Идет февраль 91-го. Я работаю в еженедельной газете. Ожидается большой экономический подъем. Строятся супермаркеты и бензоколонки, открываются новые рестораны, начинается санация жилых домов. Единственные заметные события вне этой сферы – массовые увольнения служащих и драки между фашистами и панками, скинами и ред-скинами, панками и скинами. На выходные прибывает подкрепление из Геры, Галле или Лейпцига-Конневица, и те, кто имеет численное преимущество, охотятся на остальных. Заварушки всегда возникают из-за желания отмстить. Чиновники из городского совета и районное собрание депутатов требуют, чтобы полиция и судебная власть приняли радикальные меры.

В начале января я написала статью на целую полосу о том, что у нас происходит по пятницам на вокзале. Патрик обеспечил соответствующие фотоснимки. Неделю спустя другая моя статья вызвала большой резонанс общественности. Опираясь на свидетельские показания, я рассказала, как в районе Альтенбург-Норд неизвестные ночью взломали дверь частной квартиры и чуть не убили пятнадцатилетнего панка Майка П. Только через два дня мальчика вывели из комы. Его младший брат лежал на той же станции «скорой помощи» с сотрясением мозга. Отца громилы «отключили» посредством газового баллончика, а мать, к счастью, была в отъезде, на учебных курсах.

Бейер, наш шеф, запретил мне подписывать статьи. Имя Патрика тоже нигде не упоминалось. Патрика, впрочем, это вполне устраивало, потому что его подружка как раз собралась переселиться к нему. Бейер всерьез подумывал о том, не взять ли ему для редакции овчарку. «Против актов вандализма, – сказал он как-то, – никаких гарантий нет».

Я-то больше боялась старика, жившего этажом выше, над помещением редакции. Сперва под моими «дворниками» стали появляться записки – он ультимативно требовал, чтобы я вернула ему якобы украденные у него деньги; потом он проколол передние шины моего старенького «плимута». Целостность шин мне тоже никто не гарантировал, а он калечил их уже дважды. И по вечерам часами простаивал на темной лестнице рядом с нашей дверью. Я всегда замечала его только тогда, когда он ревел: «Отдайте мои деньги!» Я пыталась с ним поговорить, звонила в его дверь. Всего какой-нибудь месяц назад мы с ним общались вполне нормально. Один раз я даже принесла ему наверх ведерко с углем.

Я совершенно измотана работой и – с тех пор как Эдгар ушел от меня – веду целомудренную жизнь монашки. Эдгара я могу понять. Из-за недостатка времени я даже не купила подарок на день рождения моему трехлетнему племяннику.

И вот я опять получаю нагоняй от Бейера из-за того, что у меня еще не готова статья о нельсоновской недвижимости. Гарри Нельсон заказывает у нас рекламные статьи: каждую неделю по врезке, три колонки, сто миллиметров. Несмотря на двадцатипроцентную скидку, это все-таки 336 дойчмарок плюс налог на добавленную стоимость, что дает в год 17 472 дойчмарок плюс опять-таки налог на добавленную стоимость. Бейер ставит вопрос ребром: «Иметь или не иметь». Секретарша Шольц, которая в этот момент приносит две чашечки кофе, подливает мне молока, хотя обычно делает это только для него, Бейера.

Я отвечаю шефу, что фото с подписью лучше статьи и что хотя я и помещаю на одну полосу четыре таких портрета предпринимателя, но понятия не имею, когда сумею написать к ним какой-то текст; что в конце концов мы должны научиться говорить «нет». Бейер опять заводит старую песню про 17 472 дойчмарок и заканчивает свое брюзжание словами: «Может быть, речь идет о твоей зарплате, Данни».

Я смотрю на пленку под дерево, покрывающую его унаследованный от Штази письменный стол – мебель нашего местного отдела госбезопасности в свое время была передана организации «Социальная помощь», которая, в свою очередь, потом распродала то, в чем не нуждалась, всякий дешевый хлам. Разводы на столешнице вновь напоминают мне о том вопросе, который Бейер задал, когда принимал меня на работу: не беременна ли я и не планирую ли завести ребенка. Бейер всегда старается держать сотрудников на крючке, и тогда его вопрос прозвучал так, будто он хотел найти для этого обоснование.

Я каждый раз собираюсь потолковать с кем-нибудь из наших об амебообразных разводах на столе шефа. Ведь всем нам приходится подолгу смотреть на эти линии и закругления, которые в левом верхнем углу складываются в четкий рисунок крокодильего глаза. Однако никто об этом не говорит, и я тоже снова и снова забываю об этом, как о дурном сне.

Я объясняю Бейеру – который всегда в неприятных для него ситуациях сцепляет указательный палец со средним или безымянным, – что нехорошо, когда газета подлаживается к своим рекламодателям. Мы должны вести себя прямо противоположным образом. Больше заботиться о содержании, об оформлении и внутренней организации материалов и вообще придерживаться принципа: быть нашим клиентом – это честь. Только тогда у нас что-то получится!

– Тише, тише, – говорит он. – Сбавь обороты, Данни!

