Современный детектив ГДР

Штайнберг Вернер

Шнайдер Ганс

Ранк Хайнер

Хайнер Ранк

ДОРОЖНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

 

 

1

Холодный месяц завис над речной низиной, в которой плавал туман, непрозрачный и тяжелый, как мокрая вата. Над туманом чернели ветки ольшаника да покатые маковки редких стогов. Ночь была безоблачная, и за крышами деревни, что раскинулась на возвышении, обрамлявшем низину, полыхало зарево большого города, окрашивая небо латунной желтизной. Светлая полоса дороги выбегала из лесу, ныряла в туман долины и по дамбе, обсаженной тополями, а затем через мост вела к деревне.

Над деревянными перилами моста склонилась женщина. На ней был зеленый платок в белую крапинку и застегнутое доверху светлое пальто с поднятым воротником. Время было позднее, женщина озябла. Взгляд ее скользнул по туманному морю, слабо колыхавшемуся в бледном свете луны, и непривычная, призрачная панорама вызвала в ней представление о тех давних временах, когда эта болотистая низина разделяла асканийцев, рвущихся на восток, и вендов и у стен деревянных славянских крепостей кипели ожесточенные бои.

Энергично мотнув головой, она отогнала странные грезы наяву и поспешила к деревне. Была она молоденькая, почти девочка, и шла мягкой, упругой походкой. С каждым шагом, чем ближе к деревне, она все больше уходила в туман. Игривое журчание речушки у запруды становилось все глуше. Шоссе здесь петляло по заболоченным лугам. Вдоль обочины тянулись едва различимые в тумане кусты ольхи и камыш, сухие ветки хищно протягивали к ней свои когти, да маячили причудливо округлые купы ветл. Невнятный шелест, порой крик птицы либо зверя, глухой и жалобный, порой какое-то бульканье.

Женщина невольно ускорила шаги, стараясь двигаться по возможности бесшумно. Она боялась глубоко вдохнуть и чувствовала, как поднимается в ней первобытный страх перед смутной, непостижимой опасностью, страх, недоступный доводам рассудка и неподвластный ему. Ей пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не поддаться панике и не припустить со всех ног.

Сжав кулаки, под исступленный стук сердца, она все-таки обуздала страх и замедлила шаги. Темнота и туман сгустились до того, что она едва различала дорогу. И вдруг она ступила на осколки стекла. Вздрогнула, сделала еще шаг и споткнулась о какую-то железную палку. Раздался металлический скрежет, и боль от ушиба на мгновение заволокла глаза красной пеленой, в которой плавали искры.

Женщина стояла на четвереньках и ощущала под ладонями влажный холод незамещенной дорога. Разомкнув дрожащие веки, она различила на земле очертания человеческой фигуры. Жалобный стон, мучительный и до ужаса неправдоподобный, достиг ее ушей. Она и сама чуть не закричала, но голос у нее пресекся и вместо крика получился лишь тихий писк. Ей казалось, что, скованная ледяным страхом, она простояла так целую вечность, не в силах собраться с мыслями, не в силах шелохнуться. Потом вдруг с небывалой остротой дошел до нее запах картофельной ботвы, резкий и освежающий. Оцепенение схлынуло. Она подвигала пальцами, повертела головой и, встав с колен, склонилась над распростертым телом.

Это был мужчина. Он лежал на боку, уткнувшись носом в грязь. Руки были неестественно подвернуты, словно его швырнул на землю какой-то великан. Она снова опустилась на колени, повернула его на спину, замочив ладони теплой и липкой жидкостью. Голова мужчины запрокинулась, стон перешел в хрипение. Она поспешно сняла пальто, скатала его валиком и подложила ему под голову: где-то когда-то она слышала, что, если у раненого голова лежит слишком низко, он может захлебнуться собственной кровью. Потом женщина огляделась по сторонам, но, кроме искореженного велосипеда, о который она и споткнулась, ничего не обнаружила. Со всей мыслимой при таком тумане скоростью она помчалась в деревню.

Немного спустя она влетела в трактир «Под четырьмя липами», задыхающаяся, с растрепанными волосами. Руки у нее были в крови, а поскольку на бегу она убирала волосы с лица, лицо тоже было в крови. Зеленый платок съехал с головы и болтался на шее.

Игроки в скат вскочили с мест, побросали карты и уставились на нее. Хозяин был потрясен до такой степени, что забыл закрыть кран. Лишь когда пиво потекло ему и рукав, он испуганно чертыхнулся и вновь обрел душевное равновесие.

Женщина подбежала к телефону возле прилавка.

— На дороге перед мостом через Нуте лежит тяжелораненый. — Она задыхалась. — Он истекает кровью. Срочно нужен врач.

— То есть как? Вы думаете, несчастный случай? — задал хозяин довольно глупый вопрос.

Она кивнула.

— А еще что-нибудь там есть?

— Да, разбитый велосипед.

— Тогда вам лучше позвонить в полицию, — сказал хозяин и, достав из-под прилавка телефонную книгу, раскрыл ее и принялся торопливо водить по строчкам толстым мокрым пальцем.

— Полиция, ноль-один-один.

Тем временем любопытные со всех сторон обступили ее, все молчали, отрезвленные испугом, и глядели на нее с интересом и даже с участием. Она хотела набрать номер, но руки ее не слушались и палец все время срывался. Хозяин молча придвинул аппарат к себе и набрал сам. Потом он передал трубку женщине, и она начала бессвязно, запинаясь от волнения, рассказывать о случившемся. После первых же слов ее прервал человек на другом конце провода и спокойным голосом стал задавать простые, четкие вопросы. Его спокойствие передалось и ей. Движения ее стали уверенней, дыхание ровней.

— Как ваше имя?

— Эвелин Шварцхаупт.

— Откуда вы звоните?

— Из трактира в Филиппстале.

— На дороге в Гютерфельде вы нашли раненого?

— Да, он без сознания и…

— Спасибо. Пошлите кого-нибудь за вашим участковым. Если поблизости есть врач, вызовите его, а сами как можно скорей возвращайтесь с несколькими помощниками к месту происшествия; Дорогу временно перекройте и проследите, чтобы там ничего не трогали. Пострадавшего укутайте теплым одеялом, но без распоряжения врача не уносите его. Автоинспекция и «скорая помощь» уже выехали к месту происшествия. Вопросы есть?

— Нет, все понятно, — прошептала женщина и тут только увидела кровь на своих руках. Она побледнела, выронила трубку и, чувствуя подступающую к горлу дурноту, бессильно опустилась на стул.

 

2

Наутро, без малого в восемь, шиферно-серый «трабант» подъехал к стоянке на потсдамской Баухофштрассе. Воздух был мягкий как шелк, нежно голубело небо, и позолоченный Атлант, что надрывался под тяжестью земного шара на крыше старой ратуши, сверкал на солнце. Человек, сидевший за рулем, лейтенант уголовной полиции Виктор Крейцер, вышел из машины и запер ее. Взгляд его упал на клен, росший подле стоянки. Листья клена за ночь налились винным багрянцем. Несколько секунд он глядел на дерево, захваченный его красотой, потом вздохнул, расправив грудь, повернулся и зашагал к подъезду полицейского управления.

Крейцеру недавно перевалило за тридцать, роста он был среднего, сложения крепкого, с широкими плечами боксера. На крупной голове щетинился ежик светло-русых волос. Из-под сросшихся бровей хмуро глядели серые глаза; когда их обладатель сердился, они тотчас становились холодными и беспощадными. Узкогубый рот говорил об упрямстве, подбородок был твердый, но с ямочкой посередине.

Жизнь не баловала Крейцера смолоду. Он вырос в семье, где, кроме него, было еще шестеро детей, и привык к бедности. Отцу, пьянице и дебоширу, водка помогала забывать не только про жизненные невзгоды, но также и про жену с детьми. Денег в доме не водилось, и мать выбивалась из сил, чтобы худо-бедно просуществовать с семью детишками. Едва научившись думать, Виктор проникся величайшим отвращением к вину и куреву. Он возненавидел пропахшего кабаком отца, который, едва протрезвясь, лупцевал дома каждого, кто ни подвернется под руку. Зато Виктор рано научился постоять за себя. Место в скрипучей кровати, долю в семейных трапезах, а позднее — уголок стола для выполнения школьных уроков приходилось с боями отвоевывать у одичавших и оголодавших братьев и сестер. Ему не исполнилось и четырнадцати, когда он поступил учеником слесаря на Бабельобергский паровозный завод. После домашних неурядиц ему захотелось упорядоченности и надежности, он записался в боксерскую секцию. Оттуда пришел в ряды СНМ, а четыре года спустя, восемнадцати лет, поступил в Народную полицию. Серьезный и замкнутый, он ничего не принимал на веру, не продумав основательно. Заговорить ему зубы было практически невозможно — кто пробовал, тот натыкался на стену холодного недоверия. В повседневном общении был деловит, не слишком доступен, казался человеком холодным, а в вопросах, которые считал важными, отличался порой несносным упрямством, что многим действовало на нервы и заставляло держаться от него подальше.

Итак, Крейцер вошел в свой кабинет — маленький и скудно обставленный. Два письменных стола, второй — для младшего коллеги, стул для посетителей, коричневый платяной шкаф и на низкой подставке маленький стальной сейф. На стенах висели три карты — ГДР, округа и района — и два портрета политических деятелей.

На своем письменном столе, почти пустом, Крейцер увидел папку с прикрепленной сверху запиской. Красным карандашом было написано: «Срочно! Немедленно к исполнению. Григо».

«Григо» — сокращенно от Григолейт — капитан Герберт Григолейт, глава отделения и непосредственный начальник Крейцера. Крейцер ногой подтянул стул, сел и, не снимая пальто, углубился в чтение.

Немного спустя в комнату шумно вошел молодой человек. Это был помощник Крейцера, младший лейтенант Дитер Арнольд. Ему было двадцать четыре года, он вымахал на голову выше Крейцера, прослужил в милиции пять лет и совсем недавно закончил второй курс полицейской школы с отличными отметками. Крейцер относился к Арнольду со сдержанной благосклонностью, ценил его усердие и вдумчивый подход к любой проблеме. Вот только чрезмерная разговорчивость Арнольда и непочтительное подсмеивание над некоторыми серьезными вопросами ему не нравились.

— Доброе утро! — жизнерадостно приветствовал Крейцера Арнольд. Он повесил на плечики кожаную куртку и закрыл скрипучую дверцу шкафа. — Отличная сегодня погода.

— Доброе! — буркнул в ответ Крейцер и, не отрываясь от бумаг, жестом подозвал Арнольда. — Вот взгляните: тяжелораненый в результате дорожного происшествия прошлой ночью.

— А мы тут при чем? — спросил Арнольд сердито.

— При том, что нарушитель скрылся.

— Ясно. Григо в курсе?

Крейцер указал на записку, которую засунул под стекло на своем столе. Арнольд бросил на нее беглый взгляд и вздохнул, но шеф лишь скривил в улыбке уголок рта и снова погрузился в чтение. Арнольд обошел свой стол и склонился над плечом Крейцера.

Через несколько минут он дочитал, выпрямился и ударил ладонью по столу.

— Никак не пойму психологию этих негодяев. Переедут человека и бросят его, как есть, пускай, мол, подыхает, лишь бы у меня неприятностей не было. Нормальный мужик на это не способен, разве что подонок какой-нибудь.

Крейцер, нахмурив лоб, посмотрел на коллегу.

— Кто вам сказал, что это был мужчина? Наше дело — найти виновного, а тут нечего пороть горячку. Я не большой любитель психологических мотивировок, будь то в пользу подозреваемого или против него. Тут ох как легко увлечься! Мне всего милей факты — уж они-то не подведут. Всякий мало-мальски опытный негодяй предпочитает в наши дни прикрываться каким-нибудь душевным изъяном. Ну ладно… — Он снова уткнулся в бумаги. — Насколько я понимаю, все вещественные доказательства переданы в отдел научно-технической экспертизы. Позвоните, пожалуйста, туда и узнайте, когда можно ждать результатов. Пока нам неизвестна хотя бы марка машины, совершившей наезд, начинать розыск не имеет смысла.

Арнольд достал телефонный справочник и принялся его перелистывать. Крейцер, не поднимая глаз от бумаг, сказал:

— Ступайте в секретариат, пусть они вас соединят. Они там знают все номера наизусть.

Пожав плечами, Арнольд повиновался. Не прошло в пятнадцати минут, как он вернулся.

— НТЭ сообщает, что до тринадцати часов нечего к рассчитывать на завершение экспертизы. А если нам срочно нужны хоть какие-нибудь результаты, они могут кое-что сообщить устно. Письменное заключение будет только к вечеру.

— Вы с кем там говорили? — спросил Крейцер, закрывая записную книжку, в которой он делал какие-то пометки.

— С доктором Фриче.

— Угу. А почему вы так долго не возвращались?

— Я заодно позвонил в больницу и спросил о состоянии раненого велосипедиста. Его ночью оперировали, но в сознание он не пришел до сих пор. Часа через три разрешили справиться еще раз, вероятно, к тому времени они уже скажут нам, когда его можно будет допросить.

— Молодцом, — сказал Крейцер. — Давайте для начала попытаемся восстановить картину происшествия. Вы садитесь, а я вам расскажу, что я за это время успел прочесть.

Арнольд сел за свой стол, и Крейцер начал:

— Вчера вечером около двадцати двух часов молодая учительница обнаруживает недалеко от въезда в деревню Филиппсталь тяжелораненого велосипедиста. Это Зигфрид Лабс, двадцатилетний тракторист. Через двадцать минут в Филиппсталь прибывают машины автоинспекции и «скорой помощи». Врач констатирует у пострадавшего перелом левого бедра, множественные переломы ребер и внутренние кровоизлияния и доставляет его в ближайшую больницу. Показаний пострадавший дать не может, он без сознания. По его состоянию врач может заключить, что наезд произошел полтора — два часа назад, другими словами, от восьми до половины девятого.

— Мне вот что непонятно, — перебивает Арнольд, — как это человек пролежал целых два часа и никто его не обнаружил. Ведь в девять на дороге еще полно народу.

— Был густой туман, — ответил Крейцер. Он встал, подошел к карте района и указал рукой на заштрихованную зеленым равнину, по которой извивалась голубая лента реки. — Взгляните, вот здесь, на краю Нутской низменности, место происшествия. Река тут протекает через заболоченные луга, где при резком похолодании, особенно осенью, образуются густые туманы. Так было и вчера, после солнечного дня. Участок между Филиппсталем и Гютерфельде — дорога местного значения, ездят по ней сравнительно редко. Раненый лежал на краю дороги. Даже если кто и проходил мимо, он в тумане вполне мог не заметить лежащего. — Арнольд кивнул. Крейцер снова сел на свое место и продолжал: — При фиксации следов был тщательно обследован с помощью фар и фонарей стометровый отрезок дороги, в результате чего был обнаружен покореженный велосипед, тормозной след от автомобиля и отпечатки протекторов, рассеянные осколки стекла от автомобильной фары и отпечатки велосипедных шин. На основе всех этих следов и положения их по отношению друг к другу можно в общих чертах реконструировать происшествие следующим образом: велосипедист сперва ехал по проселку, затем свернул на шоссе, это примерно за четверть километра от деревни Филиппсталь. Ехал он без освещения, так как провод электропроводки в двух местах проржавел. По еще не выясненной причине он ехал не по краю, а по середине шоссе. Тут со стороны Филиппсталя подъехал автомобиль. Шофер слишком поздно увидел велосипедиста. Он пытался взять вправо, оба правых колеса съехали на велодорожку, левым передним крылом машина задела велосипедиста и перебросила его через капот и велодорожку в кювет. После столкновения водитель резко нажал на тормоз, тормозной путь составил примерно метров двадцать, а потом так же резко дал газ и умчался. Из обнаруженных отпечатков неопровержимо следует, что водитель, произведший наезд, не останавливался. — Крейцер уперся руками в край стола и поглядел на Арнольда. — Таковы факты, — закончил он. — Как вы можете их использовать?

Арнольд скорчил унылую гримасу.

— Никак. Сам черт ничего бы не выжал из таких скудных данных. Придется ждать, авось НТЭ подбросит нам что-нибудь. Да и тогда это будет все равно что искать иголку в стогу сена, при условии, что мы ищем в нужном стогу.

Арнольду мучительно захотелось сунуть в рот сигарету, но, зная, как страстно ненавидит это Крейцер, он подавил свое желание и принялся грызть ноготь большого пальца.

— Мрачные перспективы, — согласился Крейцер и взглянул на часы. — Сейчас начало десятого. Давайте осмотрим место происшествия.

 

3

«EMW» катила вдоль по Ланге Брюкке — улице с двусторонним движением, протянувшейся от центра города через Хавель. В спокойной воде реки возле пристани кружили лебеди, вдоль бетонированной набережной стояли моторки, поджидая гуляющих, которые надвигались пестрыми стаями, с детьми, фотоаппаратами и съестными припасами.

Когда город остался позади, Крейцер опустил стекло. В машину ворвался запах бензина, аромат нагретого леса и свежего сена. В поле тарахтели тракторы, волоча за собой пыльные хвосты. Темно-зеленые поля картофеля, луга, кустарник, сосновые рощи проплывали мимо. Потом дорога пошла под уклон, нырнула под железнодорожные пути и вынырнула на подступах к деревне Филиппсталь, камышовые крыши которой проглядывали сквозь по-осеннему пеструю листву.

Еще немного — и они оказались в большом населенном пункте. Гуси встретили машину гоготом и шипением, шоферу пришлось немало потрудиться, чтобы не переехать какую-нибудь воинственно вытянутую шею.

Перед школой — красным кирпичным зданием с белыми рамами — машина остановилась. Крейцер и Арнольд поднялись по ступенькам крыльца и вошли в прохладный полутемный коридор. На одной из дверей был кнопками приколот кусок картона с надписью печатными буквами: «Учительская». Они постучали и вошли. Комната была низкая, с белеными стенами и дощатым потолком. В одном углу стояли свернутые в трубку карты, на полу высились стопки учебников, а на старом крестьянском шкафу выстроились, словно на выставке, чучела птиц. Поближе к окну стояли два письменных стола. За одним из них, окруженный пестрыми чернильницами и тетрадями, сидел молодой человек в очках с толстой роговой оправой, которые едва умещались на его вздернутом носу. Завидев вошедших, он поднялся с места и торопливо застегнул верхние пуговицы своей фланелевой рубашки.

— Мы хотели бы поговорить с фрейлейн Шварцхаупт, — сказал Крейцер. — Она ведь здесь работает, верно?

— Да, здесь. Вы по поводу вчерашнего происшествия?

Крейцер кивнул. Молодой человек на мгновение задумался.

— У нее сейчас урок, — сказал он, — но я ее вызову.

— Большое спасибо.

Молодой человек отмахнулся от благодарностей.

— Вы пока присядьте, пожалуйста. — И, указав на два стула, стоящих возле дверей, он взял со стола стопку тетрадей и вышел из комнаты.

Крейцер сел, Арнольд же подошел к открытому окну. В школьном саду цвели мальвы, астры и гладиолусы. Овощи там тоже были. На каждой грядке торчала дощечка, где было обозначено, какой класс следит за этой грядкой. Пригревало солнце, кругом стояла непривычная для горожанина тишина.

Скоро по коридору зацокали каблучки и в учительскую вошла фрейлейн Шварцхаупт. Вид у нее был теперь не такой ужасный, как накануне вечером. Белая блузка и костюм подчеркивали ее свежесть; волосы, легкими прядями ниспадавшие на плечи, золотились на солнце. Живые глаза и несколько веснушек делали ее совсем юной.

Крейцер назвал себя и своего коллегу и попросил ее проводить их к месту происшествия.

— С удовольствием, — откликнулась фрейлейн Шварцхаупт, — если только я смогу быть вам полезной. — Она подошла к шкафу, распахнула его дверцы и достала оттуда белую дедероновую куртку.

Они вышли на улицу, шофер сунул газету за солнцезащитный козырек и включил зажигание.

— Пешком далеко отсюда? — спросил Крейцер.

— Минут пять примерно, — ответила она.

— Может, пойдем тогда, если вы не возражаете? Она кивнула, а он махнул шоферу, и мотор умолк. Они пошли по широкому шоссе, обсаженному с обеих сторон раскидистыми липами. За тюлевыми занавесками замелькали лица, там и сям распахивались низкие двери домов и на пороге вырастал хозяин, провожая незнакомцев любопытным взглядом.

— А как получилось, — начал Крейцер, — что вы в такой поздний час оказались одна на дороге?

Фрейлейн Шварцхаупт улыбнулась. Руки она заложила за спину, ее курточка шуршала на ходу.

— Я привыкла совершать прогулку перед тем, как лечь спать.

— Удивительно. Я знаю много женщин, которые боятся темноты, особенно вне дома.

— Нет, обычно я ничего не боюсь. Но, признаюсь, вчера вечером мне и впрямь было как-то не по себе. В густом тумане каждый куст и каждый шорох кажутся страшными, у меня даже возникло какое-то предчувствие опасности, если только допустить, что предчувствия вообще существуют. Но может, это все игра воображения. Здешний народ любит рассказывать всякие жуткие истории, а дети приносят их в школу. Хочешь не хочешь, какие-то обрывки застревают в памяти.

Она пожала плечами и взглянула испытующе на своих спутников. Губы ее сложились в едва заметную усмешку.

Крейцер подавил в себе желание тут же обрушиться на суеверия, так как это завело бы его слишком далеко.

— А когда вы вышли из дому? — спросил он.

— Примерно в половине десятого.

— Значит, вы провели на улице не менее получаса, прежде чем обнаружили раненого?

— Да, я нашла его на обратном пути.

— Вы шли со стороны моста, так ведь? Значит, вы должны были пройти мимо него еще на пути туда?

— Нет, я шла кружным путем, как обычно. Немного ниже по реке есть виадук. Я перехожу по нему, потом иду вдоль берега и возвращаюсь в деревню.

Место происшествия оказалось на повороте шоссе. Наискосок от поворота в него с другой стороны вливалась тропинка, которая шла по краю картофельного поля. Кое-где догорали костры — жгли ботву, — и едкий дым мешался с запахом лугов.

Учительница ткнула носком туфли в центр поблекшего мелового круга посреди проезжей части и сказала, что, по мнению экспертизы, столкновение произошло именно здесь. Меловой крест на краю шоссе, рядом с велодорожкой, обозначил то место, где был обнаружен велосипед. А метрах в четырех, у вяза, она нашла вчера пострадавшего.

— Вы его знаете? — спросил Крейцер. — Он ведь здешний.

— Да, его зовут Зигфрид Лабс. В лицо я его знала, а вот имя впервые услышала вчера.

— Он кто по профессии?

— Тракторист с опорного пункта МТС.

— Как вы считаете, откуда он мог возвращаться вчера вечером?

— Говорят, у него есть подружка в Древице — это поселок в восьми километрах отсюда. — Она указала рукой на север, за поля. — Во всяком случае, он часто ездит туда на мотоцикле.

— На мотоцикле? А почему же вчера он поехал на велосипеде?

— Вот уж не знаю.

— Родители у него есть в селе? Или какая-нибудь другая родня?

— Нет, я слышала, он родом из-под Треббина, а здесь у него комната в общежитии МТС.

— Что он за человек?

— Я ведь говорила, что почти не знакома с ним. Иногда я встречала его на танцах, он стоял с приятелями перед входом и заигрывал с девушками. Но ведь в этом возрасте так ведут себя почти все парни, верно?

Крейцер улыбнулся.

— А кого-нибудь из его приятелей вы знаете по имени?

— Кажется, я чаще всего встречала его с Руди Ноаком. Руди тоже тракторист.

— Вам никто не попался на дороге? Или, возможно, вы слышали шум машины?

— Нет, никто. И машин я как будто никаких не слышала.

— Ладно, — сказал Крейцер, — на сегодня, пожалуй, хватит. Пошли обратно. — Он еще раз пристально оглядел место происшествия, и все трое зашагали к деревне.

 

4

Когда они уже сидели в машине и ехали обратно, Арнольд вдруг сказал:

— А не навестить ли нам Лабса? Если с ними говоришь по телефону, они всегда найдут какую-нибудь отговорку, а вот если нагрянуть самим, от нас будет не так-то просто отделаться.

— Не возражаю, — сказал Крейцер, — поехали в больницу.

— Центральный вход с Берлинерштрассе? — спросил шофер.

— Конечно, вы ведь знаете.

Строения окружной больницы разбрелись по обширной территории. Лишь после подробного ознакомления со служебным удостоверением Крейцера вахтер разрешил им въехать на машине. Они исколесили немало извилистых дорожек и проехали через множество дворов, вдоль бараков и поросших плющом памятников прусской готики, прежде чем попали на площадку, окруженную высокими зданиями. Посередине площадки зеленел большой газон, а в центре газона простирала руки к небу какая-то бронзовая фигура.

Немало поколений внесло свою лепту в создание этой фабрики здоровья. Хирургический корпус был воздвигнут в годы Веймарской республики. Четырехугольный бетонный куб, вынесенный вперед, служил входом, а над ним высилась стеклянная шахта, по которой сновал лифт, оплетенный винтовой лестницей.

Когда Крейцер и Арнольд открыли шарнирную дверь, в нос им ударил запах, представляющий сложную смесь ароматов дезинфекции и кухни. Из таблички на стене они узнали, что главный врач находится на четвертом этаже в комнате 427. По винтовой лестнице они поднялись наверх.

Главный врач доктор Эйзенлиб встретил пришедших благосклонно. Он уже ждал их, система внутренней информации явно работала безупречно. Доктор, высокий сухощавый мужчина со скудными, но аккуратно зачесанными волосами, весь с головы до носков своих белых ботинок производил такое свежее, такое чистое, обеззараженное впечатление, словно минуту назад выпрыгнул из стерилизатора. Лицо у него было до странности гладкое, на лице поблескивали квадратные очки, да черточка аристократического высокомерия таилась в уголках рта.

Посетителей проводили в кабинет. Доктор предложил им сесть — стулья здесь были из алюминиевых трубок, обтянутых темно-синей декоративной тканью, — раскрыл янтарную шкатулку с сигаретами и протянул ее гостям. Крейцер поблагодарил и отказался: курение является причиной рака и нарушений кровообращения. Главный врач некоторое время смотрел на него с откровенной досадой, потом элегантным движением закинул ногу на ногу, с помощью массивной янтарной зажигалки зажег свою и Арнольдову сигареты и, глубоко затянувшись, сказал:

— Ну-с, отлично. Итак, чем могу быть полезен, господа?

При этом он выпустил в сторону Крейцера изо рта и из носа струю дыма.

— Мы хотели бы поговорить с пострадавшим, которого доставили к вам прошлой ночью. Зовут его Зигфрид Лабс.

Лицо доктора Эйзенлиба сразу стало озабоченным.

— Пациент до недавнего времени был без сознания. У него перелом верхней части бедра, множественные переломы ребер и несколько ушибов. Пришлось сделать ему переливание крови. Кроме того, есть серьезное подозрение, что у него повреждена селезенка, так что, возможно, понадобится еще одна операция. Короче говоря, он находится в таком состоянии, что я не могу допустить никаких дополнительных нагрузок.

— Но речь идет о раскрытии преступления…

Доктор Эйзенлиб остановил его движением руки:

— Знаю, знаю. Я с полным почтением отношусь к стоящей перед вами задаче, но, как врач, я в первую очередь озабочен благом своего пациента.

Крейцер чуть выпятил нижнюю губу.

— А наша задача сделать так, чтобы у вас было поменьше пациентов. — Голос его звучал спокойно, как всегда, разве что чуть резче. — Господин Лабс стал жертвой преступления. Преступление совершил человек, лишенный совести и чувства ответственности. Следовательно, существует угроза, что человек с подобным отношением к жизни других людей в любую минуту может совершить новое преступление. Вот почему нам нужно без промедления допросить вашего пациента.

— Помилуйте, — опешил доктор Эйзенлиб, — у вас нет никаких оснований волноваться. Я всего лишь хотел обратить ваше внимание на то, сколь серьезно состояние пациента. Но если вы убеждены, что без допроса не обойтись, тогда…

Он оборвал свою речь на полуслове, отрешенно пожал плечами, прикоснулся к какой-то кнопке, и буквально через секунду в дверном проеме возникло лицо, увенчанное белым сестринским чепцом.

— Сестра, как чувствует себя пострадавший, доставленный к нам прошлой ночью? Можно ли пропустить к нему посетителей для короткого разговора?

— В данную минуту пациент в сознании. Но показаны ли ему посещения уже сейчас?..

Белый чепец колыхнулся в знак сомнения, но по мановению руки главврача исчез за бесшумно закрывшейся дверью.

— Скажите, — продолжал Крейцер, — не было ли в ходе обследования установлено, что причиной несчастного случая явилось какое-либо заболевание самого пострадавшего, например приступ внезапной слабости?

Эйзенлиб шумно фыркнул.

— Приступ внезапной слабости — хорошо сказано! Лабс, мягко выражаясь, заспиртован, как экспонат! Три и восемь десятых промилле. А с точки зрения организма он здоров как бык. Для меня остается загадкой, что он вообще мог в таком состоянии усидеть на велосипеде.

— Но ведь усидел же, — сказал Крейцер. — Ну так как? Можно с ним поговорить?

— Прошу вас. Но только самое необходимое и с величайшей осторожностью.

Эйзенлиб загасил сигарету, вывел гостей в коридор и распахнул перед ними двери маленькой светлой палаты.

Лабс лежал на высокой кровати. Лицо его, несмотря на загар, поражало неестественной бледностью. Голова была замотана бинтом, из-под которого выбилась прядь темных волос. При виде вошедших он с трудом сложил губы в улыбку.

— Господин Лабс, — сказал главврач, — это сотрудники уголовной полиции, они хотят задать вам несколько вопросов. Старайтесь говорить как можно меньше, на вопросы отвечайте кивком.

Крейцер придвинул стул и сел рядом с кроватью, чтобы было удобнее смотреть в глаза больному.

— Вчера вечером вы ехали на велосипеде. Откуда, из Древица?

Кивок.

— В котором часу? Не в половине девятого?

Лабс напряженно размышлял.

— Не-е. В половине девятого я только уехал из Древица. — Он говорил тихо, но вполне отчетливо.

— А почему вы вчера ездили на велосипеде? У вас ведь есть мотоцикл.

Зигфрид Лабс сдвинул брови и сердито сжал губы.

— Все Руди, скотина такая. Спер у меня свечу зажигания да еще проколол покрышки. И не в первый раз.

— Но почему?

— Из-за этой дуры Карин.

— А кто такая Карин?

— Его сестра.

— А вы тут при чем?

Лабс явно смутился. Пальцы, лежавшие на одеяле, вздрогнули. Он проглотил слюну и ответил:

— Ну, у нее… это… будет ребенок.

— А отец вы?

Лабс замотал головой.

— Почему обязательно я? Это еще надо доказать. Она с кем только не путалась. Вот почему я с ней и порвал.

— Ага, понятно, — сказал Крейцер, — у вас теперь, значит, новая подружка, она живет в Древице, а брат Карин из-за этого на вас сердит.

Кивок.

— Как его фамилия, вашего Руди?

— Ноак.

— Он ведь ваш друг?

— Теперь нет.

— Вы допускаете, что Руди из мести подстроил несчастный случай?

У Лабса сделались круглые глаза и на лбу возникла глубокая складка. Он пробормотал:

— От этого гада всего можно ждать.

— Ну хорошо. Сколько ехали вы до Филиппсталя? Полчаса?

— Вроде так.

— Тогда несчастный случай должен был произойти примерно в двадцать один час.

Кивок.

— Вы ехали без огней?

— Только полем. Ночь была лунная, хоть газету читай. Туман начался перед самой деревней, где дорога идет лугами, вдоль Нуте.

Доктор Эйзенлиб внимал, заложив руки за спину и прислонясь к дверному косяку.

— Говорите поменьше, — напомнил он.

Лабс неуверенно покосился на него и кивнул.

— Какова была видимость, когда вы в тумане перед самым Филиппсталем въехали с проселка на шоссе, метра три было?

Лабс пожал плечами.

— Вы слышали, что подъезжает машина?

— По правде говоря, нет. Я пел.

— Пели?

Крейцер нахмурился и вопросительно взглянул на Арнольда.

— А фар вы что, не видели, что ли?

— Когда увидел, было уже слишком поздно.

— Вас ослепило? Кивок.

— Марку машины заметили? Лабс отрицательно помотал головой.

— Грузовик или легковая?

— Скорей легковушка. Вроде бы маленькая такая.

— Вы ведь тракторист, значит, должны были сообразить, двухтактный двигатель или четырехтактный.

Лабс пожал плечами.

— Фар сколько видели?

— Две.

— А не четыре? Две белые и две желтые?

Лабс замотал головой.

— Почему вы ехали по середине дороги?

Лабс пожал плечами.

— Вы были пьяны?

На лбу и верхней губе пострадавшего выступили бисеринки пота. Веки у него затрепетали, дыхание стало прерывистым.

— Вы перед этим пили, господин Лабс?

Лицо больного дернулось, и лихорадочный румянец залил его щеки. Он закрыл глаза и отвернулся.

— Отвечайте же! Вы были пьяны и нарушили правила дорожного движения?

— Довольно, — резко перебил его доктор Эйзенлиб. — Здесь больница, в конце концов. Неужели вы не видите, что мучаете больного?

Крейцер рывком поднялся, взял свой стул и поставил его в угол. Он злился на себя за то, что сорвал допрос, дав волю своей ненависти к пьяницам. Того пуще злился он на доктора Эйзенлиба. «Тоже мне, поборник человеческих прав», — думал он.

Прощание вышло холодное. Эйзенлиб едва кивнул, сверкнув стеклами очков, и его бескровные губы скривились в язвительной усмешке. Крейцер резко повернулся, Арнольд сказал «до свиданья» и, слегка поклонившись, последовал за шефом.

Когда они уже сидели в машине, медленно отыскивающей выезд, Крейцер проговорил:

— Так бы и прибил себя! Чтоб это было в последний раз, черт меня подери!

Лицо его побагровело, он прижал к подбородку стиснутые кулаки.

Арнольд подавил невольную улыбку. Еще ни разу он не видел начальство в таком возбуждении. До сих пор все поступки Крейцера отличала трезвая деловитость, и лишь в самых редких случаях, когда его собеседник проявлял слишком откровенную тупость либо пытался укрыться за нелепыми выдумками, тон Крейцера становился саркастичным. Арнольд почти было уверовал, будто его шеф не способен выйти из себя. В некотором смысле он был даже рад, что ошибся, хотя и не мог понять, какая муха укусила шефа. Не коренится ли причина в не совсем понятном поведении доктора Эйзенлиба? Арнольд не мог заставить себя спросить об этом Крейцера, а тот мрачно забился в угол и покусывал нижнюю губу.

Машина тем временем выехала с территории больницы и села на хвост трамваю, останавливаясь через каждые двести метров. Да еще перед ними тарахтел кособокий грузовичок, не давая возможности обогнать трамвай. Шофер чертыхался, нетерпеливо барабаня пальцами по баранке.

Наконец они добрались до цели — до окружного управления полиции, размещавшегося в здании времен расцвета Пруссии: под окнами красовались лепные гирлянды, а на фронтоне высились три гигантские мраморные чаши.

Крейцер и Арнольд поднялись к себе в кабинет, но не обнаружили там никаких сообщений. Тогда они пошли в столовую. На обед сегодня было оленье жаркое с грибами и вишневый компот.

— Следующим номером нашей программы будет посещение отдела научно-технической экспертизы, — сказал Крейцер, положив в пустую тарелку скомканную салфетку. — Допивайте свой компот — и в путь.

 

5

Отдел научно-технической экспертизы помещался на восьмом этаже недавно сданного в эксплуатацию высотного дома. Просторный вестибюль был залит солнечным светом, вдоль стеклянной стены произрастали всевозможные заморские растения, а на одной из боковых стен красовалось мозаичное панно устрашающих размеров.

Крейцер и Арнольд пересекли зал. Им пришлось, хотя и не по доброй воле, заняться альпинизмом, поскольку лифты еще не работали. Основательно запыхавшись, они достигли кабинета, где сидел доктор Фриче. В кабинете сильно пахло побелкой и свежей краской. Впрочем, великолепный вид на крыши Старого города и отливающие серебром Хавельские озера с лихвой вознаградил их за трудный подъем.

Доктор Фриче, кругленький и весьма подвижный человечек лет сорока пяти, с искренней сердечностью приветствовал посетителей, предложил им сесть, сам тоже сел в свое вращающееся кресло и придвинул к себе несколько машинописных страниц, испещренных записями.

— Итак, вы хотите узнать подробности. Очень хорошо. Ваше нетерпение мне понятно, а потому я сразу перейду к делу. Мы в основном завершили работу над изучением места преступления, и результаты, должен вам сказать, весьма обнадеживающие. Тому, у кого варит котелок, от этого, на мой взгляд, вполне можно отталкиваться.

У доктора Фриче были подвижные руки кукольника, и во время своего рассказа он оживленно жестикулировал — то средний и большой пальцы составляли круг, то тыльные стороны ладоней соприкасались при растопыренных пальцах, после чего руки снова поворачивались, как флюгеры, и принимали нормальное положение.

— После осмотра места происшествия мы располагаем следующими данными: четыре отпечатка протекторов, хорошо сохранившихся на влажной земле, что дало нам возможность сделать четкие гипсовые отливки; тормозной след, по которому мы можем судить как о положении велосипеда, так и о ширине колеи машины, совершившей наезд. Далее, разбитое стекло автомобильной фары, осколки которого, разбросанные по шоссе, были подобраны и соединены в лаборатории: они составили примерно две трети поверхности фары. Кроме того, деформированный велосипед, отпечатки покрышек которого были обнаружены на дороге. На левой стороне велосипедной вилки замечены свежие царапины и частицы лака, которые, без сомнения, попали туда с крыла машины, совершившей наезд. Имеются также фотографии места происшествия, что помогает нам реконструировать картину происшествия. — Он взъерошил редкие пепельные волосы, завивавшиеся колечками на висках и на затылке, машинально воткнул трубку в угол рта, но, ощутив на языке резкий табачный вкус, сердито буркнул и кинул ее обратно в пепельницу, после чего вскочил и, возбужденно размахивая руками, продолжал: — А теперь перехожу к выводам. Наезд совершил «вартбург-люкс-1000», двухцветный, антрацит и слоновая кость, выпуск шестьдесят четвертого года. Оснащен пневматическими шинами, степень сохранности которых восемьдесят процентов, из чего следует, что машина наездила примерно десять тысяч километров. На левом переднем крыле, на уровне молдинга, поврежден лак, а возможно, осталась вмятина. Повреждена также левая фара, стекло разбилось при столкновении, можно также предположить, что при этом был деформирован ее хромированный обод. В момент столкновения машина шла как минимум со скоростью пятьдесят километров.

Крейцер с благодарностью кивнул, но что-то его, по-видимому, смущало.

— Данные настолько конкретны, — начал он, — что кажутся почти неправдоподобными. Нельзя ли полюбопытствовать, как вы пришли к таким выводам?

Доктор Фриче понимающе улыбнулся.

— Разумеется, разумеется. Тайны здесь нет. Ширина колеи и развал колес недвусмысленно заявляют: это «вартбург». Когда шофер после наезда решился бежать, он резко выжал сцепление. Передние колеса разрыхлили мягкую велодорожку — следовательно, передний привод. Следы краски на раме велосипеда — антрацит и слоновая кость. Химический анализ показал нам, что речь идет о заводском красителе, употребляемом в Эйзенахе примерно полтора года. Ну и наконец, такое стекло для фар ставят только на «вартбурги» и «трабанты». Но «трабант» отпадает уже по ширине колеи.

— А если это старая машина, — возразил Крейцер, — и просто ее полтора года назад перекрасили в такие цвета?

Доктор Фриче замахал растопыренными пальцами.

— Маловероятно. Мы обнаружили следы лака из синтетической смолы, лак этот, в общем-то, не употребляется при повторной окраске, потому что большинство авторемонтных мастерских не желает с ним возиться, они предпочитают быстросохнущий нитролак. Затем: под лаком оказалась лишь грунтовка и крохотные кусочки металла от кузова, но никаких признаков другой краски, которая должна бы остаться хоть в ничтожном количестве. Разумеется, вы можете предположить, что у машины заменяли крыло, но мы этого не думаем. Вся совокупность оставленных следов свидетельствует о том, что мы имеем дело со сравнительно новой машиной. Так, например, отпечатки всех четырех протекторов выглядят одинаково и говорят об одинаковой степени износа. Если на старой машине меняют колеса, покупают два, ну от силы три колеса и берут запаску. Тогда колеса имеют различный рисунок или по крайней мере разную степень износа. Стекло фары нам тоже кое о чем поведало. Когда речь идет о старой фаре, по внешнему, а иногда и по внутреннему краю стекла образуется грязевое кольцо, состоящее из смеси масла, пыли, ржавчины и моющих средств. Мы сложили осколки, но упомянутого кольца там нигде нет, оно только-только начало возникать. — И с элегантным жестом, как бы говорившим: «Voilà, вот вам и объяснение», доктор Фриче опустился в свое кресло. Он взял трубку, поковырялся в ней и зажег. Затем он сказал: — А помимо официального отчета, я хотел бы — если пожелаете — добавить некоторые замечания, которые могут вам пригодиться.

— Разумеется, пожелаем, — в один голос вскричали Крейцер и Арнольд.

— Однако не забывайте, что речь идет только о предположениях. Итак, во-первых, мы имеем дело с личным автомобилем. Обоснование: «вартбург-люксы» почти не используются как служебные машины. Мне, во всяком случае, они не встречались, хотя я много где бываю. «Люкс» в качестве казенной машины мыслится с трудом. Второе: машина очень ухоженная, содержится в теплом гараже. Обоснование: исследованные нами частицы лака покрыты слоем полировки и не имеют ни малейших признаков коррозии. Кроме того, нами обнаружен обломок молдинга, который заклинился в багажнике велосипеда. На внутренней стороне молдинга тоже нет никаких следов ржавчины. Однако, по нашему заключению, машина пережила уже по меньшей мере одну зиму. Если бы она простояла большую часть этого времени под открытым небом, под планкой наверняка появилась бы ржавчина, здесь металл ржавеет в первую очередь, потому что затекшая вода долго не уходит. Ergo: у машины есть теплый гараж, где вода быстро сохнет даже под молдингами. Ну вот, собственно, и все.

Еще несколько минут они беседовали о последней игре потсдамского спортклуба и о капризах новой машины Крейцера. Затем Крейцер встал и сказал:

— Большое вам спасибо, доктор. Благодаря вам мы изрядно продвинулись. Как только будет готово письменное заключение, перешлите его, пожалуйста, нам.

