под крылом самолета проносились гофрированные жестяные крыши, переливающиеся на солнце серебряным блеском, словно местные жители приветствовали вновь прибывающих резидентов на азбуке Морзе.

Их приземление в аэропорту Глинис назвала «восхитительным». Крошечные полосатые сторожевые башни, выкрашенные в оранжевый, словно фанта, цвет и нежно-голубой, были похожи на детские игрушки. Терминал аэропорта по площади был не больше скромной однокомнатной квартиры учителя при сельской школе. После напряжения последнего года открывавшийся взору пейзаж, где размер привычной глазу цивилизации западного мира сокращался до размеров детской площадки для игры, которую можно было построить из конструктора Лего, Шеп почувствовал блаженный покой.

Покинув самолет, Шеп пересадил Глинис, отца и беспокойное семнадцатилетнее чадо, находившееся теперь под его опекой, в кресла-каталки, предусмотрительно отправленные «Фунду лагун», – все были так измотаны, что даже Флика не стала спорить, – ив этот момент испытал первое неожиданное разочарование. В плотном, едком воздухе, напомнившем о раскаленном городском асфальте, он различил знакомый цветочный аромат, смешанный со зловонием топлива, но – он не ощутил запах гвоздики. Даже когда они с помощью водителя – крепкого мускулистого парня – погрузились в мини-вэн, Шеп продолжал сосредоточенно втягивать воздух, высунувшись из окна машины, и не мог справиться с нахлынувшим разочарованием. Эта мысль так прочно засела в его голове сразу, как только он прочитал об этом на сайте, что он был уверен: остров Пемба должен пахнуть как свежевыпеченный тыквенный пирог.

Тем не менее вид из окна был прекрасен. Аэропорт Чака-Чака и порт Мкоани соединяла асфальтированная дорога, позволяющая ехать с достаточной скоростью, чтобы картинки за окном быстро сменяли одна другую: деревья, ветки которых склонялись под тяжестью папайи, чья форма напомнила Шепу отвисшие яички его отца, еще не созревшие манго показались похожими на фасоль лима, а шарики плодов хлебного дерева заставляли вспомнить об игольчатых морских минах. Судя по любопытным взглядам женщин в ярких накидках кангас, шедшим по обочине, движение на дорогах не было оживленным. Шеп внимательно изучал местные здания, прикидывая, стоит ли строить имение Накеров из бетонных блоков, из которых построены современные дома, или последовать примеру местного населения и использовать для строительства более традиционные методы – глиняные стены на деревянном каркасе и крыша из пальмовых листьев. Такие дома, по утверждению водителя, могли простоять лет сорок и отлично сохраняли прохладу внутри. По мере их приближения к порту по краям дороги стали появляться плетеные циновки от зеленовато-болотного до темно-коричневого цветов. Их становилось все больше – на окраине города они были уложены сплошным ковром и даже вылезали на проезжую часть – салон автомобиля наполнился ароматом свежего тыквенного пирога. Гвоздика, выложенная на солнце для просушки. Глубокий вдох, и Шеп удовлетворенно откинулся на спинку сиденья. Последующая жизнь началась.

Номер люкс за 1250 долларов в сутки, расположенный в отдалении от остальных бунгало, гарантировал уединение и тишину, однако был не тем местом, где Шеп хотел бы остаться навсегда. С такими ценами курорт просуществует не более двух лет, хотя стоит отметить, что атмосфера роскоши очень способствовала полноценному отдыху: отменное питание, доставляемое в номер, банные полотенца размером с простыню из высококачественного египетского хлопка, а также полный комплект необходимых вещей, о которых Шеп даже не подумал: широкополые соломенные шляпы, шампунь с экстрактом сандалового дерева, органический чай с гибискусом, средство от насекомых, противомоскитные пластины, пляжные сумки и журналы «Нэшнл джиогрэфик» с выпусками «Птицы Африки», и, разумеется, нельзя не упомянуть о бутылке охлажденного шампанского, ожидавшей их в номере.

Именно шампанское вдохновило его на принятие незамедлительного решения, что делать с Фликой, давление которой сильно поднялось при столь жаркой погоде. Бассейн во дворе был тем же ведерком для вина, только большего размера – отличное место, где девочка может спокойно плескаться в прохладной воде весь день. Изучение с маской и трубкой красот рифа, уроки подводного плавания, катание на скоростном катере в предрассветной прохладе, когда дельфины разрезают плавниками водную гладь, сможет увлечь Зака, и он перестанет, наконец, ныть, что ему нечем заняться; как только сын вошел в бунгало, сразу достал компьютер, видимо решив, что пот, струящийся по лицу, – ломка из-за долгого отказа от пользования Интернетом. Отец мог погрузиться в газеты и развлекать себя сам, однако он сразу же занял место на шезлонге в тени и разделся до трусов. Потягивая шампанское, он наблюдал, как даос и мтумбис медленно проплывали вдоль линии горизонта, и, казалось, был совершенно счастлив возможности избежать жалкого существования в четырех стенах «Твилайт Гленс» с неизменной «Нью-Йорк таймс». Вместо этого он извлек Рут Ренделл и Уолтера Мосли, которые сын предусмотрительно припрятал в своем чемодане – огромный выбор подобных художественных произведений пропадал сейчас в доме Гэбриэля Накера на Форест-стрит. Подробно исследовав номер и ванную, поиграв с душем на улице, вскарабкавшись на второй этаж и рассмотрев шторы из мангровых косточек, Хитер натянула купальник и ринулась в океан. Кэрол не спускала с нее глаз, но начался отлив, и Хитер шла уже минут десять, а вода не доходила ей выше колена. За первый час, проведенный на Фунду, Хитер сделала больше физических упражнений, чем за последние десять дней, что они прожили вместе.

