Пистолеты, ружья, взрывчатка, показания преступников и свидетелей и, прежде всего, ряд документальных снимков — все это музейные экспонаты, напоминающие о трудном периоде первой половины пятидесятых годов. В это время убийства и террор стали одними из главных средств борьбы реакционных сил против коллективизации деревни. Убийства функционеров КПЧ, народной власти и сельхозкооперативов, горящие стога и кооперативные коровники, испорченные сельскохозяйственные машины — все это должно было запугать народ и заставить его отвернуться от коллективизации. Но народ не отвернулся. Однако по сторонам этой дороги к счастливой жизни в деревне кое-где встречаются и могильные кресты.

1

Четверг, 10 января 1952 года.

На землю опускается вечер, но уже сейчас ясно, что прежде чем настанет ночь, мороз станет еще сильнее. Правда, человека, севшего в черный «форд» в Праге на Пльзенской улице перед домом номер 80, холод особенно не волнует. Он хорошо одет, да и в машине тепло. Сев рядом с водителем и захлопнув дверцу, мужчина вместо приветствия строго приказывает:

— Поехали!

— Мы только вдвоем поедем? — удивленно спрашивает водитель, прежде чем повернуть ключ стартера. — Где Ланда? Он отказался?

— Зачем ему отказываться?.. С Ландой все в порядке. Он ждет нас внизу, около кладбища. Мы не можем рисковать, нельзя, чтобы нас здесь видели всех вместе. Поезжай!

«Форд» медленно трогается в сторону Смихова. Но прежде чем доехать до перекрестка, он останавливается еще раз. На заднее сиденье молча садится третий мужчина.

— Взял? — спрашивает его сидящий рядом с водителем.

— Взял. На каждого из нас по одной штуке и по две полных обоймы.

— Нормально. Давай, Йозеф, гони...

Черный «форд» выезжает из Смихова сначала на противоположный конец Праги, а потом по шоссе в сторону Кутна-Горы. В машине тихо. Разговаривать никому не хочется. Кто знает, какие мысли сейчас у каждого в голове?

Думают ли они о прошлом или о будущем?

Вряд ли они предполагают, что через несколько часов станут действующими лицами тягчайшего преступления, которое потрясет не только жителей кутногорского района. Один из них нажмет курок пистолета и хладнокровно застрелит мать двоих детей, которую до сих пор совсем не знал.

На их языке эта поездка именуется «карательной экспедицией». Они едут ликвидировать врага. Своего врага.

Почему?

Простой вопрос, который требует пространного ответа. Поэтому необходимо хотя бы коротко рассказать о прошлом убийц, спешащих к месту преступления.

Тот, кто будет стрелять, сидит сзади. Другие фамильярно называют его Ланда или просто Тоник, хотя знают его всего несколько недель, а его прошлое им вообще неизвестно. Сидящих вместе с ним в «форде» и всех других людей, знающих о «карательной экспедиции», вчерашний день Ландовского, в сущности, не интересует. Достаточно того, что однажды он сказал о себе: «Ненавижу коммунистов. Они отняли у меня все мое имущество и мои заслуги. Они не признают того, что я во время войны был парашютистом и каждый день рисковал жизнью ради того, чтобы наша республика стала свободной...»

Странно, по никто его тогда не спросил, о каких «заслугах» идет речь и какого имущества он лишился. Если бы даже кто-то сделал это, то услышал бы еще один рассказ — плод буйной фантазии Ландовского. На самом деле этот человек ни в какой армии не воевал, а парашют видел разве только во сне.

Антонин Ландовский за тридцать семь лет своей жизни не принес никакой пользы. Лишь время от времени ему удавалось обманывать людей. Он сменил большое количество профессий и ни на одной так и не остановился. В молодости он пек булки и хлеб, работал поваром и мельником. Всюду от него требовали работу, а работать не хотелось. После войны он устроился заведующим одной из пекарен на севере Чехии. Но вскоре вступил в конфликт с законом и лишь чудом не попал за решетку. Женился, стал отцом двоих детей, но и в семье не задержался, как и во всех местах работы.

В 1950 году он встретился с Марией Новотной. Вероятно, именно этой разведенной женщине он впервые стал рассказывать свои сказки о мнимом героизме под куполом парашюта, стремясь снискать ее благосклонность. В глазах Марии он скоро сделался непризнанным героем. Поверив лгуну, она старалась поправить несправедливость по отношению к Ландовскому тем, что рассказывала о его «героизме» своим знакомым. В большинстве случаев ее выслушивали скептически...