Уже на лестнице он обратился к Арнольду:

— Позвоните, пожалуйста, в Филиппсталь и расспросите их об этом Руди Ноаке. Надо выяснить, где он был вчера вечером с девяти до одиннадцати. А потом справьтесь в отделе оформления автомобильных паспортов о выпуске шестьдесят четвертого года. Отберите все «вартбурги» нужного цвета и составьте список владельцев с адресами. Будем надеяться, что нам повезет и что преступник живет неподалеку. А если нет, можно считать, что на ближайшие месяцы мы работой обеспечены. Как вы думаете, сколько «вартбургов» такого цвета разъезжает по дорогам республики?

Арнольд лишь вздохнул. За разговором они миновали стеклянные двери и теперь шли по тропинке, извивающейся через вскопанный участок. Здесь намечалось разбить сквер. Кругом лежали приготовленные плиты из красного песчаника, а кусты можжевельника и рододендрона с укутанными мешковиной корнями только и дожидались, когда их воткнут в землю.

— Кстати, поимейте в виду, — продолжал Крейцер, — что это может быть старая машина с новым кузовом. Такие случаи тоже выписывайте.

— Ладно, — сказал Арнольд, — поимею.

По его виду можно догадаться, что он не в восторге от полученного задания, и Крейцер, искоса взглянув на него, сразу это заметил.

— Если хотите, можем поменяться, — предложил он Арнольду, — тогда вам надо будет обойти все авторемонтные мастерские в Потсдаме и его окрестностях.

Арнольд замотал головой.

— Нет, спасибо. Лучше я пожелаю вам успеха.

— Очень любезно с вашей стороны. Если я до семнадцати часов не объявлюсь на работе, тогда увидимся завтра утром. Если же я что-то обнаружу, немедленно дам о себе знать. Итак, до встречи.

И они расстались, каждый всецело поглощенный предстоящей работой.

 

6

Назавтра в полдень Крейцер сидел в служебной машине рядом с шофером, опершись рукой о подлокотник, и мрачно потирал подбородок. В машине было тепло, и какая-то проволочка злобно гудела под приборным щитком.

Они находились на дороге, восточнее окружного центра, и ехали в направлении Клейнмахнова — лесного поселка в пригороде Берлина.

День, как и вся неделя, был солнечный, безоблачный, многоцветный. Шумными стаями собирались скворцы и, словно черные облака, взмывали в бледно-голубое небо. Когда шофер указал на них Крейцеру, тот пробормотал что-то невразумительное. В данный момент он не был расположен любоваться красотами осени и постигать тайны птичьих перелетов. Его одолевали другие заботы, а именно подавить в себе чувство досады и сосредоточить мысли на трех визитах, предстоящих ему в Клейнмахнове.

С той минуты, когда они вышли вчера из отдела научно-технической экспертизы, он решительно ничего не достиг. До девяти часов вечера он был в пути, обошел все мыслимые и немыслимые мастерские, спотыкался на задних дворах, карабкался по бесчисленным лестницам, стучал в десятки дверей, всюду задавал одни и те же утомительные вопросы, всюду ему в ответ либо отрицательно мотали головой, либо пожимали плечами. Никто из опрошенных не видел двухцветный «вартбург» с поврежденным передним крылом.

Сегодня утром он заглянул к себе уже в начале седьмого и пробежал глазами список, приготовленный для него Арнольдом. Предстояло осмотреть шестьдесят три «вартбурга» цвета антрацит — слоновая кость. Когда немного позже пришел Арнольд, они честно поделили список и отправились в путь.

Крейцер отстрадал уже девятнадцать визитов с результатом ноль целых ноль десятых. С ума можно сойти. Очередным в списке значился некий доктор Эгберт Николаи, проживающий в Клейнмахнове по адресу Шпанишервег, четырнадцать. Они миновали мост, поднялись на холм и долго плутали в лабиринте улиц, пока не нашли искомое.

Дом был большой, белый, с флигелем, с голубовато-серой, чуть скошенной крышей из шифера, с черными перекрытиями и деревянными ставнями. К боковой стене была пристроена труба из камня, труба сужалась кверху и была увенчана колпаком из листовой меди. Темно-зеленый, коротко подстриженный газон окружал дом и одинокий старый бук, ветви которого свисали до самой земли. Перед домом цвели розовые георгины и пламенели стрелы канны индийской. Чуть отступя от линии фасада, справа к дому был пристроен гараж. Размашистая дуга подъездной дорожки, выложенной плитами желтого песчаника, вела от ворот участка к воротам гаража. Створки деревянных ворот, окованных железом, были разведены.

Одно мгновение Крейцер разглядывал дом и сад, потом наискось, через газон, направился к гаражу. В полумраке гаража тускло поблескивал «вартбург» — антрацит со слоновой костью. Машина стояла багажником к дверям. Крейцер по стеночке протиснулся вперед и провел рукой по левому крылу. После яркого солнца глаза его еще не успели освоиться с темнотой. Ликующая радость охватила Крейцера — пальцы его нащупали шероховатое, неровное место. Он наклонил голову и принюхался. Запах свежей краски ударил в нос. Одновременно он заметил, что у молдинга, который начинался как раз под фарой, не хватает куска. Он глубоко вздохнул, постоял немного и вышел из гаража.

Он прошел вдоль террасы, обрамленной шпалерами ползучих роз с тяжелыми рубиново-красными цветами. Поднявшись по пологим ступеням, увидел у дверей латунную пластину с надписью «Доктор медицины Эгберт Николаи» и чуть пониже — белую пластиковую дощечку, на которой были указаны приемные часы.

Крейцер позвонил. Через некоторое время дверь чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель выглянула голова пожилой женщины. Женщина смерила Крейцера недоверчивым взглядом.

— Я хотел бы повидать доктора Николаи.

— Прием сегодня с пяти. — Палец указал на доску с расписанием, и дверь начала затворяться.

— Минуточку, — сказал Крейцер. — Я хотел бы поговорить с доктором по личному вопросу.

— Господин доктор отдыхает, — проворчала старуха, — я не могу его беспокоить. Приходите тогда вечером, после приема.

Крейцер достал свое служебное удостоверение и протянул его женщине.

— Что вы мне показываете? Я все равно без очков не могу читать.

— Уголовная полиция.

Дверь захлопнулась, но мгновенно отворилась снова, на сей раз гораздо шире.

— Как вы сказали? Уголовная полиция? — Кончик носа вдруг побелел, глаза округлились. — Входите. Я посмотрю, не проснулся ли он.

Крейцер вошел. Они проследовали по широкому коридору, где чувствовался слабый больничный запах, мимо двух белых дверей с матовыми стеклами. В конце коридора старуха раздвинула створки двери на шарнирах, и они очутились в просторном холле, откуда лестница вела на второй этаж. Крейцеру указали мягкий стул, он сел, за его спиной хлопнула дверь, потом воцарилась тишина.

Покачав головой, он огляделся. Паркетный пол был застелен мохнатым ковром песочного цвета, стены обшиты полированной лиственницей, половину комнаты опоясывала полка, на которой в продуманном беспорядке стояли и лежали книги, вазы, пластинки, журналы и пропасть всяческих художественных поделок. В углу перед окном стоял черный блютнеровский рояль. Крышка рояля была поднята, на пюпитре лежали раскрытые ноты.

Через некоторое время отворилась закругленная сверху дверь, проем которой был обведен рамкой из красных кирпичей с белыми швами, и в комнату вошел крупный, дородный мужчина лет пятидесяти с небольшим. Через разрумянившееся во сне лицо от мочки левого уха до подбородка протянулся грубый шрам, прямой, как от сабельного удара. Мужчина вышел без пиджака, уже подходя к посетителю, он застегнул воротничок и поправил галстук. Из-под мохнатых бровей неприветливо глянули на Крейцера темные глаза. У доктора явно было прескверное настроение, и он не давал себе ни малейшего труда скрыть это.

Крейцер встал.

— Господин доктор Николаи?

Николаи кивнул и подошел к камину, перед которым разместилась широкая низкая тахта и несколько старомодных кресел, обтянутых пестрой ситцевой вощанкой. Доктор опустился на тахту и шумно вздохнул.

— Оставьте ваши извинения и сразу же переходите, к делу, — буркнул он, — послеобеденный отдых мне совершенно необходим.

Крейцеру стоило труда сохранять спокойствие. Он назвал себя, а затем сказал:

— Я попросил бы вас ответить на некоторые вопросы. Николаи смотрел на Крейцера неподвижным взором и никак не отозвался на его слова.

— У вашего «вартбурга» есть вмятина на левом переднем крыле, — начал Крейцер. — Как она появилась?

Николаи нахмурил лоб.

— А вы откуда знаете?

— Я видел.

— Вы, кажется, без разрешения побывали у меня в гараже? — спросил доктор с напускным спокойствием.

— Мы разыскиваем машину, которая позапрошлой ночью была причиной дорожного происшествия, — сказал Крейцер. — Шофер, виновный в происшествии, скрылся. Ваш гараж был открыт. Я вошел и обнаружил там именно ту машину, которую мы ищем. Не будь этого, я и не подумал бы отнимать у вас драгоценное время.

Николаи откинулся на спинку тахты и пронзительным взглядом оглядел Крейцера.

— Что-то я не пойму. Вы считаете, что это была моя машина?

— Да, — ответил Крейцер, в упор глядя на доктора.

Николаи рассмеялся чуть деланным смехом.

— Вы, верно, изволите шутить? Откуда вы это взяли?

— Вы до сих пор не ответили на мой вопрос, — сказал Крейцер.

Николаи вынул руки из карманов, открыл шкатулку на курительном столике, достал сигару, откусил кончик и закурил. Выпустив несколько клубов густого дыма, он обратился к Крейцеру:

— Вы присядьте.

Крейцер сел в кресло.

— А теперь давайте поговорим спокойно, молодой человек. — Голос Николаи утратил свою агрессивность. — Вы правы, мою машину стукнули позапрошлой ночью. Я дежурил в клинике, а машину оставил на стоянке. Утром, когда собрался домой, я обнаружил вмятину и решил, что кто-то стукнул меня, когда парковался, а потом предпочел уехать без лишнего шума, чтобы не платить за ремонт, благо его никто не видел.

Крейцер даже опешил, хотя не подал и виду. Он ни на секунду не мог предположить, что Николаи разрушит его версию таким простым объяснением.

— С какого часа вы дежурили и до какого? — спросил он.

— С восемнадцати до пяти утра.

— И за все это время вы не покидали клинику?

— Нет, дежурство было спокойное, мне только пришлось несколько раз побывать в отделениях.

— А есть у вас свидетели, что вы не покидали здание? Я спрашиваю об этом, чтобы исключить всякое подозрение против вас лично.

— Подозрение? Свидетели? — Лицо Николаи потемнело. — Довольно наглые вопросы, на мой взгляд. Я главный врач. Уж не хотите ли вы сказать, что я лгу?

Крейцер смотрел на него неподвижным взглядом и молчал, стиснув зубы. Доктор Николаи правильно истолковал этот испытующий и неуступчивый взгляд. Он стряхнул в стеклянную вазочку сигарный пепел, провел языком по губам и сказал уже более спокойно:

— Ну хорошо. Свидетелей я могу вам представить сколько угодно. С какой стати я буду скрывать что-то из-за вмятины на крыле?

— Речь не только о вмятине. Тяжело ранен человек. До сих пор не снята угроза для жизни. Шофер оставил беспомощного человека на дороге. За это полагается тюрьма.

— Что? — взревел Николаи и провел ладонью по лбу. — Я этого не знал, — добавил он почти беззвучно, потом наклонился, отвинтил серебряный колпачок с хрустального графина, налил себе коньяку и залпом выпил.

Крейцеру показалось, что руки у Николаи не такие спокойные, какими должны быть руки врача. Он спросил:

— Левая фара тоже была повреждена, не так ли?

— Да. А разве это имеет какое-нибудь особое значение? — Николаи говорил тихо и глядел не на Крейцера, а в свой стакан.

— Я только хотел убедиться, — объяснил Крейцер и встал. — Вы разрешите от вас позвонить?

Врач указал на изразцовый столик возле окна, уставленного цветами. Крейцер увидел телефон, блокноты и стакан, полный карандашей. Он подошел к столику, снял трубку и набрал номер.

Услышав голос секретарши, Крейцер сказал:

— Попробуйте связаться с Арнольдом. Пусть прекратит розыск и как можно скорей приедет в Клейнмахнов, Шпанишервег, четырнадцать. Записали? Хорошо. У меня все.

Он положил трубку и вернулся к своему креслу. Николаи поглядел на него с любопытством.

— Почему вы так уверены, что нашли именно ту машину? Я ведь вам объяснил, что позапрошлой ночью машина стояла без движения.

Крейцер покачал головой.

— У нас есть точные сведения о разыскиваемой машине. И это ваш «вартбург», почти на сто процентов. Разумеется, мы самым тщательным образом проведем дополнительное техническое расследование, но я убежден, что оно только подтвердит наше предположение.

— Господин лейтенант! — Николаи хлопнул ладонью по столу. — Да поймите же наконец: я всю ночь не пользовался машиной. Я был в клинике.

— Тогда еще один вопрос: кто, кроме вас, ездит на вашей машине?

— Никто. У меня не ахти как много времени для всяких там развлечений, но на машине я езжу с большим удовольствием. Она ухожена и обихожена, и я никого к ней не подпускаю, кроме механика, конечно.

— Вы женаты?

— Да. У моей жены тяжелое нервное заболевание, она частично парализована, боится людей и вот уже много лет практически не выходит из своей спальни, не говоря уже о том, чтобы разъезжать на машине.

— Дети взрослые у вас есть?

— Есть, сын. Но у него, во-первых, свой мотоцикл, а во-вторых, нет водительских прав.

— Тогда, может быть, стоит подумать о знакомых и сослуживцах?

— Отпадает. Я не выпускаю ключи от машины из рук. А запасные лежат в шкатулке дома. — Он выдвинул ящик письменного стола, достал шкатулку, открыл. Ключи оказались на месте.

— Ладно, — сказал Крейцер. — А как вам удалось так быстро починить машину?

Николаи пожал плечами.

— Я ведь уже говорил, что очень берегу свою машину. Когда вчера утром я обнаружил повреждение, меня это, конечно, очень раздосадовало. Я тут же позвонил одному знакомому, который очень искусен в такого рода делах и осуществляет у меня весь мелкий ремонт машины, а также некоторые работы по дому. Он явился сразу же и быстро привел все в порядок. При случае он еще раз покроет это место лаком в мастерской: лак для подкрашивания недолговечен.

— А почему вы не заявили о происшествии в полицию?

— Я ведь считал, что меня кто-то стукнул, когда парковался, и не видел возможности найти виновника, а коли так, зачем мне лишние разговоры в полиции? Потому и не заявил.

— Машина застрахована?

— Конечно.

— А в страхагентство вы уже заявили?

— Нет еще. Собирался, но пока не успел. Да и все это обошлось марок в сто пятьдесят, не больше того.

— Гм, гм, — сказал Крейцер, — а как зовут того благодетеля, который так скоро оказался под рукой?

— Кривиц. Он живет в Штансдорфе и приходится шурином хозяину той мастерской, в которую я всегда обращаюсь.

— Адрес его вы не могли бы мне дать?

— Зигбертштрассе, а вот номера не знаю, мастерская Гехта.

Крейцер достал блокнот и все это записал. Потом он спросил:

— А Кривиц состоит на службе у своего зятя?

— Нет, насколько мне известно.

— Где же он работает?

— Он на пенсии, по болезни. Он сердечник. Кстати, если вы хотите с ним сегодня наговорить, он, мне кажется, работает в саду у моего соседа. Во всяком случае, я его там видел.

— Благодарю вас, к сожалению, мы должны будем временно изъять у вас машину. Очень вас прошу, поймите нас правильно. И не будете ли вы так любезны приготовить документы и ключ зажигания? Машину заберут сегодня же.

— Какая наглость! — вскипел Николаи, потом вдруг вздохнул, налил себе коньяку, выпил и тяжело опустил подбородок в ладони. — А надолго?

— Думаю, до завтра, — сказал Крейцер.

— Выпить не хотите? — Николаи указал на графинчик. — Коньяк отборный, высшей марки.

— Нет, спасибо. Я не пью. Разве что пиво.

Николаи насмешливо поглядел на него.

— Достойно похвалы. Вы небось считаете, что я виноват?

Лицо Крейцера приобрело уклончивое выражение.

— Ну, раз вы владелец машины, значит, подозрение в первую очередь падает на вас. Но доказательств у нас пока нет.

— Пока нет, — ехидно повторил Николаи. — Пока нет, но скоро будут.

Крейцер постарался пропустить насмешку мимо ушей.

— Несчастный случай произошел возле Филиппсталя, — сказал он спокойным голосом. — У вас в этих краях нет друзей или знакомых?

— Филиппсталь? — Николаи задумался, выпятив нижнюю губу. — Это ведь деревушка за Гютерфельде? Нет, я не знаю никого, к кому можно доехать по этой дороге.

 

7

Вальдемар Кривиц был человеком худощавым, с узкой длинной головой и смуглым лицом, которое избороздили глубокие морщины. Пепельные, а на висках седые волосы были уложены волнами и тщательно расчесаны. Свинцово-серые глаза сидели слишком близко к длинному носу, резко выступавшему вперед от переносицы. Кривиц был одет в белую спортивную рубашку, защитного цвета бриджи и черные ладные сапоги. На шее висела тонкая золотая цепочка с крохотным, искусно вырезанным из слоновой кости Буддой.

Крейцер прямо через газон направился к живой изгороди из жасмина, отыскал просвет между кустами и подошел к низкому забору, отделявшему сад Николаи от соседнего участка. Наклонясь через забор, Крейцер спросил:

— Господин Кривиц, не могу ли я с вами поговорить? Кривиц воткнул лопату в землю, взял пачку сигарет, лежавшую на камне возле пивной бутылки, и подошел поближе, вопросительно глядя на Крейцера. Тот показал ему свое удостоверение. Кривиц пробежал его глазами, поднял брови и протянул: «Ах так!» — после чего вынул сигарету из пачки и раскурил ее от зажигалки, которую достал из брючного кармашка для часов.

— Доктор Николаи сказал мне, — так начал Крейцер, — что вчера вы приводили в порядок его машину. Я хотел бы услышать, как это все было.

— А что-нибудь случилось, господин лейтенант? — спросил Кривиц. Голос у него был вежливый, не без приятности, с чуть заметной северной интонацией.

— Да, — ответил Крейцер, — несчастный случай.

— Господи! А мне-то доктор сказал, что его стукнули на стоянке. — Он задумчиво покачал головой. — Ну значит, так: вчера утром, часов около девяти, доктор позвонил мне, чтобы я пришел к нему как можно скорей и подремонтировал машину. Я поехал к нему, это было в десять — половине одиннадцатого, поглядел на вмятину и сделал что надо. Управился часам к пяти.

— Доктор Николаи не объяснял вам, где его так стукнули и когда?

— Само собой, объяснял. Он сказал, что машина простояла всю ночь на стоянке перед больницей. Должно быть, какой-то болван налетел на нее в темноте, а потом смылся.

— А вы ничего такого не заметили, что противоречило бы его рассказу?

Кривиц сделал удивленное лицо и затянулся до того глубоко, что у него даже щеки запали.

— Ничего. А разве что не совпадает?

— Вмятина возникла при дорожном происшествии недалеко от Филиппсталя.

Тут лицо у Кривица стало растерянным. Он даже вынул изо рта сигарету и присвистнул. Потом он сказал:

— Вот уж не ожидал от доктора Николаи. Скажи мне это кто другой…

Крейцер перебил его:

— А кто, кроме доктора, ездит на этой машине?

Кривиц потянул себя за кончик носа.

— Ума не приложу. Он ведь никого к ней не подпускает. Он бережет ее как зеницу ока. Может, тут ошибка? Я и мысли не допускаю, чтоб он разрешил постороннему человеку ездить на своей машине.

— Зачем же обязательно посторонним? Может, кто из членов семьи или близкий друг?

— Вот уж не скажу. — Кривиц выплюнул сигарету и затолкал ее носком сапога в рыхлую землю.

— Жена у него тяжелобольная, одна она и по лестнице не сойдет, а вот сын… — Кривиц задумался, пробежал рассеянным взглядом по кустам, передвигая вверх и вниз золотой браслет часов. — Нет, ей-богу, не знаю: у Дитера права есть только на вождение мотоцикла, он хотел бы получить права и на вождение машины, но отец против и потому не дает ему денег на автошколу. Они вечно из-за этого ссорятся.

— А что собой представляет его сын? Он разве сам не зарабатывает?

— Он учится в каком-то институте в Потсдаме, а живет пока у родителей.

— Так, так. Следовательно, вы не знаете, кроме доктора, никого, кто бы хоть раз ездил на этой машине.

Кривиц осклабился, обнажив два ряда желтых неровных зубов.

— Ну, не надо понимать меня так буквально, господин лейтенант. Я просто хотел сказать, что доктор трясется над своим автомобилем. Но я, к примеру, тоже наездил на нем несколько метров. Когда испытывал машину после починки. И то доктор торчал где-нибудь под боком и каждую минуту напоминал, чтоб я был поосторожнее.

Крейцер был очень недоволен, но надеялся, что Кривиц этого не заметит.

— А вы не обнаружили при починке ничего подозрительного? — спросил он.

Вальдемар Кривиц рассмеялся и раскурил свежую сигарету.

— Подозрительного? Да ни вот столечко. Побывай в машине кто-нибудь чужой, доктор бы обнаружил это еще до меня. Он всякую царапину видит. Нет и еще раз нет. А где, вы сказали, произошло столкновение?

— Около Филиппсталя. На трассе Гютерфельде — Саармунд.

— А, знаю, знаю. Это ведь… — Он не договорил и покосился на дорогу, где серая «победа» с мигалкой красного цвета на крыше свернула на участок доктора Николаи и остановилась перед его домом. Из дома вышел доктор Николаи. Через руку у него был перекинут желтый плащ. На лице читалось явное неудовольствие. Шофер распахнул дверцу, и Николаи сел рядом с ним на переднее сиденье. Машина развернулась — сцепление издало высокий колокольный звон — и выехала со двора.

Кривиц одобрительно кивнул.

— И очень разумно. Кто имеет возможность, должен ездить на служебной машине или брать такси. По вечерам человек может выпить, а у кого хватит духу оставить машину перед пивной и топать домой пешком? Лично я таких людей не встречал. А то еще человек хочет произвести впечатление на свою приятельницу — выпил и гонит, при таких обстоятельствах легче легкого совершить наезд.

Крейцер взглянул на широкую полосу вскопанной Кривицем земли. Работа была сделана чисто. Края словно проведены по линейке, ни травинки, ни камешка — все выбрано и сложено в тачку, стоящую рядом. Затем он спросил:

— Не пойму, господин Кривиц, это только предположения или вы что-то знаете?

— Ну что вы. — Кривиц даже руками замахал. — Я вообще говорю, к слову. Ведь есть же у человека какие-то мысли. Правда, доктор и в самом деле не дурак выпить…

Он потер тыльную сторону ладони, проводил глазами тонкую струйку дыма, которая вырвалась у него из уголка рта и колечками поднялась в воздух. Крейцеру показалось, что Кривиц чего-то не договаривает.

— Может, и у доктора есть такая приятельница? — вслух предположил Крейцер.

Кривиц перестал потирать руку. Он приоткрыл рот и с глуповатым видом уставился на Крейцера.

— Вы разве знаете?..

— Я-то ничего не знаю, зато вы, по-моему, знаете. Хватит играть со мной в прятки, выкладывайте все как есть. Значит, у доктора есть приятельница, так?

Этот прямой вопрос пришелся Кривицу не по вкусу. Он выпятил губы, затем поджал их, так что желваки на скулах дрогнули.

— Мне не хотелось бы, чтобы господин доктор подумал… Но если вы пообещаете не говорить ему, откуда вам это известно… — Он замялся.

Крейцер невольно улыбнулся.

— По желанию заявителя полиция не открывает источник информации, вы же сами знаете.

— Ну уж ладно, — вздохнул Кривиц, — так и быть, расскажу. Тем более что никакой пользы вы из этого не извлечете. Ну да, господин доктор всю ночь провел в клинике. Но ведь преступление такое гнусное, тут уж не до дружбы и не до деликатности.

Крейцер вооружился терпением. Он уже привык к тому, что свидетели любят начинать с рассуждений на моральные темы. Кривиц продолжал:

— Сказать по совести, мне как-то не по себе, но ведь все равно вы рано или поздно сами до этого докопаетесь. Итак, к делу: да, вы правы, у доктора Николаи есть связь на стороне.

— А как ее зовут, эту даму?

— Вот тут я вам, к сожалению, не помощник. — Кривиц огорченно развел руками. — А вообще прехорошенькая блондинка лет примерно двадцати пяти.

— Вы-то откуда об этом знаете?

— По чистой случайности, как оно обычно бывает. Несколько месяцев назад я ездил по делу в Вильгельмсхорст. Зять у меня разводит кроликов, а я должен был привезти ему оттуда самца шиншиллы. Гляжу, в боковой улочке стоит машина доктора. А минут пятнадцать спустя он меня обогнал на шоссе. И блондиночка сидела рядом с ним.

— Ну, это еще ничего не значит.

— Да как вам сказать, мне, например, все стало ясно с первого взгляда. Она его обняла и положила голову ему на плечо.

Крейцер на мгновенье закрыл глаза. У него мелькнула любопытная мысль.

— Где, вы говорите, стояла машина?

— В Вильгельмсхорсте.

— А из Клейнмахнова нет дороги на Вильгельмсхорст через Филиппсталь?

— Как это нет? Именно через Филиппсталь и есть.

 

8

Крейцер подошел к темно-серому «EMW» и открыл дверцу. Арнольд уже сидел рядом с шофером.

— Вы уже здесь? Превосходно. Арнольд кивнул.

— Вскоре после вашего звонка я позвонил в отдел — узнать, нет ли чего нового, и мне сообщили приятное известие. Тут я вскочил на первый же автобус и приехал к вам.

Крейцер забрался на заднее сиденье и рассказал про свою беседу с Николаи и Кривицем. Потом он спросил:

— А с Руди Ноаком вы говорили?

— Да. Насчет Карин и ребенка все правда. Ноак утверждает, что Лабс — отец. И еще он признался, что действительно разрезал покрышку и вынул свечу зажигания. И что сделал он это со злости, раз Лабс такой скот и бросил его сестру в таком положении. На время происшествия у него есть алиби. С двадцати до двадцати трех он играл в карты с дружками, которые могут это подтвердить, а кроме того, он не умеет водить машину.

— Ладно, значит, эта версия отпадает. А теперь у меня для вас другое поручение. Поезжайте, пожалуйста, в клинику и постарайтесь найти двух-трех свидетелей, которые подтвердят, что в ту ночь доктор Николаи не выходил из больницы. Разумеется, для нас всего важнее время от двадцати до двадцати двух. А может, вы попутно узнаете что-нибудь и насчет приятельницы доктора. Я знаю, сестры и нянечки любят посудачить на такие темы. Только будьте предельно тактичны. Вот, собственно, и все. А я тем временем побеседую с госпожой Николаи. Когда управитесь, возвращайтесь сюда. — Они кивнули друг другу, после чего «EMW» с Арнольдом отъехала.

Когда он ступил на крыльцо, дверь сама отворилась, прежде чем он успел позвонить. Домоправительница выглянула в приоткрытую дверь и злобно сверкнула на него глазами.

— Что вам здесь опять понадобилось?

— Если позволите, я хотел бы поговорить с госпожой Николаи.

Ответом ему было язвительное покашливание. Не сказав больше ни слова, она проплыла по коридору через холл и поднялась на несколько ступенек, но вдруг остановилась, поглядела на Крейцера сверху вниз и сказала резким, пронзительным голосом:

— Госпожа Николаи совсем беспомощна. У нее не осталось ничего, кроме любви к мужу. Ради бога, помните об этом и проявите хоть немного великодушия, если, конечно, сумеете. А то вы так разговаривали с господином Николаи…

— Вы никак подслушивали?

— В этом доме я отвечаю за все, — сказала она, нимало не смутясь, — и, следовательно, должна знать, что здесь происходит.

Она повернулась к нему спиной и продолжала подниматься. В конце устланного ковром коридора она остановилась.

— Подождите, — буркнула она через плечо и исчезла за дверью. Спустя минуту она появилась вновь, знаками приглашая Крейцера войти, сама же вышла и закрыла за ним дверь.

Крейцер оказался в большой светлой комнате, которая служила одновременно спальней и гостиной. У стены стояла просторная супружеская кровать кремового цвета, застланная голубым стеганым покрывалом. По правую и по левую стороны кровати располагались многочисленные встроенные шкафчики с дверцами зеркального стекла. Изящный туалетный столик рококо возле дверей был сплошь уставлен флакончиками духов, пудреницами, тюбиками крема, серебряными расческами, щетками, флакончиками лака всех цветов, тушью для ресниц, пилочками и маникюрными ножницами.

У противоположной стены был уголок для сидения — софа и кресла, обтянутые желтым шелком и усыпанные фисташковыми подушками. На столике — ваза для фруктов и ваза для цветов с двумя розовыми антуриями. На низком книжном шкафчике между окном и балконной дверью тускло поблескивал экран телевизора. Дверь была распахнута, и занавески чуть заметно покачивались на сквозняке.

Никого не увидев, Крейцер остановился в нерешительности.

— Проходите, пожалуйста, — раздался высокий девичий голос. — Я на балконе.

Он прошел через комнату и выглянул на балкон. Деревянный балкон, затянутый со всех сторон парусиной, напоминал верхнюю палубу корабля. В шезлонге под зонтиком полулежала женщина, укрытая до пояса тонким шерстяным пледом. Она была изящная и маленькая, с шелковистыми каштановыми волосами и очень белой, почти прозрачной кожей. Нежные руки с темно-красными ногтями держали книгу. На вид ей можно было дать лет тридцать. Большие зеленые глаза миндалевидной формы сверкали живым блеском.

— Садитесь, господин Крейцер, — произнесла она, указывая на стул возле ее шезлонга. — Чем могу быть полезна?

— Несколько вопросов, госпожа Николаи. Я не хотел бы злоупотреблять вашей любезностью. Вы, вероятно, знаете уже, о чем речь.

— Да, Карла мне рассказала о вашем разговоре с моим мужем. Иногда она позволяет себе лишнее, но вы не должны за это на нее сердиться. Она так нам преданна, так преданна. Без нее мы бы пропали. — Она умолкла, положила закладку в книгу, а книгу засунула в плетеную подставку между журналами. При этом ярко вспыхнули аквамарины на ее золотом браслете. — А кроме того, не думайте, что вы злоупотребляете моим временем, — продолжала она. — Я очень много бываю одна и радуюсь каждому гостю, даже если он пришел по делам службы.

— Спасибо большое, вы очень любезны, — пробормотал смущенный, словно мальчишка, Крейцер.

Госпожа Николаи ошеломила его. Она выглядела совсем не так, как он ожидал, она напоминала Грету Гарбо в лучшие годы и говорила приятным голосом, в котором не было ни тени уныния или жалости к самой себе. Только если очень присмотреться, можно было увидеть две тонкие прочерченные болью линии от крыльев носа до уголков рта.

— Сигарету? — предложила она.

— Нет, спасибо, видите ли…

— Но уж стакан апельсинового сока вы, верно, не откажетесь выпить? — улыбнулась она.

— Не откажусь, — сказал Крейцер.

Она подтянула столик на колесиках и наполнила из термоса два стакана. Он взял предложенный ему стакан и отхлебнул глоток ледяной жидкости.

— Простите, господин Крейцер, но для начала я хотела бы сама задать вам вопрос. Нет ли в законах такого параграфа, который разрешал бы одному из супругов отказаться от дачи свидетельских показаний, если он опасается, что его показания могут повредить другому?

Крейцер совсем растерялся. Хотя он более чем когда-либо был уверен, что напал на верный след, ему стало как-то не по себе. Глубоко вздохнув, он ответил:

— Да, такой параграф существует: например, для того случая, когда вы предстаете перед судом в качестве свидетеля. Но неужели вы всерьез думаете, госпожа Николаи, будто можете повредить своему мужу?

— Нет, нет! — Она энергично замотала головой. — Совсем напротив, я убеждена, что мой муж вообще не способен на такую низость, как бросить беспомощного, раненого человека. Мой вопрос не имеет к этому происшествию ни малейшего отношения. Но есть такие… — она нахмурила брови и, мгновение помолчав, продолжала, — такие глубоко личные моменты, о которых я не желаю говорить ни при каких обстоятельствах. — С улыбкой, несколько вымученной, она докончила: — Видите ли, вот уже три года, как я превратилась в своего рода украшение витрины, в манекен. И тем не менее муж мой проявляет такую трогательную заботливость, не проходит и дня, чтобы он не подумал обо мне: книги, цветы и другие знаки внимания. Он окружает меня такой самоотверженной любовью, что я почти забываю про свою болезнь и чувствую себя счастливой.

Впервые Крейцер уловил легкое дрожание в ее голосе. Но не успел он придумать ответ потактичнее, как она овладела собой и заговорила вполне спокойно:

— Хочу быть откровенной до конца. Муж заходил ко мне и рассказал, какое против него существует подозрение. И он просил меня вообще не отвечать на вопросы, никак не ввязываться в это дело и отказаться от каких бы то ни было разговоров в полиции, ссылаясь на свою болезнь. Но, поскольку я сознаю, что это только укрепит уже существующие подозрения, я решила тем не менее поговорить с вами. Итак, если вас интересует мое личное мнение: да, я считаю вполне возможным, что он среди ночи незаметно покидал клинику. Он же решительным образом это отрицает. А раз он говорит, что не покидал, значит, вы должны ему верить, как верю я.

Крейцер помолчал и только поглядел задумчиво на носки своих ботинок.

— А вы не знаете никого из ближайшего окружения доктора, кто мог бы воспользоваться его машиной? — спросил он наконец.

Она наклонила голову, протянула не глядя руку к эмалевой шкатулке на столе, достала оттуда сигарету и сунула себе в рот. Крейцер привстал, вытащил из кармана спички и дал ей огня. Она кивком поблагодарила его и сказала:

— Да нет, никого не знаю. Но ведь кто-то наверняка ею пользовался. Во всяком случае, не мой муж. Он врач, и он ни за что не оставит раненого без помощи. Я скорее предположила бы другое: какие-то подростки угнали машину и совершили наезд. Ведь сплошь и рядом приходится слышать о таких случаях.

— Вы правы, — согласился Крейцер, — но мне ни разу не приходилось слышать, чтобы подобные личности вернули машину туда, откуда угнали. Это и рискованно и вообще затруднительно. А в нашем случае создается впечатление, будто преступник хотел по возможности скрыть происшествие. Из чего можно сделать вывод, что он принадлежит к тому кругу лиц, который имеет отношение к доктору. В противном случае ему было бы совершенно безразлично, где и когда найдут машину.

— Очень тонкое наблюдение, — сказала она, проталкивая между губами струйку дыма. — Надеюсь, вы добьетесь успеха с этой теорией.

Крейцер отпил глоток сока.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — сказал он. — Да, кстати, известно ли вам, что несчастный случай произошел возле Филиппсталя, другими словами, на том шоссе, которое ведет к Вильгельмсхорсту?

— Не знала! — Она испуганно поглядела на него и медленно откинула голову на высоко поднятую спинку шезлонга. Рука ее непроизвольно стиснула отвороты блузки. Потом, опустив длинные ресницы, она сказала шепотом: — Не понимаю, что вы хотите этим сказать?

Крейцер упорно смотрел на мореные половицы между своими ботинками. Ах так, значит, об этом Николаи не сказал ей ни слова. И хорошо сделал, едва ли его жена до сих пор пребывает в счастливом неведении…

— Разве для вас что-нибудь связано с названием Вильгельмсхорст? — осторожно начал он.

Она выпрямилась и взглянула на него.

— Извините, ради бога, — сказала она по-прежнему ровным голосом. — Мне вдруг стало дурно. Со мной это бывает, виновата моя болезнь. А теперь к вашему вопросу: — Нет, Вильгельмсхорст не вызывает у меня никаких ассоциаций.

Она загасила недокуренную сигарету и допила сок.

Крейцер чувствовал, что она не совсем откровенна, однако решил примириться с этим и не терзать ее мучительными и унизительными расспросами. А имя приятельницы доктора он может узнать и от него самого.

— Да это, собственно, и не играет особой роли, — сказал он после недолгого молчания и поднялся со своего места.

Она улыбнулась признательно, явно прочитав его мысли.

Перед домом остановилась машина, хлопнули дверцы, донесся голос чем-то возмущенного Николаи, по лестница загромыхали шаги, потом они раздались в коридоре, дверь рывком распахнули, и в комнату ворвался сам доктор. У него было багровое лицо, глаза из-под кустистых бровей так и сверкали от злости. Разъяренным быком кинулся он на Крейцера.

— Зарубите себе на носу, — заревел он, — что я не потерплю вашего наглого вынюхивания! Хотите что-то узнать — обращайтесь ко мне, а клинику и мою жену оставьте в покое.

За спиной у Николаи возникло сконфуженное лицо Арнольда, тот смущенно пожимал плечами. Николаи повернулся к нему.

— Этот мальчишка вступает в разговоры с моим персоналом и подкапывается под мой авторитет. А когда я требую объяснений, он нагло заявляет, что собирался, видите ли, проверить мое алиби.

Крейцер резко перебил его:

— Этот «мальчишка» — младший лейтенант полиции Арнольд, и он действовал по моему заданию. За последние несколько часов мы пришли к выводу, что не можем до конца снять подозрение с вас, и поэтому приняли решение начать официальное расследование.

— Чихал я на ваши расследования! — кричал Николаи. — У себя в клинике я хозяин и… — Он не докончил, потому что взгляд его упал на жену, которая с мольбой смотрела на него и едва заметно качала головой. Он сглотнул раз, другой, ослабил узел галстука и продолжал уже более спокойно: — Давайте лучше перейдем ко мне. Я хотел бы, чтобы по меньшей мере моя жена была бы избавлена от этой глупости. — Он повернулся и вышел.

Крейцер за руку попрощался с госпожой Николаи. Умоляюще глядя на него, она шепнула:

— Ради бога, не сердитесь, он вовсе так не думает, просто он совершенно измучен.

Кабинет доктора оказался небольшой, скупо обставленной комнатой в нижнем этаже: письменный стол перед окном, кресло, белый металлический шкаф со стеклянными дверцами, в шкафу книги по медицине и многотомный словарь Майера, обтянутая клеенкой кушетка и три белых деревянных стула. Больше в комнате ничего не было, только над письменным столом висел еще иллюстрированный календарь, а над стульями — три цветные гравюры времен Питера Растрепы, изображавшие, как лукавый доктор исцеляет симулянта, который приходит к нему на костылях, но, завидев зубодерные щипцы, удирает со всех ног.

Доктор пропустил вперед Арнольда и Крейцера, захлопнул за собой дверь, подошел к столу и так грузно плюхнулся в свое кресло, что оно заскрипело. Некоторое время он молча и злобно созерцал письменный прибор из полированного гранита, потом вдруг взревел:

— Я жду извинений! Или вы думаете, что я потерплю такую наглость?

— Для допроса мы можем пригласить вас к себе, — спокойно ответил Крейцер.

Николаи даже задохнулся.

— Но я… мне… права гражданина, — прохрипел он, в бессильной злобе сжимая кулаки.

Крейцер холодно улыбнулся.

— Без сомнения, наш долг — защищать права граждан. Однако из этого не следует, что любой гражданин может нас оскорблять и водить за нос. Уважение должно быть взаимным.

Николаи подпер голову кулаком.

— Какого черта вы вынюхиваете что-то у меня за спиной? Это непорядочно с вашей стороны.

— А обманывать нас порядочно? — парировал Крейцер.

Николаи покраснел, приподнялся и со вздохом сел снова.

— Я не знаю за собой никакой вины, — устало сказал он.

— У вас есть приятельница в Вильгельмсхорсте?

Николаи снова взвился.

— Откуда вы это раскопали? Неужели моя жена…

Крейцер отрицательно помотал головой.

— Ваша жена ничего мне не говорила.

— Ну слава богу! Только я не понимаю, как вы так быстро до этого добрались. Никто ничего не знает…

— Как зовут вашу знакомую?

— Вас не касается. Это мое личное дело.

— Заблуждаетесь. Мы спрашиваем не из пустого любопытства. Дорога из Клейнмахнова на Вильгельмсхорст про ходит как раз через Филиппсталь, и вы это знаете. Не по тому ли вы и умолчали об этом знакомстве?

— Нет, черт подери. Я умолчал потому, что не имею никакого отношения к вашему случаю, и потому, что хоте избавить как мою семью, так и эту девушку от ненужных разговоров.

— И совершенно напрасно. У нас не принято предавать огласке сведения, сообщенные нам в конфиденциальном порядке. Но если вы не говорите правды, мы вынуждены отыскивать другие источники информации, а это для вас чревато известными неприятностями. В общем, попробуйте подойти к делу разумно и трезво. Совершено преступление, и мы должны его раскрыть. Подозрение падает на вас. Поскольку вы утверждаете, что невиновны, было бы всего лучше, если бы вы оказали нам поддержку, чтобы как можно скорее разоблачить преступника и снять подозрение с вас. Поймите же наконец, что это в ваших интересах.

— Конечно, конечно… я не идиот, но…

— Тогда назовите имя своей знакомой.

— Я не могу, она так же не имеет никакого отношения к происшествию, как и я, мне не хотелось бы ее компрометировать.

— Она что, замужем?

Николаи мрачно молчал.

— Ну ладно, — сказал Крейцер. — Товарищ Арнольд, доложите, пожалуйста, что вам удалось выяснить в больнице.

— Я выяснил, что с двадцати часов до двадцати двух никто не видел доктора Николаи. А в двадцать два пятнадцать его видели в хирургическом отделении.

— Смешно слушать, — буркнул Николаи, — я все это время просидел у себя в кабинете за книгой. Читал детектив, если вас интересуют подробности.

— Что-нибудь еще, товарищ Арнольд?

— Да. Мне сказали, что несколько недель назад во время дежурства доктор Николаи часа на два — на три уходил из клиники. Свидетелей можно найти множество, только я с ними пока еще не говорил.

Крейцер покосился на Николаи, но тот глядел в окно, упрямо стиснув губы. Ни продолжать разговор, ни оправдываться он, судя по всему, не собирался. Крейцер кивнул Арнольду, оба встали.