Шеп уложил Глинис на мягкий белый матрас под балдахином. Услужливый официант принес высокий стакан со свежевыжатым соком маракуйи и соломинку, по его просьбе, кроме того, он убедил жену сделать пару глотков шампанского из его бокала. Шеп решил загладить тяжелое для нее расставание с велюровым домашним костюмом – единственным, что могла выносить ее кожа последние месяцы, – и надел на нее легкое муслиновое платье, которое нашел в магазинчике при отеле. Глинис провела рукой по идеально гладкой, без единой складки, простыне и, подняв голову, оглядела собранную москитную сетку.

– Вот и мое смертное ложе, – произнесла она, на удивление буднично.

– Куда лучше того гнезда из пледов и одеял на Крессент-Драйв, правда? И здесь нам не надо платить, чтобы прогреть комнату до девяноста градусов.

Она улыбнулась:

– А как мне быть без кулинарного канала?

– Рецепты, которые я нашел в Интернете, подойдут? Рыба ваху на гриле, тайский салат с говядиной, запеченное лимонное суфле. Ты живешь в окружении рецептов кулинарного канала.

– Хм, это здорово, Шепард. Хоть дорога и была ужасной.

– Я знаю. Я знал, что так будет.

– Я бы еще раз такого не вынесла. Избавление от необходимости возвращаться – одно из преимуществ билета в один конец.

– Для меня это тоже поездка в один конец.

– Ты так уверен, что останешься здесь? – Это было первое с ее стороны проявление беспокойства о Шепе. О его Последующей жизни. Жизни без Глинис. – Все же это несколько часов на самолете.

– Я был уверен в этом еще до того, как остановились пропеллеры самолета. А по дороге в Мкоани… Они здесь много работают. У многих есть мобильные телефоны, но все вокруг так примитивно. Повозок и велосипедов больше, чем машин. Захотелось рыбы – иди поймай. Хочешь банан – сорви. Меня это устраивает. А ты видела мужчин на обочинах – ремонтируют старую обувь, возятся с древними велосипедами, разбирают холодильники? Я так устал оттого, что в Штатах мне постоянно твердили, что ремонтировать невыгодно, проще купить новую вещь. На Пембе импортные товары стоят дорого, труд дешев, а люди бедны. Поэтому они ремонтируют вещи, и те продолжают им служить. Это больше соответствует моему характеру. Это же рай для мастера. Возможно, я начну понимать жизнь. Не думаю, что я когда-то понимал ее.

– Наверное, я тоже не понимала, – грустно сказала Глинис. – Была поглощена… Ты не художник, но в моем деле вещи могут казаться такими… противоречивыми. Находиться в противостоянии не только со всем миром, но и с тобой. Терзания по поводу того, что не создал ничего стоящего. Возможно, Руби права. Надо работать, делать одну вещь, потом другую. Все очень просто. В принципе нет большой разницы с мастером, который занимается ремонтом. Если бы я понимала это с самого начала.

– Какой смысл сейчас думать о том, какие столовые приборы ты сделала, какие нет? Забудь обо всем. Посмотри вокруг. Разве все это имеет значение?

Веревочные шторы покачивались на ветру, косточки легонько постукивали, касаясь друг друга. Мартышка-верветка отважилась спрыгнуть на стол и утащила наполовину недоеденный сэндвич Гэба. Солнце спустилось совсем близко к горизонту, затухающие лучи окрасили все вокруг в нежный цвет выдержанного рислинга.

– Нет, не имеет, – сказала Глинис. – В этом воздухе есть нечто томное. Здесь вообще сложно представить, будто что-то имеет значение.

– Я скажу тебе, что единственно важно. – Шеп с тоской посмотрел на жену. – Нам надо было переехать сюда в 1997-м.

За следующие несколько дней – они казались вечностью, хотя прошло меньше недели, – Глинис почувствовала себя бодрее, и он было решил, что Филипп Гольдман ошибся в своих прогнозах. Они долго гуляли по пляжу, собирали причудливые ракушки. Наблюдали, как крабы прячутся в свои норки, птицы порхают над деревьями, стаи рыб выпрыгивают из воды рядом с пирсом и тут же ныряют обратно, рассекая рябь на поверхности и заставляя брызги взметаться вверх. Ближе к вечеру, когда безжалостно палящее солнце, смилостивившись, становилось ласковым, он брал жену за руку, и они заходили в море, ступая по чистому мягкому песку, играя с волнами прогревшейся за день воды.

В просторной душевой кабинке из дерева, устроенной на улице, он тщательно намылил ее тело, чтобы смыть соль с кожи, и промыл ступни, чтобы между пальцами не осталось ни одной песчинки. Освоившись в местном магазинчике, перед ужином он купил ей платье-рубашку из почти прозрачного хлопка и индийский шарф на голову. Чтобы ей не мешали москиты, он помазал ей за ушами специальным пахучим маслом, которое вполне можно было использовать как духи. На закате они вышли на пирс и устроились в баре, где Глинис неожиданно, без всякой причины заказала сложный коктейль с водкой и папайей. Возможно, не стоило пускаться во все тяжкие, но близко подкравшаяся смерть дает ощущение полной свободы, одно из того, что не имеет уже никакого значения, – потребление алкоголя.