Рядом с водителем черного «форда» Йозефом Купилом сидит Йозеф Кабелка. Он самый старший из экипажа машины. В конце ноября 1952 года ему исполнится пятьдесят. Он не только самый старший, но и самый энергичный из них. Наверное, потому, что в жизни он привык приказывать. Сначала батракам и прислуге в имении своих родителей в Горни-Крутах. Потом продолжал отдавать приказы, когда стал сам вести хозяйство. Но он не собирался оставаться навсегда на родной земле. Женившись в сорок пятом году, он сдал свое поместье в аренду, а сам переехал в Прагу, где купил преуспевающую прачечную и гладильню. Тем самым количество людей, которым Кабелка мог приказывать, существенно увеличилось. Соответственно возросла и прибыль. Кабелка командовал уже не только батраками и прислугой, но и более чем полудюжиной работниц и учениц.

Семья Кабелки жила безбедно во время войны и пару лет после ее окончания. Из деревни им поставляли продукты, из прачечной и гладильни текли деньги. Но потом пришел февраль 1948 года, а с ним и конец частного предпринимательства. Кроме того, новые законы республики говорили о том, что земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает. Ни то, ни другое в расчеты семьи Кабелки не входило. Их первоначальное недовольство новым общественным строем вскоре превратилось в ненависть к тем, кто вводил новые законы в жизнь, — к коммунистам.

Уже весной сорок восьмого года в квартире Кабелки стали собираться люди, которые, как только речь заходила о социализме, начинали сопеть, словно разъяренные индюки. Бывшие предприниматели Ярослав Ледашил, Йозеф Купил и земляк Кабелки Йозеф Птак сначала ходили сюда послушать передачи радиостанции «Свободная Европа». В этом кружке подстрекательские разговоры падали на живительную почву. Не прошло и нескольких месяцев, как они дали свои плоды.

В один прекрасный день в доме номер 80 на Пльзенской улице появился ручной печатный станок, а вскоре и антикоммунистические листовки. Они предназначались для жителей не столицы, а сельской местности. Листовки предостерегали людей от создания сельскохозяйственных кооперативов и вообще от коллективизации деревни. В районах Колина и Кутна-Горы их распространяли Птак и жена Кабелки. По вечерам они ездили на мотоцикле Кабелки по деревням и разбрызгивали там свою ядовитую бумажную слюну. Делали они это неоднократно, пока не поняли, что их старания совершенно бесплодны.

В начале пятьдесят первого года, когда «Свободная Европа» стала постоянно призывать к террористическим актам против каждого, кто разделяет идеи социализма, раздался голос и Анны Кабелковой.

— То, что мы делали до сих пор, — пустое занятие. Коммунисты в деревне укореняются все больше и больше. И хуже всего то, что люди им начинают верить...

— Факт, — поддакнул Кабелковой Йозеф Птак. — Только вряд ли что-нибудь можно изменить.

— Это почему же? Если вы не наложите в штаны, кое-что сделать можно. Нужно загнать их в тупик, нагнать страху на этих сельских хозяев. Они должны бояться вступать в этот их колхоз! А тем, кто агитирует за кооперативы, нужно задать как следует!

— Ты думаешь, Аничка...

— Да, думаю. Парочку нужно было бы прирезать, а остальные уж поостереглись бы пускаться на что-нибудь подобное...

Эти циничные слова были произнесены женщиной. И тогда, в январе пятьдесят первого года, впервые было названо имя жертвы — Анна Квашова. Произнес его Йозеф Птак. И он прекрасно знал, почему сделал это...

В последние годы он лично несколько раз сталкивался с Анной Квашовой. С тех пор как Анна стала председателем местной организации КПЧ в Храстне и начала работать в национальном комитете, она несколько раз принималась за Птака. Называла его спекулянтом и лодырем...

— Может быть, я и спекулянт, — сказал тогда у Кабелки Птак, — но какое до этого дело грязной деревенщине? Я что, с ней торгую? Каждый кормится как умеет, и никакие коммунисты не должны в это дело совать свой нос. Я разве не прав, Аничка?

— Но Квашова, насколько мне известно, лезет не только во все дела в Храстне. Ты знаешь, что она сказала год назад на конференции коммунистов в Кутна-Горе? Крестьяне, мол, спекулируют мясом и мукой, а рабочие голодают. Да-да, прямо так и сказала, и за это ей тогда здорово хлопали, помнишь?

— Я помню только то, что за ее выступление через пару дней мы выбили у нее все стекла. Но она после этого все равно не успокоилась. А теперь мне сестра пишет, что Квашова отказалась подписать ей заявление на продовольственные карточки, потому что, мол, она сама себя обеспечить может, а продукты, вместо того чтобы их сдавать, продает спекулянтам. Это она на меня намекала...