— Тогда пошли в клинику. Разрешите откланяться, господин доктор.

Николаи шумно засопел.

— Ну ладно, скажу вам имя. Но повторяю еще раз: я в тот вечер у нее не был. Кто-то неизвестный без моего ведома воспользовался машиной — вот единственно возможное объяснение. Почему вы не хотите мне верить?

— Потому что ваше поведение этому мешает. Однако мы тщательно исследуем каждую версию, в том числе и версию о неизвестном.

Николаи отодвинул кресло, стал спиной к окну, глубоко засунул руки в карманы и пробормотал тихо и неохотно:

— Ее зовут Бригитта Альвердес.

 

9

По выложенной пестрыми камушками садовой дорожке Крейцер подошел к старой вилле. Десятью минутами раньше он высадил Арнольда и доктора Николаи возле окружного управления, чтобы составить и оформить протокол по показаниям доктора.

Как ни сопротивлялся Николаи, Крейцер настоял на том, чтобы сделать это безотлагательно. Таким путем они лишали доктора возможности повидаться при желании с Бригиттой Альвердес и сговориться с ней.

Крейцер подошел к дому и через двойную шарнирную дверь с латунными ручками вступил в круглое, напоминающее зал помещение высотой в два этажа. Вдоль стены, там, где поднималась к сводчатому потолку мраморная лестница, тянулись овальные оконца. Бывший гардероб под лестницей преобразовали в комнату с окошечком, и там сидел старик вахтер.

Крейцер справился, где ему найти фрейлейн Альвердес, и получил любезный ответ. Нашел он ее на втором этаже за резной дубовой дверью с надписью: «Институт питания. Доктор И. Вейнтраут, заведующий отделом. Б. Альвердес, технич. ассистент».

Ассистент Альвердес сидела за большим письменным столом, на котором в проволочной подставке торчали различные пробирки, заткнутые ватой. Слева от нее стоял микроскоп, прямо перед ней лежали две стопки исписанной бумаги. Она сравнивала показания и ставила красные галочки.

На первый взгляд Крейцер дал ей лет двадцать пять. Слегка подкрашенные глаза были серо-голубого цвета с прозеленью, взгляд, которым она встретила Крейцера, — ленивый и в то же время волнующий. Из-под расстегнутого белого халата выглядывал костюм в елочку и светло-зеленая нейлоновая блузка с белыми рюшками по воротнику и на манжетах. Украшений на ней никаких не было, если не считать перстня с великолепным камнем зеленой воды, весьма напоминавшим брильянт.

Крейцер представился и сказал, что должен поговорить с ней по неотложному делу. Она ответила взглядом, отчасти любопытным, отчасти веселым.

— Уголовная полиция? Страсти-то какие. Тогда пойдем в красный уголок. Там и сидеть удобнее и мешать никто не будет. — Она встала. — А здесь мне вас даже толком усадить некуда.

Когда она развернула плечи, снимая халат, Крейцер мог убедиться, что фигура ее не содержит решительно никаких изъянов. Она закрыла кабинет, и они спустились вниз, в красный уголок, который оказался мрачной комнатой с высокими окнами, черными деревянными панелями и огромным мраморным камином — зияющее отверстие его в обрамлении химер вполне могло бы сойти за вход в преисподнюю.

Они сели в глубокие черные кожаные кресла с подковообразной спинкой. Бригитта Альвердес повернулась и зажгла стоявший за ее спиной торшер. Желтоватый свет залил комнату, несколько смягчив ее угрюмую неприветливость. Затем Бригитта откинулась на спинку кресла, положила руки на подлокотники и закинула ногу на ногу, отчего задралась узкая юбка, обнажая колени. Она выжидающе взглянула на Крейцера, сдержанно улыбнулась и чуть покачала туфелькой. Кстати, туфелька у нее была плетеная, из черной и белой кожи, на высоком каблуке, и Крейцер невольно подумал про себя, что эта девушка для занимаемой должности и для своего заработка слишком хорошо и слишком дорого одета. Уж не заботами ли доктора Николаи? Но, поймав себя на этих недостойных, как он полагал, мыслях, Крейцер сердито замотал головой. Фрейлейн Альвердес, судя по всему, ошибочно истолковала его поведение.

— Вам что-нибудь не нравится? — спросила она, и улыбка на тронутых розовой помадой губах стала откровеннее.

— Нет, — ответил он, — просто я кое о чем подумал.

Она рассмеялась.

— Ах, значит, с полицейскими это тоже случается.

Крейцер не понял ее намека, а если и понял, то не подал виду.

— Я подумал о «вартбурге» доктора Николаи. Вы ведь в хороших отношениях с доктором, не так ли?

Она подняла брови.

— С Эгбертом? А что он натворил? Вот уж от кого не ожидала.

— Кто-то оставил на дороге сбитого человека. А теперь попрошу вас отвечать только на мои вопросы.

— Ах, ах, какой ужас! Не разговаривайте со мной так строго, не то я заплачу.

Крейцер натянуто улыбнулся. Он не переносил подобного острословия, чувствовал, что его нарочно поддразнивают и что он бессилен этому помешать.

— Насколько… гм, гм… насколько у вас с доктором Николаи близкие отношения?

— Очень близкие. Мы любим друг друга, если вы это имеете в виду.

Крейцер нахмурил лоб. Такая беспардонная откровенность ему претила.

— Вы позавчера вечером с ним виделись?

Она задумалась на мгновение, постукивая кончиками пальцев по подлокотнику.

— Позавчера? В среду, значит? Нет, в среду мы не виделись.

— Давно ли вы знакомые доктором Николаи?

— Года два. Мы познакомились во время поездки в Дрезден. Он взял меня к себе в машину.

— Вы живете в Вильгельмсхорсте?

Она кивнула.

— И доктор Николаи бывает там у вас?

— Иногда. Чаще мы с ним уезжаем в Берлин, в театр или на танцы. Или просто так катаемся.

— А бывает ли он у вас в те дни, когда у него ночное дежурство?

— Не думаю. Он, правда, говорит иногда дома, что у него дежурство, но это чтобы не волновать жену.

— Но в среду вечером он у вас не был?

— Я ведь уже сказала вам. Почему это вас так интересует?

— Где вы провели вечер в среду?

— Боже мой, так сразу и не вспомнишь… Да, я была дома.

— Весь вечер?

— Весь. Спросите мою хозяйку, если мне не верите. Она член партии.

— Права у вас есть?

— Да.

— Доктор Николаи разрешает вам водить свою машину?

— Очень редко. Он вбил себе в голову, что, кроме него, ни один человек не умеет как следует обращаться с его машиной. Он вечно делает всякие замечания и действует мне на нервы. Уж лучше совсем не ездить.

— А без него вы ни разу не ездили?

Она наклонилась вперед и посмотрела на него растерянно, почти испуганно. Потом нахмурила лоб и обхватила подбородок большим и указательным пальцами. На бледной коже щек, словно раны, горели кроваво-красные ногти. Протяжным голосом она спросила:

— С чего вы взяли? Неужели вы думаете, что Эгберт доверит кому-нибудь свою драгоценную машину?

— Это не ответ, — сказал Крейцер.

Она бросила на него яростный взгляд.

— Мало-помалу наша беседа становится забавной. Шерлок Холмс задает тысячу вопросов. Вечер загадок с участием уголовной полиции. Может, вы все-таки изволите объяснить, о чем идет речь? Кто оставил лежать раненого? Или вам начальство не позволяет ничего объяснять?

Крейцер весь кипел, но держал себя в руках.

— Попрошу у вас еще минуту терпения, — сказал он. — Мне нужны предельно объективные ответы. А если я все вам расскажу, вы едва ли сможете быть столь объективны.

— Другими словами, вы хотите заманить меня в ловушку?

— Заманить в ловушку! — повторил он презрительно. — Вы что, на луне живете? Мне нужна правда, и только правда. А кроме того, лично вас это вовсе не касается.

— Зато касается человека, который мне близок. Это вы уже успели сообщить.

— Верно ли, что вы, хотя бы изредка, сами водите «вартбург» доктора Николаи?

Она вздохнула и снова откинулась на спинку кресла.

— Раза два, от силы три, с тех пор как мы знакомы. А за последнее время вообще ни разу. И я объяснила вам почему.

— А кто еще ездит на этой машине?

— Кто еще? Да никто, насколько мне известно. Спросите лучше у самого Эгберта, он-то скорей должен знать. А я понятия не имею.

— Ну спасибо, на первый раз довольно.

Крейцер в нескольких словах рассказал ей, что произошло, взял ее адрес и откланялся.

Она проводила его до дверей и глядела вслед, пока он не скрылся из виду. Затем вернулась к себе в кабинет, рассеянно мурлыча: «Зигфрид наш такой красавец, просто нету сил…»

 

10

— Да, вы правы, в среду у фрейлейн Альвердес были гости. У нее был мужчина.

Фрау Оверман наклонилась вперед и поднесла зажженную спичку к сигарете. Это была рослая брюнетка лет сорока пяти, над верхней губой у нее темнел пушок.

— А вы видели этого человека? — спросил Крейцер.

— Нет, я слышала только его голос. Фрейлейн Альвердес уже взрослая. Может делать, что хочет. Я не привыкла подглядывать за людьми.

— А вы не можете хотя бы предположить, кто у нее был?

— Мочь-то могу. Похоже, что доктор Николаи, с которым фрейлейн Альвердес в хороших отношениях.

Крейцер и Арнольд обменялись беглыми взглядами.

— Это лишь предположение или вы уверены?

Фрау Оверман ткнула сигарету в пепельницу, провела обеими руками по волосам — руки у нее были удивительно красивые, — потом обхватила шею так, что кончики пальцев соприкоснулись сзади, и медленно покачала головой.

— Нет, поклясться я не могу. Доктора Николаи я видела всего несколько раз, да и то мельком, когда он заезжал за фрейлейн Альвердес. Мы с ним обменялись несколькими словами, только и всего. Они были наверху, в комнате у Бригитты. Мужчина говорил очень громко, почти кричал. Они ссорились, во всяком случае, так мне казалось, и, по-моему, это был доктор Николаи. Но раз вы говорите, что фрейлейн Альвердес это отрицает, я тоже начинаю сомневаться.

— А из самого разговора вы ничего не разобрали?

Фрау Оверман пожала плечами.

— Отдельные фразы, без связи. Один раз он закричал: «Не могу я больше это терпеть» — или еще как-то в этом духе, а Бригитта ему очень резко ответила, чтоб он не думал о делах, которые его совершенно не касаются. Спорили они долго, минут двадцать или даже полчаса, и все громче. Я уже думала, не подняться ли, чтобы попросить их говорить немного потише — был уже девятый час, сынишке пора спать, — но вдруг у них все стихло. Я еще раз заглянула в детскую, мальчик уже спал. На детей в этом возрасте шум обычно не действует.

— А о чем они спорили, вы не знаете?

— Нет, меня это не интересовало.

— А вы не слышали, когда этот мужчина ушел от нее?

— Я слышала, как хлопнула дверь, а когда именно, хоть убей, не скажу. У меня был включен телевизор, и я ни о чем больше не думала.

— А какая была передача, не помните?

Фрау Оверман подергала себя за нижнюю губу и задумчиво поглядела на керамического гномика, стоявшего на телевизоре.

— По-моему, какая-то пьеса с Аннегрет Голдинг, она еще там влюбляется в марсианина, ах господи, как это называется…

Она встала, порылась в стопке газет, лежавших на нижней доске журнального столика, покачала головой.

— Ну конечно, газета с программой опять куда-то исчезла. Петер вечно уносит ее в свою комнату. Минуточку, я схожу посмотрю у него.

Она вышла, за стеной послышался скрип дверцы и шелест бумаг.

Крейцер и Арнольд молча глядели в вечереющий сад. Комната, где они находились, лежала на уровне земли, дверь на террасу была открыта. Два желтых садовых стула и сложенный зонт стояли возле невысокой ограды, делившей участок пополам. За террасой виднелся газон и пушистая клумба, на которой доцветали золотые шары и лиловые астры. Высокие темно-зеленые ели, чьи ветви свисали до самой земли, росли в дальнем конце сада, укрывая дом от любопытных взглядов. С соседнего участка доносилось стрекотание садовой косилки, комнату наполнял запах свежескошенной травы и влажной земли.

Фрау Оверман вернулась, держа под мышкой газету, и положила ее на стол перед Крейцером.

— Это был телеспектакль, он назывался «Дети Венеры». Начало в двадцать, конец в двадцать один сорок.

— Стало быть, вполне возможно, что этот человек ушел в двадцать один час.

— Возможно-то возможно, но он мог с тем же успехом уйти и после двадцати одного.

— Никакой машины вы не видели?

— Вы хотите спросить, на чем он уехал?

— Да, именно это. — Крейцер старался выглядеть как можно спокойнее.

— Точно я не могу сказать. — Фрау Оверман взглянула на обоих и смущенно улыбнулась. — Но помнится, перед домом взревел мотор, когда этот человек ушел.

— Из окна вы ничего не видели?

— Нет, шторы были задернуты, я сидела на тахте и ноги укрыла пледом. Спектакль меня очень увлек. Да и чего ради я стала бы глазеть из окна? Я и от природы не очень любопытна. Мужа моего это доводило до белого каления. Он считал, что это неженственно. Я проявляла недостаточно интереса к его похождениям, а он считал это равнодушием. Да, в жизни делаешь немало глупостей. Вы уж извините… — Она глубоко вздохнула и вдруг прямо на глазах как-то увяла.

Крейцер и Арнольд растерялись и не знали, что отвечать. Воцарилось молчание. Арнольд крутил в руках свой портсигар, открыл его, предложил сигарету фрау Оверман и дал ей огня. Она несколько раз глубоко затянулась, и лицо ее стало приветливым, как прежде.

— Извините, пожалуйста, — повторила она и улыбнулась. — Еще вопросы у вас есть?

Крейцер кивнул.

— Какое впечатление производит на вас фрейлейн Альвердес?

— Очень хорошее. Она живет у меня вот уже три года и ни разу, например, не дала мне повода упрекнуть ее в неискренности. Скорей наоборот. Иногда она так откровенно высказывает свое мнение, что некоторые ее за это даже недолюбливают. Я пыталась ей втолковать, что с такой прямолинейностью она только наживает себе врагов, но без всякого успеха. Она вбила себе в голову, что каждый, кто ее спросил о чем-нибудь, должен услышать в ответ самую неприкрашенную правду. А если кого это не устраивает, тот пусть катится подальше, она и без него обойдется. Человек она очень трезвый и рассудочный, чувства там всякие — ну как раньше у молодых девушек — это не для нее. Об этом она и слышать не желает, а если случайно зайдет речь, становится колючей и тотчас меняет тему. У нее критический ум, она хладнокровно высчитывает, как для нее будет лучше, и ведет себя соответственно. Может, это прозвучит чересчур грубо, но, по-моему, она хороший мужик. Аккуратна, не мотает деньги, всегда готова помочь другим. И отчего бы ей не завести друга сердца, не поразвлечься немного? Молодость пройдет быстро, дети и муж потребуют внимания, а для себя и времени не останется.

Фрау Оверман откинулась в кресле и провела кончиками пальцев по лбу.

— Как вы полагаете, почему она не сказала нам правду?

— На этот вопрос я при всем желании не могу ответить. Не знаю, какие у нее могли быть причины. Мне вся эта история не понятна.

— Скажите, фрау Оверман, вы не могли бы уделить нам еще немного времени. Я хотел бы пригласить вас на небольшую автопрогулку. Не дольше чем на час, потом мы, разумеется, доставим вас обратно. Этим вы окажете нам большую услугу.

— С удовольствием. Часом я вполне могу пожертвовать, если вам от этого будет польза. А что я должна делать?

— Я хочу знать точно, был здесь доктор Николаи или не был. А подробности я сообщу вам по дороге.

— Хорошо, я только скажу сыну и надену пальто. Фрау Оверман закрыла дверь на террасу, вышла в переднюю, и оттуда донесся ее голос: «Петер! Петер!»

Крейцер обернулся к Арнольду:

— А для вас у меня есть еще задание. Поспрашивайте у соседей, не видел ли кто позавчера вечером стоявшую здесь перед домом машину, а может, и шофера. Вдруг повезет.

Минут через десять в комнату заглянула фрау Оверман и сказала:

— Ну, я готова.

Крейцер вышел в переднюю. Дверь в комнату мальчика была распахнута, и он заглянул туда. С потолка свисали всевозможные авиамодели, от всепогодного истребителя до сверхзвукового бомбардировщика. Вся верхняя часть комнаты выглядела как столпотворение из крыльев и отливающих серебром фюзеляжей. На стенах были прикреплены кнопками портреты космонавтов, цветные и черно-белые, в скафандрах и без них, внутри космического корабля и снаружи.

Фрау Оверман стояла перед зеркалом и приглаживала свои блестящие, словно лакированные волосы. Крейцер помог ей надеть пальто, для чего ему пришлось подняться на цыпочки.

Когда они через палисадник направлялись к машине, им навстречу попался младший лейтенант Арнольд. Он пожал плечами и скорчил унылую гримасу.

— Увы. Двоих соседей не было дома, а остальные ничего не видели и не слышали.

Крейцер отвечал огорченным взглядом. Фрау Оверман улыбнулась, и все они сели в машину. Мотор взревел, и «EMW» вырвалась из тихих улочек Вильгельмсхорста на шоссе, ведущее в Клейнмахнов.

 

11

Часов в шесть с небольшим, когда уже начало смеркаться, они подъехали к дому доктора Николаи. Едкий запах осенних костров висел в сонном воздухе, между прямыми стволами сосен там и сям мерцали желтым светом окна редких домов поселка.

Зеленый «трабант» и огненно-красная «шкода» с обилием хромированных деталей и двумя антеннами на задних крыльях стояли у ворот. Под навесом бетонированной велостоянки скопилось великое множество велосипедов.

Крейцер подошел с фрау Оверман к дверям и позвонил. Им открыла молодая девушка в белом халате. На ней были очки в роговой оправе, крупные зубы на фоне почти коричневой кожи поражали неестественной белизной.

— На сегодня не могу вас записать. Прием кончается в семь, а в приемной еще полно народу. — Голос у нее шуршал, как подсушенная на солнце бумага.

— Доктор Николаи меня знает. Мне только сказать ему несколько слов.

Крейцер отстранил девушку в сторону и вошел. Перед дверью приемной он остановился и сказал следовавшей за ним фрау Оверман:

— Пожалуйста, оставайтесь в приемной, что бы ни произошло. Ваше дело только слушать его голос.

Он отворил дверь и пропустил фрау Оверман вперед.

— А вы доложите обо мне, — обратился он к сестре. — Моя фамилия Крейцер. Скажите доктору, что мне необходимо переговорить с ним.

Девушка повернулась, не проронив ни звука, и исчезла в кабинете.

Мгновение стояла тишина, потом на стеклянный столик упал какой-то инструмент и дверь распахнулась. На пороге вырос доктор Николаи. Во взгляде, который он бросил на Крейцера, смешались ярость и отвращение.

— Ну что у вас опять? — простонал он. — Вашей настырности позавидовал бы любой коммивояжер.

Крейцер нахмурил брови.

— Вы уверены, что здесь подходящее место для острот?

Николаи пропустил его и со вздохом затворил дверь.

— Итак, что вам угодно?

— Я хотел бы дать одному человеку возможность услышать ваш голос.

— Как-как?

— Мы нашли свидетельницу, которая полагает, что слышала ваш голос, причем отнюдь не в больнице. Но поскольку она не совсем уверена, мы решили устроить эту пробу.

Николаи сорвал с шеи фонендоскоп и швырнул на пол, еще немного — и он начал бы топтать его ногами.

— Черт подери! — взревел он. — Вы решили свести меня с ума. Всякой наглости есть свой предел. Сколько раз я должен вам объяснять, что провел всю ночь в клинике и ни на минуту из нее не отлучался. Любой тупица давно бы это усвоил.

— Вот именно, — невозмутимо отвечал Крейцер. — Это и есть нужная интонация. В тот вечер свидетельница слышала спор.

Николаи запустил руки в волосы и рухнул на стул, который стоял возле зеркала.

— Чего вы, собственно, добиваетесь? — прохрипел он. — Хотите упечь меня в психиатрическую лечебницу?

— Доктор Николаи, поймите наконец, что мы должны руководствоваться только фактами. Не пытайся вы с самого начала ввести нас в заблуждение, возможно, дело сейчас выглядело бы иначе. А теперь одну минуточку! — Крейцер вышел в приемную и затворил за собой дверь.

— Узнали голос? — спросил он у фрау Оверман.

Та кивнула.

— Думаю, да. Интонация и сама манера говорить такая же, что и у позавчерашнего посетителя.

Крейцер снова вернулся в кабинет.

— Фрау Оверман, квартирная хозяйка фрейлейн Альвердес, сказала мне, что, по ее мнению, именно ваш голос она слышала позавчера между двадцатью и двадцатью одним часом в комнате у фрейлейн Альвердес. Что вы на это ответите?

Николаи прижал ко лбу стиснутые кулаки.

— Нет, нет и еще раз нет! — вскричал он. — Это заговор. Я не был в Вильгельмсхорсте, я не разговаривал в этот вечер с Бригиттой. Я никого не сбивал. Почему бы вам не спросить у самой фрейлейн Альвердес?

— Уже спрашивал.

— А она? — Николаи прерывисто дышал, и лицо его выразило тревожное ожидание. — Она что сказала?

— Она утверждает, что вы у нее не были.

Искаженное лицо Николаи разгладилось.

— Вот видите? Чего же вы теперь хотите? Разве этого недостаточно?

— К сожалению, недостаточно. Фрау Оверман утверждает обратное, а у нас нет оснований меньше верить ей, чем вашей знакомой. Если виновник наезда действительно вы, у вас было полтора дня, чтобы уговориться с фрейлейн Альвердес насчет благоприятных для вас показаний. Она близкий вам человек и, вполне возможно, поэтому решила выполнить вашу просьбу. Ведь такой вариант нельзя исключить. А какие могут быть основания говорить неправду у фрау Оверман, человека совершенно непричастного?

— Теории, теории, — простонал Николаи, — все сплошь теории. Хитроумных вопросов я и сам могу задать сколько угодно. Почему, например, я должен был проявить звериную жестокость и оставить без помощи тяжелораненого? Разве я когда-нибудь в жизни совершал поступки, которые могли бы навлечь на меня подобные подозрения? Я разговаривал по телефону с доктором Эйзенлибом. Он мне сказал, что на дороге стоял густой туман, а велосипедист ехал без огней. При таких обстоятельствах любой может совершить наезд, и вина водителя машины очень незначительна. Способны ли вы придумать мало-мальски разумное объяснение, почему я все-таки сбежал и тем самым до такой степени запутал дело?

— Я не психолог, — отвечал Крейцер, — но я считаю, что каждый человек, особенно в минуту опасности, может совершить поступок, которому трудно подыскать логическое объяснение.

Николаи не глядел на Крейцера, он глядел мимо него, на обои в белую и серебряную полосочку.

— Каждое утро к шести я приезжаю в клинику, — заговорил он погасшим голосом. — Поскольку у нас не хватает врачей, я соглашаюсь даже на ночные дежурства, хотя и по возрасту и по стажу имел бы право отказаться. Теперь поглядите на свои часы. Сейчас без малого семь, а в приемной еще дожидаются двадцать пациентов. Ежедневно двенадцать часов работы, а то и больше. А ведь я мог бы, как делает большинство, лежать на диване с газетой в руках. Иди речь только о заработке, мне за глаза хватило бы и восьми рабочих часов, а тут являетесь вы и утверждаете, будто доктор Николаи бросил умирающего человека без всякой помощи, а сам преспокойно уехал, ах, да что говорить… — Он устало махнул рукой. — Все равно не поверите. Раз вы так убеждены, арестуйте меня, посадите в отдельную камеру, там меня по крайней мере никто не будет терзать.

— В отличие от вас, господин доктор, мы не имеем права выходить из себя, даже если у нас и есть такое желание. Всего доброго.

Крейцер быстро проследовал через переднюю, террасу и садовую дорожку к своей машине. Он усадил фрау Оверман и с силой захлопнул дверцу. Арнольд покосился на него, но свои соображения попридержал.

Обратный путь протекал в молчании. Фрау Оверман они высадили перед домом в Вильгельмсхорсте, Крейцер поблагодарил ее за помощь. Шофер развернул машину и помчал в окружной центр. Рабочий день подошел к концу, а в конюшню лошадь всегда бежит быстрее.

После Вильгельмсхорста Арнольд пересел на заднее сиденье к шефу. Он то выглядывал в окно, то рылся в карманах, отыскивая сигареты, то, спохватившись, что курить все равно нельзя, принимался грызть ногти — словом, никак не мог совладать со своим беспокойством.

— Черт возьми, а теперь куда податься?! — вдруг выкрикнул он. — Альвердес эту еще раз допросить, что ли? Эта дамочка наплела нам с три короба, ее нетрудно уличить на основе показаний фрау Оверман.

Крейцер энергично замотал головой:

— Не можем мы ее уличить. Она придумает какую-нибудь отговорку, уступит в какой-нибудь малости, а взамен попотчует нас десятком новых небылиц. Я лично рассуждаю так: мы не должны как последние дураки бегать от одного свидетеля к другому и упрекать их, что, когда мы виделись последний раз, они не сказали нам всей правды. Эдак мы только себя опозорим, а продвинуться ни на шаг не продвинемся. Нет-нет, нам нужны неопровержимые улики, которые нельзя будет вертеть и так и сяк. Факты свидетельствуют против Николаи. Уже доказано, что именно его «вартбург» совершил наезд. Он никому не доверяет свою машину, нет никаких следов того, чтобы кто-нибудь пользовался ею без его ведома, и никаких намеков на загадочного незнакомца. Он часто ездит через Филиппсталь, а от нас все скрыл, не желая выдавать Альвердес. Этим, кстати, можно объяснить и его бегство. Он не без оснований опасался, что расследование раскроет его связь с Альвердес. До сих пор мы имели дело только с такими свидетелями, которые ничего не берутся утверждать. Но если Николаи вечером в среду действительно ездил из Клейнмахнова в Вильгельмсхорст, а потом возвращался обратно, было бы чудом, чтобы по крайней мере два-три человека; не увидели его по дороге. Вот этих-то людей нам и необходимо разыскать, даже если придется обойти полсвета.

— Удача вознаграждает усердных, — пробурчал Арнольд.

— Дорога идет через деревни Гютерфельде, Филиппсталь, Саармунд и Берендорф, — продолжал Крейцер как ни в чем не бывало. — С них и следует начать систематические поиски. В первую очередь в пивных и трактирах. Там собирается больше всего людей, там ведется больше всего разговоров. Возможно, Николаи где-нибудь останавливался промочить горло или купить пачку сигарет. Вот завтра пораньше и приступим.

— Четыре деревни, — вздохнул Арнольд. — Считайте как минимум шестнадцать забегаловок. Да еще на голодный желудок.

 

12

Всю ночь и все утро лил дождь. Даже сейчас, в полдень, крохотные капли, сливаясь в серую завесу, все еще падали с хмурого неба, безотрадно нависшего над землей, а по мокрому жнивью сновали грачи. Крейцер и Арнольд направлялись из Саармунда в Берендорф, последний пункт своих поисков. Поблескивал черный асфальт, а над маленькими озерцами вдоль дороги стебли рогоза склоняли свои красно-бурые макушки. Машина обогнала трактор, тащивший два прицепа с картошкой, и, глухо затарахтев, въехала на булыжную мостовую деревни.

Чуть повыше других домов, за широкой полосой раскисшей земли и двумя рядами старых лип, расположился деревенский трактир. Это был обычный крестьянский дом с низкой замшелой крышей и маленькими окошками. Слева от узкой двери красовалась вывеска, изображавшая некоего советника за кружкой пива.

Крейцер и Арнольд вылезли из машины и зашлепали к входу. Шофер в ответ на приглашение отрицательно замотал головой, после чего извлек из портфеля термос и сверток с бутербродами. Когда они перепрыгивали через широкий каменный водосток, в котором булькала и свиристела торопливая вода, ветви липы осыпали их головы и плечи тяжелыми каплями.

В трактире царил полумрак, в застоялом воздухе запахи дыма и пива мешались с разными деревенскими запахами. В углу, возле двери, из-за которой доносилось негромкое позвякивание посуды, находилась стойка. Над ней горела лампа — зеленый колпачок, укрепленный на латунной трубке. Свет падал на краны и буфет мореного дуба, за стеклянными дверцами которого виднелись три карнавальные маски, пригоршня конфетти и две пустые бутылки из-под шампанского. Справа от стойки был добела выскобленный стол с укрепленной в металлической подставке надписью: «Для постоянных клиентов». Крейцер и Арнольд подошли к нему и сели на окружавший его с трех сторон красный плюшевый диванчик, который издал при этом металлический скрежет. И тут, словно дождавшись сигнала, в дверях кухни показался молодой человек лет двадцати с небольшим. Его белокурые свалявшиеся волосы вились мелкими колечками. Он широко зевнул, заморгал и, шаркая стоптанными войлочными шлепанцами, медленно направился к ним.

— Здрасте, — приветствовал он гостей. — Вам чего?

— Кофе, — сказал Крейцер, — а чем вы могли бы нас покормить?

— Колбасой жареной.

— С салатом?

— Нет, с хлебом. Крейцер поморщился.

— Спасибо. Тогда только кофе.

— А мне грог, — сказал Арнольд, — и погорячей, если можно. Холодина какой! Я прозяб как собака.

Молодой человек перегнулся через стол и зажег лампу, свисавшую с потолка. На лампе был абажур в виде кринолина из выцветшего розового шелка, по нижнему краю мотались на коротких ниточках черные шерстяные помпончики.

Прошло минут пять. В дверях возникло круглое девичье лицо. Девушка внимательно поглядела на гостей и скрылась, когда поняла, что ее видят. Еще через пять минут вернулся молодой человек с подносом и шумно поставил на стол кофейный прибор, потом шлепнул рядышком картонный кружок, на него поставил заказанный грог и, шаркая, удалился за стойку. Там он некоторое время пребывал в нерешительности, но вдруг, словно приняв какое-то решение, включил радио. Ткань, закрывавшая отверстие динамика, пришла в движение, и низкий зал заполнился ритмическим ревом толпы, а в этот рев время от времени врывался какой-то скрипучий голос, издавая нечленораздельные звуки.

Трагическим воздеванием рук Крейцер убедил Кудрявчика несколько приглушить музыкальное сопровождение и подойти к ним. Кудрявчик прикрутил радио, вынырнул из-за стойки и на ходу заправил в брюки отвисший мешком свитер. Крейцер допил кофе, отставил чашку и попросил:

— Присядьте к нам на минутку. Мы хотели бы получить от вас кое-какие сведения.

Молодой человек уставился на него с откровенным недоумением и только после этого нерешительно присел на диванчик.

— Речь идет об одном «вартбурге» цвета антрацит и слоновая кость. В среду от двадцати до двадцати одного часа он должен был проезжать через вашу деревню. Вы были в это время здесь?

Кудрявчик осторожно кивнул, но его водянисто-голубые глаза выразили неприятное удивление.

— Не заметили ли вы случайно машину такого цвета и не говорил ли о ней кто-нибудь из ваших посетителей?

Молодой человек подергал за слишком длинные рукава своего свитера и сказал:

— Не-е, у нас и «вартбурга»-то нету, у нас «москвич».

Он явно ничего не понял.

Крейцер глубоко вздохнул и глянул на Арнольда, словно ища поддержки. Но Арнольд отвернулся и с тихим стоном прикрыл глаза рукой. Тогда Крейцер попробовал зайти с другой стороны:

— В среду вечером возле Филиппсталя произошел несчастный случай: «вартбург» сбил велосипедиста и уехал. Нам удалось выяснить, что перед столкновением этот «вартбург» проезжал через Берендорф. Вот мы и разыскиваем свидетелей, которые его видели.

Во взгляде Кудрявчика блеснула искра воспоминания, он кивнул, не закрывая рта.

— Это когда велосипедиста сшибли, так? Слышали мы. Он никак помер?

— Нет, он тяжело ранен, но жить будет. Итак, можете ли вы припомнить вечер в среду? Кстати, не исключено, что шофер остановился и что-нибудь купил у вас, сигареты например.

— Вы никак из полиции?

— Да.

Теперь молодой человек взглянул на него более внимательно, в его взгляде смешалось уважение и растерянность.

— А какого цвета, вы говорите, был «вартбург»?

— Антрацит — слоновая кость, низ светлый, верх темный.

— А когда, вы говорите, он здесь проезжал?

— Мы думаем, примерно без четверти девять, потому что велосипедиста под Филиппсталем он сбил примерно в девять. Машина, скорей всего, ехала из Вильгельмсхорста в направлении Клейнмахнова. А когда и по какому шоссе он приехал в Вильгельмсхорст, нам неизвестно.

Молодой человек слушал очень внимательно, но, когда Крейцер кончил, лишь пожал плечами.

— Нет, навряд ли это тот «вартбург», который мы видели.

— Как, как? Здесь проезжал «вартбург»?

— Проезжал, но навряд ли это тот самый.

— Не спешите с выводами. Лучше рассказывайте.

Крейцер и Арнольд обратились в слух.

— Как пожелаете. Стало быть, в среду один «вартбург-люкс», точно как вы описываете, сверху темный, снизу светлый, стоял на дворе у Кранепулей.

— Это во сколько? — поспешно спросил Крейцер.

— Приехал так в полвосьмого, а в полдевятого уехал.

— В какую сторону, не видели?

— Само собой, видел. В Саармунд. Мы через гардину посматривали, а то от Кранепуля ни слова не узнаешь. Они люди другой породы, не какие-нибудь деревенские пентюхи, как другие прочие. А этот пузан прямо помирал по собственной машине, ну мы и подумали, что вот, мол, заполучил наконец… Эй, вы чего там пишете? — вдруг недоверчиво спросил он, указывая на блокнот в руках у Арнольда.

— Просто несколько слов, память у нас никудышная, — объяснил Арнольд.

— Ну, раз так. — Кудрявчик облегченно вздохнул. — Сами понимаете, хозяин трактира не должен впутываться во всякие истории, надо считаться с клиентами.

Молодой человек водрузил руки на стол. Вся история начала занимать его.

— А эти Кранепули что за люди? — спросил Крейцер.

— Много о них не узнаешь. Он, хозяин, стало быть, изобретатель, то есть, по правде, он, конечно, инженер, но у него есть патент на прядильную машину или, может, не машину, а как она называется, а за это гроши так и текут. Жене работать не нужно, у них есть мотоцикл с коляской, две дочки есть, собака и всякая скотина. Лет десять назад они купили свою виллу у Кафки — Кафка был хозяин мельницы, а потом драпанул отсюда.

— Вы не знаете, где работает этот Кранепуль?

— На каком-то заводе в Тельтове. Каждое утро в полшестого он седлает свой мотоциклет и мчится как наскипидаренный.

— А сейчас он дома?

— Нынче суббота, стало быть, он точно в одиннадцать на дворе. По нему хоть часы проверяй. Он недавно подметал улицу, вы, может, и сами видели. — Молодой человек бросил взгляд на часы над стойкой. — Час — значит, можно голову дать на отсечение, что он своими руками забивает воскресное жаркое.

Крейцер поблагодарил молодого человека за полученные сведения, они расплатились, не поскупившись на чаевые, и покинули трактир, чтобы нанести визит изобретателю Кранепулю.

 

13

У Кранепуля действительно оказалась настоящая вилла. Построенная, вероятно, на рубеже веков, она состояла главным образом из башенок, выступов и эркеров. На фасаде переплелись гирлянды роз, растущих в косо подвешенных горшочках. Лестница рюдердорфского мрамора вела из палисадника в бельэтаж. На изогнутой балюстраде стояли цветочницы из песчаника, а над заколоченной парадной дверью с пестрыми вставками свинцового стекла в мраморной нише пребывала полногрудая дама, которая рассыпала из рога изобилия всевозможные яства, как-то: фрукты, дичь, свиные головы, колбасы и бочонки с вином. Над дамой полукругом шла надпись «Вилла Клотильда». Крыша покоилась на фигурных балках, срез которых косо сбегал к стене дома, на фронтоне торчали две башенки, воссылавшие к хмурому небу флюгер и громоотвод, а между башенками стояла телеантенна, и провод от нее извивался по зеленой черепице и нырял в слуховое окно. В палисаднике, обнесенном железной решеткой, росли подстриженные, как пудельки, кусты самшита и гортензия, покрытая шапками синих цветов. Налево от дома возвышалась короткая кирпичная стена с двустворчатыми деревянными воротами и калиткой. Из верхнего ее края торчали осколки стекла. Шнурок от звонка с фарфоровой ручкой взбегал по стене рядом с калиткой и исчезал во дворе.

Крейцер дернул за ручку, и где-то вдали зазвучало бам-бам-бам… вечерний звон… Не успели они опомниться от удивления, как калитка распахнулась.

Невысокий кругленький человечек, в бриджах, желтой рубашке с розовыми подтяжками и в берете на голове, возник перед ними. Выглядел он лет на пятьдесят пять, у него было бледное круглое лицо, быстрые водянистые глазки в жировых подушечках проворно перебегали от одного посетителя к другому.

— Чем могу служить? — спросил он низким голосом, в котором явно угадывалось чувство собственного достоинства.

Крейцер показал свое удостоверение.

— Мы хотели бы поговорить с господином Кранепулем и кой о чем расспросить его.

Толстяк опустил подбородок так, что на шее обозначились три жирные складки, и учащенно задышал, разинув рот, как рыба, выброшенная на сушу.

— Кранепулем? Верно, это я, но я не думал… да вы заходите…

Он отстранился, пропуская гостей, и первым пошел к дому. Калитка за ними закрылась сама: противовес — кусок стали — бесшумно скользнул вниз по направляющей и затворил дверь, зажужжало какое-то колесико, выдвинулся засов, противовес опустился еще сантиметра на два и вошел в проушину. Дверь была заперта.

Во дворе царил образцовый порядок. Нигде ничего не валялось. Двор был недавно прочесан граблями, и не просто, а с каким-то узором, а вокруг ствола большого ореха узор был в форме звезды. Низкие надворные постройки, заменявшие забор, были аккуратно оштукатурены, двери и окна сверкали зеленой краской. Мохнатая черная, с белой грудью овчарка, в число предков которой, без сомнения, затесался хоть один колли, лежала в белой с зеленым будке, выложив на порожек лапы, и смотрела на хозяина и гостей умными глазами. Другая сторона дома ничем не отличалась от обычных в окрестностях Берлина деревенских домов эпохи грюндерства: ненужная роскошь фасада спереди, а сзади — неприглядная унылость строго хозяйственного назначения. Перед голой стеной дома выстроилась батарея бочек для дождевой воды. Проходя мимо, Кране-пуль взял подвижный конец водосточной трубы и передвинул его от уже наполнившейся бочки к другой. Затем, поднявшись на несколько ступенек, они попали на застекленную террасу, где Кранепуль снял деревянные башмаки и сунул ноги в домашние туфли. Здесь же, на доске, прибитой к стене, головой вниз висел кролик. Шкурка с него была снята почти до ушей, от тушки еще шел парок. Кровь стекала в миску, а на тарелке, рядом с разделочным ножом, лежали потроха. Кранепуль на ходу вытер полотенцем жирные руки и вошел вместе со своими гостями в просторный коридор, протянувшийся через весь дом до входной двери на парадной стороне. Пахло свежеиспеченными пирогами, пестрый, сказочный свет падал сквозь цветные стекла парадного входа.

Две девчушки в баварских платьицах сбежали вниз по лестнице, остановились, увидев посторонних, смущенно сделали книксен и опять убежали наверх.

Кранепуль снял берет, обнажив обширную лысину, повесил его на крючок и, опустив закатанные рукава, локтем открыл дверь в гостиную.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал он, — я сейчас вернусь.

Арнольд и Крейцер сели в угол, где стоял красно-коричневый диван и два кресла, развернутые так, чтобы удобнее смотреть телевизор. Через мгновение вернулся Кранепуль в домашней куртке черного бархата с серебряной выпушкой на рукавах и воротнике. Он опустился на диван, теребя короткими пальцами пуговицы куртки.

— Итак, господа, чем могу служить? — спросил он не без некоторого трепета.

Крейцер взглянул на него поверх букета искусственных тюльпанов, стоявших на подставке торшера.

— Позавчера в конце дня на вашем дворе видели «вартбург». Что вы можете об этом рассказать?

Кранепуль не мешкал с ответом. На лице его отразилось едва заметное удивление, но отнюдь не растерянность.

— Что угодно. Я хочу купить этот «вартбург». Разве это противозаконно?

— Конечно же, нет, господин Кранепуль. Но мы хотели бы узнать, у кого вы собираетесь купить машину?

— У доктора Николаи из Клейнмахнова.

— Черт подери! — не удержался Арнольд.

Крейцер тоже не мог скрыть свою радость.

— Расскажите нам, пожалуйста, все по порядку. Откуда вы знаете доктора Николаи и как он с вами встретился?

Кранепуль досадливо передернул плечами.

— Вы извините, но я никак не возьму в толк… Что-нибудь случилось?

— Машина доктора Николаи попала в аварию.

— А-а, тогда понятно. — У Кранепуля стало скорбное лицо. — Она сильно повреждена? Я, признаться, уже уплатил задаток.

— Нет, всего лишь царапина на крыле. Но при столкновении тяжело пострадал велосипедист.

Кранепуль опустил глаза и промолчал.

— Вы готовы отвечать на вопросы? — упорствовал Крейцер.

— Конечно. — Кранепуль уперся большим пальцем в щеку, а указательным поднял кончик носа. — Вот уже год, как мы надумали купить машину. Дети подрастают, а жене врач посоветовал не увлекаться мотоциклом. Вообще-то мы заядлые мотолюбители.

Он указал на многочисленные фотографии, развешанные по стенам. Фотографии изображали господина и госпожу Кранепуль возле мотоцикла на фоне всевозможных достопримечательностей. Госпожа Кранепуль была на целую голову выше своего супруга, имела несколько худощавое лицо, сияющие глаза с морщинками от смеха и приятный рот. В одежде она отдавала предпочтение пестрым юбкам, вышитым блузкам и туфлям на низком каблуке. Кранепуль окинул горделивым взглядом эти многочисленные свидетельства своих туристских успехов и продолжал рассказ:

— Деньги на машину свалились неожиданно. Жена получила наследство. И вы, конечно, знаете, что новой надо очень долго дожидаться. Поэтому мы начали подыскивать себе подержанную машину в хорошем состоянии. И вот примерно две недели назад мы нашли в «Меркише фольксштимме» объявление о продаже «вартбурга» выпуска 1964 года. Мы сразу написали, и нам повезло. Еще через неделю, нам позвонил некий доктор Николаи, сослался на объявление и наше к нему письмо, и мы договорились, что в среду примерно около половины восьмого он приедет к нам, чтобы показать машину. Ну, приехал он без двадцати восемь, я хорошенько осмотрел машину, через час примерно мы столковались, и он уехал.