У Глинис появился аппетит, за ужином она отломила несколько кусочков киша с лангустами, наколола на вилку несколько колечек кальмара и попробовала немного королевского горбыля из его тарелки. Они вспомнили свои давние исследовательские поездки; Глинис сказала, что Пемба напоминает ей о бухтах в Пуэрто-Эскондидо на побережье Мексики. («Напомни мне, – сказал Шеп, – что было не так, как ты хотела, в Пуэрто?» – «Слишком много американцев, – ответила Глинис».) В конце она спросила о его планах – какой дом он хочет построить и где. На третий день она даже заметила довольно игриво:

– Ты не монах по натуре. Я должна знать. Поскольку она остается… Ты считаешь Кэрол привлекательной?

Шеп был не настолько глуп, чтобы решить, что его жена решила выступить в роли свахи. Обладая собственническим и эгоистичным характером, она до последней недели не допускала мысли, что муж переживет ее. Поэтому у него был единственный вариант ответа:

– Ни в малейшей степени.

– Ты уверен? – подзадоривала его Глинис. – Она была первой красавицей в Северном – а теперь уже в Южном – полушарии.

– Я люблю женщин невысокого роста.

– Тебе приходилось любить.

– Кроме того, она слишком хорошая. – Он покачал головой. – Не хватает темных пятен.

Хотя лично он считал, что после того, что она увидела последний раз в кухне дома в Виндзор-Террас, «темные пятна» у нее непременно появятся.

– У тебя самого не так много недостатков, – сказала Глинис.

– Именно. Поэтому мне необходим хотя бы один.

Щеп был чрезвычайно признателен ей за возможность поговорить о будущем без нее. Он противился этим мыслям, но постоянно возвращался к ним и всегда испытывал вину, но никогда не думал о суевериях, будто бы хотел сглазить ее или мечтал остаться вдовцом. Теперь, когда тема перестала быть запретной, он удивился, поняв, что может даже относиться к этому с юмором.

– Знаешь, я планирую похоронить тебя во дворе, – весело сказал он после десерта. – Как домашнюю собаку.

Когда они легли в постель, постоянные перебранки между Фликой и сестрой в соседней комнате заглушал щебет цикад и гогот обезьян, прыгающих по деревьям. Он читал ей вслух Хемингуэя. Он спел ей колыбельные, которые помнил с детства, когда мама пела их им с сестрой на ночь; у мамы был высокий чистый голос, он незримо присутствовал рядом, даря ощущение покоя и защищенности: День прошел. Устало солнце. Тихо скрылось за оконце. За моря, за поля, за озера и моря. …Все хорошо. Сладко спи. С нами Бог.

Вечером четвертого дня он зажег свечи и стал массировать ей ноги с маслом лемонграсса, ступни стали гладкими после долгих прогулок по песку. Он поднимался выше, проводя руками по худым икрам, и касался бедра, удивляясь, что красивую форму ее ног не смог испортить даже рак, но одновременно поражался, как мало плоти лежит сейчас в его ладони, как сморщилась кожа. Он прервался и взял пузырек с маслом. Когда его ладонь легла ей на живот, она сжала его запястье. Он знал, как болезненно она относится к шраму, оставшемуся после операции, и не любит, когда его трогают. Однако она опускала его руку все ниже, к тому месту, где потеря волос воспринималась им особенно остро. Он вопросительно посмотрел на жену.

– Эта москитная сетка, – тихо произнесла Глинис, – она ведь не похожа на свадебный балдахин? Напротив, очень похожа.

Ее преображение впечатляло, несколько дней, за которые африканское солнце сумело добавить красок лицу его жены, заставляли забыть о тяготах долгого путешествия. Шеп знал, что для него эти несколько дней наедине с Глинис дороже двух миллионов долларов. Однако передышка была не долгой. Проснувшись утром, он увидел, что все простыни красные от крови. Менструации Глинис закончились много месяцев назад. Кровь текла из прямой кишки.

Закончились их прогулки по пляжу, поскольку она могла дойти самостоятельно лишь до ванной, а позже только с его помощью. Ей было нестерпимо больно, и именно тогда Шеп открыл пузырек с жидким морфином.

Шеп был вместе с Глинис в Марокко, когда у мамы случился инсульт, от которого она так и не оправилась. Джексон ушел внезапно, остальные его ровесники были еще крепкими людьми. К его стыду, о смерти он знал лишь из фильмов или телевизионных передач. На экране смертельно больные герои смиренно лежали на больничной кровати, неясно бормотали что-то трогательное. Все заканчивалось быстро, и умереть казалось таким же простым делом, как выключить свет.

Для режиссеров смерть была всего лишь эпизодом, мгновением, для Глинис же она стала тяжелым трудом.