— Дело, ребята, яснее ясного. Теперь надо что-то делать, — прервала выступление Птака Анна Кабелкова. — Нам нужно найти какое-нибудь оружие, а потом уже видно будет, кто возьмет верх — Квашова или кто другой...

С тем тогда и разошлись. И прежде чем снова начали говорить об Анне Квашовой, прошло более полугода. Но это время Кабелка с женой использовали в своих целях — устанавливали контакты с людьми, настроенными одинаково с ними, искали оружие и источали на каждом шагу ненависть по поводу всего нового, что рождалось в республике.

Осенью пятьдесят первого года Мария Новотная познакомила их с Ландовским, представив его как непризнанного героя и парашютиста, как человека, умеющего обращаться с оружием, у которого дома якобы имеется несколько пистолетов.

В декабре Ландовский несколько раз встречался с четой Кабелок и их друзьями. На этих встречах Йозеф Купил, Птак и Кабелка учились обращаться с оружием и разрабатывали план своей первой карательной экспедиции против коммунистов. Первой в их списке стояла Анна Квашова.

На встречах главное слово принадлежало Ландовскому. Не только потому, что он выступал как инструктор по стрельбе. В разговорах он вовсю пускал в ход свою буйную фантазию.

С тщательностью, которая для него никогда не была характерной, он перечитывал все сообщения печати о преступлении агента Малого, возмутившем в конце лета пятьдесят первого года всю республику. Ландовский и не думал отставать от агента Малого. Он только не собирался кончать свою жизнь подобным образом и потому довольно часто говорил о его деле на встречах в доме Кабелки.

— Малый и его люди могут кое в чем быть для нас примером... — много раз повторял Ландовский. — Они много сделали для свободы нашей республики...

Малый и его люди... Они начали убивать людей незадолго до того, как Ландовский познакомился с Кабелкой и его друзьями.

2

Была середина апреля 1951 года. Как-то среди ночи в окно дома лесника, что неподалеку от Гералтице, постучал мужчина с рыжеватой бородой и попросил у лесника Копулетого помощи. Лесник открыл дверь. В дом вошли два человека. Одни из них держал в руке пистолет.

— Я капитан Малый, — заявил он испуганному леснику. — А это один из членов моей подпольной группы. Нас послали сюда и сказали, что вы якобы можете нам помочь.

— Я? — удивился Копулетый. — С чего вы это взяли? Кто вас ко мне послал?

— Ну, скажем, Антонин Плихта из Шебковице, или священник Була из Рокитнице, пли Стеглик из Цидлины... Хватит? Короче, те, кто думает о режиме в республике так же, как вы или я. И кто сыт им по горло. Или я не прав?

— Садитесь...

Так это началось. Потом на сцене появилась еще жена Копулетого, которая ни минуты не сомневалась в том, что их неожиданный ночной гость именно тот, за кого он себя выдает: капитан Малый, присланный с Запада для организации антикоммунистических акций. Убедительнее всяких фальшивых документов, предъявленных Малым, был его рассказ. Он поведал о том, как в сорок девятом бежал за границу и попал там на курсы разведчиков, чему его там научили, сколько раз он потом побывал в республике, кого отсюда перевел на ту сторону, как несколько дней назад пробирался через Дунай на территорию Чехословакии.

Малый был умелым рассказчиком, и неудивительно, что скоро на столе появились бутылка сливовицы и четыре рюмки.

— Мне необходимо в районе Тршебича сколотить сильную подпольную организацию, — продолжал он. — Сотни две людей, которые ненавидят коммунистов и вообще все, что пахнет этим их социализмом. Мы дадим этим людям оружие и начнем истреблять красных одного за другим, как хищников. Пока что у меня имеется дюжина надежных людей. Мы собираемся вскоре приступить к делу, причем к такому, от которого коммунисты задумаются, зачем они вообще вступили в партию. Я превращу их в трусливых зайцев, запугаю их так, что они побоятся собирать эти свои комитеты и пленумы... Одному мне этого не сделать, поэтому я пришел к вам за помощью.

— Вы думаете, что я должен...

— Нет, вы будете по-прежнему стрелять только серн и зайцев, с красными рассчитаемся мы сами — мои люди и я. От вас мне нужно только надежное укрытие. И, может быть, ваша подсказка насчет тех лиц, которые исповедуют их политику вместо библии.