Круговыми движениями Кранепуль огладил венчик волос на голове, достал из кармана своей бархатной куртки кожаный кисет, резную трубку и принялся набивать ее.

— Вы, помнится, что-то говорили про задаток?

Кранепуль раскурил трубку, загасил спичку и бросил ее в круглую пепельницу, стоявшую на подставке возле кресла.

— Понимаете, такой вышел занятный случай, — заговорил он и, надув щеки, выпустил облачко сладковатого дыма. — Доктор Николаи закатил машину во двор, и я осматривал мотор, покрышки и дно кузова — должен, кстати, отметить, что машина у него в образцовом порядке и прекрасно ухожена, — как вдруг с улицы позвонили. Молодой человек на «яве» требовал вызвать к нему доктора Николаи. От волнения он весь побагровел, сразу набросился на доктора и начал кричать истерическим голосом, что доктор уже пообещал продать «вартбург» ему, что он по роду службы никак не может без машины, что он, мол, хочет подрядиться таксистом и открыть какую-то мастерскую — словом, много чего наговорил.

— А доктор Николаи как на это реагировал?

— Доктору все это было очень неприятно, он то глядел на меня, то качал головой, то пожимал плечами. Этому молодому человеку он объяснил, что ничего ему не обещал, он говорил с ним примерно месяц назад о продаже машины, но разговор был не конкретный, и у него, у доктора, создалось впечатление, что, хотя молодому человеку машина действительно нужна, он не располагает пока необходимой суммой. Ну и наконец, он, доктор Николаи, хотел бы узнать, как молодому человеку пришло в голову устраивать эту сцену именно здесь и в такой момент. А молодой человек от этих слов прямо лишился рассудка, я даже испугался, что у него начнется приступ падучей: он дрыгал руками и ногами, заикался, чуть не пускал слюну. Он-де видит, что доктор Николаи намерен продать машину, как же так, ведь все его будущее зависит от этой машины. Он был в Клейнмахнове, на квартире у доктора, а там ему сказали, что доктор уехал в Берендорф к некому господину Кранепулю, который хочет купить машину. — Кранепуль сердито посмотрел на погасшую трубку, снова раскурил ее и продолжал свой рассказ: — Он расстегнул молнию на своем комбинезоне, вынул из кармана пачку денег, ткнул ее доктору под нос: «Вот я достал деньги, пять тысяч в задаток, — вопил он, — обещайте машину мне, и я немедленно передам деньги вам! Я не постою за ценой, сколько скажете, столько будет!» От волнения у него свалился с головы защитный шлем, он успел подхватить его, снова нахлобучил на голову, но при этом уронил деньги — короче, вел себя как заправский псих. Доктор Николаи успокоил его как мог, сказал, чтобы он пришел к нему утром — и они все спокойно обсудят. Ведь еще нигде не сказано, что я возьму машину. Ну, молодой человек вроде бы успокоился, вскочил на свою «яву» и умчался.

Крейцер поднял руку, словно желая приостановить поток слов, и сказал:

— А теперь я попросил бы описать этого доктора Николаи. Как он выглядел?

Кранепуль ненадолго задумался, после чего дал описание, никак не подходившее к доктору. Крейцер и Арнольд вопросительно переглянулись.

— Спасибо, этого достаточно, — сказал Крейцер. — Да, почему вы дали ему задаток?

Кранепуль пожал плечами:

— Знаете, после всей этой истории у меня возникло странное чувство: доктор Николаи как-то переменился, стал каким-то рассеянным, словно мысли его были где-то далеко. У меня создалось впечатление, что слова молодого человека оставили след в его душе. Я и призадумался. «Вартбург» был роскошный, чем дольше я его обнюхивал, тем яснее мне это становилось. Мне даже и цвет исключительно понравился. Я не хотел выпускать его из рук. Я тогда подумал про себя: а чем мы хуже этого мотоциклиста? Наличность у меня дома имелась, так как я знал, что при таких сделках продавец предпочитает взять хотя бы часть наличными. Было немного, три тысячи марок, но я все равно предложил доктору задаток. Возьмет он его — считайте, что сделка состоялась, он уже не сможет раздумать или передумать. — Кранепуль положил трубку в пепельницу и сел поудобнее. — Доктор Николаи, как мне показалось, был удивлен моим предложением и сперва даже не хотел его принять. Мы прошли в дом, выпили по чашечке кофе, потолковали о том о сем, к слову он упомянул, что впереди у него трудная ночь, дежурство в клинике, и приехал он ненадолго, чтобы не ломать уговор. Поэтому он не может дольше оставаться. Я еще раз спросил, не возьмет ли он задаток. Доктор помялся, помялся и взял. На деньги он выдал мне расписку и еще конверт со своим адресом, который нашел у себя в бумажнике, когда искал листок бумажки, чтобы написать адрес на нем. Далее он сказал мне, что раньше чем через месяц машину я не получу. У него через месяц подходит очередь на «волгу», да еще он хочет перед этим куда-то уехать. Как только все будет в порядке, он мне позвонит. Я, конечно, согласился — лишний месяц меня ничуть не смущал.

— А молодой человек называл себя? — спросил Крейцер. — Мы обратились бы к нему как к свидетелю.

— Нет, к сожалению. Он не представился, но доктор Николаи, судя по всему, был с ним знаком. Он ему, правда, говорил «вы», но раз или два назвал по имени. Похоже на Конни или что-то в этом роде.

— А местности, откуда приехал Конни, никто не называл?

— Нет, об этом речи не было.

— Номер мотоцикла вы не запомнили?

Кранепуль покачал головой.

— Кто в такие минуты запоминает номер! По-моему, я его вообще не видел.

— Какого цвета был мотоцикл?

— Не то черный, не то темно-синий, а может быть, красный. Я ведь его недолго видел, да и мысли у меня были заняты другим. Хотя, постойте минуточку, кажется, вспомнил: номер был весь залеплен грязью и глиной, словно мотоцикл долго колесил по болотам и проселочным дорогам. Да-да, весь залеплен грязью.

— А как выглядел этот Конни? Можете его описать?

— Среднего роста, во мне метр шестьдесят пять, а он был чуть выше, ну скажем, метр семьдесят. А вообще я плохо запоминаю людей, да и виделись мы очень мало. Вот шлем у него был красный и серый кожаный комбинезон. Лицо я вообще не могу представить. На шее — мотоциклетные очки, молодой еще, двадцать — двадцать пять лет от силы. — Кранепуль сокрушенно развел руками. — Очень жаль, но больше я ничего не смогу сказать.

— Господин Кранепуль, — сказал Крейцер, — не дадите ли вы нам на несколько дней расписку и конверт с адресом доктора Николаи? Мы со своей стороны выдадим вам расписку.

— Конечно, дам. Одну минуточку.

Кранепуль грузно поднялся и подошел к секретеру красного дерева, стоявшему возле окна, выдвинул ящик и достал из него старомодную металлическую шкатулку, крытую темно-зеленым лаком. Водрузив шкатулку на стол, он извлек из брючного кармана связку ключей, прикрепленную серебряной цепочкой к ременной петле его бриджей, и отпер замок. Из пачки всевозможных бумаг достал желтоватый конверт, снова запер шкатулку и отнес ее на прежнее место.

Крейцер взял конверт и достал оттуда расписку в получении трех тысяч марок, составленную двадцать девятого сентября в Берендорфе и подписанную размашистой неразборчивой закорючкой, которую при большом желании можно было расшифровать как «Николаи». Расписка была напечатана на сложенном вдвое листе обычного канцелярского формата и содержала некоторые опечатки.

— Кто ее печатал? — спросил Крейцер.

Кранепуль вернулся к столу и занял прежнее место на диване.

— Я, — сказал он, — на моем старом «ремингтоне». Я печатаю на нем все деловые письма.

Крейцер молча кивнул и принялся разглядывать конверт. Конверт был узкий и длинный, с темно-коричневым подбоем из шелковой бумаги. Верхний край был в нескольких местах надорван при вскрытии. Напечатанный на машинке адрес гласил: «Г-ну доктору Эгберту Николаи. 1532. Клейнмахнов. Шпанишервег, 14». Отправитель: «Иоганнес Мехлер, 18, Бранденбург, Мюленторштрассе, 137». На конверте была наклеена двадцатипфенниговая марка, проштемпелеванная 14 сентября в Бранденбурге. Крейцер вложил расписку и конверт в свой бумажник, изготовил встречную расписку и передал ее Кранепулю.

— Скажите, а газета с объявлением у вас не сохранилась? — спросил он немного погодя. — Если не сохранилась, то, может, вы помните дату выпуска.

— Пойду посмотрю. Может, и сохранилась.

Кранепуль встал, открыл двери и крикнул:

— Эльза, сделай одолжение, принеси нам газеты за прошлые две недели. Нам нужна «Меркише фольксштимме» с объявлением доктора Николаи.

Немного спустя в комнату решительным шагом вошла» женщина. Заплетенные в косу волосы были искусно уложены венцом вокруг головы. На ней было такое же голубое платье баварского кроя, как и на ее дочерях, из выреза выглядывала белая блузка, кончавшаяся у ворота рюшкой. На ногах у нее были черные домашние туфли с вышивкой, их загнутые кверху концы напоминали рог носорога.

— Добрый день, — сказала она низким, почти мужским голосом и поочередно кивнула Крейцеру и Арнольду»! В руках она держала стопку газет, которую положила мужу на колени. Потом, повернувшись на каблуках так, что взметнулись юбки вокруг тощих ног, она строевым шагом удалилась.

В стеклянной горке тихо звякнули декоративные чашки.

Кранепуль порылся в стопке и скоро вытянул из нее лист с объявлениями. Под рубрикой «Продажа автомобилей» зеленым карандашом было подчеркнуто следующее объявление: «Продаю первокл. «вартбург-люкс-1000», 12 000 км, выпуск 1964, по гос. цене за наличн. Письм. предл. направл. в ред. на номер 1703».

— А можно это взять с собой? — спросил Крейцер.

— Ну конечно, — отвечал Кранепуль. — Она больше нам вообще не нужна. Просто девочки собирают старые газеты для школы.

Крейцер свернул газетный лист, положил его в бумажник и встал. Арнольд сунул свой блокнот во внутренний карман пиджака и последовал его примеру.

Кранепуль провожал гостей.

— Конечно, вы должны выполнять свой долг, — говорил он, — но лично мне очень прискорбно слышать, что человек, подобный доктору Николаи, нажил себе неприятности не без моего косвенного участия. Он произвел на меня очень приличное впечатление, иначе я не доверил бы ему свои деньги. А ошибки здесь не может быть, господа?

— Следствие еще не закончено, — отвечал Крейцер, — и мы не можем пока сказать ничего определенного.

Дождь перестал. Холодный и сырой западный ветер срывал листья с лип и забрасывал их через стену во двор к Кранепулю. Собака по-прежнему лежала на пороге своей бело-зеленой будки, словно была не живая собака, а чучело. Двигалась у нее только голова, когда взгляд блестящих глаз провожал гостей до калитки.

Кранепуль привел в движение механизм, и калитка бесшумно распахнулась.

 

14

Понедельник выдался дождливый и серый. Крейцер сидел в кресле за своим столом, подперев голову руками, и злобно глядел на папку с материалами по делу Николаи. За соседним столом сидел Арнольд и с помощью неотточенного карандаша делал цепь из канцелярских скрепок. При этом он сердито насвистывал сквозь стиснутые зубы.

В комнате было холодно. Сводка, грозившая похолоданием, явно не дошла еще до котельной, либо им тоже не хватало какого-нибудь документика, или во всем был виноват понедельник.

Порывистый ветер выл за углом дома, то и дело начинал хлестать дождь, и из прохудившейся водосточной трубы назойливо и монотонно падала на оцинкованный скат окна дождевая капля. Крейцер поднял голову и, нахмурив лоб, наблюдал, как тяжелая капля разбивается о карниз и обдает окно мелкими брызгами. «Сколько раз я им говорил, чтобы заделали трубу, и хоть бы хны», — сердито думал он.

В серой пелене виднелся пустой и унылый стадион, ряды скамей почернели от влаги. Тросы трех флагштоков на бетонированном цоколе под аркой главного входа скрипели и бились о ржавый металл.

Голос Арнольда отвлек Крейцера от мрачных мыслей:

— Как вы провели воскресенье?

Крейцер досадливо фыркнул.

— Уж если не повезет, так не повезет. Как говорится, хоть вешайся. Я уже целый месяц обещаю жене и сыну съездить с ними за город, и все что-нибудь мешает: то служба, то спорт. Наконец вчера вроде бы получилось, жена приготовила корзину с провизией, все уложили, и— вот здрасте — как зарядил дождь, да на целый день.

— Ну и что ж такого. От этого хороший брак не развалится, — лицемерным тоном утешил Арнольд.

Крейцер недоверчиво поглядел на него.

— Жена обиделась, мы еще в прошлое воскресенье хотели поехать, да не смогли, и я, дурак, помнится, еще доказывал ей, что бабье лето — это надолго. Пацан чуть не ревел, когда распаковывал свои рыболовные принадлежности и выпускал червей. На обед у нас были холодные бутерброды из дорожной корзинки. Потом сломался телевизор, да еще мы с женой поцапались, когда сыночек, уйдя, хлопнул дверью, а она взяла его под защиту.

— Разделенное страдание уменьшается вполовину, — вздохнул Арнольд. — Я тоже провел превеселое воскресенье. Дама моего сердца подбила меня сходить в кино, а там такое показывали… Лучше и не вспоминать. Кто хочет творить, пусть не падает духом. — После чего он энергично смахнул скрепки в выдвинутый ящик стола.

Крейцер некоторое время мрачно смотрел перед собой, потом вдруг ударил кулаком по столу и пробурчал:

— Это ж надо, как не повезло.

Арнольд грустно кивнул. Неудача в расследовании дела Николаи лежала у него на сердце тяжелым грузом. Поскольку данное Кранепулем описание афериста не совпадало с внешностью доктора, Крейцер решил, чтоб не оставалось ни тени сомнения, еще раз послать своего помощника к Кранепулю с фотографией доктора. Арнольд качал головой, словно до сих пор не мог понять, что произошло.

— Все так здорово совпадало. Кто бы мог подумать о жульничестве!

— Вы же видите, что и об этом необходимо думать, я не хочу осрамиться во второй раз.

— Н-да, жизнь жестока, — философствовал Арнольд, — а судьба слепа, бьет и доброго и злого.

— От вас рехнуться можно! — рявкнул Крейцер. — Мы по уши увязли в расследовании, а вы потчуете меня дурацкими шуточками. Все наши прежние версии оказались ошибочными. Аферисты облегчили Кранепуля на три тысячи марок. Один аферист воспользовался машиной доктора Николаи и с помощью другого выманил у Кранепуля деньги, а на обратном пути совершил наезд. Тогда понятно, почему он бросил пострадавшего.

— Само собой, — поддержал Арнольд, — иначе афера лопнула бы. Кстати, я не удивлюсь, если окажется, что Кранепуль не единственный, кого одурачили таким манером. Уж больно хороша идея. Если наши молодчики все время используют один и тот же метод, что вполне вероятно, ибо какой жулик по доброй воле откажется от удачной идеи, нам остается только ждать, пока жертвы не начнут взывать к доктору Николаи, напоминая о задатке за машину.

— Вполне, возможно. Но мы тоже не должны сидеть сложа руки. К девяти меня с отчетом вызывает Григолейт. Он желает узнать, какие шаги мы намерены предпринять. Николаи пожаловался на нас. Боюсь, Григо нам хорошенько всыплет, а хуже всего, что нам даже нечего сказать в свое оправдание. Мы вели себя легкомысленно и заслужили взбучку.

— Мне идти с вами? — спросил Арнольд.

— Нет-нет, — сказал Крейцер. — Отвечать я буду один. Теперь нам нельзя терять времени и, главное, надо действовать наверняка. Каждое, даже самое незначительное подозрение надо тщательно проверять, прежде чем высказывать вслух. Впрочем, задание, которое я приготовил для вас, тоже не сахар. Вам для начала надо совершить хождение в Каноссу — извиниться перед доктором Николаи и заодно выяснить, ему ли принадлежит конверт, а если нет, то знаком ли ему по меньшей мере отправитель. Далее, вам надлежит поинтересоваться всеми пишущими машинками, у него дома и в клинике. Попросите у него разрешения взять со всех машинок образец шрифта, но, умоляю вас, подходите к делу как дипломат.

— Приложу все усилия.

— Отлично. Затем отправляйтесь с конвертом и образцами в отдел экспертизы, и пусть доктор Фриче их немедленно сравнит. О надписи на конверте я хочу знать все, что только возможно: на какой машинке печатали, фирма, год выпуска, когда напечатано, особенности печатавшего — словом, все, что из этого удастся выжать. Результаты нам нужны как можно скорей, хорошо бы уже вчера. Ясно?

— Чего уж тут неясного!

— Ладно. А когда сделаете все это, попытайтесь выяснить в редакции «Фольксштимме», в какой именно пункт: по приему объявлений было сдано это. Нам нужно описание того, кто его сдавал, нам нужна квитанция, на которой он расписывался. Пока все. А теперь не вешать носа и за работу!

Крейцер встал, глянул на часы, сунул папку под мышку, ободряюще улыбнулся Арнольду и вышел из кабинета. Впрочем, этот бодрый вид никак не соответствовал истинному настроению Крейцера.

Капитан Григолейт сидел за своим дубовым письменным столом. Это был солидный мужчина лет шестидесяти, у него были черные, с проседью волосы, смуглая кожа и спокойные глаза. Вместо левой руки — протез.

— Доброе утро, товарищ лейтенант, — сказал он входящему Крейцеру. — Садитесь, и давайте приступим к неприятному разговору. Я знаю, что вы не курите, но при сложившейся ситуации вы едва ли откажетесь от сигареты!

 

15

Пункт приема заявлений помещался в угловом доме в главной торговой улице города. Две витрины высотой в человеческий рост были закрыты тюлем, а перед витринами стояли керамические горшки с какими-то полосатыми растениями.

С неба сеялся тонкий, все пронизывающий дождь. Арнольд вылез из машины, поднял воротник плаща, пересек улицу и вошел в дом.

В углу за обитой тканью перегородкой раздалось тихое жужжание. В комнате никого не было. Арнольд подошел к прилавку, крытому пластиком, прокашлялся и начал негромко барабанить по нему пальцами. Примерно через минуту послышалось шарканье и из-за перегородки вышла рыжеволосая дама не первой молодости, запихивая в рот остатки бутерброда. Дама поправила очки и уселась за пишущую машинку. Она кивнула Арнольду, проглотила кусок, вытерла руки листом бумаги, скомкала его и бросила в корзинку.

— Слушаю вас. Вы, вероятно, хотите дать объявление? — спросила она, слизнув с губы приставшую крошку.

— Нет, — ответил Арнольд и, достав из внутренне» кармана газету Кранепуля, выложил ее на барьер, раскрыл и указал отчеркнутое зеленым объявление. — Мне хотелось бы узнать, кто давал это объявление?

— То есть как кто? — Она бросила беглый взгляд на газету и подняла недоумевающие глаза на Арнольда.

— Мне нужно его имя. У вас не сохранились какие-нибудь документы, квитанция или что-нибудь в этом духе?

— А зачем вам нужно имя? В объявлении указан помер, по которому можно писать. — Она подтянула газету к себе, отыскала глазами дату. — Да и объявление было опубликовано две недели назад, так что вы все равно опоздали.

Арнольд, смеясь, покачал головой.

— Вы меня не поняли. Речь идет о полицейском расследовании. — Он достал свое удостоверение и раскрыл его. Она даже и не глянула туда, она глядела только на Арнольда, и лицо ее выражало безмерное удивление.

— Итак, не поищете ли вы в бумажках?

Она кивнула, встала и попятилась к шкафу, не спуская глаз с Арнольда. Там она постояла некоторое время и потом растерянно произнесла:

— Да, но квитанция, которую мы выдаем на руки… она хоть у вас есть? Иначе я не имею права…

— Нет. Я только предполагаю, что объявление сдавалось от имени доктора Николаи.

Она вернулась и снова села.

— Николаи? — пробормотала она. — Николаи? Не припомню.

Рядом с машинкой лежала большая книга заказов. Она раскрыла ее.

— Когда, вы говорите, было опубликовано объявление?

— Двадцать первого числа прошлого месяца.

— Значит, его, самое раннее, сдавали за четыре дня до этого, то есть семнадцатого. — Она раскрыла книгу, потом начала водить по строчкам кончиком карандаша. — Николаи, Николаи, — пробормотала она, переворачивая страницы. — Так-так, вот он, номер заказа 1378.

Она достала из шкафа скоросшиватель, вынула скрепку и после недолгих поисков нашла листок, на котором был отпечатан текст объявления. Пониже номера шифра и цены стояла подпись клиента.

Арнольд с первого взгляда узнал тот же почерк, что и на расписке у Кранепуля: неразборчивая закорючка, без сомнения подделанная подпись Николаи.

— Если разрешите, я возьму этот листок с собой.

Женщина засомневалась.

— Уж и не знаю… Это как-никак документ. Имею ли я право выдавать его на руки… Не поймите меня превратно, но сперва я хотела бы справиться в редакции.

Она сняла трубку, набрала номер редакции и доложилась коллеге по имени Майерлинг. Ответ ее, судя по всему, удовлетворил. Она с довольным видом положила трубку.

— Все улажено. Можете взять. Коллега Майерлинг говорит, что по истечении года они все равно идут в макулатуру.

Арнольд поблагодарил и сунул свою добычу в папку.

— А вы не припоминаете человека, который сдавал это объявление?

Она сняла очки, стиснула зубами кончик дужки, нахмурила лоб и поглядела в потолок.

— Понимаете, — сказала она наконец, — ведь с тех пор прошло уже больше двух недель. — Склонив голову к плечу, она глянула поверх занавески в окно, на сплошные струи дождя. — По-моему, это был мужчина, ничем не примечательный, в нем не было ничего необыкновенного или заметного, не то я запомнила бы. На мужчин у меня хорошая память. — Она вдруг искоса глянула на Арнольда и, уловив едва заметную улыбку на его губах, опустила глаза и залилась краской. — Я просто хотела сказать, что чаще всего сдавать объявления приходят женщины, а мужчины очень редко, вот почему их легче запомнить.

— Может, вы запомнили этого человека, когда он пришел получать письма, поступившие на его имя? Или за; письмами приходил кто-нибудь другой?

— Нет, по-моему, это был тот же самый мужчина, но больше я при всем желании ничего не могу сказать. Может, у меня как раз была спешная работа и не было времени разглядывать посетителей.

— Сколько пришло писем, не помните?

— Думаю, много, как всегда, когда объявляют о продаже «вартбурга». Сколько их было точно, не могу сказать помнится, целая пачка писем.

— За всеми пришли или какие-нибудь остались у вас?

— Минуточку.

Она достала из-под прилавка картотеку и начала просматривать ее.

Нет, больше ничего. Всем известно, что на такое объявление надо откликаться немедленно, иначе будет поздно. — Она убрала картотеку. Арнольд откланялся.

Через двадцать минут он уже был в своем кабинете и, повесив на плечики мокрый плащ, сел за стол. Когда он доставал из папки объявление, вошел Крейцер. Под мышкой у Крейцера была стопка книг, которые он взял в библиотеке для себя и для жены.

— Ну, все в порядке? — спросил он, укладывая книжки на несгораемый шкаф.

— Да, Николаи был сегодня вполне благодушно настроен, он даже приветливо улыбался и в ответ на мои извинения сказал, чтобы я перестал изображать из себя дипломата, так как любой человек может ошибиться. Он лично готов поставить крест на этой истории. Он имел беседу с капитаном Григолейтом и пришел к выводу, что это очень разумный человек.

— А как насчет жалобы, ни звука?

— Нет. Он охотно показал мне свою пишущую машинку, дал снять образец шрифта и даже позвонил в больницу, чтобы мне там не чинили препятствий. В больнице оказалось пять машинок, образцы шрифта я имею с каждой. Все это заняло час с небольшим. В половине одиннадцатого я пришел в отдел экспертизы, передал весь материал доктору Фриче и сказал, как обычно, что дело очень спешное. Он, разумеется, ничего другого не ожидал и пообещал позвонить, как только будут результаты.

Арнольд замолчал и принялся вертеть в пальцах пачку сигарет. Тогда Крейцер выдвинул ящик письменного стола, достал оттуда два апельсина и кинул один Арнольду.

— Если уж вам вздумалось чем-то поиграть, съешьте лучше апельсин, хоть польза будет.

— Спасибо, — сказал Арнольд и начал ногтем сдирать кожуру. Крейцер же чистил своим перочинным ножиком, которым обычно точил карандаши.

— А как обстоит дело с объявлением? — спросил Крейцер. — Зря прогулялись?

— Не совсем. У нас есть теперь на руках вторая подделанная подпись и почти твердая уверенность, что Кранепуль не единственная жертва мошенников. В ответ на это объявление поступила масса писем.

Арнольд бросил зернышки в пепельницу и рассказал все, о чем узнал в пункте приема объявлений.

— Хорошо, — сказал Крейцер. — Большего я и не ждал. А я за это время выяснил, что в Бранденбурге нет ни номера сто тридцать семь на Мюленторштрассе, ни человека по имени Иоганнес Мехлер. — Он положил в рот дольку апельсина и продолжал: — Но отсюда вытекает ряд новых вопросов. Во-первых, кто из ближайшего мужского окружения доктора Николаи умеет водить машину? Я не допускаю, чтобы мошенник был совершенно посторонним человеком. Так, к примеру, он должен был четко знать, когда у Николаи ночное дежурство, чтобы заранее условиться о встрече с Кранепулем, далее, ему нужен был ключ от машины или его дубликат, и, наконец, он, как и Николаи, был в желтом плаще.

— Верно, — согласился Арнольд, — но почему всеми этими сведениями мог располагать только мужчина? Человек, выдававший себя за Николаи, имеет сообщников, как минимум этого мотоциклиста, а то и больше. Тогда почему же среди них не может быть женщины?

— Вы подразумеваете какую-нибудь конкретную женщину?

— Мне не хотелось бы торопиться с выводами, но не следует упускать из виду эту самую фрейлейн Альвердес, пока мы не выяснили, по какой причине она дала нам ложные показания.

— Разумеется, это надо выяснить.

— Вообще же я полагаю, — продолжал Арнольд, — что и постороннему человеку не так уж трудно раздобыть нужные сведения. Доктор Николаи — человек известный. Расписание дежурств висит в больнице. Номер ключа стоит на замке дверцы, при достаточной ловкости можно раздобыть дубликат. С ключом зажигания дело обстоит потруднее, но, уж если человек попал в машину и у него нет заводского ключа, он может при наличии известного проворства за несколько минут сменить весь замок зажигания. Потому что замки зажигания для «вартбурга» вместе с ключом, разумеется, можно купить в любом магазине запчастей за несколько марок.

— Боже мой, — простонал Крейцер, — и без того все черт те как сложно, а вы еще усложняете. Сперва надо думать о том, что более вероятно, то есть о ближайшем окружении доктора. Если на этом пути нам не повезет, мы всегда успеем вернуться к вашей версии.

— Да это вовсе и не версия, — сказал Арнольд, — я просто хотел сказать, что преступник может быть и посторонним человеком.

— Ну ладно, сказали. А теперь вернемся на твердую почву реальных фактов, что уже само по себе даст нам некоторые преимущества, — Крейцер бросил кожуру в стоявшую у него под столом корзину для бумаг. — Перейдем ко второму вопросу: какими сведениями мы располагаем относительно Лжениколаи и его сообщника? Давайте подытожим. Это человек среднего возраста и без особых примет, у него хорошо подвешен язык, он носит или носил желтый плащ и может водить машину. Сообщнику его лет двадцать — двадцать пять, рост метр семьдесят, носит красный шлем и серый кожаный комбинезон, ездит на красной «яве». Кстати, исходя из всего нам известного, я убежден, что «ява» не зря была залеплена грязью. Это чтобы Кранепуль не заметил номер. Жулики допускали возможность, что человек с хорошей памятью на цифры может запомнить номер, и не желали рисковать. Из чего следует, что вся акция хорошо продумана.

— Не сказать, чтобы много, — вздохнул Арнольд.

— Минуточку, я еще не кончил. Еще у нас есть конверт со шрифтом машинки и подделанная подпись.

— Боюсь, что от этой закорючки большого проку не будет. Эксперты-графологи — люди осторожные, и я бы на их месте тоже осторожничал, если бы не имел в руках ничего, кроме этой закорючки. Ну что могут дать семь буковок? Человеку добросовестному — ничего.

— Может, мы получим какие-нибудь данные на основе образцов шрифта?

— Не думаю. Преступник не такой дурак, чтобы воспользоваться собственной машинкой, из-за которой его могут в два счета уличить. Нет, боюсь, это совершенно нам неизвестная машинка.

— Ну а что вы скажете, если мы обнаружим ее в клинике доктора Николаи? Правда, там к ней имеет доступ великое множество людей, но круг поисков это все же ограничит.

— Да, неплохо бы, только это все домыслы, — сказал Арнольд, — и потом…

Зазвонил телефон. Крейцер снял трубку.

— Минуточку, — защебетал девичий голосок, — с вами будет говорить доктор Фриче.

 

16

В трубке что-то щелкнуло, и вслед за тем звучный голос доктора Фриче пророкотал:

— Алло! Это вы, товарищ Крейцер? У меня интересное сообщение. Слушайте же: адрес Николаи напечатан на абсолютно новой «Эрике». А теперь можете разинуть рот от удивления: эта самая машинка примерно полгода назад была похищена в числе других предметов при ограблении тельтовского универмага.

Крейцер знаками попросил Арнольда прислушаться.

— Но как вам удалось так быстро докопаться? — изумленно спросил он. — У вас что, есть эта машинка? Или образец ее шрифта?

— Да, у нас есть образец. Сначала мы, разумеется, обработали те образцы, которые доставил нам товарищ Арнольд, и сличили их со шрифтом на конверте; безуспешно, как вы понимаете. Потом мне вдруг пришла в голову мысль провести сравнение по картотеке хищений. И это себя оправдало. Взломщик оставил на полу в магазине технический паспорт, который прилагается к каждой новой машинке и содержит образцы шрифта. Паспорт помещен в нашу картотеку, что дало нам возможность провести стопроцентную идентификацию.

— А взломщик задержан?

— Насколько мне известно, да. Но дальше начинаются всякие загадки. Преступник, некий подросток по фамилии Першке, был пойман уже через несколько часов после совершения преступления. Почти все украденные им вещи удалось обнаружить, но вот одна пишущая машинка и один фотоаппарат не сыскались и по сей день. Дело вел старший лейтенант Зоммер. Так что лучше вам обратиться к нему, ибо я располагаю только отрывочными сведениями.

— Сейчас же и обратимся. А вам огромное спасибо, товарищ Фриче. Да, а как обстоят дела с машиной доктора Николаи?

— Следствие закончено. В субботу машину возвратили владельцу, письменное заключение отправлено вам.

— А что в нем?

— Что и следовало ожидать! — засмеялся доктор Фриче. — У нас не осталось никаких сомнений: наезд совершен именно на этой машине. Проведенное сравнение подтвердило эту версию по всем пунктам. Фотографии подтверждают идентичность отпечатков на месте преступления и рисунка протекторов на «вартбурге» доктора Николаи. Кусочек лака на раме велосипеда полностью совпадает с краской и материальной структурой, полученной из среза на левом крыле. Микрофотоснимки говорят о том, что отломанный кусок молдинга идеально стыкуется по линии излома с молдингом на «вартбурге» доктора Николаи. И наконец, осколки стекла замыкают цепь доказательств. Обнаруженные на месте преступления остатки поврежденной фары и найденные в мусоросборнике у доктора Николаи безупречно совпали. Как сложные и рельефные изломы, так и трещины, которые возникают вследствие внутренних напряжений, свидетельствуют о том, что стекла вылетели из одной и той же фары, и в свою очередь позволяют доказать, что и требовалось: наезд совершен машиной доктора Николаи.

Крейцер поблагодарил доктора Фриче еще раз и положил трубку. Потом он набрал номер старшего лейтенанта Зоммера, и Зоммер тотчас же изъявил готовность рассказать коллегам все, что ему известно по делу Першке.

Итак, Крейцер и Арнольд явились в кабинет Зоммера. Зоммер был довольно полный мужчина, начисто лишенный выправки, в мятом двубортном пиджаке синего цвета, от глаз его во все стороны разбегались морщинки, как бывает у тех, кто часто смеется, а голова у Зоммера была почти лысая. На столе, заставленном кофейными чашками, пепельницами, книгами, цветочными горшками и бумагами, лежала тоненькая папочка, которую он перелистывал. Кивнув вошедшим, он протянул им через стол руку и попросил сразу переходить к делу, так как он торопится.

— Нам хотелось бы узнать подробности о деле Першке, и прежде всего куда исчезла машинка.

— Мне этого тоже хочется, и еще раньше, чем вам, — сказал Зоммер, и его брюшко заколыхалось от смеха. — Вы хотите мне помочь, ребятушки, или у вас другая цель?

Крейцер рассказал, как они вышли на эту машинку, а Зоммер поглядывал на него, нахмурив брови.

— Ну ладно, — сказал он, — теперь послушайте, что известно мне, но не ждите от этого большого проку. Итак, прошу. — Он постучал кулаком по папке и раскрыл ее. — В ночь с первого на второе апреля сего года около двадцати трех часов в универсальном магазине Тельтова было совершено ограбление. Преступник по имени Вольфганг Першке, подросток шестнадцати лет, проник в магазин со двора через ненадежно закрытое подвальное окно. Он состоял грузчиком в частной транспортной конторе и несколько дней назад при доставке товара приметил эту лазейку. Согласно его показаниям, он первоначально собирался взять только две бутылки водки, чтобы с ними отправиться на день рождения. Денег на подарок у него не было, а приходить с пустыми руками не хотелось. Но когда он залез внутрь и увидел все это добро, которое лежало перед ним, то не мог побороть искушение. Из отделения кожгалантереи он притащил два больших чемодана и принялся пихать туда транзисторы, фотоаппараты, две портативные машинки, водку, сигареты. Набил доверху и вылез через то же окно. Потом долго петлял по садам и полям и, так никому и не попавшись на глаза, добрался до домика своего деда в садовом кооперативе Штансдорф, где и спрятал оба чемодана. Около двадцати четырех часов он появился в Тельтове на упомянутом дне рождения, уже под хмельком, с множеством непочатых бутылок, которые он одну за другой выставлял на стол. Потом он принялся обхаживать одну из девушек, посулил ей часы и начал громко похваляться своим подвигом. Впрочем, никто из присутствующих ему не поверил. Впоследствии они утверждали, будто до того упились, что даже не поняли толком, о чем он говорит. Я склонен этому верить, ибо, когда наутро мы осматривали квартиру, в которой состоялось празднество, она выглядела как поле битвы и позволяла сделать выводы о состоянии участников. Квартиру свою предоставила семнадцатилетняя девушка, у которой родители куда-то уехали.

На другой день утром Першке не вышел на работу и уже около десяти был задержан при попытке угнать мопед со двора тельтовской малярной артели, чтобы на нем доставить домой свою новую подружку. Оба были еще в сильном подпитии, и, когда их — его и девушку Карину Гейне — допрашивали в полиции, Карина, помимо всего прочего, рассказала про многочисленные бутылки водки и про обещанные часы, а Першке, немного поломавшись, во всем признался. Он даже рассказал про домик своего дедушки в Штансдорфе, Грюнервег, шестьдесят один, где спрятал награбленное, и спустя два часа все это было там обнаружено.

Крейцер перестал делать пометки и спросил:

— А куда дел Першке машинку и фотоаппарат?

— То-то и оно. — Зоммер пожал плечами, и его улыбчивое лицо приняло скорбное выражение. — Вот с этого места вполне ясная история начинает становиться загадочной. Лишь на другой день, сопоставив наш богатый улов со списком украденных вещей, мы обнаружили, что недостает одной «Эрики» и одной малоформатной зеркалки «Пентина ФМ». Спросили Першке, но он категорически отрицал, что где-то припрятал часть добычи, и повторил старые показания: он принес все добро в двух чемоданах, спрятал их и прямиком отправился в гости. Кроме четырех бутылок и нескольких пачек сигарет, он из чемоданов ничего не доставал. Он признавал, что украл две машинки и пять фотоаппаратов, а точней ничего сказать не может, поскольку хватал вещи второпях и бессистемно. Мы строжайшим образом перепроверили его хронометраж и несколько раз допросили участников попойки. Результаты убедили нас — убедили, если отвлечься от малой толики неуверенности, которая всегда остается в не до конца выясненных делах, — что у Першке попросту не было времени прятать машинку и зеркалку в другом месте. Время, ушедшее на дорогу от магазина к дедушкиному дому и от дома в квартиру новорожденной, рассчитано точно. Ни минуты лишней, чтобы делать крюк. Остальные участники попойки в один голос показали, что Першке до утра не выходил из квартиры, стало быть, не мог за ночь наведаться в Штансдорф. Их мы так же тщательно допросили, чтобы выяснить, не побывал ли на даче кто-нибудь из них и не взял ли эти вещи. Но, во-первых, никто не отлучался на такой срок, чтобы успеть сделать оба конца — из показаний это следует неопровержимо, — а во-вторых, Першке никому и не рассказывал, где он спрятал чемоданы. Попытка навести справки у родителей и соседей тоже ни к чему не привела. После всех допросов осталось три версии, хотя две из них звучат более чем неправдоподобно. Значит, первая: кто-то неизвестный нам видел, как Першке совершил кражу, или случайно обнаружил незакрытое подвальное окно. Когда Першке ушел, он нырнул в окно, взял машинку и камеру. Но в этом случае было бы естественней, если бы он взял не только два предмета, и, кстати, зачем тогда Першке наговаривать на себя и признаваться в двух машинках, когда на деле он взял только одну? Версия вторая: кто-то из работников универмага воспользовался ограблением, чтобы тоже кое-что украсть или покрыть уже совершенную кражу. Таким простым методом можно переложить свой грех на плечи другого. Но и этой версии противоречит показание Першке о двух машинках. Третья, и, на мой взгляд, самая правдоподобная: некто, возможно знакомый с Першке, наблюдал, как тот тащился с чемоданами через поле, кое-что смекнул, пошел следом, а когда Першке ушел, влез в незапертый домик и взял себе то, что ему больше всего приглянулось.

— Да, — сказал Крейцер, — это и мне кажется самым разумным объяснением. А никаких следов неизвестного вора не удалось обнаружить?

— Конечно, удалось бы обнаружить, но сначала мы даже не думали о такой возможности, а уж когда пришли на другой день, все вокруг было вытоптано и перерыто. Даже сам Плутон, и тот не мог взять след.

— А с Першке что стало? — спросил Арнольд.

— В конце июня его отправили в колонию, и, насколько мне известно, он сидит там до сих пор.

— А сбежать он не мог? Это ведь случается — в колониях надзор не больно строгий.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что он имеет непосредственное отношение к вашему делу? — приветливо полюбопытствовал Зоммер.

— А что ж, не исключено, — ответил Арнольд, — недаром снова всплыла на свет божий эта машинка, а единственная известная нам связь идет через Першке.

— Ну, тогда позвони в колонию. Вот самый простой способ избавиться от этой мысли. Я уверен, что Першке еще там. Насколько я понимаю, в вашем случае мы имеем дело с бывалым и опытным мошенником. Я просто не могу себе представить в этой роли Першке. Он, правда, не дурак, но слишком ленив думать, да и держать язык за зубами не умеет. Никакой матерый уголовник не станет связываться с таким типом. Нет, ребята, это надо выбросить из головы. А вот о том неизвестном, который обокрал Першке, стоит подумать.

— Тогда посоветуйте, в каком направлении его следует искать, и я с превеликой радостью присоединюсь к вашему мнению.

Зоммер грустно поглядел на Арнольда.

— До чего молодежь пошла нетерпеливая, а ведь у вас в запасе куда больше времени, чем у нас. Надо вооружиться терпением. Все, кто нарушает закон, рано или поздно допускают ошибки, рано или поздно срываются. Срываются даже самые удачливые, слишком уверовав в свою безнаказанность. Нет, ребята, они от вас не уйдут. Они и так уже наворотили глупостей. Мой вам совет: на время отодвиньте машинку в сторону и попробуйте взяться за дело с другого конца.

Когда они вернулись в родные стены, Крейцер со стоном упал в кресло.

— Опять тупик, — мрачно сказал он. — Уж коли этот хитрец не мог продвинуться дальше, нам и пробовать нечего. Я думаю, он прав. Давай попытаемся подойти к делу с другой стороны. Мы, собственно, на чем остановились, когда позвонил доктор Фриче?

— Мы сопоставляли те факты, которыми в настоящее время располагаем.

— Верно. Но это мы в основном завершили. Вот я и предлагаю: побеседуем еще раз с фрейлейн Альвердес, вы, помнится, были в этом весьма заинтересованы. — Крейцер взглянул на часы. — Постойте-ка, а вы сегодня обедали?

— Да, в закусочной-автомате ел жареную колбасу, когда вышел из пункта приема объявлений.

— Ладно. Тогда вызовите машину, а я тем временем отнесу книги к себе и буду ждать вас на выезде.

 

17

Перед чугунными воротами Института питания Крейцер и Арнольд вылезли из машины и по дорожке, выложенной черными и белыми камушками, подошли к дому. Под сводами дежурки дремал вахтер. Голова у него склонилась на грудь, он шумно дышал открытым ртом. Не видя причин его беспокоить, Крейцер и Арнольд на цыпочках поднялись по мраморной лестнице на второй этаж.

Когда они вошли в комнату, где работала Бригитта Альвердес, тощий мужчина лет сорока торопливо поднялся из-за стоящего у окна стола, надел очки с очень сильными стеклами и, моргая, протянул им руку.

— Доктор Вейнтраут. Очень рад, что вы наконец пришли. Я жду вас уже семнадцать минут.

Он достал из жилетного кармана серебряные часы на бархатной ленточке и, нахмурив лоб, сравнил их с наручными, для чего поднес близко к глазам и те и другие.

— Это как же? — удивился Крейцер. — У вас есть телепатические способности?

Вейнтраут дернулся и оторвал взгляд от часов.