Постепенно, в течение последующих двух долгих дней, отказывали внутренние органы. В отличие от запоров, мучивших ее после химиотерапии, теперь даже жидкость не задерживалась в организме, вытекая, откуда только могла. Ее рвало кровью. Стул был кровавым. Моча стала красного цвета. Шеп предусмотрительно предупредил персонал отеля, и теперь им меняли простыни дважды в день, когда он переносил жену на шезлонг. Местные жители вели себя совершенно спокойно. Он понял, что они неоднократно с этим сталкивались – их собственное отношение к смерти было таким же, как к выключению света.

– Хотите, мы позовем врача? – спросил самый старший, отозвав Шепа в сторону. Когда он покачал головой, мужчина объяснил: – Нет, не доктора из больницы Мкоани. Уганга. Он самый сильный на Пембе. Энергетическая линия проходит как раз под вашим бунгало.

– Уганга? – Шеп знал это слово. – Спасибо, но не надо. Мы только что сбежали от своих черных магов и не собираемся бросаться к новым, пусть и немного другого типа.

Они дежурили все по очереди. Когда Глинис не спала, она кричала и тряслась, и Шеп прижимал ее к себе или клал голову себе на колени. Ее любимые диски проигрывали один за другим: Джефф Бакли, Кейт Джаррет, Пэт Метени. Отец говорил, что Глинис сейчас необходимо самое простое: участие. Тихие звуки человеческого голоса, содержание не имеет значения. Чтобы успокоить ее, он стал рассказывать о Пембе все, что узнал от носильщиков, портье, горничных и официанток, которых радовала его заинтересованность и любопытство.

– Гвоздика, – говорил он тихо и медленно. – Остров – крупнейший в мире поставщик этой пряности. Мы не так часто используем гвоздику, только в тыквенном пироге. Но гвоздика известна еще и как отличный консервант и анестетик. Знаешь, когда-то гвоздика стоила дороже, чем золото? Правительство строго контролирует урожай и обязует всех фермеров сдавать его государству по очень низким ценам, как мне сказали. Поэтому существует контрабанда гвоздики, ты представляешь? Они перевозят мешки на лодках, называемых ехаззис, в Момбасу, где могут продать товар с большей выгодой. Это очень опасно, за такие вещи сажают в тюрьму. Но самое неприятное, что спрос уже не тот, что раньше. Гвоздику больше не используют в медицинских целях. С появлением холодильников отпала нужда в ее свойствах консерванта. Сейчас ее наиболее часто используют для ароматизации табака на Ближнем Востоке. Она повернулась к нему.

– Если нет спроса… – пробормотала Глинис, – почему же тогда сажают в тюрьму?

Он не ожидал, что она его слушает, и гордился ею еще и за то, что ее заботит происходящее вокруг и она даже способна шутить и старается изо всех сил поддерживать разговор. Шеп всегда был любителем поболтать – это одно из удовольствий, за которое люди цепляются на пороге одиночества. Он считал общение главным удовольствием в жизни и будет скучать по их разговорам.

– Я полагаю, причина в том, что даже маленькая разница в цене, что для нас в общем-то смешные деньги, для них целое состояние. На этом ведь и была основана идея Последующей жизни, верно? А знаешь, что удивительно, местное население совсем не использует гвоздику в кулинарии. Они считают ее афродизиаком. Или, как объяснил мне наш водитель, «хорошим помощником в домашних делах».

Она было засмеялась, но ее стал душить кашель. Он поднес платок к ее губам и вытер розоватую слизь.

– И я мог, – сказал он с легкой улыбкой, – пока не увидел Пембу.

Его слова были ей приятны, но Шеп ничего не заметил. Именно в этот момент он думал о том, как жаль, что он так и не поступил в колледж.

Увы, но все разговоры прекратились на второй день. По крайней мере, те, по которым можно скучать.

– Больно, – говорила она, и он капал ей на язык еще пару капель морфина. – Нет, – говорила она, и это не было ни ответом на вопрос, ни проявлением эмоций. – Черт, – неожиданно восклицала она. – О боже. – И сжимала простыню с такой силой, что на ней потом оставались складки. – Жарко. – А иногда: – Холодно.

Он клал ей в рот кусочки льда, включал на полную мощность вентилятор на потолке, натягивал или сбрасывал одеяло, словом, делал все, «чтобы ей было удобно».

Кэрол предложила увести детей на пляж, но Гэб убедил ее этого не делать. Он настаивал, что дать им возможность стать свидетелями ухода из жизни – неотъемлемая часть воспитательного процесса, а в данном случае только его начало. Это может помочь Хитер смириться со смертью отца и не бубнить постоянно глупую песню из телевизионной рекламы его несносного начальника, и не пытаться заглушить боль огромным количеством шоколада, поглощаемого на завтрак. Это, возможно, научит Флику воздерживаться от бесцеремонных умозаключений по поводу собственной смерти, а что касается Зака – Глинис просто его мать. Таким образом, дети стали участниками происходящего, они поочередно меняли прохладные тряпочки на голове, обмахивали журналами и поправляли подушки.