— Это, Франтишек, не такая уж сложная проблема, — вмешалась в разговор Божена Копулета. — Если вы немного приведете в порядок тайник, который у нас был во время войны под пчельником, то несколько человек на какое-то время всегда там укрыться смогут. И еда у нас для них тоже найдется.

Копулетый некоторое время безучастно смотрел на жену, потом кивнул и сказал:

— В пчельнике, я думаю, вполне можно. Утром посмотрите, а там видно будет...

Спать они ложились уже тогда, когда во дворе пропели первые петухи. Их пение было своего рода предупреждением для тех, кто решил встать на преступный путь. Но они не захотели этого понять.

Через неделю после той долгой ночной беседы в доме лесника дежурный районного отдела КНБ в Моравске-Будеевице принял сообщение, в котором говорилось:

«22 апреля вечером в квартиру председателя городского национального комитета в Гералтице Йозефа Балоуна ворвались двое вооруженных мужчин и заставили его отвести их в канцелярию комитета. В служебном помещении, где находилось несколько человек, они заставили председателя и других функционеров выдать им некоторые служебные документы, печать и партийные билеты. С полученными документами грабители скрылись...»

Эта служебная информация была первой из серии подобных, которые в последующие дни стали поступать из разных мест по телефону и телетайпу. Все это происходило в районе между Тельчем и Моравске-Будеевице.

Вечером 24 апреля 1951 года произошло событие, о котором его свидетель Карел Коварж — коммунист и член временного комитета сельхозкооператива в Гералтице — рассказал следующее:

«В тот день я был дома и оформлял ведомости на оплату яиц. После восьми вечера кто-то вдруг сильно забарабанил в окно на кухне, и вскоре послышался голос председателя нашей партийной организации Богдалека: «Карел, выходи!» Я поднял занавеску, чтобы посмотреть, что, собственно, происходит. На улице стоял Богдалек, в которого целился из пистолета какой-то незнакомый человек. Второй мужчина с пистолетом стоял под окном и требовал, чтобы я немедленно вышел. Я не стал медлить. Бросился на пол, потом отполз в соседнюю комнату, где у меня было ружье. Быстро зарядил его, поскольку слышал, что бандиты пытаются выломать дверь на веранде, запертую на замок. Вскоре это им удалось сделать, и один из них ворвался в кухню. Туда в это время, к несчастью, вошла моя жена, в которую бандит тут же прицелился и стал требовать, чтобы она показала, где прячусь я и где у нас хранятся деньги. Жена ему ответила, что это не его дело, и стала отступать к двери в прихожую. Туда проскочил и я, а когда жена спряталась за угол, выстрелил в этого мужчину в кухне. Видимо, в тот же миг нажал на курок и он, поскольку я тут же почувствовал жгучую боль в левом предплечье. Но грабитель уже бросился наутек. Я выбежал за ним и еще несколько раз выстрелил с веранды. Тут я услышал голос Богдалека: «Карел, они ушли, не стреляй». Потом он пришел к нам на кухню и стал рассказывать, как двое террористов напали на него дома и заставили показать, где я живу. Бандиту, который был в кухне, я определенно куда-то попал, потому что в прихожей остались следы крови. Прежде я этого человека никогда не видел, но Богдалек утверждает, что он проживает в наших краях, потому что Богдалек когда-то с ним встречался».

После первого же нападения в Гералтице сотрудники органов безопасности приняли все необходимые меры к задержанию преступников. И не только в Гералтице. В Шебковице, в Горни-Уезде и других селах они собирали данные, которые могли бы помочь в поисках преступников, решивших террором запугивать людей, вставших на путь социализма.

Скоро удалось установить, что одним из террористов, стрелявших в Гералтице в Карела Коваржа, несомненно, был сын предпринимателя Немеца из Веверки, Драгослав. Этот двадцатилетний авантюрист, незадолго до этого выпущенный из тюрьмы, где сидел за попытку незаконного перехода государственной границы, примерно за десять дней до нападения на Коваржа ушел из дому и пропал без вести. Точно так же где-то бродяжничал в это время и сын кулака Митиски из Горни-Уезда, Антонин, родители которого не могли найти правдоподобного объяснения его отсутствию. И не только они. Так же обстояло дело и с сыновьями помещика Шихты. Кольцо вокруг тех, кто совершил это террористическое нападение, стало неуклонно сжиматься. Тем временем произошло еще одно событие.

28 апреля лесник Копулетый заявил, что на него тоже напали террористы. Он рассказал, что они заставили его дать им продукты и вывести на дорогу, ведущую к Моравске-Будеевице.