— Вы разве не от водоснабжения?

— Увы, нет, мы хотели бы поговорить с фрейлейн Альвердес.

— Ах, тогда прошу прощенья. Я уже давно поджидаю этих господ. — Он спрятал в карман часы. — Разрешите полюбопытствовать, по какому вопросу вы желали бы побеседовать с фрейлейн Альвердес. По служебному? Тогда, возможно, я мог бы ее заменить.

— Едва ли, — отказался Крейцер. — У нас сугубо личное дело. А разве фрейлейн Альвердес нет на работе?

— Нет.

Вейнтраут ушел за свой стол и опустился в кожаное кресло, отбросив назад полы белого халата, как отбрасывают фалды фрака. С этой позиции он принялся недоверчиво разглядывать посетителей.

— Вы извините мое любопытство, но мне все это кажется очень странным. С кем, собственно, имею честь?

Крейцер и Арнольд переглянулись. Углы рта у Арнольда подозрительно дернулись. Крейцер показал Вейнтрауту свое удостоверение.

Вейнтраут насадил на нос очки и принялся разглядывать его.

— Боже милостивый! Этого… нет, этого не может быть! — залепетал он. — Бригитта совершила преступление?! Разве… — Драматическим жестом он снял очки и устремил прямо перед собой невидящий взгляд. — А я-то, я-то… — Он проглотил слюну. Кадык его судорожно дергался. — Я-то собирался… — Узкие губы будто свело судорогой.

Крейцер и Арнольд привыкли к самым различным реакциям людей, которым предъявляли удостоверение, но такого они еще никогда не видели. Крейцер даже немного растерялся и сказал:

— Помилуйте! У вас нет никаких причин волноваться! Объясните нам, пожалуйста…

Доктор Вейнтраут медленно поднял глаза. Он был бледен, его длинные пальцы дрожали.

— Прошу простить меня, — прошептал он, — я испытал своего рода шок, все получилось так неожиданно. А нервы мои, они и так на пределе в последнее время. Я предчувствовал, я давно уже предчувствовал, что назревает катастрофа. Она просто висела в воздухе.

— Не понимаю, — покачал головой Крейцер. — Мы ведь всего только хотели узнать, на работе ли фрейлейн Альвердес.

Мало-помалу Вейнтраут пришел в себя, откинулся в кресле и сказал голосом, полным глубокой усталости:

— Разумеется, я обязан вам объяснить. Мое поведение, бесспорно, показалось вам смешным, и, признаюсь, мне крайне стыдно.

Он глубоко вздохнул, не глядя, достал мягкую тряпочку из ящика и начал машинально протирать стекла очков. Затем медленно, с трудом подбирая слова, продолжал: — Ну, чтобы покороче: я в субботу обручился с фрейлейн Альвердес. После долгих, после мучительных месяцев ожидания я наконец получил ее согласие, правда не без оговорок. И тем не менее последние два дня я испытывал блаженство, неведомое мне прежде, хотя и сознавал, что отдаюсь преступным иллюзиям. Как я уже говорил, меня давно терзало недоброе предчувствие, что у Бригитты есть какие-то тайны. Однако я и помыслить не мог, что она окажется запутанной в дела, которыми интересуется уголовная полиция. — Он откинул голову на высокую спинку своего кресла и мрачно уставился в потолок.

— Да нет, у нас просто несколько вопросов к фрейлейн Альвердес. И вам из-за них не стоит волноваться. Вы знаете, где мы можем ее найти?

Вейнтраут кивнул.

— Дома, скорей всего. Она позвонила сегодня утром и сказала, что больна. Сильная мигрень. У нее часто бывают мигрени. И однако, мне показалось странным… Голос у нее был — как бы это выразиться — какой-то ускользающий, я даже подумывал, не навестить ли мне ее сегодня вечером. Она, правда, не велела к ней заходить, по крайней мере до тех пор, пока мы не объявим о нашей помолвке.

— А как она объяснила этот запрет?

— Да никак, — смущенно признался Вейнтраут. — Просто не хочет, и все тут. Стоит мне сказать хоть слово, которое ей не по душе, она сразу просит избавить ее от моих воспитательских замашек, а если мне, мол, не нравится, я могу убираться ко всем чертям. И я, разумеется, тут же уступаю.

— Еще один вопрос, господин Вейнтраут. Вы говорили, что у госпожи Альвердес есть тайны от вас. Это просто подозрение или вам известны какие-нибудь факты?

У Вейнтраута сделалось озабоченное лицо.

— Фактов в прямом смысле слова нет, это намеки, или, правильнее сказать, известные моменты, которые поначалу вызвали у меня удивление, перешедшее потом в недоверие. Так, например, ей кто-то звонит раз или два в неделю, но, кто и зачем, она объяснять не желает. Далее, я ни при каких обстоятельствах не смею открывать сумочку Бригитты, не смею даже сбегать за ней, когда Бригитта ее где-нибудь забудет. Порой она запрещает мне провожать ее до автобуса, на котором едет домой. Все это не укладывается у меня в голове. Но на другой день после таких стычек она бывает со мной особенно мила. А когда я спрашиваю у нее, в чем дело, она выходит из себя и не удостаивает меня ответом. Так я уж и не спрашиваю, чтобы не ссориться с ней.

— И больше у вас нет никаких причин для дурных предчувствий?

— Никаких. А разве этого мало? — возмутился Вейнтраут.

Крейцер и Арнольд почти одновременно вздохнули. — Разрешите спросить вас, — сказал доктор Вейнтраут и нервическим движением сплел свои длинные пальцы, — серьезно ли фрейлейн Альвердес… я хочу сказать, в ее жизни, которую она от меня скрывает, нет ли в этой жизни какого-нибудь мужчины, который ей близок?

— Видите ли, — сказал Крейцер, подыскивая слова, — мы не имеем права вмешиваться в личную жизнь граждан. Я на вашем месте попытался бы сам добиться у нее ответа.

— Ах так, — пробормотал Вейнтраут и часто-часто закивал головой. — Во всяком случае, я вам очень признателен. — Он устремил взгляд на посетителей и внезапно содрогнулся. — Вы все еще стоите! Я и впрямь ужасно невежлив. Ради бога, извините! Ради бога, садитесь!

Он вскочил, приволок два мягких зеленых стула, что стояли возле окна, поставил их перед своим письменным столом.

— Большое спасибо, — сказал Крейцер, — но вы, пожалуйста, не беспокойтесь, наш разговор все равно уже закончен. Разрешите откланяться.

— Неужели? Ну тогда…

Вейнтраут пожал плечами и унес стулья на прежнее место, после чего попрощался с посетителями.

Внизу, в вестибюле, Крейцер и Арнольд снова удостоились лицезреть вахтера. Он уже проснулся и сидел у дверей своей комнаты на изодранном плетеном стуле, сложив руки на животе. Он благосклонно кивнул им.

До Вильгельмсхорста добирались двадцать минут. Темные облака громоздились над лесистыми холмами, снова припустил дождь. Капли барабанили по машине, стекла запотели изнутри. Шофер, чертыхаясь, включил дворники и отопление.

У госпожи Оверман уже горел свет. Они позвонили, и немного спустя она сама в махровом красно-зеленом халате и с чалмой на мокрых волосах открыла им дверь.

Крейцер объяснил, что они пришли к фрейлейн Альвердес.

— Фрейлейн Альвердес больна. Но если вы согласны подождать, я поднимусь и спрошу, может ли она принять вас.

Госпожа Оверман взбежала по лестнице, шлепая ванными сандалетами, где-то наверху открылась дверь, послышался шепот, после чего госпожа Оверман крикнула:

— Поднимитесь, пожалуйста.

Наверху в маленьком коридорчике сильно пахло бадузаном. Госпожа Оверман кивком указала на среднюю из трех дверей, улыбнулась и скрылась за другой дверью.

 

18

Бригитта Альвердес возлежала на широкой тахте в позе, которая привела бы в восторг любого художника, специализирующегося на обнаженной натуре. Легкий шелк бордового с глубоким вырезом кимоно скорее подчеркивал, чем скрывал ее формы. Перламутровые пуговицы кимоно не были застегнуты донизу, и смуглые ноги открыты много выше колен.

В комнате стояла приятная теплота. Два электрических рефлектора на низкой печке с расписанными от руки изразцами светились красными спиралями, уставив отражатели как раз на тахту. Пахло свежим кофе, и на мозаичном столике у изголовья тахты стояла стеклянная баночка с растворимым кофе, недопитая чашка и серебряная сахарница.

Возле вазы с букетом поздних астр лежали стеклянные трубочки с таблетками и роман карманного формата в розовой целлофановой обложке. В эмалевой пепельнице лежала надорванная пачка сигарет.

Когда Крейцер и Арнольд вошли, она развела скрещенные на затылке руки и слегка приподнялась. Белокурые волосы, подхваченные зеленой лентой, упали ей на глаза. Она откинула со лба непослушные пряди и снова засунула острыми ноготками под ленту.

— Если угодно, прошу садиться, — скучливо протянула она и указала на два кресла в черную и белую клетку, стоящих подле ее тахты.

Крейцер, раздосадованный этим небрежным тоном, спросил:

— Почему вы в пятницу сказали нам неправду? Не будь ваших ложных показаний, нам не пришлось бы потратить столько времени.

— Не кричите! У меня болит голова, и вообще я прескверно себя чувствую.

— Мы видим, — буркнул Крейцер, переложил с кресла на ковер газеты и журналы и сел. — Не будете ли вы так любезны объяснить противоречие между вашими показаниями и показаниями госпожи Оверман, которая сообщила нам, что у вас были гости в тот вечер, когда произошло столкновение?

Она состроила гримасу оскорбленной невинности, взяла плед, развернула его и с раздражающей медлительностью укутала ноги.

— Просто не пойму, чего вы от меня хотите, — равнодушно сказала она. — Я вам не лгала, и никаких противоречий тут нет. Насколько я могу припомнить, я никогда не утверждала, что у меня в тот вечер вообще никого не было. Вы спрашивали, был ли у меня доктор Николаи, и я в соответствии с правдой ответила отрицательно.

— Но какой-то мужчина у вас был? Этого вы не отрицаете?

— С какой стати? — Она потянулась, упала в подушки и продолжала с закрытыми глазами: — У меня не было ровно никаких причин подносить вам на серебряном подносе эти сведения, раз вы сами не спросили. Не так уж вы меня очаровали!

Крейцер злобно прикусил губу.

— Кто был у вас? — спросил он хрипло.

— Николаи, — прошелестела она и бросила на него зазывный взор из-под длинных ресниц.

Он вскочил.

— Вы что, издеваетесь? — рявкнул он.

Она приподнялась на локте и удивленно на него посмотрела.

— Итак, кто у вас был? — кипя от ярости, повторил Крейцер.

— Как я уже сказала, — ответила она колючим голосом, — у меня был Николаи.

Крейцер даже зажмурился.

— Госпожа Альвердес, мы с вами не в игрушки играем. И я могу привлечь вас к ответственности за умышленную дачу ложных показаний.

— Не пойму, отчего вы горячитесь. Испугались за свое достоинство? — Она рассмеялась. — Ну, раз уж вы сами ни до чего не можете додуматься, так и быть, подскажу, пока вы мне тут все не разнесли вдребезги. Прошу вас, присядьте, господин Крейцер, не то как бы вас не хватил удар в стоячем-то виде.

Он сунул в карман стиснутые кулаки и опустился на самый край сиденья.

— А теперь навострите уши: в гостях у меня действительно был господин Николаи, точнее говоря, Дитер Николаи, достойный сын некоего доктора Николаи, проживающего в Клейнмахнове.

Крейцер и Арнольд не шелохнулись, и лица их не выразили никаких чувств. До какой степени потрясло их это признание, понять было нелегко.

— С какой целью он к вам приходил? — спросил наконец Крейцер.

— Неужели так трудно угадать? — Она самодовольно хмыкнула. — Он хотел пообщаться со мной. Я не виновата, что нравлюсь ему. Уж не прикажете ли мне просить за это прощения? Да и вообще, какое вам дело?

Саркастическая усмешка тронула губы Крейцера.

— Так, так, а почему вы тогда обручились с доктором Вейнтраутом?

Она вздохнула.

— Ну ладно. Уж раз вы бог весть почему вбили себе в голову, что моя персона играет какую-то роль в вашем деле, я несколько приподниму завесу тайны над своей личной жизнью. Только не вздумайте читать мне мораль. Мы с вами не в церкви и не в Армии спасения, а из СНМ я уже год назад вышла по возрасту. — Она протянула руку за сигаретами и зажигалкой. — Конечно, от этого еще хуже разболится голова, но, когда я нервничаю, мне не обойтись без сигареты. Не угодно ли? — Она достала сигарету для себя и протянула им пачку.

— Благодарю, — ответил Крейцер, — мы не курим. — И с удовлетворением отметил, что Арнольд фыркнул и неодобрительно на него покосился.

— Тогда прошу прощенья, — сказала она и закурила.

— Пожалуйста, к делу, — попросил Крейцер.

Она удобно подперла одной ладонью локоть, другой — подбородок, постучала по щеке кончиками пальцев и несколько мгновений задумчиво глядела на своих посетителей.

— Как вам известно, — с нарочитой медлительностью начала она, — я уже два года состою в близких отношениях с доктором Николаи. Он очень хорошо ко мне относится, но я-то сдуру серьезно в него влюбилась. Разум подсказывал мне, что это нелепо, что он слишком стар для меня и вдобавок женат и так далее и тому подобное, но все напрасно, да и кому в таких случаях помогает разум? Несмотря на все доводы, я вышла бы за него замуж, но он, к сожалению, не хочет, по крайней мере до тех пор, пока жива его жена, а ведь она может запросто прожить еще тридцать лет. О разводе он и слышать не желает. Он просто не в силах предать свою жену, он и сейчас-то терзается угрызениями совести из-за того, что должен ее обманывать. Конечно, он догадывается, что у меня на сей счет другое мнение, но ведь я не могу сказать ему об этом, для этого я достаточно себя уважаю. — Она умолкла и задумчиво выпустила облачко дыма, — Ну так вот. Мне сейчас двадцать шесть. Еще два, ну от силы три года, и я войду в тот возраст, когда мужчины смотрят на тебя искоса, если ты не удосужилась выйти замуж, и бросаются врассыпную, едва прозвучит слово «женитьба». И я, разумеется, не намерена играть эту жалкую роль, выбиваться из сил, чтобы раз в три года справить себе новую шубу, и прозябать в одиночестве.

— Достойная похвалы откровенность, — ввернул Арнольд.

Она глянула на него и продолжала:

— И если вы до сих пор ничего не поняли, вот вам объяснение, почему я так обращаюсь с доктором Вейнтраутом. Он человек весьма старомодный, чем нередко действует мне на нервы. Впрочем, я никогда его не обманывала, а сам он достаточно умен, чтобы при желании понять, почему я так себя веду. Но он нарочно не желает понимать. Ну что ж, дело хозяйское. Впрочем, с другой стороны, я верю, что он меня искренне любит, а это в конце концов всего важней, остальное приложится. Вдобавок он солидный человек, на хорошей должности и куда симпатичнее мне, чем жалкие подражатели типам из «Плейбоя», которые бегают за мной. — Она последний раз глубоко затянулась и загасила сигарету.

— Значит, вы готовы выйти за доктора Вейнтраута, не любя его? — недоверчиво спросил Арнольд.

— Вполне возможно. Он человек надежный, и, если мне не судьба выйти за того, кого я люблю, лучшего, чем доктор Вейнтраут, и пожелать нельзя. А после того, что произошло вчера, эта возможность стала делом недалекого будущего.

— У вас весьма практический склад ума, — сухо заметил Крейцер. — Всегда есть какой-нибудь запасной вариант. А дозволено ли будет спросить, что именно произошло вчера?

— Разумеется, дозволено, к чему лишние церемонии? Разве вы не исполнены решимости выжать из меня все, что возможно?

— Но предпочли бы при этом оставаться в рамках приличия.

Она рассмеялась.

— Ладно. Попробую исправиться. Вчера днем — у нас было назначено свидание, мы хотели съездить в Берлин — Эгберт явился ко мне в самом скверном настроении. Он что-то кричал про фрау Оверман, которая вместе с полицией поставила его в дурацкое положение, хотя таким путем он по крайней мере узнал, что я до сих пор поддерживаю отношения с Дитером. Он не дал мне даже рта раскрыть, он кричал, что спросил сына и тот во всем признался. Неразборчивость была не самым страшным обвинением, и мало-помалу мы начали ссориться всерьез. Я никак не хотела портить наш день, но его грубость стала до того нестерпимой, что я просто не могла сдержаться. Я ему не жена и не позволю указывать мне, кто у меня может бывать, а кто нет. Дитер, на мой взгляд, очень славный паренек, но еще почти ребенок, и сойтись с ним я не могла бы ни при каких обстоятельствах, хотите — верьте, хотите — нет. Ну да, он пишет мне, звонит, часами поджидает меня, почему бы и не разрешить ему изредка побывать у меня, если он будет себя прилично вести? — Она заглянула в чашку, поднесла ее к губам и допила. — Эгберт, разумеется, об этом и слышать не желает, но я не понимаю, почему я вечно должна со всем соглашаться. Ведь и он почти никогда не делает так, как мне нравится. Часа три мы ругались самым ужасным образом, и тогда он в ярости ушел. Немного спустя явился Дитер и тоже закатил мне сцену… Он приревновал меня к своему отцу, потребовал, чтобы я с ним рассталась, и под конец заявил, что, если я не возражаю, он немедленно на мне женится. Он даже готов бросить институт, чтобы зарабатывать деньги. Он был смешон и нелеп. Мне пришлось его выгнать, потому что он совсем уже вышел из границ и пытался меня поцеловать. Эти мерзкие сцены до того меня измотали, что я после них сразу забралась в постель. У меня разыгралась мигрень, и поэтому я не вышла сегодня на работу.

— Вы намерены расстаться с доктором Николаи? — спросил Крейцер.

— Не уверена, но боюсь, что к этому идет.

Последние слова она произнесла совсем тихо, затем откинулась на подушки, и в глазах ее блеснули слезы. Пошарив под подушкой, она достала оттуда носовой платок, потом взяла со стола флакончик одеколона, капнула на платок и протерла лоб и виски.

Крейцер и Арнольд тем временем разглядывали комнату. Она была не очень большая, но убрана со вкусом. Крейцер встал, чтобы получше рассмотреть объемистую, обтянутую тисненой кожей шкатулку, крышка которой была отделана серебром и перегородчатой эмалью. Похожую он видел однажды в магазине художественных изделий и даже хотел купить, но цена двести пятьдесят марок оказалась ему не по карману.

— А как попал сюда в тот вечер Дитер Николаи?

— Он давно уже просил у меня разрешения зайти ко мне. Ну и в конце концов я разрешила.

— Я не это имел в виду. Я хотел узнать, на чем он приехал?

— Ах, так. На мотоцикле, наверное.

— Какой у него мотоцикл?

— «Ява», кажется.

— А цвет?

— Темно-синий. Почему вы спрашиваете?

Крейцер улыбнулся.

— Да так, по привычке. Когда он уехал?

— Вскоре после восьми. Я обычно всегда выставляю его в это время.

— Как он был одет?

— Господи, да не помню я. Наверное, в костюм и пуловер.

— А еще что? Так ведь на мотоцикл не сядешь.

— Значит, еще пальто и шлем.

— Шлем у него какого цвета?

— Красный, по-моему.

Крейцер кивнул.

— А сколько лет Дитеру?

— Двадцать один, но он выглядит старше своих лет. Он ростом с отца, но поуже в плечах. Ему вполне можно дать и двадцать четыре и двадцать пять.

— Вы говорили, он студент. Где он учится?

— Пединститут. Собирается преподавать физкультуру.

— Он учится в том институте, что в Сансуси?

— Да, за Новым дворцом.

— Чем он занимается в свободное время, когда не молится на вас?

Бригитта Альвердес скривила губы, словно хотела сказать: «Ах, как остроумно», вслух же произнесла:

— Он очень увлечен своим мотоциклом, еще больше интересуют его автомобили, он их здорово фотографирует, на мой взгляд лучше, чем профессиональный фотограф.

Арнольд дернулся, и Крейцер успокоительно положил ему руку на плечо.

— Не знаете случайно, какой у него аппарат? — спросил он с предельно доступным ему спокойствием.

Она покачала головой.

— Понятия не имею. Какая-то штука с двумя объективами.

— Почему он так интересуется машинами, а сам даже не умеет водить?

— Кто это вам сказал? — удивилась она. — Конечно, он умеет.

— Да ну? Значит, я ошибся. А какая у него машина? — Крейцер едва заметно улыбнулся.

Она в еще большем изумлении воззрилась на него и вдруг хлопнула себя по лбу.

— Подловили меня все-таки. — И добавила, вздохнув: — Ну ладно, теперь терять нечего. Он сделал себе дубликат ключа и порой, тайком конечно, ездит на отцовской машине.

— Вы хотите сказать, что доктор Николаи, который замечает каждую пылинку на своей машине, до сих пор об этом не догадался?

— Пока нет. Дитер очень осторожен. Ездит лишь изредка. Прошлой осенью, например, когда Эгберт уезжал на какой-то симпозиум в Западную Германию, Дитер пригласил меня на воскресную прогулку. И заехал за мной на новом «вартбурге». Я очень удивилась и спросила, разрешил ли ему отец брать машину. Тут он мне все и выложил.

— А доктору Николаи вы ничего не рассказали?

— Не будьте так наивны. Во-первых, я не вижу, никаких оснований вмешиваться в их отношения, а кроме того, при этом неизбежно выяснилось бы, что мы ездили вместе с Дитером, чего я, разумеется, никак не хотела, чтобы не ссориться с Эгбертом.

— А почему вы не могли просто сказать, что случайно видели, как Дитер ездит на отцовской машине?

— Нет, господин Крейцер, вы поистине не от мира сего. Вы что ж, думаете, Дитер мне так бы это и спустил? Я ведь была у него в руках. Скажи я про машину, он рассказал бы о нашей поездке. Так, прямо, он мне не грозил, но всем своим видом дал понять… Дал понять, что мы связаны общей тайной… — Она нахмурила лоб, рассеянно играя зажигалкой. — Ну да, раньше я как-то не задумывалась над этим, но теперь я почти уверена, что он не без умысла предпринял эту прогулку. Может, именно таким путем он хотел посеять недоверие между мной и Эгбертом.

Крейцер мрачно глядел на свои ладони и молчал. Наконец он все-таки не вытерпел:

— Вам не кажется, что вы его несколько переоцениваете?

Она подняла брови и глянула в окно.

— Может, и переоцениваю, — тихо сказала она, — но парень и в самом деле на редкость умен. Когда, например, Дитер садится за шахматы с отцом — а Эгберт очень и очень неплохой шахматист, — он играет с ним как кошка с мышкой, а когда захочет кончить игру, он выводит из засады какую-нибудь фигуру — и готово. В шахматах Эгберт против него бессилен.

Крейцер взглянул на часы и поднялся.

— Думаю, на сегодня хватит. Не исключено, что нам еще раз придется к вам обратиться, чтобы занести в протокол некоторые моменты, однако… — Он не договорил и сердито воззрился на Арнольда; тот стоял у письменного стола в стиле бидермайер и бренчал мелочью в кармане. Бренчание прекратилось, и Крейцер продолжал: — Однако кое-что надо еще уточнить. Когда у нас все будет готово, мы вас известим.

Одна монета упала и закатилась под стол. Крейцер обернулся и застыл, с трудом удержавшись от восклицания. Арнольд пробормотал извинение и на коленках полез под стол. Слышно было, как он сопит, как передвигает корзинку для бумаг. Когда он вылез оттуда, галстук у него съехал набок, зато между большим и указательным пальцами была зажата монета.

Они откланялись.

Фрейлейн Альвердес кивнула им с язвительной усмешкой и гибким движением приподнялась с кушетки, обнажив при этом ноги гораздо выше, чем того требовали обстоятельства.

 

19

Когда оба уже сидели в машине, Крейцер, одарив своего коллегу недобрым взглядом, покачал головой и сказал:

— Это было необходимо — ползать на четвереньках под столом из-за какой-то дурацкой монеты?

— Что ж, так было и оставить ей за здорово живешь две марки? — обиженно огрызнулся Арнольд.

— Какая чушь, — буркнул Крейцер, — неужели вы не понимаете, что выставили себя на посмешище? — Он отвернулся и свирепо поглядел в окно.

В мокром сосняке по обе стороны дороги уже растекались сумерки, а с запада гряда за грядой наплывали сизые облака. Изредка между деревьями возникала фигура одинокого грибника с опущенной головой — ни дать ни взять охотничья собака.

Арнольд ухмыльнулся себе под нос, придумывая, как бы половчее возобновить разговор с Крейцером.

— Если в ее рассказе есть хоть половина правды, — начал он, — тогда этот Дитер Николаи — прелюбопытная личность.

— Еще бы. — Крейцер решил сменить гнев на милость. — Еще бы, придется как следует заняться этим молодчиком. Подделка ключей отдает уголовщиной.

— А не вытекает ли из этого, что такой продувной тип способен учинить аферу а-ля Кранепуль?

— Пока нет, — урезонил его Крейцер. — Покамест нам известно лишь то, что рассказала о нем Альвердес. А ее рассказа еще недостаточно для таких смелых заключений.

— Да я просто так предположил. Во всяком случае, совпадения есть прямо удивительные: «ява», молодой пособник, тайно используемый «вартбург» и, разумеется, точное знание графика отцовских дежурств. А если поискать, может и еще что-нибудь выплыть.

— Очень даже может, но не будем предвосхищать события. — Крейцер недовольно повел плечами. — Не пойму, в чем дело, но как-то мне это все подозрительно. Уж слишком хорошо все сходится. Такая расчетливая женщина не даст обвести себя вокруг пальца. При нашей первой встрече она не проговорилась, наоборот, очень искусно умолчала о том, чего не хотела рассказывать.

— Вы не хотите этим сказать, что она с умыслом направила наши подозрения против Дитера?

— Утверждать пока не могу, но зато я знаю, какая она хитрая штучка. Если она замешана в деле, нам надо держать ухо востро, чтобы не оказаться в дураках.

— Значит, вы полагаете, что она замешана? Крейцер пытливо взглянул на своего помощника.

— Я пока ничего не полагаю, я просто считаю это правдоподобным. А почему вы так настойчиво спрашиваете? У вас что, есть свои соображения?

Арнольд примирительно улыбнулся.

— Да нет, не подозрения, скорее предположения. И еще у меня есть просьба: сразу поехать в экспертизу. Может, доктор Фриче еще не ушел домой.

— Не будете ли вы так любезны объяснить мне, в чем дело?

— Это всего лишь попытка, и боюсь, она ни к чему не приведет. Просто, когда мы были у Альвердес, мне пришла в голову одна мысль.

На лице Крейцера отразилось недоумение.

— Какая мысль?

— Вы не обратили внимания на машинку, которая стояла на специальном столике возле письменного?

— Нет.

— На ней лежало несколько листов бумаги. Совсем новая машинка, серая, «Эрика»…

— Черт возьми! Вы полагаете… Почему же вы сразу ничего не сказали? Ведь надо же проверить…

— Я не хотел, чтобы Альвердес почуяла неладное. Ведь без доказательств мы не смогли бы изъять машинку.

— Так.

— А пока мы обзавелись бы доказательствами, машинка могла исчезнуть. Объяснений тут хоть пруд пруди: украли, забыли в автобусе, уронили в речку и так далее и тому подобное. Правда, на суде такие увертки производят не очень хорошее впечатление, но тем не менее вещественное доказательство исчезло и вступает в силу правило: всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого. In dubio pro reo.

Крейцер кивнул.

— Лучше для начала узнать у доктора Фриче, какого цвета была та машинка.

— Да, это дало бы нам какую-то надежду. И тогда уже, в глубине души рассчитывая на успех, я покажу доктору этот образец шрифта.

Арнольд достал из внутреннего кармана куртки сложенный вчетверо лист бумаги, на котором было что-то напечатано, и протянул Крейцеру. Крейцер выхватил лист у него из рук.

— Где вы это взяли? — спросил он.

— В корзине для бумаг. Впрочем, она едва ли заметит — там целая куча таких листков.

Крейцер весело засмеялся, но, когда заговорил, в словах его звучала скрытая горечь.

— Видно, я и впрямь малость придурковат. Меня то и дело кто-нибудь водит за нос.

Арнольд покраснел.

— Я ничего такого не думал. Я просто хотел…

— Да ладно уж, — перебил его Крейцер. — Что тут извиняться. Раз я не сумел угадать, чего ради вы затеяли это представление с монетой, значит, поделом мне. Не ссориться же нам из-за такой ерунды, как говаривала моя мать. — Он засмеялся и вернул Арнольду листок. Потом наклонился вперед, тронул шофера за плечо: — Франц, забрось нас в отдел экспертизы.

— Сам знаю, — буркнул Франц. — Что я, глухой, что ли.

Когда они распахнули дверь кабинета доктора Фриче, в лицо им ударили клубы дыма. Доктор сидел за столом, усиленно дымил и наговаривал в стоящий перед ним диктофон какой-то текст. Он поднял голову, услышав шум распахнутой двери, и нажал стоп-клавишу. Катушки с легким шипением остановились.

За большими окнами, глубоко внизу, мерцали городские огни. Арнольд нажал выключатель около двери и зажег верхний свет.

— Ага, вот это кто, — протянул Фриче. — И у вас, конечно, опять срочное дело.

— Нет, один пустяк. Не можете ли вы сказать нам, какого цвета была машинка, которую украл Першке?

— Конечно, могу. Вот только загляну в картотеку. Одну минуточку…

Он встал и прошел в соседнюю комнату. Звякнула связка ключей, скрипнула дверца шкафа, и вскоре Фриче вернулся с длинным картотечным ящиком. Он водрузил ящик на стол, вынул изо рта трубку, положил в пепельницу и проворно забегал привычными пальцами по ряду карточек. Затем, наполовину вынув одну из них, громко произнес:

— Серая.

Крейцер облегченно вздохнул.

— Ну, тогда мы с чистой совестью можем показать вам образец шрифта.

Арнольд протянул Фриче сложенный лист.

— Хотелось бы узнать, не совпадает ли этот шрифт со шрифтом украденной машинки? Сколько на это понадобится времени?

Фриче развернул лист.

— Пять минут, — сказал он. — Трудность заключается в том, что наш образец взят с абсолютно новой машинки, а в ходе использования каждый шрифт приобретает свои, присущие только ему особенности, которые облегчают идентификацию. — Он взял трубку, воткнул ее в угол рта и начал читать, потом вдруг остановился и поднял глаза: — Странно, текст, оказывается, научный. — Потом он рассмеялся, выдвинул ящик стола и после недолгих поисков достал красную папку, — Чуть было не совершил привычную ошибку: делать выводы, не располагая фактами. Все мой импульсивный характер. К сожалению, я никогда, не избавлюсь от этого недостатка. А теперь все-таки будем придерживаться фактов.

Он раскрыл папку и положил технический паспорт украденной «Эрики» рядом с листком, подобранным у Альвердес. Из кармана он извлек лупу в кожаном футляре и начал скрупулезно сравнивать шрифты. Последовало продолжительное молчание.

Крейцер и Арнольд сперва внимательно наблюдали за Фриче, но, так как его лицо оставалось невозмутимым, не вытерпели и подошли к окну, откуда можно было любоваться панорамой ночного города.

Вдруг Фриче вскочил, так что они даже вздрогнули. Отбросив лупу, Фриче торжествующе воздел руки.

— Поздравляю, поздравляю. Вы напали на след. — И он помахал листом бумаги. — Шрифт совпадает со шрифтом украденной машинки. Конечно, окончательными доказательствами мы будем располагать лишь тогда, когда получим результаты микроскопического исследования, но лично я убежден уже сейчас. Совпадения так очевидны, что сомневаться трудно.

Крейцер в неожиданном порыве с силой хлопнул своего коллегу по плечу и сказал взволнованно:

— Мать честная. Вот это нюх!

 

20

Осенний запах вянущей листвы и влажной земли висел в воздухе. Золотом поблескивало солнце из-за отступающих облаков, и косые лучи отражались в каплях дождя, что сверкали на деревьях парка и в осенней паутине над лужайками. Черный как уголь дрозд выпрыгнул из укрытия, встряхнулся и робко чивиликнул.

Крейцер остановился и загляделся на дрозда, но тот, заметив человека, испугался и улетел. В утренней тишине Крейцер побрел дальше по скрипящему гравию дорожки между рядами темно-зеленых кустов тиса и белых мраморных статуй.

Вот перед ним вырос Новый дворец. Нежной зеленью сверкала медная крыша, экзотические божества из желтовато-коричневого песчаника и высокие стеклянные двери украшали розовый фасад. На длинных, усыпанных гравием террасах в четком строю, как гренадеры, стояли фонари. За дворцом разместились здания педагогического института.

Крейцер взглянул на часы. До конца занятий оставалось несколько минут. Медленно пересек он аллею с пирамидальными тополями, прошел затем вдоль зданий обеих «Коммюн», а когда приблизился к красному кирпичному зданию со стеклянным куполом, — зданию, странно выделяющемуся на фоне других строений и напоминающему скорее вокзал эпохи грюндерства, ему навстречу хлынула толпа студентов.

Он ждал, пока в оживленно дискутирующей группе, состоявшей преимущественно из девиц, не углядел человека, могущего быть Дитером Николаи. Тогда он подошел к Дитеру и попросил разрешения поговорить с ним наедине.

Дитер был молодой человек спортивного сложения, ростом примерно метр восемьдесят пять, с приветливым беззаботным лицом. На нем был тонкий синий пуловер с выпущенным поверх него воротничком рубашки, расклешенные джинсы защитного цвета и плетеные кожаные мокасины. Он вопросительно взглянул на Крейцера и пожал плечами.

— Вам наверняка известно, что машина вашего отца недавно совершила наезд, — так без околичностей начал Крейцер. — В этой связи я хотел бы задать вам несколько вопросов.

Удивление отразилось на лице Дитера.

— А я-то здесь при чем? — спросил он. — Вы из полиции?

— Да. Где бы мы могли спокойно поговорить?

— Не знаю. — Дитер растерянно огляделся. Потом указал кивком на какое-то деревянное сооружение на краю лужайки. — Лучше всего там. Там и скамейка есть.

— Хорошо.

— Только времени у меня мало. Через полчаса у меня семинар по научному коммунизму.

— Тридцати минут хватит за глаза, — успокоил его Крейцер. В маленьком музыкальном павильоне, окруженном рододендронами, стояли белые скамейки. Они сели. Сквозь просвет в кустах виднелась лужайка и ярко-желтый дом под каштанами — некогда королевская конюшня. Крейцер ненадолго закрыл глаза, чтобы вернуть свои мысли в служебное русло.

— Господин Николаи, когда вы были в последний раз у фрейлейн Альвердес? — спросил он.

Дитер очень удивился.

— Вы ведь собирались расспрашивать меня про аварию, не так ли?

— Одно с другим связано. А поскольку вы торопитесь, лучше всего отвечайте непосредственно на мои вопросы.

— Ладно. Я просто так спросил.?

— Вы, вероятно, человек обидчивый. Но к делу: когда это было?

— Позавчера.

— Зачем вы к ней приезжали?

— Ни за чем. Хотел поболтать с ней.

— И это все? — спросил Крейцер.

Дитер состроил озабоченное лицо.

— Я в нее влюблен, мы оба совершеннолетние и не состоим в родстве. Какое дело полиции до этого?

— Ваши чувства к фрейлейн Альвердес нас нисколько не занимают.

— Что же тогда?

— Вы ничего не приносили ей в воскресенье?

— Приносил? Ах да, мою машинку. Бригитта попросила ее, чтобы перепечатать что-то для своего шефа.

— Откуда у вас эта машинка, господин Николаи?

— Да понимаете, — Дитер хмыкнул и смущенно пожал плечами, — это совершенно фантастическая история. А если говорить коротко, я ее нашел.

— Вы не могли бы рассказать эту фантастическую историю поподробнее?

— Несколько месяцев назад, не то в начале, не то в середине июля, я заглянул вечером в приемную отца. Хотел взять какой-нибудь журнал. И под одним из стульев обнаружил машинку. Почти новую. А мне уже давно хотелось завести такую вот, портативную, потому что с ней вся эта лекционная писанина будет выглядеть аккуратнее и мой фотокаталог тоже. Я спросил у отца, отец ее не признал. Карла, наше хозяйственное чудо, тоже ничего не знала. На другой день я спросил у фрау Зингер, это сестра, которая помогает отцу вести прием. С тем же успехом. Она не знала, чья это машинка и как она попала к отцу в приемную. Мы составили объявление, что, мол, найдена пишущая машинка и так далее, одно повесили на воротах, другое — в приемной. Вдобавок фрау Зингер опросила всех пациентов, которые были в тот день, и никто ничего не знал. Прошел месяц, владелец так и не объявился, и тогда я счел эту историю божьим промыслом, взял машинку себе и с тех пор пользуюсь.

— Звучит и в самом деле фантастически, — сказал Крейцер, не скрывая своего недоверия. — Но если предположить, что все сказанное вами — чистая правда, тогда вы повинны в сокрытии находки.

— Господи, — вздохнул Дитер и возвел очи к небу с выражением тоски, — что я еще мог сделать? Бежать в полицию, лишь бы избавиться от машинки?

— Существует еще бюро находок.

— Возможно. Но я понятия не имею где. А кроме того, я был уверен, что сделал все, чтобы хозяин мог получить свою машинку обратно, хотя в глубине души подозревал, что он вовсе не желает ее получить. Понимаете, машинка — это вам не брючная пуговица, человек должен вспомнить, где и когда он ее оставил, и тот, кто дорожит ею, постарается разыскать. Поскольку ничего подобного не случилось, остается предположить, что владелец не желает получать ее обратно. Можете взять ее себе.

— Уже взяли. Вчера вечером машинка была изъята у фрейлейн Альвердес.

Дитер поднял брови и посмотрел вдаль. Крейцер рассердился. Он ждал другой реакции.

— Мне можно идти или за сокрытие находки полагается тюрьма?

Крейцер задумчиво посмотрел на парня. Он не понимал, что это означает — то ли протест несправедливо заподозренного человека, то ли наглость.

— Мы еще не кончили, — сказал он. — А в прошлую среду, в тот вечер, когда произошел наезд, вы тоже были у фрейлейн Альвердес?

— По-моему, да.

— С какого часа и до какого?

— Примерно с шести до восьми.

— А вы не могли уйти в половине восьмого?

— Мог, так точно я уже не помню.

— Чем вы занимались, когда ушли от фрейлейн Альвердес?

— Наверно, поехал домой.

— Вот как? А согласно показаниям вашей домоправительницы, вы попали домой без малого в девять. Как вы могли добираться полтора часа, когда там всего двадцать минут езды?

Дитер смолк, призадумался.

— Ах да, вспомнил, я еще просто немного поездил. Я очень люблю ездить.

Крейцер некоторое время смотрел перед собой застывшим взглядом.

— Как вы были одеты в тот вечер?

— Ей-богу, это смешно. Вы расспрашиваете меня так, будто в чем-то подозреваете. Ну, будь по-вашему. Наверно, я был одет как обычно: серый костюм, пуловер, защитного цвета плащ.

— Мы слышали, что вы иногда ездите на «вартбурге». А как ваш отец, согласен?

Дитер промолчал, достал из кармана связку ключей, принялся их перебирать. Наконец нерешительно ответил?

— Нет, не согласен. Он просто ничего об этом не знает;

— А как вы попадаете в машину?

— Очень редко — лишь когда отец уезжает.

— Он оставляет вам ключи?

— Нет, он берет их с собой, — нехотя отвечал Дитер. Вот почему я… — Он замялся.

Крейцер ждал. Он видел, как Дитер беспомощно ерзает на скамье, как дергаются его пальцы, теперь уже с трудом удерживающие связку.

— Я сделал дубликат, — наконец процедил он сквозь зубы.

— Это как же?

— Очень просто: я часто бываю у своего дружка, его зовут Бруно Гехт. Отец Бруно держит авторемонтную мастерскую. После работы мы там возимся со своими мотоциклами, мы с ним состоим в мотоклубе. А по стенкам висят целые связки ключей от «вартбургов», вот я и отыскал себе парочку подходящих.

— А что вы делаете со спидометром во время таких ездок?

— Вам и это известно? Хотел бы я знать откуда? — Он спрятал в карман связку ключей и задумчиво потер себе лоб. — А впрочем, все равно. Ну так вот. Спидометр я прокручиваю назад ручной дрелью — гибкий тросик отсоединяю, нижний его конец сую в сверлильный патрон вместо сверла и начинаю крутить дрель против часовой стрелки.

При этом километраж бежит в обратную сторону. Несколько минут возни, и вы имеете на спидометре то же число километров, какое было, а тросик снова присоединяется куда нужно.

— Изобретательный вы человек.

Дитер презрительно отмахнулся.

— Это доступно каждому, кто хоть немного смыслит в машинах. Проще бы отсоединить тросик перед поездкой, но тогда сама поездка не доставит такого удовольствия.

— А вдруг с вами что-нибудь случится? Подумайте, как легкомысленно и безответственно ездить, не имея прав.

Дитер наклонился вперед, достал из заднего кармана черную обложку, раскрыл ее, и Крейцер увидел шоферские права.

— Я давным-давно сдал экзамен, но, поскольку отец был категорически против, я сохранил это событие в тайне.

Крейцер взял книжечку у него из рук, разглядел — все правильно, закрыл, отдал обратно.

— В тот вечер, когда произошел несчастный случай, вы ездили к фрейлейн Альвердес на машине? Правильно?

— Откуда вы взяли? — Дитер изумленно воззрился на него и вскочил. — Это ложь! Кто вам наплел такую ересь?

— На чем же вы тогда приехали в Вильгельмсхорст?

— На мотоцикле, разумеется.

— Какой у вас мотоцикл?

— «Ява» двести пятьдесят.

— А цвет?

— Темно-синий, сиденье светло-желтое.

— Шлем у вас случайно не красный?

— Красный, но я не вижу связи…

— И комбинезон кожаный у вас тоже есть?

— Само собой, что ж тут такого?

Крейцер не ответил. На скулах у него забегали желваки, он опустил голову и, нахмурившись, смотрел в землю.

— Вы не знаете некоего Вольфганга Першке? Ему семнадцать лет, а живет он в Тельтове.

Дитер покачал головой.

— Першке? Нет, не припомню. Имя, во всяком случае, мне ничего не говорит. А откуда я должен его знать?