После очередной дозы морфина наступило временное затишье, Глинис задремала, что было просто необходимо ее истерзанному организму после двух дней и ночей, проведенных без сна. Для них самих это было слишком долгое, изматывающее дежурство. Слишком длинное для того, чтобы и дальше находить в себе силы для выражения скорби и сочувствия. Когда Кэрол принялась ругать детей за смешки, он остановил ее, сказав, что все в порядке; это даже хорошо, что они способны смеяться. По правде говоря, они стойко вынесли причитавшийся им эпизод из полной картины о смерти. Шеп, Кэрол и его отец в первый вечер выпили бутылку бурбона, затем постоянно держали наготове то каберне, то пиво «Килиманджаро», то шампанское. С кухни Фунду им доставляли несколько раз в день огромные блюда – горы манго, ананасов, папайи; лобстеров, приготовленных на гриле, королевские креветки «карри» и вареную маниоку; шоколадные роллы, эклеры с кремом, кокосовые торты. Когда жара становилась нестерпимой, он разрешал детям отправиться на пляж или поплавать вместе с Фликой в бассейне. Ему было приятно видеть, как они приносят с пляжа необычные ракушки и раскладывают их вокруг кровати, словно подношения.

Его личным подношением была сама Глинис. На закате второго дня он зажег в спальне дюжину свечей и достал сделанные женой столовые приборы, которые привез с собой. Он разложил свое богатство на полках, подперев салатную пару ракушками, принесенными Хитер, так, чтобы стеклянные вставки переливались в свете пламени. Серебряные палочки он украсил кораллами, купленными в магазине, и они преобразились настолько, что вполне могли бы храниться под замком в музее Купер-Хьюит. Он также составил пару из ведерка для шампанского и ее щипчиков для льда, едва сдержавшись, чтобы не охладить еще одну бутылку; заботливо повернул щипчики так, чтобы вставки из меди и титана были видны с кровати. Он наклонил лопаточку для рыбы, чтобы языки пламени отражались в гладкой поверхности и разлетались огненными брызгами по всей комнате, как всплеск воды от нырнувшей стаи рыб, за которыми они с таким удовольствием наблюдали с пирса Фунду.

Шеп убедил Глинис, что, несмотря на то что все ее работы многими не были оценены по достоинству, он очень дорожил ими и желал, чтобы их было больше. Она предусмотрительно заранее увековечила себя в материале куда более надежном и долговечном, чем человеческое тело. Эти столовые приборы будут жить из поколения в поколение.

Желтоватый отблеск свечей окрасил мягкие складки москитной сетки, превратив ее в легкое газовое покрывало. Убаюкивающий шорох морских волн доносился с берега. Цикады вторили свою неизменную мелодию в такт вращающимся лопастям вентилятора. Оглядев комнату, Шеп подумал: «Я сделал все, что мог». Несомненно, Фунду можно рекламировать на всех сайтах как лучшее место для ухода в мир иной.

Однако впереди была еще вся ночь, вторая ночь без сна. Кэрол и отец попросили его разрешить им взять Глинис за руку, когда начиналась агония, но он боялся пропустить самый важный момент, поэтому дал им всего несколько минут.

Приблизительно в 2:00 Глинис прошептала слабым, пьяным голосом:

– Я больше не могу это терпеть. Я не могу…

– Тебе не надо больше терпеть, Гну, – сказал он, поворачивая к себе ее голову, чтобы капнуть на язык еще немного морфина.

Шеп сам больше не мог выносить происходящее, но, разумеется, был обязан. К своему стыду, временами он испытывал скуку и желание скорее со всем покончить. Их совместная жизнь закончилась для него в тот момент, когда она сообщила ему, что у нее рак. Вопреки всем своим убеждениям, что признания в любви должны быть строго регламентированы, он говорил ей: «Я люблю тебя, Гну» – так часто за эти два последних дня, словно боялся, что они потонут в болоте бормотания о гвоздике. Он не мог забыть, что оставил в Элмсфорде в коробке из-под сигар, в которую складывал оставшиеся от поездок деньги в иностранной валюте, около ста долларов в португальских реалах. Теперь Европейский союз перешел на евро, и сохраненные им купюры превратились в обыкновенные сувениры. Ему следовало потратить их в лиссабонском дьюти-фри, он и сейчас растрачивал себя с такой страстностью, словно у него не было, как и тогда, другого шанса.

– Почему Глинис храпит? – часов в пять утра спросила Хитер, выбравшись из кровати.

– Потому что она очень, очень устала, – ответила Кэрол. – Иди спать.

Детям было трудно заснуть. Шум разносился по всему бунгало и отпугивал обезьян. Шеп взял жену за руку и еще раз прошептал, чтобы она ничего не боялась, хотя, конечно, и сам не знал, что ее ждет. Едва над горизонтом показались первые лучи красноватого солнца, она захотела ему что-то сказать:

– Шух… шух.

Он прижался ухом к ее губам, но почувствовал лишь вырвавшуюся изо рта волну теплого воздуха и больше не услышал вздоха.

Никакого прощания, ни признаний, ни сенсационных откровений, она просто обмякла в его руках. Это казалось честным. Вероятно, большинство скорбящих у постели умирающего отказались бы от обязанности услышать последние слова. Чтобы потом не пришлось жить годами с тем, что взамен оставила тебе смерть.

* * *

Накер* в Старой Англии покупал немолодых, порой уже дряхлых домашних животных, чтобы отправить их туши на мясо или производство удобрений. Прозвище, конечно, малоприятное, но в те времена это была вполне уважаемая профессия, а по средневековой традиции фамилии происходили от рода деятельности человека: Бейкер, Капентер, Смит. Имя, данное ему при крещении, довольно часто встречающееся в их роду. Шепард Армстронг Накер был наделен качествами, каждое из которых на определенном этапе жизни ему предстояло проявить: внимательность, услужливость, трудолюбие, стойкость, а также умение хоронить.