Франтишек Копулетый слишком хорошо знал, с какой целью он сделал это заявление. Но в его показаниях обнаружились некоторые несоответствия, заставившие сотрудников органов безопасности обратить более пристальное внимание на события в доме лесника.

Три дня спустя лесник Франтишек Копулетый и его жена были арестованы. Сначала они все отрицали, но в конце концов во всем сознались.

Тогда же следователи впервые услышали о Ладиславе Малом.

В ходе изучения документов и допросов этот авантюрист предстал в самых различных ракурсах: как избалованный сын бывшего жандармского стражмистра и неудавшийся студент, безответственный служащий и хронический алкоголик, как растратчик, старавшийся скрыться от наказания за границей. Сведения последнего времени следователям дали сотрудники контрразведки. Они сообщили, что капитан-самозванец Ладислав Малый прошел курс обучения агентурной разведке и недавно в качестве агента заброшен в Чехословакию.

В начале мая был раскрыт и тайник террористов под полом пчельника. Из показаний Копулетой сотрудники органов безопасности узнали, что кроме Малого в тайнике скрывался Драгослав Немец. При нападении на Карела Коваржа он был ранен, сбежал от Малого и, видимо, скрылся где-то у своих родителей в Веверке.

Вскоре раненый бандит Немец именно там был обнаружен и арестован. Но на этом дело не кончилось. Ладислава Малого никак не удавалось задержать.

Каждый день агент менял свое убежище, писал угрожающие письма и листовки, подбирал помощников для своей террористической деятельности. И нашел их. Конечно, далеко не столько, сколько он рассчитывал собрать. Среди первых подручных Малого были Антонин Митиска и Антонин Плихта.

Июньской ночью 1951 года Малый пришел с ними в дом священника в Горни-Уезде, и там зародился план преступления, в результате которого погибли трое честных людей.

Вечер незаметно сменила ночь. В домиках Горни-Уезда час назад погасли огни, и деревня погрузилась в сон. Лишь кое-где раздавался лай собак.

Но не все жители деревни в этот час лежали в постелях. В окнах дома священника еще за полчаса до полуночи светила лампа, а по его саду пробирались трое таинственных мужчин. Они шли осторожно, но уверенно, направляясь к заднему входу дома священника.

Один из ночных гостей взялся за ручку калитки. Она была открыта. Трое бесшумно вошли во двор. В коридоре стояла горящая свеча, а в дверях кухни их встретил священник Франтишек Паржил.

Он подождал, пока к нему приблизятся все трое, и приглушенным голосом сказал:

— Добро пожаловать, друзья, в этот дом, да благословит вас господь!

Священник распахнул дверь и пригласил ночных гостей войти.

Пришедшие поставили к стенке автоматы, вытащили из карманов пистолеты и гранаты и положили их на лавку у печки. Первым заговорил самый молодой из ночных гостей, которого священник Паржил знал как своего прихожанина Антонина Митиску.

— Это, ваше преподобие, командир нашей группы капитан Малый. А это пан Плихта из Шебковице. Он пришел к нам, потому что органы безопасности шныряют по всей округе. Ему нельзя оставаться дома. И его сыновьям — тоже. Они пока что прячутся у добрых людей...

— Благодарение богу, еще есть такие отважные люди, которые не боятся дать убежище нуждающимся. Садитесь, панове, кухарка сейчас принесет вам что-нибудь поесть и выпить. Мне приятно, пан капитан, приветствовать вас в этом доме.

— Я благодарю вас, ваше преподобие. Хочу вас заверить, что о вашей любезности мы никогда не забудем.

— Я это делаю не ради благодарности. Это лишь мой скромный вклад в дело, которое вы вершите против этих безбожников.

— В таком деле, святой отец, скромность неуместна. Вы для нас сделали много уже тем, что изъявили готовность предоставить убежище моим людям. Оно нам очень пригодится.

— На все воля божья.

Еще не раз звучала эта фраза в ту ночь, даже в те минуты, когда шла речь о планах убийства. Антонин Митиска позже рассказал следователю:

— Мы пришли к священнику Паржилу с целью договориться о том, чтобы в его доме спрятать людей и оружие и создать опорную базу для операции, которую мы готовили в Шебковице. Там мы собирались в ближайшие дни схватить сторонников народной власти и коммунистов. Плихта нам предложил повесить на деревенской площади возле пожарного депо пятнадцать человек.

Священник Паржил был в курсе дела всех наших предыдущих операций в Гералтице и Цидлине и, как он сам заявил, читал некоторые листовки, которые писал и размножал Малый, а мы потом распространяли в деревнях.