— Я просто спросил, — ответил Крейцер. — Мы тщательнейшим образом проверим ваши показания. Если вы не на все вопросы дали мне точные ответы, меня всегда можно застать в окружном управлении, чтобы внести необходимые коррективы. Так что поразмыслите на досуге хорошенько. Вы еще очень молоды, в молодости нетрудно ошибиться, это не беда, вот если у человека не хватает мужества исправить свою ошибку — это беда настоящая. И еще одно: мы сейчас вместе с вами пойдем в институт и вы на несколько часов отпроситесь с занятий. Вы нужны мне для опознания. А кроме того, я хотел бы в вашем присутствии осмотреть ваше фотоснаряжение. — Он пытливо взглянул на Дитера. — Ну как, хотите что-нибудь добавить?

При этих словах Крейцер поднялся. Теперь они оба стояли и в упор глядели друг на друга. Дитер не отвел глаз. Он смотрел с тревогой, удивлением и даже вызовом. Ни сознания вины, ни страха в его взгляде не было.

— Нет, — твердо сказал он. — Я ничего не могу добавить! Кроме одного: не понимаю, чего вы вообще от меня хотите?

— У вас есть среди прочих фотоаппарат «Пентина ФМ»?

— Нет. У меня один аппарат «Экзакта».

Крейцер опять испытующе поглядел на него.

— Ну ладно, — сказал он после небольшой паузы. — Это мы проверим, — и, повернувшись, направился через кусты к дороге, ведущей в институт.

Дитер следовал за ним, засунув руки в карманы.

 

21

— Совершенно ясно, — сказал Крейцер, — что машинка Дитера Николаи и есть та самая, которая была полгода назад похищена в универмаге. Именно на ней надпечатывали адрес на конверте, который был оставлен псевдодоктором у Кранепуля. Экспертиза это доказала. Дитер все отрицает. И «Эрики» он не крал, и конвертов не надпечатывал, и вообще ничего не знает про аферу с Кранепулем. Ну, что вы можете сказать по этому поводу?

Арнольд задумчиво помешал ложечкой в чашке и ответил не сразу. Они сидели в Тельтове, в маленьком ресторанчике, полупустом в этот ранний час.

— Сперва мне хотелось бы узнать, чем кончилась очная ставка с Кранепулем и допрос медсестры.

— Да ничем. Кранепуль ничего не мог сказать с уверенностью. Он, правда, допускает, что Дитер и есть тот самый мотоциклист, но не ручается. За те несколько минут во дворе он его не очень-то разглядывал и лица не запомнил, поскольку не мог предвидеть, какое значение приобретет эта встреча. В результате мы имеем «не исключено». Чего недостаточно, чтобы уличить Дитера, но недостаточно и для того, чтобы снять с него подозрение. А помощница доктора фрейлейн Зингер в основном подтверждает показания Дитера относительно появления машинки. Но помимо того, она утверждает, что после окончания приема убирала комнату и при этом никакой машинки не обнаружила. Следовательно, она считает маловероятным, чтобы ко времени уборки машинка уже была там, хотя ничего не может сказать с уверенностью. Итак, у нас есть на выбор три версии. Либо машинку забыл один из пациентов, а фрейлейн Зингер не заметила ее при уборке, либо кто-то из домашних — или по меньшей мере имеющих туда доступ — поставил ее по окончании приема, либо — это третья версия — Дитер сам туда ее принес, чтобы иметь своего рода алиби. Если он действительно вынес ее с дачи стариков Першке, он же не мог прямиком принести ее в комнату. Ему нужно было правдоподобное объяснение — по меньшей мере для домашних, — откуда у него взялась машинка. Если взглянуть с этой точки зрения, идея насчет приемной очень и очень недурна. Правда, домочадцам могло показаться странным, что кто-то просто-напросто забыл новехонькую машинку и потом не вернулся за ней, но зато против Дитера не возникло и тени подозрения. Я просмотрел список пациентов, которые в тот день были у Николаи. Среди них нет ни одного, кого можно как-то увязать с нашим делом.

— А что дал осмотр фотолаборатории Дитера?

— Ничего, что можно было бы как-то использовать. Никакой «Пентины», с тех пор как мы с ним разговаривали, он ни на минуту не оставался один и, следовательно, не имел возможности перепрятать камеру. Но ведь не дурак же он. Самое позднее после первого нашего визита к доктору Николаи он должен был ждать обыска и, если «Пентина» была у него, мог сто раз перепрятать ее.

— Да, но если он спрятал камеру, ему следовало также спрятать и машинку. Это же логично.

— Он и спрятал. Отнес ее к Альвердес. Считал это надежным местом. Не мог же он предположить, что у вас сработает шестое чувство. Уж не говоря о том, что это все-таки счастливое совпадение. Не скажись Альвердес в тот день больной, наш разговор прошел бы в институте — и не видать бы нам «Эрики» как своих ушей.

Арнольд допил кофе и переставил чашку на соседний столик.

— Это верно, — согласился он. — Да и Альвердес, когда я вчера вечером изымал у нее машинку, сказала, что Дитер сразу предложил ей «Эрику», как только она упомянула, что ей надо перепечатать какой-то текст для доктора Вейнтраута, а в институте, мол, никак не выберешь времени.

— А вы спрашивали доктора Николаи, почему он вчера, когда я снимал у него образцы шрифта, ни словом не обмолвился о машинке своего сына? Я ведь очень четко спросил, есть ли в доме другие машинки, кроме этой.

Крейцер кивнул.

— Да, он дал нехитрое, но убедительное объяснение: случай с машинкой произошел целых полгода назад, да ему не так уж и подробно докладывали, он попросту о нем забыл.

— Ничего не поделаешь, придется поверить ему. Трудно допустить, что в этом деле отец и сын действуют заодно.

— И я так думаю, — сказал Крейцер, — впрочем, давайте по порядку рассмотрим обстоятельства, которые свидетельствуют против Дитера Николаи. Начнем с фактов. Он точно знал, когда у отца ночное дежурство, — это раз. Он умеет водить «вартбург», и у него есть ключи от машины — это два; у него обнаружена машинка, которой пользовались мошенники, — это три; у него есть темно-синяя «ява», красный шлем и серый кожаный комбинезон; Кранепуль допускает, что именно Дитер был одним из аферистов; сам Дитер не может правдоподобно объяснить, как попала к нему машинка; и наконец, у него нет алиби на те часы, когда мошенники были у Кранепуля. Из этих фактов складывается следующая картина: Дитер Николаи тайком пользуется машиной своего отца. Поскольку и для этого, и для таких дорогостоящих увлечений, как фотография и мотоцикл, требуется много денег, он сам — или по чьей-то подсказке — додумался использовать машину и имя отца для выгодной аферы. Вместе со своим сообщником он тщательно все подготовил. Они помещают объявление в газете, условливаются о встрече с Кранепулем, выяснив предварительно, когда у доктора дежурство, надпечатывают на «Эрике» конверт, что, во-первых, избавило Николаи от необходимости писать адрес от руки и тем облегчить опознание, а во-вторых, лишний раз убедило Кранепуля в подлинности Лжениколаи.

— Минуточку! Ведь марка на конверте погашена бранденбургским штемпелем. Значит, его именно там опустили в ящик.

— Не обязательно опустили. Марку можно проштемпелевать и на пустом конверте — так поступают филателисты. Кроме того, остается еще возможность: письмо действительно пришло на имя доктора, но Дитер тайно вытащил письмо из домашнего почтового ящика — он ведь знал, когда оно придет. А уж отправить письмо из Бранденбурга не составляет при наличии мотоцикла никакого труда.

— Верно. Теперь я и сам вижу.

— Продолжим развивать нашу версию. Вечером того дня, когда был совершен наезд, Дитер сперва побывал у Альвердес, которая живет всего в нескольких километрах от дома Кранепулей. От нее он прямиком направился к Кранепулям. Правда, это не дает ему полного алиби, но на случай, если его кто-нибудь видел в тех местах, визит к Альвердес может служить каким-никаким объяснением. Расследование, которым мы занялись после несчастного случая, вскрыло аферу раньше, чем они предполагали. Поскольку наши подозрения вначале были направлены на доктора Николаи, у Дитера было время унести машинку из дома и по возможности уничтожить следы. Остаются открытыми следующие вопросы: кто Лжениколаи? Существует ли связь между Дитером Николаи и Вольфгангом Першке? Если да, то была ли у Дитера возможность унести машинку из садового домика? Куда девался фотоаппарат «Пентина»? Кто подбросил «Эрику» в приемную и зачем? Какую роль во всей этой истории играет Бригитта Альвердес? Почему она «проговорилась», что Дитер ездит на «вартбурге» и обзавелся для этой цели поддельным ключом? Правдивы ли ее показания насчет костюма Дитера в тот вечер или она с ним сговорилась?

Крейцер замолчал, так как официантка принялась убирать посуду, а когда она ушла, продолжил:

— Что вам удалось узнать о Вольфганге Першке?

— Целую кучу подробностей, — ответил Арнольд. — До ограбления Першке жил в Тельтове у деда с бабкой, по Рульсдорферштрассе, восемнадцать. Учился в школе — до седьмого класса. Потом поступил учеником садовника, но из-за частых прогулов был уволен. Потом устроился грузчиком к торговцу углем. К этому периоду он, по рассказам, уже состоял в тельтовском мотоклубе. С четырнадцатого марта сего года он содержится в исправительно-трудовой колонии. Там ни в чем дурном не замечен, не позволил себе за все время ни одной самовольной отлучки и по работе взысканий не имеет.

— Ну хорошо, а теперь посмотрим, что можно узнать у деда с бабкой.

 

22

Многоквартирный дом представлял собой мрачную узкогрудую коробку, с фасада которой местами отвалилась штукатурка. Уныло и одиноко торчал он между заброшенным садом и пустырем. На пустыре дотягивали свой век старые косилки и телеги.

Супруги Першке проживали на пятом этаже, под самой крышей. Седая маленькая женщина с увядшим лицом провела Крейцера в комнату.

— Альфред! — окликнула она. — Тут опять пришли из полиции насчет нашего Вольфганга.

В высоком кресле у окна сидел мужчина в черном костюме, наполовину закрытый журналом филателистов. Журнал медленно опустился на колени. Дряхлый старик поглядел на гостей поверх очков и сказал:

— Мы не желаем иметь с этим негодяем ничего общего. Моего порога он больше не переступит. Если он сбежал, сюда ему дорога заказана. Напрасно вы карабкались на пятый этаж.

Полуотвернувшись, он разгладил истрепанный журнал, дрожащей рукой в коричневых пятнах достал из нагрудного кармана шариковую ручку и начал что-то подчеркивать в журнале.

Комната была так плотно набита мебелью, что свободного места в ней почти не оставалось. Возле одной стены стояла двуспальная кровать, покрытая красным стеганым одеялом. Над кроватью висела олеография, показывающая, как Спаситель въезжает на осле в некий город и народ машет ему пальмовыми ветвями. Угол за кроватью занимала высокая — до потолка — темно-зеленая изразцовая печь, вся в лепных завитушках. На другой стороне комнаты стояли плюшевый диван, стол и два стула с высокими спинками. Между кроватью и столом оставался узкий проход. На комоде стоял приемник военных времен; место, где полагалось быть свастике, было заклеено пластмассовым слоном.

Фрау Першке придвинула Крейцеру и Арнольду стулья.

— Муж вовсе так не думает, — пробормотала она, — но с мальчиком ему и впрямь несладко пришлось.

— Слышать не желаю про этого уголовника! — вскричал старик.

— Альфред, успокойся! — взывала жена.

Старик яростно швырнул журнал на пол.

— Я говорю, что он такой же подонок, как и его отец.

Лицо старика застыло. Он отвернулся к окну и глядел через щель между тюлевыми гардинами на голые поля и луга. Фрау Першке присела на край дивана, сложила руки на коленях, опустила глаза и начала рассказывать тонким, жалобным голосом:

— Скрывать нечего, мы не любим об этом говорить, душа-то болит, сами понимаете, а разговоров и в свое время было достаточно. Да, Эрна покончила с собой, едва мальчик родился на свет. Слишком она была молодая, не вынесла позора да оговоров. Все в нее тыкали пальцем. У мужа моего за всю жизнь ни пятнышка на добром имени — и вдруг такая напасть! Он не смог это выдержать. Может, он отнесся к ней слишком строго, а я все причитала над ней, квартирка у нас была крохотная, еды в обрез. Вот она и бросилась под поезд. На нас лежит не меньше вины, чем на ней.

— Перестань говорить вздор про мою вину! — решительно вмешался старик. Пальцы его судорожно вцепились в вырез жилета, запавшие губы дрожали, подбородок все время двигался. — Меня это не касается, не касается. Я пятьдесят лет честно делал свое дело и никому ничего не должен. Я не позволю себя упрекать, тебе тоже не позволю, запомни раз и навсегда. — Он тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. Из водянисто-голубых глаз за толстыми стеклами очков выкатились две слезы и побежали по впалым щекам.

Жена глянула на него, потом снова опустила взгляд на свои руки. На ее скорбном лице появилось сострадание. Она вздохнула и тихо промолвила:

— Конечно, он прав, когда так говорит. Дожив до старости, начинаешь понимать, что по-своему прав каждый. Во всем воля божья, мы должны с покорностью принимать свою судьбу. Против судьбы человек бессилен.

— Мы не затем пришли, чтобы бередить ваше горе, — заговорил Крейцер. — Насколько нам известно, Вольфганг сейчас ведет себя примерно. Но вы, по всей вероятности, помните, что тогда из вашей дачи исчезли пишущая машинка и фотоаппарат. Мы отыскиваем эти предметы и хотели бы кое о чем у вас узнать.

Старик неумолимо глядел в окно, но старушка кивнула.

Крейцер продолжал:

— Не приходилось ли вам слышать от Вольфганга такое имя: Дитер Николаи? Не был ли Вольфганг знаком с этим молодым человеком?

Фрау Першке задумчиво посмотрела на свои руки и отрицательно покачала головой.

— Что-то не припомню.

— Вольфганг состоял в мотоклубе?

— Да, состоял. Он был прямо помешан на мотоциклах, даже диплом получил один раз. У Акселя, его дружка, был свой мотоцикл. Они ходили в клуб вместе. А потом поссорились, и у Вольфганга пропала охота, потому что своего мотоцикла у него не было. Ходить в клуб просто так ему не хотелось, вот он и просил то у одного, то у другого, чтоб дали поездить.

Старушка подошла к комоду, выдвинула верхний ящик, извлекла оттуда грамоту и с гордостью протянула ее Крейцеру, который принялся ее рассматривать, держа так, чтобы и Арнольд тоже мог поглядеть.

Грамота была выдана тельтовским мотоклубом активному члену Вольфгангу Першке, занявшему второе место в соревновании.

Крейцер встал и подошел к фрау Першке, которая все еще рылась в комоде. Он положил грамоту на приемник и при этом скосил глаза в выдвинутый ящик. В ворохе всевозможных бумаг там лежала стопка фотографий, а из стопки выглядывал уголок цветного снимка. Крейцер спросил, нельзя ли взглянуть на эту фотографию. Фрау Першке растерянно кивнула, и он вытащил фотографию из пачки. Это был групповой снимок членов мотоклуба, сделанный во время какого-то спортивного мероприятия в октябре прошлого года, как о том сообщала подпись.

— А Вольфганг здесь есть? — спросил Крейцер, передавая снимок фрау Першке.

Ее глаза скользнули по снимку, и она указала на лицо в предпоследнем ряду.

— Вот он, с черными звездочками на белом шлеме.

Крейцер перегнулся через ее плечо, а Арнольд подошел с другой стороны. После минутного молчания Крейцер воскликнул:

— А вот и он, наш друг спортсмен!

Впереди слева, за лежавшим на траве мотоциклом, стоял на коленях Дитер Николаи в сером кожаном комбинезоне, шейном платке и с красным шлемом под мышкой, за ремень шлема были засунуты перчатки с крагами.

— Вы не разрешите взять этот снимок на несколько дней?

На лице фрау Першке мелькнула тень, она протянула руку за снимком, но передумала, опустила руку и сказала неуверенно:

— Хорошо, берите. Но пообещайте, что непременно вернете. Это память, а у нас так мало карточек мальчика.

— Не тревожьтесь, госпожа Першке, мы переснимем и немедленно вернем, — заверил ее Крейцер. Он указал на Дитера Николаи: — Вам знакомо это лицо? Может, вы когда-нибудь видели Вольфганга с этим молодым человеком?

Фрау Першке надела очки с тонкими гнущимися дужками и вгляделась в снимок.

— Не думаю, — сказала она, — к Вольфгангу вообще мало кто ходил из друзей. Тесно у нас, да и муж на это косо смотрел. К нам изредка заходил только Аксель. А этого я ни разу не видела.

— Не беда, — сказал Крейцер, — по фотографии мы можем заключить, что они по крайней мере встречались в клубе, — значит, были знакомы. Если вы не возражаете, мы хотели бы посмотреть ваш садовый участок.

Старичок в кресле вдруг словно пробудился ото сна. Он повернул к ним голову, скрипуче прокашлялся и сказал:

— Это мой участок, спрашивать надо у меня.

— Не позволите ли вы нам осмотреть ваш участок?

Старик пристально посмотрел на Крейцера поверх очков. Подбородок у него непрерывно двигался. Лицо вдруг утратило упрямое, ожесточенное выражение.

— Ключи на кухне, на доске, — сказал он. — Достань их, жена.

Фрау Першке открыла дверь на кухню, и в комнату ворвалось облако щелочного пара.

— Слишком мы стары, чтобы держать сад, — вдруг заговорил старик. — Раньше у нас был образцовый сад, а теперь он одичал и заглох. Я не могу больше делать тяжелую работу. Арендовать его никто не хочет. Люди стали сытые и обленились.

Фрау Першке вернулась из кухни с ключами в руке. Их было два: один — от дверей, другой — маленький — от замка на калитке. Она передала ключи Крейцеру, тот некоторое время держал их на ладони, потом сунул в карман.

— Вы не скажете, как лучше туда добраться?

— Это в Штансдорфе, Грюнервег, шестьдесят один. Раньше мы ходили туда пешком, прямо через поле. — Он слабо махнул рукой в сторону окна. — А вы можете доехать на автобусе. До трактира. Там выйдете и пойдете налево, вверх по холму. С холма сразу увидите садовые участки и свернете во второй проход налево. Это и будет Грюнервег. Вначале дорога там засыпана шлаком, а потом начнется песок и глина. Наш участок в конце дороги, примерно с полкилометра, на левой стороне. На воротах номер, так что ошибиться нельзя.

 

23

Изгородь из побуревших жердин ограждала участок со стороны дороги. Несколько опорных столбов насквозь прогнили. Кое-где изгородь завалилась, и только одичавший кустарник не давал ей окончательно упасть. Калитка до того перекосилась, что запереть ее на обычный врезной замок было уже невозможно, поэтому между столбиками пропустили цепь, а концы цепи соединили висячим замком, изрядно пострадавшим от непогоды. Крейцер отпер замок, толкнул калитку, жалобно заскрипевшую всеми петлями, и они вошли на участок. Грядки заросли травой, сухие стебли кукурузы шуршали на ветру. По правую руку вдоль границы с соседним участком, который выглядел не менее запущенным, тянулся ряд высоких берез.

Домик стоял в глубине сада. Был он деревянный — доски сохранили еще кое-где следы некогда покрывавшей их зеленой краски, — на каменном фундаменте, четырехскатная крыша крыта коричневым толем. Вдоль передней стены протянулась терраса с перилами из неструганой березы и скамейкой из того же материала. На торцовой стене, увитой ветвями ползучих роз, находилась дверь. Когда Крейцер хотел ее отпереть, он заметил, что она взломана, полуоткрыта и дверной косяк раскрошен в щепы. Кто-то взламывал ее, и к тому же совсем недавно: дерево на изломе еще не заветрилось. В доме было две комнаты: сразу как войдешь — кухонька, а из нее через раздвижную дверь вход в жилую комнату. В кухне стояла плита из белых изразцов, над плитой узкое отверстие, скорее люк, чем окно, через которое проникало немного света. Кухонный стол, два стула и старый посудный шкафчик довершали меблировку. Дверцы шкафа были распахнуты, на полках оставалось несколько запыленных тарелок, чашек и кружек, зато на полу валялось множество осколков битой посуды между лопнувшими пакетами с мукой, сахаром, крупой.

Комната тоже носила следы жестокого разгрома. Окно раскрыто, стекла выбиты, гардины изодраны в клочья и набухли от дождя. Воздух сырой и затхлый. Обивка дивана исполосована ножом, из него лез конский волос, и весь пол был тоже усыпан волосом. Овальный столик лежал на боку. Единственная резная ножка не пережила падения, источенное жучком дерево надломилось под самой столешницей. На потемневших обоях над диваном выделялся светлый четырехугольник. Картина, еще недавно там висевшая, валялась в углу, между диваном и комодом. Обломки позолоченной рамы и осколки стекла пропороли тонкое паспарту, приведя тем самым хоровод нимф на лесной поляне к горестному, хотя, может быть, и не совсем незаслуженному концу. Комод, фанеровка которого от сырости отстала и пошла трещинами, был выпотрошен. Ящики выдвинуты, их содержимое вывернуто на пол, жестяные коробки с уже легендарными надписями «Маноли» и «Мурати», наполненные ржавыми винтиками, гнутыми гвоздями, перегоревшими пробками, поломанным инструментом, проволокой, мелом, валялись вперемешку со старыми штанами, рваными сорочками и прочим хламом: патентованными лукорезками, консервными ножами, бутылочками и баночками со сгнившим содержимым, ампулами, коробками — все сплошь отбросы, старье.

Крейцер и Арнольд растерянно переглянулись, покачали головой и принялись носками ботинок ковырять в этом помойном натюрморте со смешанным чувством любопытства и отвращения. Первым пришел в себя Арнольд.

— Счастье маленького человека, — промолвил он, — вот развалины счастья покамест дымятся, а остатки уже никуда не годятся.

Крейцер наморщил лоб, насмешка показалась ему в этих обстоятельствах не совсем уместной.

— Боюсь, вы из тех, кто для красного словца не пощадит и родного отца. Но когда видишь, как набезобразничали здесь хулиганы, ваша шутка кажется безвкусной.

— А жизнь — она тоже порой бывает безвкусная, — сопротивлялся Арнольд.

Крейцер взглянул на него.

— Это не оправдание. Вы чуть ли не радуетесь. — Он пожал плечами. — Может, я и старомоден, но мне этот ваш цинизм не по нутру. А теперь скажите, что это все, по-вашему, означает? Случайность?

— Думаю, да. Заброшенные домики довольно часто взламывают. Я нередко с этим сталкивался, когда гулял по отдаленным поселкам.

— А по-моему, тут систематично и планомерно искали какие-то конкретные вещи.

— Тоже не исключено. Люди по легкомыслию нередко оставляют в своих дачных домиках ценные вещи — часы, приемники, фотоаппараты. Именно надежда на богатую добычу и привлекает стервятников.

— Наверно, вы правы. Во всяком случае, старикам Першке надо об этом сказать. Может, они пожелают заявить в полицию.

Крейцер, как сумел, закрыл окно, и, переступая через обломки, они выбрались в сад. Трава вокруг домика была истоптана множеством ног, следы разбегались во все стороны по запустелым грядкам. Тропинка, которая выглядела так, будто по ней постоянно ходят, пересекала участок наискось, убегала сквозь дыру в бирючинной ограде, замыкавшей сад с задней стороны. Метрах в двухстах от этой ограды сияла яркими красками островерхая крыша небольшого домика, по виду это был здесь единственный дом, где круглый год жили люди. По фасаду карабкались пестрые листья винограда, в середине поблескивало окно.

Крейцер еще раз обежал участок пытливым взглядом, но не обнаружил ничего достойного внимания. Подозвав Арнольда, он сказал:

— Давайте заглянем к соседям. Авось найдем кого-нибудь, с кем можно поговорить.

Они вышли на тропинку, протиснулись между кустами бирючины, осторожно, чтобы мягкие черные ягоды не оставили пятен на костюмах, и оказались на соседнем участке. Ограды здесь вообще не было, лишь несколько заржавевших железных труб указывали то место, где она когда-то стояла. Кусты можжевельника и полузасохшие фруктовые деревья еще пытались хоть как-то сопротивляться натиску крапивы и пырея. Тропинка вилась сквозь эти заросли и вливалась в песчаную дорогу.

Выйдя на дорогу, Крейцер и Арнольд увидели прямо перед собой дом, к которому они направлялись. Дом был аккуратный и ухоженный. Штакетник покрыт морилкой, живая изгородь вдоль забора недавно подстрижена. На газоне позади дома под пестрым зонтом стоял столик и несколько садовых стульев. Сбоку проходила широкая подъездная дорога, которая вела к мастерской, на задний двор. Там в два ряда стояли «вартбурги», «трабанты» и «Ф-9». А за скоплением автомобилей расположилось низкое строение в виде буквы Г. Хвостик буквы примыкал к дому. Строение имело большие застекленные окна и раздвижные двери. Часть его была закончена совсем недавно и еще не покрашена. Ворота двора стояли на запоре. К ним были прикреплены две таблички. Одна белым по синему сообщала: «Техническое обслуживание «вартбургов», другая, светлая алюминиевая, — «Герман Гехт, автомеханик».

— Я ведь был здесь на прошлой неделе, — вспомнил Крейцер. — Мы тогда разыскивали по всем мастерским «вартбург», потерпевший аварию.

Они стояли перед калиткой, от которой короткая бетонированная дорожка вела к дверям дома. Рядом со звонком и литыми чугунными буквами «Гехт» была укреплена черная дощечка с надписью «Вальдемар Кривиц».

Арнольд прочел и с удивлением посмотрел на Крейцера.

— Странное совпадение. Здесь живет Вальдемар Кривиц, тот самый, который чинил машину доктора Николаи!

— Ничего странного, — засмеялся Крейцер. — Кривиц мне еще на той неделе рассказал, что живет в доме своего зятя. Доктор Николаи и познакомился с ним у Гехта, где ему и по сей день делают крупный ремонт. — Он на минуту умолк. — А в общем, это здорово получилось. Вдруг Кривиц дома? Мы могли бы получить у него некоторые сведения о Дитере Николаи. Не исключено, что он знает что-нибудь про семейство Першке и их дачу. Ну-ка, нажмите; звонок.

Дверь отворилась почти сразу, и из нее высунул голову, паренек в спецовке, сплошь заляпанной черными масляными пятнами. У него было мягкое, какое-то детское лицо. Гостей он встретил неприветливо — шмыгнул носом, но не произнес ни звука.

— Мы хотели бы поговорить с господином Кривицем. Он дома? — спросил Крейцер.

Паренек пожал плечами.

— Не знаю. Наверно, спит. А чего вам надо?

Крейцер открыл калитку, и они прошли по бетонным плитам дорожки, а потом поднялись на крыльцо. Взгляд паренька стал еще неприветливее. Он сердито поджал губы и повторил:

— Спит он. Неужто непонятно? Я его будить не стану. Он, знаете, как озлится?

— Дело важное, — сказал Крейцер, — попытайтесь все-таки разбудить его. Можете передать, что с ним желаете побеседовать лейтенант Крейцер. Он меня знает.

— Лейтенант? Без мундира?

На детском лице мелькнул какой-то проблеск мысли. Удивление сменилось недоверием. Наконец до него дошло:

— Так вы из полиции?!

Крейцер и Арнольд не ответили.

Детское лицо отличалось редкостной переменчивостью. Секунду назад оно было недовольным и упрямым и вдруг почти без всякого перехода стало смиренным и по нему во всю ширь расплылась слащавая, раболепная улыбка.

— Я слетаю наверх, скажу ему… Вы только секундочку подождите…

Он шаркнул ногой и исчез за наборной деревянной дверью. Подхваченная сквозняком дверь бесшумно распахнулась. Крейцер и Арнольд увидели переднюю, застеленную красными джутовыми половиками. Зеркало на низком подзеркальнике, подставка для зонтов, вешалка — все красного цвета — помещались в нише за дверью. Подальше, возле окна, выходившего в сад, начиналась винтовая лестница на второй этаж. В передней были три двери, одна из них застеклена сверху матовым стеклом. Эта дверь была неплотно прикрыта, из-за нее доносилась музыка, звяканье тарелок, запах кофе. Потом музыка оборвалась и диктор с напускной беспристрастностью в голосе начал распространяться насчет «видов на урожай в зоне». Щелкнула ручка, голос умолк, дверь закрыли изнутри.

На втором этаже с грохотом захлопнулась дверь, и паренек кубарем скатился по лестнице. Левая щека пылала огнем, в глазах стояли слезы. Он с трудом сдерживал рыдание.

— Можете подняться, — сказал он сдавленным голосом и исчез за серой дверью.

Крейцер и Арнольд вступили в переднюю, закрыли входную дверь, подошли к лестнице. Крейцер приоткрыл серую дверь. За дверью оказалась полутемная мастерская, в которую надо было спускаться по бетонным ступеням.

Паренька нигде не было видно, зато было слышно. Он бушевал где-то в дальнем конце мастерской, бранился как каторжник и, судя по звукам, играл в футбол пустыми ведрами.

Крейцер и Арнольд переглянулись, потом Крейцер закрыл дверь и оба пошли к лестнице.

 

24

Комната была вытянутая, со скошенными с двух сторон стенами. Единственное окно располагалось на торцовой стене против двери.

Когда Арнольд и Крейцер вошли, Вальдемар Кривиц стоял, наклонившись к зеркалу на умывальнике, и причесывался. Он был в нижней рубашке без рукавов, защитного цвета бриджах, завязки которых свисали до щиколоток, и кожаных тапочках на босу ногу. Перед ним на обшарпанной мраморной доске умывальника стоял фаянсовый таз, такой же кувшин и множество коробочек, бутылочек с кремом для бритья, бриолином и прочими косметическими средствами, а на краю — стеклянная пепельница, полная окурков.

Кривиц медленно обернулся, выпрямился и прислонился к умывальнику. В угол рта он неторопливо воткнул сигарету. Лицо его было свежевыбрито, кожа на скулах блестела. Он едва заметно улыбнулся, и в серо-зеленых глазах мелькнуло смущение.

Крейцер обвел глазами комнату и сказал:

— Извините, что мы так неожиданно к вам врываемся. У нас были дела неподалеку. Не найдется у вас несколько минут, чтобы ответить на некоторые вопросы?

— Какие такие вопросы?

Крейцер попытался изобразить приветливую улыбку.

— Мы вас надолго не задержим, господин Кривиц. Мы хотим только расспросить о Дитере Николаи и садовом участке по соседству.

Кривиц чуть сгорбился, достал зажигалку и раскурил сигарету, потом глубоко затянулся и медленно выпустил дым из ноздрей.

— Мои холостяцкие апартаменты не бог весть как выглядят, да и беспорядок у меня, — промолвил он извиняющимся тоном. — Если не побрезгуете, могу предложить вам табуретки.

Оттолкнувшись от умывальника, он выдвинул две коричневые табуретки из-под стола, стоявшего в центре комнаты, и обмахнул их. Крейцер и Арнольд сели, а Кривиц тем временем подошел к металлической кровати, положил сигарету в пепельницу на тумбочке и принялся заворачивать перину и подушку в простыню.

— Работал всю ночь. Немного поспал и вот только что проснулся. Менял у «москвича» задний мост. Для одного приятеля. Он директор магазина, и машина ему нужна позарез. А зятек работает только с двухтактными. Мне же он иногда по ночам разрешает пользоваться мастерской.

Он накрыл пледом свернутую постель, сунул в рот сигарету и подошел к столу, сколоченному из некрашеных досок, а потому имевшему очень прочный и солидный вид. На столе лежали остатки завтрака — кусок хлеба на газете, рядом испачканный нож с червой деревянной ручкой, огрызок ливерной колбасы, масло в пергаментной бумаге, огуречная кожура и две пустые бутылки из-под пива. Кривиц собрал вместе колбасу и масло, переложил их на газету рядом с хлебом, перенес все в большой, грубо сколоченный шкаф, стоявший в ногах кровати. Шкаф был платяной, но Кривиц отвел полки узкого отделения под посуду и продукты. Затем Кривиц открыл вторую створку — там висела одежда, — снял с плечиков черную рубашку с короткими рукавами, надел ее и застегнул. На внутренней стороне дверцы кнопками были приколоты изображения голых женщин из журнала «Магазин». Кривиц повернулся к гостям, и, когда увидел, что оба уставились на эту картинную галерею, в его глазах мелькнуло понимание и он локтем прихлопнул дверцу.

— Вы хотите что-нибудь узнать про Дитера Николаи? — спросил он. — Вы его подозреваете?

Крейцер улыбнулся.

— Мы ведь не можем подозревать каждого, о ком расспрашиваем. Кстати, кто был тот молодой человек, который открыл нам дверь?

Теперь улыбнулся Кривиц, презрительно и вместе с тем покровительственно.

— Это был Бруно, мой племянник, сын моей сестры.

— Ваша сестра замужем за господином Гехтом?

— Да, моему зятю больше повезло в жизни, чем мне. У него работящая жена, отличный домик, мастерская — не мастерская, а золотое дно, — и вдобавок руки-ноги при нем. Он всю войну просидел дома, мастером у Боша, в Клейнмахнове. Весь автопарк был у него под началом. Недурной исходный капитал после сорок пятого. — Он замолчал, поглядывая на свою сигарету. — Не то чтобы я завидовал. Я от души желаю ему добра, он неплохой мужик, если, конечно, не обращать внимания на его странности.

— У Бруно, вероятно, тоже есть странности? — вставил Крейцер.

— У Бруно? — Кривиц был явно удивлен вопросом. Потом он глубоко затянулся и вздохнул. — С ним просто горе. Порой он бывает не в себе, на него вроде как находит, и тогда его надо привести в чувство. Но отец, по-моему, с ним чересчур круто обращается.

— Когда он от вас спустился, у него одна щека была заметно красней другой. Вам тоже понадобилось приводить его в чувство?

— От вас поистине ничего не укроется, — хмыкнул Кривиц. — Да, как ни жаль, мне пришлось дать ему леща. Знаете, когда он ко мне поднялся, он был прямо невменяемый, все из-за вашего прихода. Он собирался попросту отшить вас, соврать, будто меня нет дома. Вот я и попытался его урезонить, объяснил ему, что это вполне безобидный визит, что, если человек ни в чем не виноват, ему и бояться нечего. Но без толку: у него началась вроде как истерика — он страдает манией преследования или как это там в медицине называется. Вот и пришлось разок ему смазать — эта мера творит чудеса и совершенно его успокаивает.

Крейцер и Арнольд переглянулись. Они вспомнили грохот в мастерской: спокойствия хватило ненадолго.

— А он не дружит с Дитером Николаи? — спросил Крейцер. — Как мы слышали, они любят вдвоем поколдовать над своими мотоциклами.

— Ну, дружат — это сильно сказано. Дитер как-никак студент, какой ему друг из нашего Бруно. Они, правда, возятся иногда вдвоем с Дитеровым мотоциклом, здесь и инструмент есть, и машины всякие, а Дитер ему за это подбрасывает марку-другую. Старик бедняге ни гроша не дает, на сигареты и то не хватает.

— А у него есть мотоцикл?

— Вы со смеху помрете, если увидите эту колымагу. Усовершенствованный садовый стул, старый как мир «РТ», куплен за пятьдесят марок на оптовой распродаже и собран по кусочкам.

— Вы не знаете, он состоит в мотоклубе?

— Понятия не имею, спросите у него самого. Вполне возможно, если только там не надо платить слишком высокие взносы. Машины и мотоциклы — это его страсть. Модная болезнь нашего времени.

— А вы сами, господин Кривиц, по профессии автослесарь?

— Нет, я учился на строителя. Потом началась война, меня взяли в десантные войска. И вот в мае сорок первого, на Крите — осколок зенитного снаряда. С тех пор я калека, хотя снаружи ничего не видно. Пенсия по инвалидности. Какой из меня теперь строитель? Но только на одну пенсию не проживешь, сами понимаете. Вот почему я малость подрабатываю — когда здоровье позволяет. То одно, то другое, когда в саду, когда как обойщик или там машины — мелкий ремонт. Мне бы и половины хватило, но знакомые пристают прямо с ножом к горлу. Рабочей-то силы недостача, и, если можешь удружить людям, отчего ж не удружить. Лежать на боку и считать ворон я все равно не могу, хотя доктор скандалит и предсказывает, что я таким манером загнусь раньше положенного. А я себе говорю, что двум смертям не бывать, а одной не миновать. Я и на Крите мог сыграть в ящик. И если суждено мне прожить еще пару годков, я не хочу никому быть в тягость, даже сестре не хочу, а уж зятю и подавно. — Он покачал головой, и глаза его, при последних словах блеснувшие слезами, снова ясно глянули на мир. — Вы уж извините, я слишком много болтаю. Но человеку надо порой выговориться, если он почти всегда бывает один. Вы сами видите, как мне тут живется. Гостя сюда не позовешь. И барахло-то это почти все не мое, зависишь от чьей-то милости.

Кривиц говорил правду. Судя по всему, жилось ему не очень хорошо. Комнату и впрямь не назовешь уютной. Ни коврика, ни половика, на окне какой-то вылинявший кусок материи. Да и прочее убранство довольно скудное: в углу возле двери железная печка с перекошенной трубой, от печки за долгие годы жизни отломились почти все украшения; на опрокинутом ящике электроплитка на две конфорки. Единственной мало-мальски ценной вещью был большой новый транзистор, стоявший на тумбочке возле кровати.

Крейцер, отвлекаясь от гнетущих впечатлений, спросил:

— Вы знаете зеленую дачу неподалеку от вас?

Кривиц посмотрел на него с недоумением.

— Она принадлежит семейству Першке, заброшенная такая, — пояснил Крейцер.

Кривиц поскреб в затылке.

— Ах да, я понял, о чем вы. Это куда недавно наведывалась полиция. Какая-то кража со взломом — в магазине, кажется. Бруно, нет, не Бруно, а сестра мне, помнится, рассказывала об этом.

— Верно, — подтвердил Крейцер. — Вам известно что-нибудь про этих Першке?

— А я думал, там все ясно.

— Не до конца. Еще кое-что надо выяснить.

— Внук этих Першке, который и совершил кражу, он вроде сидит? Его ведь взяли в тот же день, а на даче нашли все добро. Чего ж тут неясного?

— Уже после того, как грабитель спрятал все на даче, оттуда бесследно исчезла пишущая машинка и фотоаппарат. Некто неизвестный изъял эти предметы для собственных нужд.

Кривиц поднял глаза.

— А я и не знал. Машинка и камера? Тогда вашему незнакомцу чертовски повезло, что он как раз в ту ночь, когда добыча была еще там, вздумал навестить дачу.

— Не думаю, что это везение. Скорей всего, он знал, что на даче можно поживиться.

— Это как же?

— А так: он следил за вором и потом взял себе, что ему приглянулось.

— Почему он тогда не взял себе все? Я слышал, там было много стоящих вещей и все уложено в два чемодана.

— Это нам неизвестно. Может, он был любителем и взял только то, что могло понадобиться лично ему. А идти на риск и сбывать остальное не решился.

Арнольд одобрительно кивнул и добавил с улыбкой:

— Вот когда мы его поймаем, надо будет об этом спросить.

Кривиц удивленно поглядел на Арнольда.

— Ах, вот вас что интересует! А я-то думал, вы расследуете дорожное происшествие под Филиппсталем! — Он поднялся с кровати, подошел к окну, выглянул на улицу. Потом повернулся и спросил задумчиво: — А зачем вы мне все это рассказываете? Я здесь ни при чем и, стало быть, не могу вам помочь.

— Просто так получилось, — сказал Крейцер. — Мы осматривали дачу, а потом случайно прошли мимо вашего дома. Мы так и так искали кого-нибудь из соседей, чтобы порасспросить, а раз мы с вами уже знакомы, я и подумал, что, может, стоит начать с вас.

— Понимаю, но какой от меня может быть прок?

— Такой, что вы просто ответите на некоторые интересующие нас вопросы и не будете при этом ломать голову. Итак: нет ли у вас каких-нибудь соображений насчет того, кто мог проникнуть в дачу?

— Только самые общие. В этих краях околачивается тьма-тьмущая подростков. Они-то, наверно, и взломали дачу.

— Вы сами видели?

Кривиц засмеялся.

— Видеть, само собой, не видел. Не то я бы их живо шуганул.

— Вы знаете Вольфганга Першке?

— Нет. Это кто?

— Тот самый молодой человек, который прятал награбленное на даче своего деда.

— Ах, этого… Постойте-ка, сдается мне, что он бывал у нас в мастерской. Дитер привозил его на своем мотоцикле.

— Какой еще Дитер?

— Дитер Николаи. Они с Вольфгангом Першке знакомы по мотоклубу. Бруно мне, помнится, что-то такое рассказывал.

— Это очень любопытно. Вы уверены, что Дитер знаком с Вольфгангом?

— Уверен. А разве это так важно?

Крейцер пропустил его слова мимо ушей.

— Еще нам было бы интересно услышать, какого вы мнения о Дитере Николаи. Вы ведь его хорошо знаете.

— Ну, хорошо знаю — это слишком сильно сказано. Я иногда встречал его, когда они с Бруно возились в мастерской либо когда я сам делал что-нибудь в доме его отца.

— Ну и как вы его находите?

Кривиц сунул руки в карманы, опустил голову, подошел к своей кровати и сел на нее.

— Это не так-то просто, — заговорил он, — я и обманывать вас не хочу, но, с другой стороны, не хочу порочить человека только потому, что он мне не очень по душе. Понимаете, тут всякого может занести.

Он вытряхнул на тумбочку сигарету из пачки и закурил.

— Об этом вы не тревожьтесь, господин Кривиц, — успокоил его Крейцер. — Нас интересует только ваше мнение, и, разумеется, это останется между нами. А уж мы будем делать выводы.

— Ну хорошо, будь по-вашему. Но ничего приятного я рассказать не могу. Думается, у Дитера бывает слишком много денег. Он ведет легкомысленный образ жизни. А уж отсюда все беды, как говорит народная мудрость.

— Деньги у него откуда?

— Как откуда? Небось отец дает.

— Почему вам кажется, что Дитер ведет легкомысленный образ жизни?

Кривиц пожал плечами.

— Чего не увидишь, когда умеешь смотреть. У него дорогой мотоцикл. Обычно студент, да еще не получающий стипендии, себе такого позволить не может. Он гоняет на бешеной скорости по всей округе, что опасно для окружающих. Но мало этого. Когда отец уезжает, он тайком берет его «вартбург» и катает на нем своих девочек. Без водительских прав и вдребезги пьяный. Ну как вам это покажется? — Кривиц затянулся и умолк.