* Живодер (англ.).

В последующие годы Шеп был верен значению своего имени. Для тех, кто хорошо знал его, не было сюрпризом, что отличный мастер не успокоится и не откажется от любимого ремесла в Последующей жизни на острове и станет потягивать тропические коктейли, нежась под зонтиком на пляже. Его навыки ловко управляться с гаечным ключом и ножовкой были весьма востребованы на Пембе. С восточной щедростью он взялся за один из самых амбициозных проектов – вырыть колодец для жителей общины; на острове остро не хватало пресной воды. Благотворительность – хороший способ для инвестиций. Взамен местные жители показали ему простые и надежные приемы ловли королевского горбыля, рассказали о правилах бао – хитросплетениях, с которыми приходится сталкиваться при покупке земли в Танзании, и размерах взятки для благополучной передачи коробки искусственных слез через таможню.

(Джексон был бы в восторге, узнав, что его система взглядов «Страдальцы-Слюнтяи» применима и к другим континентам. Система Тоа киту кидого была, в Танзании настолько широко применима, что в обществе появилась даже аббревиатура ТКК, означавшая «дай и мне немного».)

Впрочем, его отношения с местным населением были вполне дружескими, Шеп был пришельцем из другого мира, поэтому ему суждено было оставаться чужаком на Пембе, над которым все немного подтрунивают, как когда-то они с Джексоном посмеивались над встречными в Проспект-Парке. Его отношения с соседями менялись в зависимости от его успехов в изучении суахили, но ни одна из сторон не стремилась нарушить существующую теплоту и взаимопонимание. Удивительно, но Пемба был единственным местом из тех, что он посетил в Африке, где никто не суетился и не спешил – дети и мзиис бросали свои вещи прямо на землю и приветствовали его: «Джам-бо! Хабари яко!» – просто потому, что были рады его видеть, а не потому, что хотели получить его часы.

Тяжелая физическая работа вскоре незаметно испарилась, так медленно растекалось картофельное пюре на жирных сливках, оставшееся нетронутым на тарелке Глинис. Однако как бы много ни было работы, Шеп всегда высыпался, сон стал для него основным наслаждением, которое, некогда украденное мезотелиомой, он умел ценить и научился смаковать. К удовольствию спать добавились разговоры, размышления, созерцание и простые радости бытия – счастье ничего не делать и при этом не ощущать скуки – долго принимать душ и не стоять в многочасовых пробках на Уэст-Сайд-хайвей.

Освоив тонкости «византийского социализма», с которым столкнулся в процессе приобретения земли – бюрократы из Дара покупают землю, а ты покупаешь ее уже у правительства, с множеством ТКК, которые несколько упрощают дело, – Шеп, наконец, приобрел значительный участок на побережье, стоивший ему всего десять тысяч долларов, дающий возможность обеспечить жильем себя и еще пятерых, находящихся у него на попечении, что, с точки зрения жителей Танзании, было настоящим грабежом; к счастью, они не знали, сколько ему пришлось заплатить, чтобы приехать сюда. Даже после того, как он приобрел пикап и подвесной мотор для лодки, переводы денежных средств из Цюриха в Банк Занзибара в Чака-Чака ненамного уменьшили его счет. (К удивлению банкиров, все его сбережения были положены на самый простой сберегательный счет под довольно незначительные проценты. Шеп отвергал всяческие предложения о том, что есть «возможность» вложить деньги во «что-то» более выгодное, поскольку его, как никогда в жизни, не привлекала перспектива обогащения, в новой стране он и так казался богатым сверх меры. Он придерживался принципа, который называл основой основ: самое главное – сохранить то, что имеешь.) Соседи были благодарны, что он всегда подвозил их до города, паял трубы, ремонтировал старые плиты, а за то, что члены его семьи всегда с радостью помогали в сборе урожая гвоздики, не позволяли ему платить на рынке, поэтому он мог неделями обходиться без денег.

Правда, существовал один неразрешенный вопрос – облагается ли налогом сумма, полученная от «Фордж крафт». По утверждению Мистика, все сводилось к фразе: «Оставь все себе» – довольно странный подход для государственного служащего, а проще говоря, это означало: «Это не их собачье дело». Мысль о том, что кто-то уверен, будто, «оставив все себе», он сможет заполнить пустоту от потери такой замечательной женщины, казалась оскорбительной, особенно после того, как юристы ответчика оценивали его жену с точки зрения количества стирок, выполняемых ею в неделю. Неожиданно для себя самого его несколько воодушевила идея, что полученная сумма все же должна облагаться налогом. Если коллекторы согласны преодолеть это расстояние с тремя пересадками на четырех самолетах, затем проделать путь на машине, они могут приехать и забрать деньги.

С помощью Зака, проявившего небывалую заинтересованность и рвение, Шеп построил дом, весьма скромный, с их точки зрения, но экстравагантный для Пембы. Каркас был из прочных бетонных блоков, но снаружи стены покрыты глиной, поскольку им очень понравился внешний вид – обожженная на солнце, она напоминала Шепу терракоту. Пол был выстлан темными мангровыми досками – по нему так приятно было ходить босиком. Крышу он покрыл высококачественным толем, однако сверху закрыл его по национальной традиции макути – сухими листьями кокосовой пальмы. Самой первой он отделал комнату Флики, которая могла перебраться сюда из Фунду, поскольку дом был оборудован кондиционерами. Электричество на острове подавалось от случая к случаю, поэтому он заказал из Занзибара мощный генератор, и вскоре в распоряжении Флики был небольшой кондиционер, охлаждающий ее новое жилище. Сам он, после опыта выживания в офисе «Умельца Рэнди», стойко переносил жару, однако для девочки кондиционер был не роскошью, а жизненной необходимостью.