Когда мы поели и выпили несколько бутылок вина, кухарка отвела Малого и меня в подвал, где планировалось разместить тайник. Вернувшись на кухню, мы продолжали обсуждать предстоящие операции. Мы решили поджечь сарай кооператива в Микуловице, а потом организовать карательную экспедицию против активистов в Бабице.

Священник Паржил согласился со всем, что мы собирались предпринять, но предупредил нас, чтобы мы были осторожны. При этом всем нам — Малому, Плихте и мне — он дал четки, которые мы повесили себе на шею. Вместе с благословением Паржил нам внушал, чтобы мы молились святому Тадеушу, который должен был охранять нас во время опасной деятельности. С этого дня Малый стал подписывать свои листовки буквами «СвТ», что значит «Святой Тадеуш».

В доме священника мы пробыли два дня. Кухарка нам выстирала белье, приготовила продукты. Когда мы ухолили, священник трижды перекрестил нас, мы поцеловали ему руку и через сад ушли в свое укрытие в полях...

Они ушли, чтобы во имя святого Тадеуша совершать преступления. Одно из них было совершено в деревне Бабице.

В тот день на календаре было 2 июля. По понедельникам в Бабице регулярно проводились заседания совета местного национального комитета.

Члены совета сидели в одной из комнат бабицкой школы и обсуждали график поставок зерна во время предстоящей жатвы.

А вечером, когда до половины десятого оставалось несколько минут, и произошло это несчастье. Внезапно двери открылись, и в них появились двое неизвестных.

О том, что произошло дальше, можно узнать из протокола допроса одного из участников этого собрания Франтишека Благи.

— На последнем совете национального комитета нас было четверо — учитель Томаш Кухтик, который являлся председателем национального комитета и одновременно секретарем нашей партийной организации, кассир национального комитета Богумир Нетоличка, заместитель председателя Йозеф Роупец и я. Около половины десятого в комнату, где мы сидели, ворвались двое неизвестных. У одного была рыжеватая борода. Он нам крикнул, чтобы мы подняли руки вверх. Сразу спросил, есть ли у нас оружие. Мы ему ответили, что оружия у нас нет, а я его еще спросил, в чем, собственно, дело. Вместо ответа он пнул меня в ногу, потом обратился к Кухтику с вопросом, кто жаловался на бабицкого священника Дрболу, что тот не участвовал в марше мира. Кухтик пожал плечами и ответил, что не знает, а из нас никто этого не делал. Как только он сказал это, террорист схватил стул и ударил Кухтика по спине. Потом он разбил лампу и радиоприемник и приказал нам выйти в коридор. Там нас заставили встать с поднятыми руками на лестницу, спиной к двум вооруженным террористам. Тот, что с бородой, стал нас опрашивать, как наши фамилии и какие должности мы занимаем. Сначала отвечал Богуш Нетоличка, а когда пришла очередь Роупеца, бородач крикнул: «А кто здесь секретарь коммунистической организации?» Томаш Кухтик повернулся к террористу и сказал: «Это я!» Террорист тут же в него выстрелил, следом раздались выстрелы из автомата второго бандита. Я увидел, как упал Йожка Роупец, и сам почувствовал, что ранен в спину. Я сбежал со ступенек на площадку и там упал без сознания. Очнулся я только тогда, когда над моей головой наклонилась жена Кухтика, которая прибежала, услышав, что в школе стреляют... Франтишек Блага, единственный из четырех бабицких активистов, пережил бандитское нападение. Коммунисты Кухтик, Роупец и Нетоличка скончались. Позже выяснилось, что кроме Малого и Митиски в операции участвовали сыновья Антонина Плихты, которые во время убийства охраняли вход в школу.

Бандитское преступление в бабицкой школе вызвало волну возмущения по всей стране. В район между Тршебичем и Моравске-Будеевице приехали десятки сотрудников КНБ и несколько частей народной милиции.

Пришло время положить конец терроризму.

Через восемнадцать часов после преступления в Бабице сотрудники органов безопасности нашли убежище преступников, которые забились в норы, как крысы, на ржаном поле около Лоуковице.

Бандитов окружили. Но прежде чем в деле террористической группы Малого была поставлена точка, между сотрудниками КНБ и террористами произошла перестрелка. Двое сотрудников, шедших по следам преступников, были ранены. О ходе этой схватки давал показания Митиска:

— В тот день, 3 июля, около четырех часов дня я вдруг услышал какие-то голоса. В это время мы четверо — Малый, братья Плихты и я — лежали на ржаном поле. Я лежал метрах в трех от Малого и тут же предупредил его, что кто-то идет. Он бросил мне автомат, пистолет и гранату. Потом мы начали стрелять туда, откуда слышались голоса. Окружившие нас тоже открыли огонь. При этом меня ранило в ногу и в бок. Автомат выпал у меня из рук. Тогда я стал стрелять из пистолета. Когда я увидел, что Малый и оба Плихты вдруг перестали стрелять и неподвижно лежат на земле, я понял, что это конец, и сдался...