— А дальше? — спросил Крейцер. — Продолжайте.

— Куда уж дальше. Дальше некуда.

— Вы ведь еще что-то знаете. Вот и расскажите.

Кривиц замялся.

— Ладно. Раз вы настаиваете. Хотя и не хотелось бы. Значит, так. Дело было в воскресенье, в Глиндове, там ресторан в саду. А он был с такой рыжей девицей! — Кривиц плутовски возвел глаза к небу и прищелкнул языком. — И они под ручку топали к автомобилю. А официантка им сказала, что в таком виде за руль не садятся, но девица только огрызнулась в ответ, а Дитер сел за руль, и они умчались. Люди так и ахнули.

— А вы почему не вмешались? Вас он знал, может, и послушался бы.

— Я слишком поздно подошел. Они уже захлопнули дверцы. Мне потом официантка все рассказала. Ох, и кипела же она!

— А почему вы ничего не рассказали отцу Дитера?

Кривиц недовольно поморщился.

— Понимаете, он был в отъезде и вернулся только через две недели. А Дитер несколько дней спустя подошел ко мне и сказал, что случайно впутался в эту дурацкую историю и чтобы я ради бога ничего не рассказывал отцу. Больше это никогда не повторится. Ну, понимаете, я и сам был когда-то молод, пожалел парня и обещал помалкивать. Кстати, у меня и доказательств никаких не было. Вздумай он все отрицать, я бы и остался в дураках. Нет, я положил себе за правило не совать нос в чужие семейные дела.

— А эта рыжая девушка вам знакома?

— Я ее первый раз увидел.

— Больше не видели?

Кривиц отрицательно замотал головой.

— Думается, это было случайное знакомство.

Крейцер кивнул и опустил глаза.

— А приятельницу доктора Николаи вы знаете?

— Один раз видел, когда они проезжали мимо. Я ведь уже вам рассказывал.

— А случись вам встретиться, вы узнали бы ее?

— Навряд ли. Мало ли на свете красивых блондинок.

— И еще одно, господин Кривиц. У вашего зятя в мастерской есть ключи для «вартбурга»?

— Вы про ключи от дверцы или про ключи зажигания? Есть, целая связка. Ведь то и дело случается, что кто-нибудь из клиентов теряет свои ключи или оставит машину, а ключи отдать забудет.

— И все имеют доступ к этой связке?

— Кому нужен ключ, тот идет к шефу и берет у него.

— Это понятно, — нетерпеливо вставил Крейцер, — но где их хранят? После конца рабочего дня, к примеру?

Кривиц заморгал, потом качнул головой.

— Нет-нет, к ним доступа нет. Мой зять очень осторожен. Ключи у него всегда хранятся под замком, в ящике письменного стола. И всю связку он никому на руки не дает, только именно тот номер, который нужен.

— Ну хорошо, — сказал Крейцер вставая, — на этом и покончим.

— Извините, — произнес Кривиц, тоже поднимаясь. — Вы вроде что-то говорили о пишущей машинке и о фотоаппарате. Как они выглядели, я хочу сказать, какой фирмы?

— Серая портативная «Эрика» и малоформатная камера «Пентина ФМ». А вы слышали об этом?

— Нет, ничего не слышал. Но я много где бываю, вдруг и услышу что интересное.

Крейцер одобрительно кивнул, затем, подойдя к окну, нечаянно задел локтем красную занавеску, и, когда та сдвинулась в сторону, взорам присутствующих открылся цейссовский ночной бинокль. Он висел на большом гвозде, вбитом у самого края в оконную раму.

Крейцер протянул руку.

— Можно?

— Конечно.

— Красивый у вас сад. Вы за ним ухаживаете?

Кривиц засмеялся.

— Какое там! Это обязанность Бруно. Зять держит его в ежовых рукавицах.

 

25

Утром следующего дня, в начале девятого, взволнованная секретарша влетела в кабинет Крейцера. Она была еще очень молодая, с розовым личиком, темные волосы, разделенные посередине пробором, торчали в обе стороны смешными хвостиками, перехваченными белой ленточкой. Крейцер и Арнольд, занятые спором насчет душевных качеств Дитера Николаи, недовольно взглянули на нее.

— Там какой-то господин! Я сказала, что вы заняты, но он очень грубо потребовал, чтобы я провела его к вам.

— А чего ему надо? — спросил Крейцер.

— Он напустил на себя таинственный вид, в руке у него письмо, и он им размахивает. А назвать себя отказался.

— Ну ладно, впустите его. Надеюсь, он не из тех субъектов, которые слушают каждый чих своего соседа. Когда я позвоню и попрошу дать нам кофе, немедленно приходите и под любым предлогом вызовите нас из комнаты.

— Да, но… — Девушка растерянно взглянула на неге. — А что мне говорить-то?

— Да уж придумайте что-нибудь. Ну, лев откуда-нибудь сбежал или еще кто-нибудь. Неужели у вас нет фантазии?

— Слушаюсь, товарищ лейтенант, — сказала она и с выражением растерянности на лице вышла из комнаты.

Потом дверь рывком распахнули, и в комнату ворвался доктор Николаи. На нем был плащ и серая фетровая шляпа. Лицо его поражало нездоровой краснотой. В правой руке доктор Николаи держал письмо и размахивал им.

— Десять минут я пререкался с этим младенцем, прежде чем меня пропустили. У меня время-то не купленное, — рычал он.

Крейцер и Арнольд были так ошарашены, что лишь безмолвно глядели на него. Николаи же воспринял их молчание как признание вины, швырнул шляпу на стол и примирительно сказал:

— Ну ладно, это все пустяки. Меня вывела из себя вот эта бумажка. Вы только полюбуйтесь: верх наглости! — И он швырнул на стол голубой конверт.

Они увидели самое обыкновенное письмо на имя доктора Николаи. Адрес был написан от руки крупным, по-старомодному витиеватым почерком. В одном месте перо зацепилось за бумажное волоконце и оставило на бумаге брызги чернил. Крейцер перевернул конверт. Адрес отправителя указан не был. Он достал из конверта сложенный вдвое листок и развернул его. Текст, написанный той же рукой, гласил:

«Глубокоуважаемый доктор Николаи! Вы, вероятно, помните, что более пяти недель тому назад были у меня и мы договорились, что я приобретаю у вас «вартбург-люкс». Поскольку мне и моей семье очень понравилась ваша машина, я уплатил вам 4 (четыре) тысячи марок наличными, а это далеко не пустяк! При расставании вы сказали, что, мол, не позже чем через месяц эта лошадка будет стоять у меня на конюшне, так как за это время вы рассчитываете получить новую «волгу».

Глубокоуважаемый господин доктор! Сверх названного срока прошла целая неделя, вот почему я позволяю себе поинтересоваться, когда же наконец? Если возникли какие-то трудности, я готов отнестись к вам с полным пониманием, но хотелось бы знать точно. Если это не слишком вас затруднит, я бы покорнейше вас просил известить меня, когда можно надеяться получить машину и как обстоят дела. На этом кончаю.

В ожидании ответа остаюсь с наилучшими пожеланиями и почтением Фердинанд Ленкейт».

Ниже стояла дата и зеленый штемпель:

Фердинанд Ленкейт

Хлеб и кондитерские изделия

Людвигсфельде, Округ Потсдам-сельский

Зитенерштрассе, 21

Крейцер положил письмо и взглянул на Николаи. Тот уперся обеими руками в письменный стол.

— Ну, что вы на это скажете? Эти негодяи составили себе целое состояние. Прикрываясь моим именем, используя мою собственность! Что вы намерены делать, чтобы положить конец этому безобразию?

Крейцер со вздохом встал.

— Вы не хотите раздеться и сесть? Иначе нам будет трудно разговаривать.

Николаи фыркнул, но плащ с помощью Крейцера снял. Сел на придвинутый Арнольдом стул.

— Когда вы получили это письмо?

— Вчера вечером, но…

— Прошу вас, — перебил его Крейцер, — давайте по порядку. А на нервах далеко не уедешь.

— Я и не думаю нервничать, — яростно бросил Николаи. он собирался продолжать, но, увидев на губах Крейцера усмешку, отказался от своего намерения. он достал из кармана коричневый кожаный футляр, раскрыл его и вынул одну из своих черных сигар. Арнольд дал ему огня, Николаи несколько раз затянулся и заговорил уже на полтона ниже: — Ну хорошо, этого следовало ожидать, а теперь валяйте, можете заспрашивать меня до смерти.

Крейцер поставил на стол пепельницу.

— Почему вы не известили нас сразу же, как только получили письмо?

— Я его прочел только вечером — днем у меня нет времени на почту. А разыскивать вас вчера было уже слишком поздно.

— Могли позвонить.

— Нет, я хотел поговорить с вами лично. Какую роль могут сыграть несколько часов, когда и без того прошло уже пять педель!

— Не могу вам сказать, какую роль играют несколько часов. Может, и большую. Вы показывали кому-нибудь это письмо?

— Разумеется. Я дал прочесть жене, а когда я вскрывал его, в комнате была Карла.

— Вот видите!

— Что вы этим хотите сказать? — взорвался Николаи.

— Ничего.

Николаи потер лоб.

— Извините, я просто чересчур возбужден. И поэтому снова начинаю делать все не так, как надо.

Он сгорбился и опустил глаза. У него явно оставалась на сердце какая-то невысказанная забота, но он не находил в себе силы заговорить о ней. Наконец он собрался с духом и негромко начал:

— Вообще-то я человек выносливый, но эта проклятая история измотала меня до предела. Я не могу спать, я ломаю голову, я каждый день стал пить коньяк. Не лучшее занятие, особенно для врача.

Он поглядел на свою сигару, расщепленный кончик которой делал ее похожей на растрепанную кисть, придвинул пепельницу и стал стряхивать пепел, но мысли его, судя по всему, блуждали где-то далеко.

— Мой сын Дитер, — нерешительно продолжал он, — упрям как осел и до ужаса несговорчив. Я в его возрасте был точно таким же и не раз бывал за это бит, что, впрочем, ничего не меняло: я становился еще упрямее и еще, несговорчивее. А теперь можете себе представить, что происходит, когда сшибутся два лба, сделанные из одного материала. С тех пор как парень научился думать самостоятельно, между нами не было ладу ни одного дня. В спокойные минуты я иногда даже шел на уступки, чтобы как-то положить конец этой вечной вражде. Но без всякого толку. Каждую мою уступку он считает признаком слабости и ведет себя еще более нагло. Отчего я со своей стороны просто зверею от ярости, но тут уж ничего не поделаешь: нельзя прыгнуть через собственную тень. В последнее время отношения между нами еще более обострились — и не только из-за Бригитты.

Николаи судорожно сцепил руки, и на висках у него набухли жилы. Ему, очевидно, стоило большого труда сдерживать себя и не давать выхода подступившему гневу. Приглушенным голосом он рассказывал дальше:

— И все же я приехал к вам. Один бог знает, чего мне это стоило. Я ведь мог отправить письмо по почте, мог позвонить вам еще вчера вечером. Я не сделал ни того ни другого, потому что хочу вас кое о чем попросить и потому что понадобилось еще несколько часов, прежде чем я решился на эту просьбу.

Арнольд порывался что-то сказать, но Крейцер остановил его взглядом.

— Вот неплохая увертюра для моего благородного замысла. — Губы Николаи тронула чуть заметная усмешка. — А теперь без обиняков: я знаю, что вы подозреваете Дитера. Наверняка вы располагаете какими-нибудь фактами, говорящими против него, как, например, эта история с пишущей машинкой, которая мне и самому представляется в высшей степени непонятной и таинственной. Но вспомните, сколько фактов свидетельствовало против меня, и, однако же, выяснилось, что я отнюдь не тот негодяй, за которого вы меня принимали. Я лучше знаю собственного сына, чем вы. Возможно, он и обманщик, возможно, он в молодом задоре наделал какие-то глупости, но… — Николаи перевел дух и посмотрел Крейцеру прямо в глаза, — …но он не уголовный преступник, который способен сбить человека и потом оставить его на произвол судьбы.

— Мы этого никогда не думали. За рулем сидел человек средних лет. Но сообщник у него молодой и ездит на «яве».

— Нет, — горячо возразил Николаи, — нет и нет. Даже если вы приведете сто доказательств, Дитер не имеет никакого касательства к этому преступлению. Я допускаю, что Дитер из дерзости, или ложно понятого товарищества, или просто из любви к приключениям позволил вовлечь себя в какую-нибудь жульническую проделку. Но самое позднее в ту минуту, когда случилось что-то серьезное, ну к примеру, этот наезд на велосипедиста, он прибежал бы ко мне, или к матери, или к вам, наконец. Если вы не верите мне, значит, вы идете по ложному пути. Очень вас прошу, примите это к сведению.

— Мы не имеем обыкновения чересчур полагаться на свою веру, — сказал Крейцер.

Николаи подозрительно поглядел на него, но не увидел в лице собеседника ни малейших признаков иронии. Подперев голову руками, он продолжал:

— А если говорить серьезно, меня очень тревожит мой сын. Он не дурак и знает не хуже меня, что вы его подозреваете. Он ничего не ест и ни с кем не хочет разговаривать, часами мечется по своей комнате либо сидит, забившись в угол, и о чем-то думает. Недоверчивость ко всем и всему он простер даже на меня. Позавчера вечером позвонила Бригитта и сообщила, что полиция конфисковала у нее Дитерову машинку и при этом учинила ей унизительный допрос, выпытывала, известно ли ей о каком-то фотоаппарате, который в свое время был якобы где-то украден вместе с этой машинкой. Я не принял ее звонок всерьез, у меня голова была занята другим. А кроме того, ко мне как раз пришел человек, с которым я хотел договориться насчет окраски левого крыла, чтобы мне не остаться на целую неделю без машины. Вчера за обедом я вскользь, к слову, сказал, что знаю об изъятой машинке и потому могу предположить, что полиция, надо думать, еще раз пожелает навестить меня по этому поводу. Услышав это, Дитер страшно возмутился, что я ничего ему не рассказал. Потом он еще пробормотал, что все словно сговорились против него, бросил ложку, выскочил из-за стола, побежал к себе и заперся там. Вот я и боюсь, как бы он не совершил в этом состоянии непоправимую глупость. До границы от нас рукой подать, он считает, что его несправедливо обвиняют, что его обложили со всех сторон. Я пришел попросить вас как можно скорей что-нибудь предпринять, чтобы снять с мальчика эту тяжесть. Я ему в данном случае ничем помочь не могу, но вы наверняка можете его как-нибудь успокоить, к примеру сказать, что не собираетесь брать его пока под стражу или что вы не только его подозреваете, но и еще несколько человек.

Николаи закашлялся, достал носовой платок и шумно высморкался.

— Не хотим вас обманывать, — сказал ему Крейцер, — Дитер у нас по-прежнему на подозрении. Одно могу вам обещать: неопределенность для всех причастных к делу скоро кончится.

— А больше вы ничего не можете? — разочарованно спросил Николаи.

— Разумеется, я сегодня же готов переговорить с Дитером, если вы это имеете в виду.

Николаи кивнул.

— Буду очень рад. Но вы сказали: «Неопределенность скоро кончится». Кого же вы считаете преступником? Хотелось бы узнать.

— А вот этого я вам сказать не могу, я и сам покамест точно не знаю. Есть одно обстоятельство, которое скоро все прояснит, но надо собрать доказательства, прежде чем я смогу что-либо утверждать. Ну, как у вас в медицине: пациент последним узнает, что намерен с ним делать врач.

Николаи засмеялся и встал.

— Лишь бы вы не поставили ошибочный диагноз, дорогой коллега. А то будет неприятно, если вы оттяпаете уши тому, кто ни сном ни духом…

— Не тревожьтесь, — засмеялся и Крейцер, — мы свои жертвы не усыпляем, они находятся в здравом уме и твердой памяти и могут защищаться.

— Если только у них до этого был здравый ум, — сказал Николаи, после чего нахлобучил шляпу, подхватил плащ и исчез за дверью.

Арнольд поставил на прежнее место стул Николаи.

— Ну-с, что вы скажете о причинах этого визита? — спросил он.

Крейцер пожал плечами.

— Хочу думать, что он сказал нам правду. Других причин я просто не вижу.

— Вы упомянули об одном обстоятельстве, которое скоро все прояснит. На мой взгляд, подобное заявление отдает ненужной загадочностью или вы просто хотели его утешить?

— Отнюдь, отнюдь. — Крейцер повернулся и взглянул на своего коллегу с нежной улыбкой, не свободной, впрочем, от насмешки. — Вы ведь обычно так проницательны! Неужели вы не заметили, что Николаи дал нам в руки отличную улику?

Арнольд задумался, нахмурив лоб.

— Нет, — сказал он наконец, — не могу сообразить.

Крейцер по-прежнему улыбался.

— Пока это всего лишь подозрение, а мне нужны факты, и как можно быстрей. Возьмите машину и поезжайте в исправительную колонию. Спросите там у Першке, знает ли он Дитера Николаи и Бруно Гехта или по крайней мере одного из них. Когда вернетесь, составьте отчет о поездке со всеми подробностями. Это очень важно.

— Хотите, чтобы я истомился неизвестностью?

— Любопытен, как старая дева, — ласково сказал Крейцер. — Честное слово, сейчас нет времени для дискуссий. Лучше сами пораскиньте умом. — Он достал из шкафа плащ, перебросил его через руку. — А я съезжу в Людвигсфельде, поговорю с булочником. Итак, до скорого.

Дверь захлопнулась, шаги Крейцера проскрипели по свеженатертому коридору и затихли. Несколько минут Арнольд просидел неподвижно, подперев голову руками и неотрывно глядя на дверь.

Но его так и не осенило.

 

26

На ярко-желтом фасаде с двумя большими витринами была укреплена черная стеклянная вывеска, а по ней золотыми буквами: «Фердинанд Ленкейт. Хлеб и кондитерские изделия». Маркиза в белую и красную полоску дарила тень тортам, возлежавшим на ажурных бумажных салфеточках, и пирамидам, возведенным из булочек с маком и соленых палочек. Дом был в один этаж, с плоской крышей и четырьмя окнами на улицу. Вход в пекарню и в жилые комнаты находился слева, за белым, свежевыкрашенным забором. Ворота были распахнуты настежь, на подъездной дороге стоял желтый пикап, кузов которого наполовину прятался в гараже.

Крейцер нажал кнопку звонка. Полная химическая блондинка с перманентом впустила его и, после того как он изъявил желание побеседовать с господином Ленкейтом по делу, проводила в узкую комнатушку позади торгового зала. Комнатушка, судя по всему, служила конторой. Она была обставлена темной мебелью, а над письменным столом, заваленным деловыми бумагами, висел в золотой рамке диплом мастера, датированный 1929 годом.

— Прошу вас, присядьте. Муж сейчас придет, — сказала она и вышла из комнаты.

Не успел Крейцер сесть, как в комнату явился сам господин пекарь. Это был человек лет пятидесяти — шестидесяти, с брюшком, черными глазами, узенькой полоской усов над верхней губой, очень смуглым цветом кожи, на фоне которой особенно резко выделялись белые ровные зубы и среди них — золотая коронка. На голове у него сидела белая пекарская шапочка, надетая набекрень, с умышленной небрежностью, обличающей вкус и кокетливость; пекарские штаны из легкой ткани в мелкую клеточку были прикрыты чистым белым фартуком. Словом, вид у него был свежеиспеченный, а некоторая тучность лишь усугубляла впечатление южной элегантности.

— Ленкейт, — сказал он, протягивая руку. — Добрый день. Чему обязан?

Крейцер назвал себя и объяснил, что пришел по поводу «вартбурга», который пять недель назад обещал ему продать человек, назвавшийся доктором Николаи. Ленкейт бросил на него испытующий взор, глаза его вспыхнули. Приглашающим жестом он указал Крейцеру на мягкий стул, а сам уселся за письменный стол.

— Вы сказали «назвавшийся доктором Николаи». Как прикажете вас понимать?

— Этот человек — аферист. «Вартбург», который он вам продемонстрировал, ему не принадлежит, а четыре тысячи задатка он, по всей вероятности, выманил у вас, прибегнув к жульническому трюку.

Лицо Ленкейта посерело, несмотря на смуглый цвет кожи. Глаза его вдруг сузились.

— Кто же вы? — спросил он упавшим голосом.

— Я из уголовной полиции.

Ленкейт закатил глаза, после чего погрузился в красноречивое молчание. Крейцер ждал, но, поскольку пекарь не делал никаких поползновений заговорить, нарушил молчание сам:

— Я желал бы кое-что у вас уточнить. Надеюсь, вам было бы приятно в один прекрасный день получить назад свои четыре тысячи? — Засунув руку во внутренний карман, Крейцер достал оттуда конверт с письмом Ленкейта.

— Это вы писали, верно ведь?

Ленкейт взял конверт и внимательно посмотрел на него.

— Да, это писал я. — Он равнодушно кинул конверт поверх кучи бумаг, покрывавших его стол. — Но если этот Николаи жулик, как к вам тогда попало мое письмо?

— Существует подлинный Николаи. Жулик воспользовался его машиной и его настоящим адресом на случай, если жертвам придет в голову мысль справиться в телефонной книге или каким-нибудь другим способом навести справки касательно доктора. Настоящий доктор Николаи получил ваше напоминание и передал его нам.

— Ах, вот оно что. — И Ленкейт снова погрузился в молчание, лишь время от времени недоверчиво покачивая головой. Потом он спросил: — Все-таки не понимаю, почему жулик воспользовался правильным адресом. Из-за этого обман должен был неизбежно раскрыться, раньше или позже.

— Обман при всех обстоятельствах должен был раскрыться. Узнав, что их обманули, жертвы непременно обратились бы в полицию. Но он выигрывал определенный срок в зависимости от той сказки, которую он сочинил для покупателя. Воспользоваться несуществующим именем и несуществующим адресом было много опаснее. При определенном стечении обстоятельств у жертвы раньше времени могло возникнуть подозрение. Вот почему он назвал имя подлинного владельца машины. Чтобы при случае сказать, будто действует по поручению владельца. Надо полагать, он считал свою выдумку достаточно надежной, чтобы пойти на риск.

Ленкейт потер кончиками пальцев подбородок.

— И все же не могу понять. Машина продавалась по объявлению в газете. Я написал по указанному номеру, мне позвонили, мы договорились о встрече, и этот субъект приехал ко мне однажды вечером на машине. Со дня публикации объявления прошло примерно две недели. Как же он рискнул две недели ездить на угнанной машине? Ведь в полицию незамедлительно сообщают об угоне.

— Нет, не так. Машину взяли в тот же вечер, незадолго до визита к вам. А получив задаток, ее тихонько поставили туда, откуда взяли.

— Разве возможно взять чужую машину в определенное время? Как-то не укладывается.

— Очень даже возможно, если действовать по строго продуманному плану. Мошенники, без сомнения, в курсе всех дел владельца. А ключи они раздобыли заранее.

Ленкейт слушал, полузакрыв глаза, слегка подавшись вперед и подперев руками подбородок.

— Но в таком случае подозревать можно только тех, кто составляет непосредственное окружение доктора Николаи. — Он открыл глаза и засмеялся. — Извините, что я лезу не в свое дело, но меня всегда занимали подобные проблемы.

— Вот и отлично, — сказал Крейцер, — тогда незачем объяснять вам, как важна для нас ваша помощь. Кстати, насчет непосредственного окружения вы совершенно правы, мы пришли к тому же выводу. Одна беда: слишком оно велико, это окружение, теоретически к нему можно причислить всех пациентов и весь персонал клиники. От вас же мне нужно предельно точное описание преступников и их поведения.

— Готов служить. Но ведь все это произошло пять недель назад. Так что задача будет не из легких.

— Как выглядел человек, назвавшийся доктором Николаи?

— М-м, на нем был светло-желтый плащ из какой-то синтетики, роста среднего и… в шляпе. Шляпу он так и не снял, я помню, что меня это очень удивило.

— Он не курил, когда разговаривал с вами?

— Вот чего не помню, того не помню. Минуточку, я постараюсь себе представить, как это все было. Итак, он заявился в начале девятого. Ворота были еще не заперты, он подъехал к гаражу. Я вышел из дому, мы познакомились. Я осмотрел «вартбург» бегло, так как с первого взгляда стало ясно, что он почти новый, потом мы перешли сюда, в мою контору. Я уже давно не курю, но для посетителей держу в ящике сигареты. — Он выдвинул ящик и достал оттуда пачку сигарет. — Кстати, не желаете ли? — спросил он Крейцера.

— Нет, благодарю, — ответил Крейцер. — Я тоже некурящий.

Ленкейт кинул пачку обратно в ящик.

— И хорошо делаете. Так вот, я, помнится, предложил ему сигарету. Он отказался, да-да, вспомнил, он достал из нагрудного кармана сигару и закурил ее.

Крейцер досадливо фыркнул.

— Ну точь-в-точь настоящий Николаи. Еще что-нибудь запомнили? Какие-нибудь особенности в поведении, внешнем виде, манере держаться?

Ленкейт беспомощно хлопнул в ладоши.

— Я вообще очень плохо его запомнил. Мы проговорили с ним от силы полчаса, и произошло это больше месяца назад. К тому же он был с виду вполне обычный, ничем не выделялся. Раз он мошенник, значит, у него были веские причины избегать того, что может потом облегчить опознание. Лица его я себе вообще не могу представить: ни глаз, ни носа, ни рта. Сплошное серое пятно. Бороды не было. Вот и все, что я могу сказать.

— А руки? Были на них кольца? Грубые или холеные? Кто умеет видеть, тот может по рукам определить, занят ли человек физическим трудом или — воспользуемся общей формулировкой — канцелярским.

Ленкейт сокрушенно покачал головой.

— Не знаю, не знаю. Мне думается, среди тысячи человек едва найдется один, который запоминает такие мелочи. Способность к наблюдению развита в нас так слабо, что уже через час после беглого знакомства мы не можем сказать, какой костюм был на нашем собеседнике, не говоря уж о башмаках или рубашке. Я вполне заурядный человек, не ждите от меня чудес.

Крейцер вздохнул.

— Ну ладно, перейдем к следующему вопросу. Опишите, пожалуйста, мотоциклиста.

— А откуда вы про него знаете? Ведь я про него не обмолвился ни словом.

— Вы не первый, с кем я разговариваю. У афериста была цель выбить из вас задаток. Выбивать следовало активно, но так, чтобы у вас не возникло и тени подозрения. Когда первый чувствует, что покупатель клюнул, появляется второй и делает вид, будто хочет перебить у вас добычу, предложив в качестве задатка весьма внушительную сумму. Как должен поступить после этого деловой человек? Он должен со своей стороны предложить задаток.

Ленкейт хлопнул себя по лбу.

— Я болван! Как я мог попасться на такую дешевку! Все было именно так.

— Расскажите подробнее.

— Значит, так: Лжениколаи как раз втолковывал мне, будто продает машину лишь потому, что через месяц должен получить новую «волгу», которая больше подойдет для его многочисленной семьи. Тут в дверь позвонили. Жена вышла, потом вернулась и сказала, что там какой-то молодой человек, который хочет непременно поговорить с доктором Николаи. Тогда мы вышли к нему. Этот мерзавец делал вид, будто ничего не понимает и не может догадаться, как его тут разыскали. Едва мы вышли на крыльцо, юнец рванулся к нему и сразу поднял ужасный шум.

— Как он выглядел?

— Красный шлем, серый кожаный комбинезон. Шлем он с головы не снимал, подбородок упрятал в шейный платок, на лбу у него были очки. Словом, безличен, как марсианин.

— А какой у него был мотоцикл?

— Не знаю. Он оставил мотоцикл на улице, слева, позади нашего дома, от гаража не видать. Я только потом услышал, как взревел мотор и как он уехал.

— Какой между ними был разговор?

— Молодой человек начал причитать, что вот, мол, доктор Николаи обещал продать машину ему, что без машины ему зарез, что он положился на обещание доктора. Николаи притворился, будто эта история ему крайне неприятна, пытался успокоить мотоциклиста и потихоньку спровадить. Во всяком случае, у меня создалось такое впечатление и не возникло ни малейшего подозрения, что все это может быть подстроено.

Тогда-то молодой человек и предложил тут же, не сходя с места, уплатить задаток в пять тысяч, достал из кармана толстую пачку денег и принялся совать их доктору.

Николаи, помнится, ответил: «Вы ведь знаете, что раньше чем через месяц машину не получите», а молодой человек сказал, что это не играет роли, что пять тысяч он желает внести немедля, чтобы машина точно досталась ему. Эти слова вроде бы подействовали на Николаи. Он сказал: «Приходите ко мне сегодня вечером, мы спокойно все обсудим. Твердого слова я покамест никому не давал». Тут я заволновался, машина мне понравилась безумно, я не хотел, чтобы в последнюю минуту ее увели у меня из-под носа. И я начал соображать, как поступить. Когда молодой человек уехал, мы снова вернулись ко мне в контору. Я сразу почувствовал, что Николаи витает мыслями где-то далеко. Он меня почти не слушал и думал, наверно, про эти пять тысяч. На мой вопрос, может ли он твердо пообещать мне машину, он отвечал уклончиво и вообще как будто решил сыграть отбой. Для меня все это прозвучало сигналом тревоги и побудило к решительным действиям. Я пошел ва-банк и предложил ему такой же задаток. Причем сперва я хотел побывать у доктора на следующий день и там вручить ему эти пять тысяч, потому что такой суммы у меня дома, разумеется, не было. Но он мое предложение не принял. У него-де очень много дел в ближайшие дни, его и дома-то почти не будет, а еще через несколько дней он уходит в отпуск и намерен провести его за границей. И лучше бы всего отложить переговоры на несколько недель, а там он, возможно, даст о себе знать. Но я со своей стороны не принял его предложение из вполне понятных соображений, как мне тогда казалось.

Ленкейт сделал паузу и белоснежным носовым платком, вытер лоб, на котором выступили капельки пота. Потом достал из кармана трубочку с леденцами, развернул обертку и предложил Крейцеру. Крейцер, поблагодарив, отказался. Ленкейт с сожалением развел руками, сунул одну лепешку в рот и продолжил свой рассказ:

— Я собрал все деньги, которые нашлись в доме, вышло тысячи полторы с лишним, потом позвонил зятю — он живет поблизости и, как мне известно, всегда держит при себе некоторое количество свободных денег. Когда я изложил ему ситуацию, он сказал, что через четверть часа принесет две тысячи. Еще пятьсот я набрал у своих подручных и у продавщицы, которые все живут в моем доме. Тогда Николаи наконец согласился, хотя и делал вид, что все это вовсе ни к чему. Он оставил мне свой адрес, и я…

— Минуточку, — перебил Крейцер, — в каком виде он вам его оставил?

— В каком виде? — удивился Ленкейт. — Вы хотите сказать… Ах да, он достал бумажник, хотел, вероятно, написать адрес, но нашел конверт, на котором адрес был уже напечатан, и дал конверт мне. «Зачем разводить всякую писанину?» — сказал он или что-то в этом роде. Ну а мне было все равно…

— Конверт у вас сохранился?

— Думаю, да. — Он встал и принялся рыться в стопке бумаг, лежащих в ящике на противоположном краю стола. — Пожалуйста, вот он. — Он протянул Крейцеру уже не совсем чистый конверт из желтоватой бумаги.

Адрес был напечатан на машинке, в верхнем правом углу наклеена двадцатипфенниговая марка, погашенная второго августа в Потсдаме. По цвету и форме конверт ничем не отличался от того, который получил Кранепуль, это не вызывало сомнений. Крейцер перевернул его. Отправителем была Бригитта Альвердес, Вильгельмсхорст, Лорцингвег, 5. Крейцер не мог сдержать улыбку. Наглость этих типов дошла до того, что они осмеливаются еще и острить.

— Можно, я возьму его? — спросил он.

Пекарь кивнул, и Крейцер сунул конверт во внутренний карман.

— Да, я вас перебил. Продолжайте, пожалуйста.

Ленкейт несколько секунд собирался с мыслями.

— Значит, так: зять принес деньги. Я тем временем составил расписку, этот тип подмахнул ее, и я выплатил ему задаток.

— А можно взглянуть на эту расписку?

— Пожалуйста. — Ленкейт достал тоненькую папочку, вынул из нее листок и положил перед Крейцером. Листок обычный, белый, вырванный из блокнота, а на нем Ленкейт написал синими чернилами расписку в получении четырех тысяч марок. Подпись Лжениколаи была неразборчива, та же небрежная закорючка, что и на расписке Кранепуля, и в бюро по приему объявлений.

— Берегите как следует эту бумажку, она хоть и подписана мошенником, но своих денег стоит. Когда мы его поймаем, ему придется выплатить все до последнего грошика, даже если на это потребуются годы.

— А вы уверены, что поймаете его? — спросил Ленкейт, укладывая расписку в папку, а папку — на прежнее место.

— Да, — невозмутимо ответил Крейцер, — а мотоциклиста вы хоть сколько-нибудь запомнили? Возраст, рост, поведение, манера говорить, голос?

— Я, признаться, мало его видел, он был весь закрыт. Мне кажется, это был молодой человек лет двадцати пяти или чуть моложе. Рост метр семьдесят примерно, довольно плотный, но я могу и ошибиться, потому что на нем был кожаный комбинезон. О голосе ничего сказать не могу, голос был вполне обычный, не то я бы его запомнил. А манера говорить? Вполне обычная, здесь все так говорят.

— Это мог быть студент?

Ленкейт пожал плечами.

— Да как вам сказать… Мог. Он был очень возбужден, очень быстро втолковывал что-то Николаи… Ну как это опишешь… Может, слегка визгливо или истерически, да, пожалуй, истерически и есть подходящее определение.

— А когда ваш зять принес деньги, он не видел Лжениколаи?

— Дайте поразмыслить. Значит, как это было?.. — Ленкейт задумчиво посмотрел на свои руки. — Нет, просто жена сказала мне, что Петер уже здесь. Я вышел к нему, и он передал мне деньги прямо в передней. Нет, он его не видел.

— Зато ваша жена видела. Я охотно поговорил бы с пей. Может, она что-нибудь запомнила?

— Позвать ее?

— Да, пожалуйста.

Ленкейт встал, открыл дверь и крикнул в пустоту передней:

— Бетти, Бетти, зайди сюда на минуточку.

Где-то хлопнула дверь, и немного спустя в комнату вошла фрау Ленкейт. Она предстала перед ними в синем шерстяном платье с белым воротником и белых элегантных туфлях. Голубые глаза под красиво изогнутыми бровями были окружены длинными ресницами, и, несмотря на толстый слой пудры и двойной подбородок, на ее розовом лице легко угадывались следы былой красоты. Вместе с ней в комнату вплыл аромат дорогих духов.

Крейцер подал ей руку и назвал себя. Она ответила ему приветливой улыбкой и обратилась к мужу:

— Я уже собралась уезжать. Ты ведь знаешь, что я на половину двенадцатого записана к врачу. У тебя неотложное дело?

— Этот господин из уголовной полиции, — сказал Ленкейт сдавленным голосом. — Он хочет задать тебе несколько вопросов.

Губы его тронула легкая усмешка, ему явно доставляло удовольствие припугнуть жену. Но из этого замысла ничего не вышло. Жена оправила складки платья и сказала:

— Господи, перестань наконец шутить. Я тебя серьезно спрашиваю, в чем дело.

Мужчины сели.

— Увы, это не шутка, госпожа Ленкейт. Ваш муж собирался купить «вартбург» и внес четыре тысячи марок задатка. Увы, он стал жертвой обмана. Человек, выдававший себя за доктора Николаи, на самом деле не был ни доктором Николаи, ни владельцем данной машины. Я попросил бы вас как можно точнее описать этого человека. Вы ведь его видели.

Фрау Ленкейт поджала цикламеновые губы, с шумом выдохнула через нос, переводя недоверчивый взгляд с одного на другого.

— Быть этого не может! Он оставил свой адрес. И объявление в газете, оно ведь тоже было настоящее. — Голос ее поднялся на целую октаву. — Как же он мог?..

— Это я тебе потом объясню, — перебил ее муж, — ты лучше отвечай на вопросы.

Она метнула в него ядовитый взгляд из-под полуопущенных век и сказала резко:

— Ладно, если ты непременно хочешь командовать. Задавайте ваши вопросы, молодой человек.

Ленкейт с довольной улыбочкой откинулся на спинку стула. Развернул леденец, далеко высунул язык, пальцами возложил на него сладкую лепешку и втянул язык, заведя при этом глаза, словно бы от чрезмерного удовольствия.

— Перестань кривляться! — яростно прошипела его жена и, обратись к Крейцеру, сказала: — Понимаете, я с превеликим трудом отучила его курить и приучила вместо этого сосать глюкозу. И вот он не упускает ни одного случая, чтобы не поддразнить меня. Мерзкая привычка.

Крейцер вежливо кивнул и спросил:

— Госпожа Ленкейт, как выглядел этот мошенник?

— Как бы вам сказать… По-моему, он был выше меня.

Ценность этого ответа была весьма сомнительна, так как во фрау Ленкейт было от силы сто пятьдесят пять сантиметров.

— Возраст, по-вашему, какой?

— Не могу вспомнить.

— Ну хоть приблизительно. Молодой или старый?

— Не знаю. Примерно от тридцати до пятидесяти.

Она вполне откровенно не желала задумываться над вопросами Крейцера. Однако Крейцер не вышел из терпения.

— Как он был одет? — спросил он, делая вид, будто не замечает ее сопротивления.

Глаза у фрау Ленкейт блеснули. Вопрос, судя по всему, затронул ту область, которая весьма ее занимала.

— Светло-желтый нейлоновый плащ, серо-бежевые ботинки, плетеные, кожаные. Ботинки мне бросились в глаза прежде всего — я питаю слабость к обуви и подумала, что хорошо бы такие для Петера, мужа моей дочери. В тон ботинкам были и перчатки: светло-коричневые, автомобильные, представить себе не могу, чтобы какой-то жалкий мошенник…

— Бетти! — перебил ее муж умоляющим голосом. — Бетти, не отвлекайся. Тебе и не надо ничего себе представлять. Твое дело рассказать, что ты видела.

— Лицо этого человека вы не запомнили?

Фрау Ленкейт поджала губы.

— Муж не дает мне рта раскрыть. Как же я могу отвечать вам?

— Пожалуйста, говорите спокойно. Мы больше не будем вас перебивать.

— Ну хорошо. Так о чем вы меня спрашивали? Как он выглядел? Нельзя сказать, чтобы неприятно, если вы понимаете, что я имею в виду. Конкретные черты я, разумеется, забыла, но он излучал такое, знаете, мужское обаяние… Как хотите, а на меня он произвел очень приятное впечатление.

— В чем это выражалось? Манера держаться, поведение или чисто внешние признаки?

— Нет, ни то и ни другое. Теперь я уже и не скажу. Наверно, все, вместе взятое. Мне уже после первых слов почудилось в нем что-то родное.

Ленкейт многозначительно покачал головой.

— Я знаю, тебе это кажется смешным, — осадила она мужа. — Я не могу объяснить, в чем причина, но, право же, так бывает.

— Некоторым людям, например, импонирует приятный голос, — сказал Крейцер, — может быть, в голосе вам и почудилось что-то родное?

— Голос? Голос… — Фрау Ленкейт задумчиво опустила голову, положила руки на подлокотники и принялась играть кольцом на левой руке — четыре брильянта чистой воды в квадратной золотой оправе. — Да, — наконец заговорила она, — может, и голос. Я выросла на побережье. И пожалуй, именно поэтому мне симпатичны люди, которые говорят на нижненемецком диалекте. А у этого человека были такие интонации, я теперь точно вспомнила. Когда он хотел уезжать и уже сел в машину, я заметила, что коврик под ногами у него очень грязный. Он перехватил мой взгляд и извинился такими примерно словами: «Здесь» — на коврике, стало быть, — «тоже надо бы пройтись утиркой», или как-то в этом духе. Он употребил слово «утирка», которого тут никто даже и не знает, а у нас на побережье так называют тряпку, которой вытирают пыль или моют полы. Да, я уверена, что он с побережья.

— Оч-чень хорошо, — сказал довольный Крейцер. — Думаю, нам это очень пригодится.

Затем он вынул из бумажника конвертик и вытряхнул оттуда две фотокарточки паспортного формата.

— Вам знакомы эти люди?

Он протянул ей снимки. Она поглядела на них, покачала головой и передала мужу.

— Нет, этих людей я никогда не видела. В магазине, конечно, бывает много народу, поэтому я не могу ручаться. Но близкого знакомства у меня с этими людьми не было.

Муж подтвердил ее слова. Ему тоже эти снимки ничего не говорили. Крейцер опять запрятал их в бумажник.

— Я почти ожидал такого ответа, — сказал он. — Это был настоящий доктор Николаи и его сын Дитер, у которого, между прочим, есть серый кожаный комбинезон и красный шлем.

Ленкейт насторожился.

— Постойте, постойте. Красный шлем и серый комбинезон? Ведь так был одет младший из них. Уж не хотите ли вы намекнуть, что… Дайте мне, пожалуйста, еще раз взглянуть на снимок.

Крейцер дал, Ленкейт еще раз внимательно поглядел на карточки и погрузился в раздумье. Наконец он сказал неуверенно:

— Не берусь утверждать, что этот молодой человек и есть тот мотоциклист. Подозревать кого-нибудь без достаточных оснований не в моих правилах. Но не исключено, что это был он. Какое-то сходство все-таки есть. — Ленкейт покачал головой, потом вдруг решительно отмахнулся. — Но нет, быть этого не может. Вы ведь сказали, что это сын настоящего Николаи. Это ставит его вне подозрения. Ему ведь вовсе не нужно добывать деньги таким грязным способом.

Крейцер промолчал. Ему доводилось вести дела пострашнее, чем проступок сына, использующего в преступных целях имя и машину отца.

Он подошел к столу, взял письмо Ленкейта, адресованное доктору Николаи, и, пряча его в карман, сказал:

— Благодарю вас за сведения. В ближайшие дни я дам о себе знать. Сдается мне, скоро наши птички будут в клетке.

 

27

Порывистый ветер, предвестник осенних бурь, хозяйничал в сучьях бука, срывал листья с ветвей и катил их по газонам. Стремительные клочья облаков затягивали узкий серп луны. Ее тусклый свет, мерцавший на белых стенах дома и на пластинах покатой шиферной крыши, словно сдуло ветром. Большой дом стоял темный, погруженный в сон. Только деревянный ставень на окне приемной комнаты доктора Николаи выстукивал в ночь нескончаемые истории болезней да две сросшиеся сосны на соседнем участке кряхтели и стонали под порывами ветра.