Шеп никогда не считал сына умелым и проворным. Как только мальчик перестал воспринимать свое согласие уехать на Пембу как поражение, он погрузился в изучение азов мастерства, по крайней мере, на том уровне, на котором мог. Впоследствии оказалось, что отец и сын очень похожи. Зак ловко управлялся с материалами, с которыми в его возрасте любил работать и Шеп: дерево, камень, цемент. Став искусным плотником и каменщиком, он освоил изготовление мебели из древесины мангровых деревьев. За последнее время Зак вытянулся и раздался в плечах, став очень похожим на отца, – Шепу было только жаль видеть, как постепенно стираются с его лица привычные линии, так схожие с чертами матери. К тому моменту, как дом был закончен, из характера сына почти исчезла склонность к праздности. Пройдя курс подводного плавания на курорте, Зак стал работать в Фунду инструктором. Шеп лишь немного сожалел, что сыну приходилось уезжать далеко в лагуну на скоростном катере. Однако больше радовало то, что его всегда бледный худой хикикомори не сидел больше в четырех стенах.

Кэрол вернулась к заброшенному некогда ради страховки и работы в Ай-би-эм ландшафтному дизайну. Плюмерия, магнолия, эвкалипт, акация, жасмин и палисандр прекрасно росли в экваториальном климате. И разумеется, ей приходилось участвовать в создании безумных фонтанов Шепа; странные конструкции из кокосовой скорлупы, мангровых прутьев, морских раковин, ласт для плавания и вездесущих африканских резиновых шлепок. В условиях постоянной нехватки воды фонтаны казались неоправданной роскошью, поэтому Шеп вырыл для них персональный колодец. Она посадила перед домом фруктовые деревья: манго, бананы, папайю, которые Шеп использовал для новой безумной идеи – варить гонго, или «львиные слезы», – местный довольно крепкий алкогольный напиток. За домом она устроила небольшой огород, где посадила плантайны, маниоку, морковь, использовала кокосовые волокна для плетения корзин и циновок. Из поездок на рынок в Чака-Чака она возвращалась с фантастически красивыми холстами с изображениями бегемотов, газелей и носорогов, выполненными в примитивной манере, которые назывались тинга-тинга. С их появлением в доме, также украшенном разноцветными канга и отполированными до блеска работами Глинис, он стал ярким и уютным.

Кэрол бросила заниматься обучением Флики, которая наотрез отказывалась решать сложные уравнения, да и ценность этих знаний для жизни на острове на восточном побережье Африки резко падала. Флика объявила бойкот урокам и погрузилась в чтение книг, которые Шеп купил в магазине подержанных вещей во время последней поездки в Стоун-Таун за продуктами. (Собственные планы Шепа относительно чтения не оправдались: в конце дня он так уставал, что после первой прочитанной страницы глаза смыкались сами собой. Может, просто романы – не его стихия. Он предпочитал пережить увлекательную историю, нежели прочитать о ней в книге.) Хитер не удалось так просто отделаться от занятий, как сестре, однако свободного времени у нее было достаточно, чтобы добиться поразительных успехов в плавании. Они пытались любыми способами отвратить ее от антидепрессантов. Ее питание состояло в основном из рыбы и фруктов, поэтому она вытянулась, постройнела и обещала стать настоящей красавицей – поскольку Глинис не слышит, Шеп добавил бы – как мать.

Получив возможность сбежать из заведения, где клостридиоза диффициле давно была эндемическим заболеванием, отец смог наконец избавиться от инфекции, к радости обеих сторон, поскольку ему больше не требовалась помощь сына десять раз в день, когда возникала необходимость сходить в туалет. Прилежно выполняя все упражнения лечебной гимнастики, которые выучил в «Твилайт Гленс», Гэб не только восстановил прежнюю физическую форму, но и добился больших успехов благодаря ежедневным долгим прогулкам по пляжу. Прочитав все книги, привезенные Шепом, он принялся за написание детективного романа. Он утверждал, что даже не надеется, что книга когда-то будет опубликована, но если уж они сами строят себе дом, сами ловят рыбу и плетут корзины, то он не видит причины не написать книгу.

Рукописи не суждено было быть законченной. Тем не менее Шеп был рад, что его гордый самолюбивый отец умирал не в дерьме в палате, окруженный чужими людьми. Старик Накер, видимо переоценив свои силы, попытался сорвать с дерева понравившийся ему плод манго, и причиной его смерти стали более приличные травматические повреждения. Для Пембы, по мнению местного китайского врачевателя, падения с высоты были более распространенными случаями гибели, чем малярия и СПИД.

Они похоронили Гэбриэля Накера рядом с Глинис. Шеп чувствовал себя виноватым перед отцом за Африку, поэтому был рад, что смог подобрать достойное место для его могилы. После того как была брошена последняя горсть земли, Шеп произнес несколько теплых слов, благодарный, что избавлен от необходимости читать Священное Писание. На закате жизни Гэб Накер так и не обрел вновь веры в Бога, но к нему вернулась вера в собственного сына, что, по всей видимости, было для него важнее.