Вскоре после этого были арестованы и те, кто помогал террористам в их преступной деятельности. Среди них были священники Паржал и Дрбола, которые в своей ненависти к социализму не задумываясь благословляли убийц.

3

В черном «форде», который направляется из Праги к Кутна-Горе, сидят преступники, для которых террорист Малый и его подручные стали примером. Печальным примером.

На границе кутногорского района «форд» останавливается. Мужчины выходят и заменяют номер, после чего машина снова трогается в путь.

— Где нас должен ждать Птак? — спрашивает Ландовский Йозефа Кабелку.

— На перекрестке у Храстне.

— На него можно положиться?

— Конечно. Так же, как на тебя или на меня. У него с этой бабой свои счеты.

— Отлично, сегодня он с ней может рассчитаться.

— Только не Птак, его все в деревне знают. Он нам только покажет, где живет Квашова, а пойдешь к ней ты сам. Тебя она никогда в жизни не видела. Мы с Купилом останемся в машине.

— Ясно, так мы и договаривались...

Черный «форд» с новым номером приближается к Храстне. На перекрестке около деревни их ждет Йозеф Птак. Они останавливаются и долго о чем-то договариваются.

Вечер, начало десятого. Храстна лежит в темноте, только в здании национального комитета да в двух-трех других домах еще горит свет.

В домике Квашовых уже легла спать двенадцатилетняя Яна. Но у ее матери дел еще полно. Вечером управилась со скотиной, потом прибралась в доме, приготовила ужин, а теперь сидит над талонами на продовольственные карточки для смрковских и храстненских жителей. Она считает записанные данные и сравнивает их с теми, которые указаны в заявлениях некоторых крестьян о снижении поставок мяса и зерна.

Чувство возмущения охватывает ее, когда она читает имена тех, о которых точно знает, что они спекулируют мясом, мукой или яйцами и все-таки не стесняются писать заявление о снижении поставок.

Временами морщинистая, натруженная рука Квашовой берет карандаш и пишет на заявлении замечания. Завтра заявления будут разбирать на заседании комитета, и там Анна хочет сказать свое мнение. Так было и много раз до этого. О скрягах и эгоистах, о том, что они думают только о себе и забывают, что живут в обществе, которое хочет добра всем, кто трудится...

Завтра...

Завтра Анна Квашова уже никому ничего не скажет. Ни в национальном комитете, ни дома. Ни своей дочери Яне, ни сыну Карелу, который именно теперь, когда он ей так нужен, служит в армии. Ни своему мужу, который поехал на заработки в Прагу.

Завтра...

В тот день, 10 января 1952 года, неподалеку от домика Квашовой остановился черный «форд». С заднего сиденья сошел худощавый мужчина в глубоко надвинутой на глаза шляпе и направился во двор небольшого хозяйства...

О том, что случилось в следующие минуты, позже рассказала двенадцатилетняя Яна Квашова:

«После десяти вечера к маме пришел какой-то незнакомый человек. Сначала он дернул за ручку, но поскольку дверь была закрыта, он подошел к окну комнаты, где лежала я, и постучал. Когда я откликнулась и спросила, кто там, он спросил, дома ли мама. Это уже услышала и она. Накинула на голову платок и пошла открыть дверь. Пригласила войти этого человека, а он уже в прихожей сказал ей, чтобы она скорее одевалась, потому что он должен отвезти ее в Прагу в секретариат партии. Мама спросила его, в чем дело, и попросила этого человека предъявить документы. Мне кажется, он показал ей какое-то удостоверение. Потом он сказал, чтобы она поторопилась, потому что им нужно еще заехать за каким-то Марешем. И что он пока пойдет сказать шоферу, чтобы развернулся.

Когда тот человек вернулся, мама уже оделась. Она надела вишневое вельветовое платье, которое брат подарил ей на рождество, а на голову пестрый платок. Прежде чем надеть пальто, она предложила этому человеку поесть ливерной колбасы с хлебом и сама завернула с собой завтрак. Еще я помню, что она положила в сумку паспорт и партийный билет. Потом оба ушли...»

Черный «форд» с тремя мужчинами и одной женщиной выехал из засыпающей деревни. Он направился к Праге, но вскоре свернул с шоссе.