От густой тени розовых кустов отделилась темная фигура, она мелькнула вдоль стены, завернула за угол террасы и поднялась по пологим ступеням к зимнему саду. Тихо стукнуло разбитое стекло, темный клубок пролетел и шлепнулся в пышное цветение выбеленных луной георгинов. Звякнул ключ. Дверь подалась бесшумно, и темная фигура исчезла в зимнем саду. Осторожно, ощупью пробиралась она между плетеными креслами и буйно разросшимися декоративными кустами, скользнула через озаренный луной холл и торопливо поднялась на второй этаж. Толстый половик в коридоре заглушал шаги. Достигнув предпоследней двери на левой стороне, она тихо нажала дверную ручку и скрылась в комнате. Вспыхнул притененный платком свет карманного фонарика, рассеялся по комнате, мельком задел кровать, стол, стулья, обежал стены, на которых висели в узких рамках фотографии наиболее знаменитых марок автомобилей. Достигнув открытой полки, световое пятно помедлило, затем перепрыгнуло на узкую и невысокую дверцу, за которой в чердачной каморке помещалась фотолаборатория. Потом начался приглушенный стук.

В соседней комнате рука нащупала кнопку настольной лампы. Под розовым абажуром вспыхнул, свет, и Карла Фогель в чепце и полосатом ночном балахоне выпрямилась как струна и приложила ухо к стене. Множество непонятных звуков коснулось ее слуха: шорох, звяканье, тихий скрежет. Она решительно вылезла из постели, тощими ногами нащупала шлепанцы, накинула махровый халат и вышла в коридор. Дверь за собой она не закрыла. Широкая полоса света упала на половик и противоположную стену. Карла осторожно приблизилась к соседней комнате, нагнулась к замочной скважине, прислушалась. Загадочный шум продолжался. Она хотела войти, уже протянула руку, но, охваченная сомнением, передумала. Робко постучав в дверь, она спросила приглушенным голосом:

— Дитер, это ты? Что с тобой?

Звуки за дверью тотчас затихли. Воцарилась зловещая тишина. Карла слегка тронула дверную ручку, потом нажала. Дверь чуть приоткрылась с негромким, словно недовольным, скрипом. Приглушенный крик, испуганный и в то же время злобный, раздался из комнаты. Дверь рванули изнутри, и в замке повернулся ключ. Карла отпрянула. Леденящий страх сковал ее тело. Она беспомощно огляделась, закрыла лицо руками, мысли метались как перепуганные куры.

В комнате тем временем поднялся яростный шум: со свистящим звуком рвалась материя, что-то с грохотом рухнуло на пол, затем посыпались книги с полки. За дверью больше не стремились приглушить звук. Напротив, казалось, что там вознамерились по кусочкам разнести комнату и в щепки изрубить мебель. Карла не сводила с двери расширенных ужасом глаз. Холодная невесомость подступающей дурноты поднималась по телу вверх от колен.

Световая вспышка, сопровождаемая глухим стуком и звоном разбиваемого стекла, мелькнула сквозь щель между полом и дверью, после чего воцарилась непроницаемая темнота. Лампа в комнате у Карлы тоже погасла. Послышался металлический лязг, дверь с силой распахнулась и ударила Карлу. Карла отшатнулась, почувствовала на своем лице горячее прерывистое дыхание, увидела голубоватый свет и призрачную фигуру, которая тенью промелькнула по коридору, к лестнице. Торопливые шаги загрохотали по ступенькам, последний отблеск голубоватого света скользнул по потолку холла.

Карла привалилась спиной к стене и стала медленно сползать на пол. Пронзительный, протяжный крик вырвался у нее из груди.

 

28

Было половина восьмого. Сноп солнечного света падал на сервированный для завтрака стол, играл на серебряных приборах и хромированном тостере. Благоухание свежего кофе наполняло комнату со светлыми обоями и желтыми шелковыми подушками на диване, мелодично позвякивал мейсенский фарфор, когда кто-нибудь ставил чашку или задевал ложкой синее с белым блюдечко.

Николаи с женой и сыном сидел на одном конце большого стола, Крейцер и Арнольд — на противоположном. Дитер был сонный и украдкой зевал, прикрывая рот рукой. Аппетита у него явно не было: разрезанная пополам булочка так и лежала на тарелке, зато кофе он наливал себе уже третью чашку. Николаи надкусил булочку и пожал плечами.

— Мы так же не можем понять это нелепое происшествие, как и вы. Карла рассказала вам решительно все. Меня разбудил ее крик. Я встал, чтобы посмотреть, в чем дело. Но свет не горел. Я поискал спички, потом на кухне нашел свечу. Как выяснилось позднее, у нас перегорели пробки. Когда я поднялся наверх, Карла, бледная как полотно, лежала на полу в коридоре. Она вся дрожала, цеплялась за мою руку, несла какой-то вздор про убийцу и маньяка, не пускала меня в комнату Дитера и причитала: «Он убил нашего мальчика, он убил нашего мальчика».

Дитер помотал головой и, смущенно хмыкнув, помешал в своей чашке. Крейцер поднял голову.

— Вот вы сказали: «Когда я поднялся наверх». Но ведь ваша спальня на втором этаже. Скорее, вы должны были увидеть фрау Фогель, когда спускались.

— Нет, в эту ночь я спал у себя в кабинете. Вчера я допоздна просматривал отчеты, читал, а потом уже решил не тревожить жену и заночевал у себя.

— Вы часто ночуете у себя в кабинете, господин доктор?

— Бывает иногда.

— Иногда? — Фрау Николаи рассмеялась. — За последний год, насколько я помню, ты спал внизу всего один раз, а именно этой ночью. У тебя в кабинете очень жесткий диван.

— А вы сами слышали что-нибудь или, может, видели, господин доктор?

— Нет, ничего. Меня разбудил крик Карлы. А к этому времени он уже сбежал.

— Но, согласно показаниям фрау Фогель, он поднял ужасный шум. Если взглянуть на комнату, в этом не остается никаких сомнений. Как же вы могли ничего не слышать?

В лице Николаи что-то дрогнуло, он опустил глаза и сказал с усилием:

— Научное объяснение я вам дать затрудняюсь. У меня очень крепкий сон, больше я ничего сказать не могу.

— Тогда расскажите, пожалуйста, что произошло после того, как вы обнаружили в коридоре на полу фрау Фогель.

— Я отвел Карлу в комнату жены, которая, разумеется, тоже проснулась от всего этого. Немного успокоившись, Карла рассказала нам, как было дело. Затем я прошел в комнату Дитера и увидел, что этот маньяк запустил вазой в розетку, отчего произошло короткое замыкание. Я соскреб со стены обуглившиеся куски розетки, обмотал концы провода лейкопластырем и спустился в подвал, чтобы снова ввернуть пробки. Когда всюду загорелся свет, я дал обеим женщинам препарат брома и позвонил в полицию. Жена подозревает, что между аферистами и этим актом вандализма существует какая-то связь, и поэтому настояла на звонке, хотя я отнюдь не убежден, что она права. Но, с другой стороны, исключать такую возможность тоже нельзя, а поскольку ей это казалось очень существенным, я выполнил ее просьбу. Иначе я оставил бы все как есть, по крайней мере до тех пор, пока не переговорю с Дитером и пока мы не установим, исчезло что-нибудь или нет.

Крейцер обернулся к Дитеру.

— А вас тогда в комнате не было. Где же вы находились?

— В ресторане «Виноградник». Там был прощальный вечер выпускников этого года, и меня пригласили, чтобы щелкнуть несколько снимков на память.

— Вернулись вы когда?

— Часов около четырех. Отец уже собирался лечь снова. Мы с ним с полчаса толковали о происшествии, потом я постелил себе здесь, на кушетке. У меня в комнате полиция не велела ничего трогать до ее прибытия.

— Когда взломщик проник в ваш дом, господин доктор?

— А я откуда знаю? Когда Карла спугнула его и обратила в бегство, было без малого три. А сколько времени он пробыл до этого, я не знаю. Во всяком случае, ничего ценного он не взял, — закончил доктор Николаи.

— Вы уверены?

— В общем, да. Мы очень внимательно осмотрели комнату. Никаких пропаж не обнаружили. Транзистор, наручные часы, деньги, которые хранятся у нас в ящике, — все осталось на своем месте.

— Его спугнули, и ему пришлось спасаться бегством, — заметил Дитер.

— Нет-нет, — возразил Николаи, — это был не совсем обычный вор. Во-первых, и младенцу ясно, что в комнате у студента редко можно найти ценные вещи. Другие комнаты сулили улов гораздо богаче. Во-вторых, нормальный вор не поднимает такого шума, если намеревается уйти незамеченным.

— Разумно, разумно. Но как вы можете тогда вообще объяснить его цель?

— Я ведь уже сказал: это был сумасшедший.

— Допустим. Но даже сумасшедшему нужна какая-то причина. Зачем он вообще залез в ваш дом и почему учинил разгром именно в комнате у вашего сына?

— У психопата найдется тысяча причин учинить какую-нибудь бессмыслицу. Душевно здоровый человек просто не способен проникнуть в лабиринт его безумных представлений. Это мог быть акт мести за воображаемое оскорбление, или мания разрушения, или патологическое стремление хозяйничать в чужих домах. Ночь была лунная, а помешанные при луне особенно возбудимы и активны.

Крейцер энергично замотал головой.

— Нет, это значило бы объяснить все простым стечением обстоятельств. Я привык, что нам, криминалистам, нередко приходится уповать на случай, но тут, господин доктор, я, скорей, разделяю мнение вашей жены. — Крейцер отхлебнул кофе и сказал Арнольду: — Узнайте, пожалуйста, выяснилось ли что-нибудь при осмотре места происшествия?

Арнольд вышел.

— Мне думается, — продолжал Крейцер, — что вопрос о причинах взлома разумнее отложить до тех пор, когда мы будем располагать результатами осмотра. На одних гипотезах далеко не уедешь. А я хочу использовать паузу и разобраться в некоторых деталях, по которым у нас еще нет полной ясности. Если позволите, я хотел бы вернуться к тому дню, который последовал за дорожным происшествием. Как вы обнаружили повреждения на своей машине, господин доктор, и что вы после этого сделали?

— М-м, — сказал доктор, — значит, дело было так: рано утром, примерно в половине шестого, я вышел из клиники и направился к стоянке. Подойдя к машине, я увидел царапины, вмятину на крыле и разбитую фару. Само собой, я рассвирепел, потом внимательно осмотрел повреждения и решил, что какая-нибудь машина задела мою при развороте. Сперва я хотел вернуться в клинику и позвонить в полицию, но потом решил не связываться. Во-первых, я очень устал и хотел спать, во-вторых, не надеялся, что полиция разыщет виновного. Ну и наконец, повреждения в общем-то были несерьезные и страховку я за них все равно не рассчитывал получить. Вот я и поехал домой.

— Но если бы столкновение действительно произошло на стоянке, возле машины валялись бы осколки стекла. Однако осколков не было. Вам это не бросилось в глаза?

Лицо Николаи стало растерянным.

— Черт возьми! Об этом я и не подумал.

— Ну и из персонала кто-нибудь должен был все это видеть, вахтер к примеру.

— Нет, стоянка находится с торцовой стороны дома, там глухая стена. Вдобавок она окружена деревьями и кустарником. Никто также не видел, что моя машина куда-то уезжала.

— Итак, вы поехали домой. А потом?

— Я прилег отдохнуть. Примерно в десять я встал и за завтраком рассказал жене о том, что произошло с машиной. Потом я позвонил в авторемонтную мастерскую Гехта и спросил, нельзя ли пригнать машину к нему. Гехт сказал, что у него все ближайшие дни расписаны до последней минуты и что раньше чем через две недели об этом и речи быть не может. Но если, мол, я желаю, он свяжет меня со своим шурином, который быстренько все сделает, если, конечно, повреждения не очень значительные. Ну я, разумеется, согласился. Господин Кривиц уже не раз выручал меня из беды.

— Когда же пришел господин Кривиц?

— Примерно через час. По-моему, в начале двенадцатого. Я дал ему ключ от гаража, и он принялся за работу. К двенадцати я снова ушел в клинику, а когда вернулся около пяти, Кривиц уже все починил. Он получил деньги, сел на свой мопед и уехал.

— Он работал один или ему кто-нибудь помогал?

— Насколько мне известно, ему немного подсобил Дитер. Он в тот день оставался дома.

— Да, — подтвердил Дитер, — мне надо было ехать на занятия только после обеда. Часа два я помогал господину Кривицу.

— Как это было?

— Примерно в половине двенадцатого я увидел, что господин Кривиц выкатывает машину из гаража. Поскольку меня это интересовало, я спустился вниз. Господин Кривиц распаковал свой рюкзак, достал инструмент и новую фару. Я тоже взялся за дело, мы подняли машину домкратом, сняли левое переднее колесо, потом он изнутри выровнял вмятину на левом крыле. Это заняло довольно много времени, потому что такая работа требует большой осторожности. После обеда я вывинтил поврежденную фару и бросил ее в мусорный бак. Потом я ушел в дом отмываться и переодеваться, после чего сел на мотоцикл и поехал в институт.

Крейцер кивнул и снова обратился к доктору Николаи:

— Вы но телефону объяснили господину Гехту, какого рода ремонт вам нужен?

— Нет. Во-первых, он не дал мне ничего объяснить и сразу сказал, что раньше чем через две недели ничего не получится.

— Но если он собирался послать к вам своего шурина, он должен был по крайней мере объяснить тому, какой понадобится ремонт?

Николаи пожал плечами.

— Чтобы сразу не нарваться на отказ, я для начала сказал, что ремонт нужен очень незначительный. Он сослался на мои слова, когда сказал, что передаст все шурину, а уж тот посмотрит, какой нужен ремонт. Я это хорошо помню, так как очень тогда рассердился, что господин Гехт даже не дал мне договорить до конца. Этот человек временами позволяет себе разговаривать с людьми совершенно недопустимым тоном. О вежливости нет и помину. Но работу он выполняет безупречно и думает, наверное, что это дает ему право обращаться с клиентами как заблагорассудится. А если кто-нибудь на него обидится, его это, кажется, не пугает, он и без того завален работой.

Распахнулась дверь, вошел Арнольд. В руках он держал узкопленочную камеру в кожаном футляре. Ни на кого не глядя, Арнольд положил ее на стол перед Крейцером. Крейцер снял колпачок с объектива. Взорам собравшихся явилась новенькая «Пентина ФМ». Крейцер достал записную книжечку и поочередно оглядел всех членов семейства Николаи. Сперва все трое смотрели на аппарат с безмолвным недоумением, потом в их глазах засветился интерес и даже тревога. А на лице у Дитера все чувства вытеснил испуг. Крейцер открыл записную книжку, сравнил маркировку на металлической оправе объектива со своими записями. Чтобы исключить всякую возможность ошибки, он вытащил аппарат из футляра и снял заднюю стенку. В выемке для кассет был выбит номер, и он тоже совпадал с записанным у Крейцера. Крейцер закрыл аппарат и положил на стол.

— Этот аппарат, — начал он, — был полгода назад похищен из универсального магазина в Тельтове вместе с рядом других предметов, к примеру пишущей машинкой, которая позднее при весьма странных обстоятельствах появилась в вашем доме. Вор спрятал свою добычу на даче в Штансдорфе, где все и было обнаружено, за исключением пишущей машинки и этого аппарата. Где вы нашли «Пентину», товарищ Арнольд?

— В комнате у Дитера. Она валялась на полу вместе с книгами.

Дитер вскочил. При этом он задел коленкой стол, так что все чашки задребезжали. Лицо его было искажено яростью и болью. Он кричал:

— Не может этого быть! Я и в глаза не видел эту проклятую «Пентину»!

Крейцер встал и, положив руку на плечо Дитеру, заставил его сесть.

— Не горячись, мальчик, — сказал он. — Сейчас внесем ясность.

Николаи и его жена обменялись растерянными взглядами. Дитер сидел скорчившись и потирал коленку.

— Несколько дней назад в присутствии понятых я тщательно обыскал комнату Дитера, — продолжал Крейцер. — Аппарата не было ни в шкафу, ни в фотолаборатории — словом, нигде. Итак, возникает вопрос: а не для того ли затеяна вся эта история со взломом, чтобы подбросить «Пентину» Дитеру? Что вы еще обнаружили, товарищ Арнольд?

— Тряпку, смазанную жидким мылом и полную осколков. Она лежала на клумбе с георгинами; это с ее помощью выдавили стекло в двери террасы. Кроме того, в мягкой садовой земле перед кабинетом доктора ясно просматриваются следы. Взломщик, очевидно, хотел убедиться, что в доме все спят. К сожалению, эти следы ничем не могут помочь следствию, поскольку преступник обмотал свои ботинки тряпками.

— Как он открыл дверь террасы?

— Ключ торчал изнутри. Когда он выдавил стекло, ему осталось только протянуть руку и повернуть ключ.

— Отпечатки пальцев обнаружены?

— Он был в резиновых перчатках.

— Похоже, что действовал профессионал. И следовательно, нельзя полностью исключить, что это была обычная кража со взломом. Мы до сих пор даже не можем с уверенностью сказать, все ли вещи целы.

— Лично я с трудом допускаю такой вариант, — возразил Арнольд. — Слишком многое говорит против. А кроме того, существует и еще одна возможность, которую мы до сих пор не принимали в расчет. Вся эта история со взломом есть не более как обманный финт, чтобы уверить нас, будто аппарат подброшен таинственным незнакомцем. Тогда подозрения падают на кого-то постороннего и тем самым снимаются с обитателей дома.

Николаи поднял голову, сдвинул брови, но потом одумался и засмеялся:

— Никак не могу привыкнуть к тому, что вы никого конкретно не имеете в виду, — сказал он. — Против вашей сокрушительной логики нечего возразить.

Крейцер поддержал его. Он с облегчением констатировал, что Николаи перестал выходить из себя всякий раз, когда его в чем-нибудь заподозрят.

— У нас есть еще несколько нерешенных вопросов, которые касаются вашего сына. Если вы не будете против, мы хотели бы тут же с этим и покончить.

— Прошу прощения, — перебила госпожа Николаи, — если я вам больше не нужна, я охотно вышла бы на солнышко.

— Разрешите вам помочь?

Не успел Крейцер подняться, как Дитер вскочил и помог матери выйти на балкон.

— Давайте перейдем в гостиную, — предложил Николаи, — чтобы нам никто не мешал.

Когда все четверо уселись в кресла вокруг курительного столика и сигара Николаи уже дымилась, Крейцер заговорил снова:

— Речь пойдет о деле малоприятном. К сожалению, интересы следствия настоятельно требуют ничего не замалчивать. Мы с великой неохотой поднимаем эту тему, и я просил бы вас… известную неловкость… — Он замялся в поисках подходящего слова.

Николаи махнул рукой.

— Полноте! Мы по собственной дурости впутались в эту историю, так что спрашивайте без церемоний, и пусть это как можно скорей останется позади. Мой драгоценный сынок только что исповедовался передо мной, и потому я догадываюсь, о чем пойдет речь. Даже вообразить трудно, что может натворить один такой лоботряс за спиной у отца.

Крейцер обратился к Дитеру:

— Вы иногда пользовались машиной без ведома отца, не так ли? А где вы брали ключи?

— Ну, с ключами это проще простого. У Гехта в мастерской висит целая связка ключей, и Бруно втихаря подобрал для меня подходящие. Я их уже вернул.

— Ну что ж, вполне приемлемое объяснение. Вопрос второй: почему вы утаили от нас, что знакомы с Вольфгангом Першке?

— То есть как это утаил? Я и сейчас не могу припомнить, чтобы когда-нибудь слышал это имя.

Крейцер со вздохом покачал головой.

— А у нас есть доказательства, что вы знаете Першке. Он тот самый вор, который ограбил тельтовский магазин. Вчера товарищ Арнольд побывал у Першке в исправительной колонии, и тот подтвердил, что очень даже хорошо вас знает по мотоклубу.

— Так вы про Муньо? Наконец-то я понял! Конечно, я с ним знаком. Значит, его зовут Вольфганг Першке. А я знал его только по прозвищу. Да во всем клубе ни один человек не называл его Вольфганг или там Першке. Все Муньо да Муньо.

Крейцер поглядел на него с удивлением и чуть недоверчиво.

— Ладно, примем это за основу, тем более что в данный момент это не так уж и важно. Но тогда вы, следовательно, знаете и дачу его деда?

— Само собой. Такая халупа, зеленого цвета, очень заброшенная, а расположена как раз за гехтовским участком. Я не раз встречал там Муньо.

— Хорошо. Теперь подытожим: Першке спрятал краденое на даче, пишущая машинка «Эрика» и фотоаппарат «Пентина» были похищены уже оттуда. На краденой машинке надпечатывались конверты для Кранепуля и Ленкейта, а мы ее обнаружили у фрейлейн Альвердес, причем узнали, что машинку принесли вы. Далее мы узнали, что эта машинка при более чем загадочных обстоятельствах появилась у вас в доме до начала серии афер. Когда же мы брали образцы шрифта со всех имеющихся у вас в доме машинок, никто почему-то не вспомнил про «Эрику». — Крейцер перевел духи продолжал — Это еще не все. У вас есть темно-синяя «ява», серый кожаный комбинезон и красный шлем. В тот момент, когда некий молодой человек в таком облачении появился у господина Кранепуля, чтобы подыграть своему напарнику, вы, согласно показаниям фрау Оверман и фрейлейн Альвердес, находились неподалеку от места происшествия. Другими словами, факты подобрались так, что даже слепой увидит, в чем дело. Какие же выводы можно сделать из вышеизложенного?

Прежде чем Дитер успел ответить, поспешил вмешаться доктор Николаи.

— Мне все это представляется в высшей степени загадочным, но звучит так, будто вы всерьез подозреваете Дитера. Не могу не признать, улики столь многочисленны, что из них вполне складывается доказательство вины Дитера. Таковы ли ваши намерения, господин лейтенант? Крейцер рассмеялся.

— Нет и нет, господин доктор. Ни в наши задачи, ни в наши намерения не входит подгонка улик. Напротив, мы хотим найти истинного виновника и одновременно всеми силами помочь невиновным, навлекшим на себя подозрения, освободиться от них.

— Звучит весьма успокоительно. Должен ли я из ваших слов заключить, что вам уже известно, кто преступник?

— Хотим так думать. Наш разговор, как и обычно, обогатил нас ценными сведениями, которые, будем надеяться, и послужат окончательными доказательствами. Больше я пока сказать не могу. Говорить о результатах еще не завершенного следствия не положено. Но вы услышите о нас в самом ближайшем времени.

Крейцер и Арнольд поднялись. Николаи проводил их до дверей. Когда церемония прощания уже была завершена, Николаи осторожно удержал Крейцера за рукав и тихо сказал:

— Поначалу я ужасно злился на вас. Вы, наверно, это заметили. Но теперь я даже рад, что все сложилось именно так. Вечно разрываться между женой и Бригиттой — состояние невыносимое. А принудить себя к разрыву не хватает сил, человек слаб, нужен толчок извне, иначе не выйдет. Кстати, жена все время знала про Бригитту, это я, осел, воображал, будто от нее можно что-нибудь скрыть. Просто она молчала, не считая себя вправе упрекать меня. — Николаи вздохнул и перевел грустный взгляд на кончик своей сигары. — Бригитта, судя по всему, отлично приспособилась к новым обстоятельствам, — продолжал он. — Как я слышал, она намерена выйти замуж за некоего доктора Вейнтраута, сослуживца по институту. Пожалуй, так оно будет лучше для нас для всех.

Крейцер кивнул ему с задумчивой улыбкой, повернулся и пошел к машине.

 

29

Стены в мастерской были выбелены, яркий свет падал через большое окно, на верстаках и в крытых зеленым лаком жестяных шкафах с инструментом царил образцовый порядок. Кругом стояли машины с открытыми радиаторами, воздух содрогался от ударов молотка, от шипения горелки, от шума полировальной машины.

Герман Гехт был владельцем мастерской, но для него это отнюдь не означало стоять с сигаретой в зубах и давать слесарям мудрые указания. Он сам работал как лошадь, приходил в мастерскую первым, уходил последним. В своем деле он не знал себе равных: за какую бы работу он ни брался, все у него спорилось. Но беспощадно требовательный к себе, он был так же беспощаден и к своим работникам. Он не выносил пустой болтовни, и не один клиент из тех, кто слонялся по мастерской, проявляя максимум заботы о своей прекрасной машине и минимум знаний, получал от него отпор. «Забирайте свою телегу, если вы лучше нас понимаете, — говаривал Гехт в таких случаях, — не крадите у нас время. Не каждый ведь сидит на таком месте, где можно часами ничего не делать». И несчастные, которые и говорили-то с самыми лучшими намерениями, пристыженно отступали, ощущая на затылке ехидные взгляды слесарей, хотя им самим не меньше доставалось от неумолимого шефа. Любить они хозяина не любили, но уважать уважали. Платил он хорошо, чаевые лились рекой, поэтому от него никто и не уходил.

Гехт был коренастый мужчина, среднего роста, лет примерно пятидесяти, с холодными серо-голубыми глазами, которые взирали на людей и предметы с критическим недоброжелательством. Душевные качества весьма роднили его с акулой, поэтому мало кто осмеливался ему перечить. Он хотел зашибать деньгу, своих намерений не скрывал, а на все прочее ему было наплевать. Вот и сейчас, разговаривая с Крейцером, он даже не подумал прервать работу. Склонившись над мотором «трабанта», он сквозь зубы цедил ответы и не скрывал негодования из-за того, что к нему лезут с такой ерундой. Но Крейцер, как ни крути, был в лейтенантском звании, и потому выставить его, как других докучливых посетителей, Гехт все-таки не рискнул.

В мастерскую вошел Бруно и подал отцу новую крышку распределителя и ключ от склада. Гехт, не издав ни звука, взял у него и то и другое, затем спрятал ключ в карман своего комбинезона.

Бруно, искоса взглянув на Крейцера, тут же хотел улетучиться, но отец удержал его за руку и кивком указал на отвертку:

— Открой карбюратор.

Гехт явно использовал сына как мальчика на побегушках.

Бруно взялся за работу, но что-то его смущало. Он бестолково суетился, руки плохо его слушались, по лицу градом бежал пот.

— Кто это вас так отделал? — спросил Крейцер.

Под левым глазом у Бруно красовался лиловый фонарь, на шее и подбородке желтые пятна, нос был ободран. Он на мгновение оторвался от своей работы, покраснел и, заикаясь, пролепетал:

— Я… я сам… не знаю… было темно, споткнулся, а там ящик, ну я и… — Он растерянно смолк.

Гехт выпрямился и буркнул с нескрываемым презрением:

— Ко всем своим достоинствам он еще и глуп как пробка! И руки — крюки! Сам за себя цепляется! Он себе и на хлеб не зарабатывает!

Он достал отвертку из ящика с инструментом и опять склонился над машиной.

— А сколько он все-таки зарабатывает? — полюбопытствовал Крейцер.

— Триста двадцать, если без вычетов, минус за стол и квартиру.

— На руки, значит, почти ничего?

— Шестьдесят марок на карманные расходы! Этого за глаза хватит!

— А не маловато для человека двадцати четырех лет?

Гехт вытолкнул сквозь зубы короткий смешок.

— В его возрасте я и того не зарабатывал. А этот живет на всем готовеньком. Жена о нем заботится. Вечно ему что-нибудь подсовывает, из-за своего дурацкого мягкосердечия. А к чему это привело? К тому, что парень вырос дурак дураком, что портачит он больше, чем все остальные, вместе взятые.

Гехт подошел к верстаку и продемонстрировал Крейцеру бензиновый насос, у которого был отломан фланец.

— Вот полюбуйтесь! Пятьдесят марок кошке под хвост! — Он сердито швырнул насос обратно. — В прежние времена за это можно было схлопотать такую взбучку, что потом три дня в голове гудело. Старик меня просто выгнал бы монтировкой из мастерской да вдобавок прислал бы счет. Нет, господин хороший, пусть Бруно сперва научится работать. Вот как заплатит все, что я на него израсходовал, тогда пусть катится на все четыре стороны.

Бруно молча трудился над карбюратором. Винты сидели словно приваренные и не желали поддаваться. Пронзительно проскрежетав по металлу, отвертка вдруг вырвалась у него из рук и упала на пол. А тут еще Бруно ободрал палец об острый край и с искаженным от боли лицом принялся высасывать кровь. Гехт так и взвился. Глаза его метали искры. Он с трудом удержался от оплеухи, поднял отвертку с пола и уставился на нее.

— Согнул, чертов болван! Любой осел сообразил бы, что для карбюратора эта отвертка не потянет.

Он швырнул отвертку на верстак, где уже лежал насос, достал из кармана спецовки другую и двумя-тремя энергичными движениями открыл карбюратор.

— Вот как надо, — буркнул он, — сто раз я тебе показывал, но тебе один черт — показывай не показывай. Тебе бы дерьмо возить, там небось ничего не испортишь.

Бруно стоял, как мокрый пудель, сгорбившись и беспомощно свесив руки. Красное от стыда лицо являло собой смесь испуга и упрямства. Вдруг громко, из глубины души вырвались рыдания, прозвучавшие как хрип загнанной лошади, после чего Бруно опрометью бросился из мастерской. Слесари молча склонились над своей работой, хотя руки их не двигались. Крейцер заметил, что всем им как-то не по себе, да и сам он не мог отделаться от тягостного чувства, что при его молчаливом попустительстве издевались над беззащитным человеком. Гехт сделал нарочито беззаботное лицо, словно ничего не произошло. Едва за Бруно захлопнулась дверь, он пожал плечами и вернулся к прерванной работе. Сунул голову под капот машины, и слышно было, как он усиленно шурует отвертками внутри, насвистывая при этом фальшиво и негромко.

— Вы случайно не помните про звонок доктора Николаи? Его «вартбург» стукнули несколько дней назад.

Гехт вынырнул из-под капота.

— Как же, как же, помню. Он звонил мне на прошлой неделе.

— Расскажите, пожалуйста, какой между вами состоялся разговор. Только как можно подробнее.

Гехт положил гаечный ключ на тряпку, которой он застелил крыло машины, со вздохом вытер руки и неохотно принялся рассказывать:

— Он объяснил, что его стукнули на стоянке. Так, слегка. Но я его не мог принять сразу, у меня все время расписано на много дней вперед. И всем надо позарез. Если я пропущу одного без очереди, другие поднимут шум — словом, я все делаю в порядке очереди.

— А дальше что?

— Ну, помочь-то человеку хочется — он сказал, что в таком виде не может ездить. А Владо, мой шурин, делает кое-что по мелочам, ну я и обещал доктору поговорить с Владо, пусть хоть посмотрит, что там за ремонт такой. Владо еще спал, бегать за их сиятельством у меня времени не было, но все-таки я пообещал доктору вскорости послать к нему Владо.

— Господин Кривиц служит у вас?

— Еще чего не хватало. Владо — пенсионер, трудоспособность — двадцать процентов. У него тяжелый порок сердца. Но от коньяка он иногда проходит: пропустит Владо стаканчик-другой и забегает как встрепанный. Он за всю свою жизнь нигде не состоял на службе, такого человека я к себе взять не могу — он мне испортит все заведение. И вообще, не желаю иметь ничего общего с родственниками. Во всяком случае, никаких дел. А Владо на своих халтурках зарабатывает временами больше, чем мог бы платить ему я.

— Следует ли из ваших слов, что господин Кривиц симулирует, чтобы получать пенсию по инвалидности, а сам халтурит и живет припеваючи?

Гехт невольно отшатнулся.

— Нет, черт возьми, совсем даже не следует. Я этого и не говорил, и не думал. С вами, я чувствую, надо держать ухо востро.

— А звучало именно так.

— Правда? Тогда очень жаль. В болезнях я ни черта не смыслю. Может, ему водка заменяет лекарство. А вообще меня не касается, чем он занят, не мое это дело. Я и то вон как разболтался.

Крейцер засмеялся.

— Не тревожьтесь, господин Гехт. У меня нет привычки цепляться к каждому слову. Болен ваш шурин или здоров — это пусть решает врач.

Гехт одобрительно кивнул и снова взял гаечный ключ.

— И вы затем передали шурину свой разговор с господином Николаи?

— Да.

— Как именно?

— Ну, я сказал ему, что звонил Николаи и чтоб он туда съездил. Если можно, сразу же. У Николаи машина не в порядке.

— А что ответил господин Кривиц?

— Само собой, съезжу, говорит, вывел свой мопед из сарая и укатил.

— Когда примерно?

— Утром, но не очень рано, примерно в десять — в половине одиннадцатого.

— А больше вы ничего господину Кривицу не сказали? Ну например, какого рода повреждения ему придется исправлять.

— Конечно, нет. Я ведь и сам не знал какие. «Ерунда, мелочь», — сказал доктор по телефону, а больше я и по сей день не знаю.

— Где господин Кривиц достает запчасти?

— Если за наличность, то у меня. У нас с ним была грызня, когда он помаленьку да полегоньку перетаскал кучу деталей и не выложил за все ни пфеннига. Вечно какие-то отговорки. Ну, я и прикрутил кран. Тогда он заплатил долг, и дело опять пошло на лад. Но только так: сперва гони монету.

— А в тот день, когда его ждал Николаи, он у вас ничего не покупал?

— Постойте-ка… Да, покупал, фару покупал, новую модель.

— Вы ему продали?

— Ну, само собой.

— А какие у вас вообще с ним отношения? Он, кажется, не очень вам по душе?

— Не будь он братом моей жены, я бы давно его выставил к чертям собачьим. Но она просто обожает его и вечно берет под защиту. Конечно, ничего не скажешь, за последнее время он заметно исправился. Раньше он вел себя как последний подонок: пьянствовал, делал долги, приводил девок. Но это все позади, вот только пьянку он никак не может бросить. С тех пор как мы поцапались из-за запчастей, он начал меня избегать. Теперь у меня, по правде говоря, нет причин жаловаться. И еще одно: не живи он у нас, мне пришлось бы сдать комнату постороннему человеку. Тельтов — заводской центр, и бюро по учету жилплощади, или как оно там называется, давно бы подсунуло мне жильца. Уж лучше все-таки Владо, чем незнамо кто.

— А где господин Кривиц сейчас? Хотелось бы еще раз с ним побеседовать.

— Понятия не имею. Сегодня он в порядке исключения ушел спозаранку. Спросите лучше у моей жены, может, она вам скажет.

— Ваша жена дома?

Гехт глянул на электрические часы, висевшие на беленой стене.

— Она на кухне. Пройдете через контору, оттуда сразу в переднюю. А там — первая дверь направо.

Крейцер поблагодарил и ушел. Уже в передней ему ударил в нос крепкий запах душистого перца. Постучав, он открыл дверь кухни. У плиты, где во множестве кастрюлек что-то кипело и булькало и клубились облака белого пара, стояла госпожа Гехт, маленькая кругленькая женщина лет сорока пяти. Бледно-голубые глаза на увядшем лице глядели испуганно и робко; вечный страх, который терзал ее по любому поводу и без всякого повода, прочертил множество скорбных морщинок вокруг ее губ, придав лицу недоверчивое и забитое выражение. Щеки ее пылали нездоровым румянцем, как это часто бывает у гипертоников. Тонкие светло-русые волосы, кое-где прочерченные серебряными прядями, были собраны в узел, а на убегающем безвольном подбородке, который она передала в наследство сыну, сидело овальное родимое пятно, и из него торчало несколько волосков. Когда Крейцер притворил за собой дверь и подошел поближе, она оторвала взгляд от своих кастрюлек и посмотрела на него с испугом и неприязнью.

— Муж в мастерской, — сказала она. — Как вы сюда попали? Я не слышала звонка.

Голос у нее был надтреснутый и звучал жалобно, даже когда она говорила о вполне обычных вещах.

— Мне надо поговорить с вами, госпожа Гехт, а не с вашим мужем.

— А кто вы такой? Что вам нужно?

— У меня к вам несколько вопросов.

— Вопросов? Тогда поговорите лучше с моим мужем. Я ведь ровным счетом ничего не знаю.

Она перешла к столу, покрытому пестрой клеенкой, и начала на большой доске рубить петрушку.

— С вашим мужем я уже говорил. Он меня и направил к вам. Моя фамилия Крейцер. Я хотел бы узнать, где находится в данную минуту ваш брат Вальдемар Кривиц.

Глаза у нее широко раскрылись, она поглядела на него испуганно, словно предчувствуя несчастье.

— Владо? Зачем он вам? Вы из полиции?

Крейцер кивнул. Она выронила нож и без сил опустилась на табурет. Потом собралась с духом и, не обращая внимания на слезы, которые вдруг хлынули из ее глаз, заговорила:

— Нет, не надо! Не надо его трогать! Он ничего плохого не сделал. Не то я знала бы об этом. Он исправился, это точно. Уж я его уговаривала, уж я его уговаривала, вот он и дал мне слово. Не спорю, в свое время он наделал глупостей, по ведь нельзя же человека попрекать всю жизнь, нет, нет, нельзя и нельзя. Герман, мой муж, он тоже, как вы, он терпеть его не может и был бы рад-радехонек вышвырнуть его из дому. Но ведь у Владо на всем свете нет больше никого, и никому до него не будет дела, когда меня не станет. Жену он себе тоже никак не подыщет. Ему всю жизнь не везло. Весь мир ополчился против него…

Она всхлипнула, поднялась с табурета и яростно принялась крошить петрушку, словно эта безобидная зелень и была причиной всех ее несчастий.

— Не надо так волноваться, госпожа Гехт, — успокоительно заговорил Крейцер. — Это вредно для вашего сердца.

Она с благодарностью поглядела на него и тыльной стороной ладони смахнула слезы.

— Вы первый человек, который подумал о моем здоровье, — сказала она, смущенно улыбнувшись. — Даже как-то непривычно. А вы не могли бы мне сказать, зачем вам понадобился Владо?

— Какие у него отношения с Бруно, вашим сыном? — уклонился от ответа Крейцер.

Она печально покачала головой.

— Плохие. Очень даже плохие. Это самая великая моя забота. Муж тыркает Бруно, словно какого-то несмышленыша. У бедняги из-за этого ум за разум заходит. Владо тоже с ним не ладит, насмехается и, когда думает, что меня поблизости нет, говорит ему: «Ах ты, мой придурочек!» или «Валяй, Бруно, осваивай мотоцикл. За мотоциклистами знаешь как девки бегают!» У Бруно со вчерашнего дня все лицо в синяках. Он, хоть убей, не хочет мне ничего сказать, но я думаю, они подрались с Владо, потому что тот вконец его задразнил.

— Ну и ну! — воскликнул Крейцер. — Как же он смеет так обходиться с Бруно? Придется нам с ним поговорить и сделать ему предупреждение.

— Правильно! — Фрау Гехт была обрадована. — Поговорите, пожалуйста. Полиции они оба послушаются, а меня они всерьез не принимают, говори я хоть с утра до вечера.

— А где же найти Владо?

— В Клейнмахнове, у доктора Штерненбурга. Он писатель, такой, знаете, образованный, такой ученый! Недаром же у него докторское звание. Только в технике, как говорит Владо, беспомощен, словно дитя. Он и башмаки-то свои толком зашнуровать не может. Владо говорит…

— Хорошо, госпожа Гехт, хорошо, я с удовольствием выслушаю вас в другой раз. Адрес вы знаете?

— Нет, к сожалению. Никак не могу запомнить название улицы: у них там уж такие мудреные названия. Но ведь доктора Николаи вы, наверно, знаете, а Штерненбург живет на той же улице в соседнем доме.

— Не у него ли господин Кривиц на прошлой неделе перекапывал сад?

— У него.

— Спасибо. Тогда я знаю, где это. А Бруно у себя?

— Хотите поговорить и с ним? Он должен быть в мастерской.

— Он убежал после стычки с отцом.

— Вечно одно и то же, — запричитала фрау Гехт. — Отец чересчур сурово с ним обращается. А Бруно, когда ему стыдно, забивается, как в нору, к себе в комнату. Сейчас я его кликну.

Она повернулась к двери, но Крейцер задержал ее.

— Если позволите, — сказал он, — я сам к нему поднимусь. Перед обедом у вас, наверно, полно дел на кухне.

— Да, — сказала она. — Спасибо вам большое. Вверх по лестнице, дверь направо. Спасибо.

— Не за что, госпожа Гехт, — ответил Крейцер и добавил: — Обещаю вам, что мы позаботимся о Бруно. Он снова станет толковым пареньком, когда избавится от вредных воздействий.

Фрау Гехт кивнула, и Крейцеру почудилось, что на лице ее мелькнуло выражение благодарности и умиротворения. Он повернулся и вышел из кухни, где на занавесках были вышиты изречения, где был ослепительно чистый пол и стопка пестрых брошюрок роман-газеты на полке над обеденным столом.

 

30

Вот уже несколько минут служебная машина стояла за живой изгородью гехтовского сада. Через кухонное окно Крейцер видел, когда она подъехала, и поспешил к ней, не притворив за собой дверь.

Арнольд сидел рядом с шофером. Когда Крейцер приблизился, Арнольд вылез из машины, бросил сигарету на дорожку и растер ее каблуком.

— Вы были правы, — сказал он, — все прошло как по-писаному. В пункте проката семь раз брали темно-синюю «яву», каждый раз на два дня. Они там ведут строгий учет клиентов, хотя бы ради страховки. Я выписал все даты, так вот, две из них, в июле и сентябре, совпадают с появлением аферистов у Ленкейта и Кранепуля. Хотите посмотреть? — Арнольд протянул в открытое окно машины руку за своим портфелем.

— Нет, спасибо. Это от нас не уйдет. Пойдемте лучше поговорим с Бруно.

Они вошли в дом. Комната у Бруно была узкая и тесная, скупо обставленная самым необходимым: всей мебели — старый обшарпанный шкаф, стол, два нескладных стула и кровать. Левая стена была образована скосом крыши; сквозь стекло люка под самым потолком в комнату пробивался мутный свет.

Воздух был спертый и затхлый, и во всей комнате — ни единой картинки, ни единой книжки, ничего задушевного, своего. Все выглядело голо, безлично, и, не будь стены комнаты оклеены отставшими во многих местах обоями с изображениями разных сценок из «Макса и Морица», ее можно было бы сравнить с тюремной камерой.

Бруно лежал на кровати, зарывшись лицом в подушку. Он вскочил на скрип открываемой двери, бессмысленно уставился на вошедших, потом вдруг закрыл лицо руками и закричал:

— Нет! Прочь! Я не хочу! Не хочу вас видеть! Вообще никого…

Голос его прервался рыданиями. Он снова упал лицом в подушку.

Крейцер взял стул, придвинул его к кровати и сел.

— Бруно, — начал он спокойным и дружелюбным тоном. —