Он предусмотрительно очистил рядом еще небольшой участок земли. Как и Шеп, Флика влюбилась в Пембу с первого взгляда и никогда не испытывала ностальгии по Бруклину. Она стала весьма популярной личностью, научившись отпускать колкие шуточки на суахили. Среди местного населения часто встречались инвалиды, калеки и люди с генетическими заболеваниями, поэтому никого не шокировал вид странной девочки с крючковатым носом и вздернутым подбородком, склоняющейся при ходьбе до земли, словно она стремилась дотянуться до пальцев ног, укутанной при этом в канга, чтобы скрыться от солнечных лучей. Тем не менее остров Пемба был, пожалуй, худшим местом в мире для больных СВД, поэтому, когда с Фликой случался очередной «криз», Шеп нещадно бранил себя, что поступил так безответственно и привез ее сюда. Однако кто может дать гарантию, что то же самое не произошло бы с ней в Нью-Йорке? Почистив вечером зубы, закапав «искусственные слезы», смазав глаза вазелином и надев темную маску, Флика, как обычно, включила свой собственный кондиционер, легла в постель и больше уже не проснулась.

Это дало ей возможность не сокрушаться в дальнейшем, что в итоге конец ее жизни, как она часто ругалась, будет еще хуже, чем сама жизнь. Ни Шеп, ни Кэрол никогда не придавали ее словам большого значения до тех пор, пока не стали с грустью собирать ее вещи. В маленьком рюкзаке, который Флика всегда носила с собой, они обнаружили тайник с таблетками. Чего только не было в этом рюкзаке – все эти лекарства некогда чудесным образом пропали: антидепрессанты отца из «Твилайт Гленс», которые он не принимал, остатки золофта Хитер, и «марципан» Глинис, и, что самое страшное, пузырек с морфином. Теперь они никогда не узнают, планировала ли она всерьез покончить с собой или хранила их, как талисман, придавая им мистический смысл, относясь к ним, как к волшебной палочке, способной исполнить ее заветное желание. Флика определенно испытывала удовольствие от возможности единоличного легкого доступа к этой опасной бомбе, наслаждаясь тем, что у нее есть шанс принять решение, прожить ли еще один день, и она уже воспринимала его не как наказание, а как ее собственный выбор.

Таким образом, подготовив место для троих, Шеп и похоронил здесь всех троих. Их семья, состоявшая ранее из семи человек, неизбежно превратилась в семью из четверых. Поскольку Зак все больше времени проводил на курорте Фунду, они практически жили втроем. Периодически из трубки мобильного телефона Шепа слышались гневные ругательства Верил на «губительное» и «оскорбительное» похищение отца, что позволяло прекратить с ней общение в дальнейшем. (Верил была в ярости, что они не приняли ее в свои ряды. Ее глупый, нудный брат, «мещанин» и «обыватель», внезапно обводит всех вокруг пальца и удирает на тропический остров. В то время как настоящая гордость семьи, творческая личность, вынуждена жить в старом доме, бродить по холодным коридорам в двух свитерах и поношенной шубе из магазина подержанной одежды, сочиняя сценарий нового фильма о «топливном кризисе».)

Постоянно получая от Зака письма по электронной почте с рассказами о подводном мире, дельфинах и фантастической красоты рассветах, Амелия страдала от зависти. Вынужденная найти более подходящую работу, она стала заниматься «ценными бумагами» – непонятно какими – и теперь, когда отец не помогал ей материально, внезапно пообещала навестить их, если и не перебраться совсем. Шеп оказался в сложном положении; склонность дочери к откровенным вырезам и спущенным, до неприличия, джинсам была бы не очень уместна на практически мусульманском острове. Однако если бы Амелия согласилась прикрыть плечи и надела юбку ниже колен, то ее посещение могилы Глинис могло бы примирить дочь с мыслями о том, что она не находилась в тот горестный час у постели матери.

Впрочем, считать их одной большой семьей все же было нельзя, поскольку Шеп и Кэрол спали в разных комнатах. Точнее, спали, пока Кэрол не задала ему шокирующий вопрос, когда они однажды засиделись допоздна после ужина, а Хитер решила поплавать при луне.

– А у тебя действительно такой большой член?

Только наутро, испытывая чувство досады, что не увидел ее грудь раньше, он понял истинный смысл ее слов. А тогда он отшутился, сказав, что ей лучше самой проверить. Разумеется, с самого начала, едва возникла идея «побега от действительности», Шеп учитывал возникновение любых подводных камней. Многие годы люди убеждали его, что побег невозможен. На «райском» острове его неизменно постигнет разочарование. Ему станет скучно. Одиноко. Он будет тосковать по обществу себе подобных. Он поймет, что всегда был настоящим американцем во всем и никогда не может ассимилироваться среди людей, верящих в вуду. Он непременно будет скучать по фильмам, хорошим ресторанам и кабельному телевидению. По словам Верил, он должен рано или поздно с позором вернуться в Уэстчестер. Потому что самый страшный его враг, который никогда не оставит его и всегда будет следовать за ним по пятам, – он сам.

Все это было полной ерундой. На самом деле все оказалось замечательно.