Анна Квашова с беспокойством смотрела по сторонам, потом потребовала от мужчин объяснения. Но вместо слов бандиты вытащили пистолет.

О том, что было потом, будет давать показания один из соучастников этого преступления, Йозеф Кабелка:

«Ландовский сказал Квашовой, зачем мы ее увезли. Он строго сказал ей, что мы будем ее судить. Но он не сказал ей, что она уже заранее приговорена к смерти.

Потом мы все молчали. Только я показывал Купилу, куда нужно ехать. Мы ехали по полевой дороге через Хлум на край Ратайского заповедника. Там я сказал Купилу, чтобы он остановился. Ландовский вытолкнул Квашову из машины, а потом мы ее отвели в еловый лес. Примерно в пятидесяти метрах от леса Ландовский велел ей сесть на кучу хвои.

В это время у всех нас были в руках пистолеты, а Ландовский объявил Квашовой, что наш «особый трибунал» приговаривает ее к смертной казни за ее деятельность в коммунистической партии и в национальном комитете. Она настолько была этим потрясена, что не сказала ни слова.

Она не плакала и ни о чем не просила. Только молча смотрела.

А потом Ландовский выстрелил.

Я видел, что он попал Квашовой в голову. Видимо, она тут же умерла. Мы все сразу же побежали к машине. Я сменил на машине номере, и мы уехали в Прагу...»

«Особый трибунал». Действительно, особый — суд бандитов над честным человеком.

Настоящий суд, перед которым предстанут эти преступники, тоже будет заседать, хотя и спустя несколько лет.

Понадобилось пять лет для разоблачения и наказания участников этого жестокого убийства, хотя и в этом случае сотрудники органов безопасности делали все возможное для того, чтобы найти преступников как можно быстрее. По стечению обстоятельств это событие в Храстне произошло в то время, когда там действовала и другая террористическая группа, руководимая братьями Машиными. Эти бандиты предательски убили нескольких человек. Поиски именно этой группы сбили сотрудников органов безопасности со следа, по которому они пошли после убийства Анны Квашовой. Хотя...

Вскоре после убийства Анны Квашовой органы безопасности арестовали Йозефа Птака в качестве одного из подозреваемых. Это был именно тот человек, который когда-то первым произнес имя Анны Квашовой, когда заговорщики обсуждали, с кем нужно расправиться в первую очередь.

Но те, кто вели расследование, в то время ни в чем не могли уличить Йозефа Птака. У него было надежное алиби, подтвержденное несколькими свидетелями. Во время преступления он был в Смрке в трактире.

Действительно был, поскольку он свою роль в этом деле уже сыграл. Выяснил, что Анна Квашова дома, что в ее доме нет никого постороннего, а потом показал убийцам дорогу.

После трехмесячного расследования Йозеф Птак был освобожден.

Те, кто задумали и совершили преступление в еловом лесу, на некоторое время затаились. Убийца Ландовский в конце пятьдесят второго года попытался бежать за границу, но был задержан и приговорен к заключению на несколько месяцев. Однако во время следствия по его делу об убийстве ничего нового не прояснилось. Террористам все еще везло. И в доме на Пльзенской, 80 вновь зрели коварные планы.

Еще не вернулся из тюрьмы Ландовский, а Кабелкова и ее муж уже готовили новые антигосударственные акции. На этот раз их внимание было направлено на саботаж на заводах. Они попытались еще найти оружие, запаслись взрывчаткой.

Однако дело об убийстве Анны Квашовой не было закрыто. Когда сотрудники органов безопасности выяснили, что случай в Храстне не имеет ничего общего с террористическими актами в районе Кутна-Горы и Колина, организованными братьями Машиными, снова вернулись к преступлению в еловом лесу. Данные собирали по крупицам. Йозеф Птак был первым звеном цепи, от которого шли связи к другим участникам преступления и ко всей террористической группе, возглавляемой Йозефом Кабелкой.

В начале 1958 года лица, принимавшие участие в убийстве Анны Квашовой, собрались все вместе. Но на этот раз не в доме на Пльзенской, 80. Дом, в котором они оказались, был обнесен высокой стеной, и окна в нем были забраны решеткой.

25-27 марта 1958 года в городском театре в Кутна-Горе состоялся суд. Перед подлинным судом предстали настоящие преступники.

Наказание соответствовало вине. Ландовский, Кабелка и Птак были приговорены к смертной казни, остальные к длительным срокам заключения. Тщетно они старались помешать коллективизации нашей деревни и свернуть народы нашей страны с пути строительства социализма.