Бейер едва ли намного старше меня, и обращаться друг к другу на «вы» было бы смешно, но то, что он называет меня Данни, – бестактность. Он разыгрывает из себя «своего парня», хочет казаться справедливым и потому всегда предоставляет нам возможность выговориться. Но когда он прислушивался к нашему мнению? Он даже не дает себе труда задуматься над нашими предложениями. Он ни черта не смыслит в нашей профессии и искренне полагает, что если позаботится о деньгах, все остальное как-нибудь само образуется. Он говорит, что я должна срочно сделать статью о Гарри Нельсоне с двумя фотографиями – Нельсон осуществил санирование двух домов. Кроме того, Бейер просит меня в следующем выпуске, как он выражается, «совершенно исключить тему войны между бандами» и заняться другими сюжетами. Опять написать что-нибудь о санации района добычи бурого угля в Розице или о домах на Торговой площади, когда-то принадлежавших евреям; развернуть критическую дискуссию по поводу принципа: возвращение собственности вместо компенсационных выплат.

Мы с ним согласны в том, что нельзя отказывать никому, кто звонит нам по телефону или приходит лично, и что необходимо выслушивать многих, чтобы раздобыть хорошую историю, потому что заранее никогда не скажешь, кроется ли за полученным сообщением что-нибудь важное, и если да, то что именно. Но он больше не хочет осложнений – по крайней мере в таких количествах – и уж во всяком случае не желает терять заказ на трехколоночную врезку 52x100, то есть Нельсона. Бейер отпускает меня, пожимая на прощание руку.

– Жду тебя, – говорит он, – ровно в девятнадцать у здания профсоюза шоферов. Потом мы еще успеем вместе глотнуть пивка.

Я спрашиваю себя, когда теперь снова увижу амеб и крокодилий глаз и изменится ли к тому времени моя жизнь.

Когда я прохожу мимо секретарши Шольц, она протягивает мне журнал регистрации поездок, на котором лежат ключ от «рено» и записка: «17.00, Бертрам», – с присовокуплением адреса, телефона и двух восклицательных знаков.

– Он знает, что вы запоздаете, – говорит она. – Он вас ждет.

Я помню его звонок. Он говорил тихо и торопливо, но не таким безнадежным тоном, как те типы, что жалуются на своих домашних, пока они спят за стенкой, или на начальство гаража. Сказал, что наша газета – единственная, которой он доверяет.

Бертрам живет в северной части города, на Шуман-штрассе, напротив дома с квартирами русских. Как раз перед его подъездом я нахожу место, где могу оставить машину. Мне надо на четвертый этаж.

Он сразу открывает и подает мне руку. Я говорю ему, что у меня есть не больше часа. Он отвечает, что мы успеем по крайней мере начать разговор, и разливает из термоса кофе. На моей тарелке, как и на его, кусок медового пирога и кусок ватрушки. Бертрам ставит на круглый журнальный столик вторую пепельницу и зажигает красную свечку.

– Или, может, вы хотите чаю? – спрашивает он и усаживается в кресло напротив. За его спиной стоит аквариум без зеленых растений. Впрочем, рыбок, похоже, тоже нет.

На диване лежат выпуски нашей газеты, рассортированные на несколько пачек. Я прочитываю ближайший заголовок: «От Южной Африки через Австралию до Канады: на что претендуют в округе Альтецбург», четверг, 25 октября 1990 года. До того как начались столкновения между скинами и панками, наши тиражи часто опускались ниже двенадцати тысяч.

– Я завидую вам из-за вашей работы, – начинает он. – Когда человек пишет, он внимательнее смотрит на мир. Но вы должны быть более мужественной… – Вместо того чтобы продолжить, он берет кусок медового пирога. – Угощайтесь же, – обращается ко мне. Когда он откусывает, его губы искривляются, а глаза смотрят как-то испуганно. Складка между бровями делается более глубокой. Набив полный рот, он жует с преувеличенной основательностью. Над диваном на белом с серебристым орнаментом ковре висит репродукция «Ночного кафе» Ван Гога.

Я достаю магнитофон, открываю блокнот, снимаю колпачок с авторучки, пишу «Бертрам» и подчеркиваю это слово.

– Честно говоря, – уточняет он, – я еще никому этого не рассказывал. – Он теперь жует быстрее и наконец проглатывает кусок. – Я хочу прежде всего спросить, действительно ли вы хотите, чтобы я вам все рассказал. Это очень страшно. Вы будете первой, первым человеком, который об этом узнает. – Он стряхивает крошки с ладони в свою тарелку и откидывается назад.

Я спрашиваю, можно ли включить магнитофон.

– Ну конечно, само собой разумеется, – говорит Бертрам. Его правая рука свисает с подлокотника. – Это случилось в четверг, две недели назад. По четвергам моя жена обычно ходит в гости к своей бывшей коллеге по работе. Они делают друг дружке стрижку и даже педикюр. Экономят таким образом деньги, и плюс к тому у них еще остается время, чтобы потолковать обо всем, чем женщина может поделиться только с другой женщиной, – нас, мужчин, они в свои секреты не посвящают, хотим мы того или нет. Знали бы вы, как много значат для Даниэлы ее волосы!

Я слышу несколько хлопков, один за другим. И до меня не сразу доходит, что это Бертрам ударяет ладонью по ручке кресла.

– Даниэла как всегда ушла из дома примерно в полвосьмого, – говорит он. – Я разрешил нашему сыну Эрику – ему двенадцать, но на вид он старше, – до девяти часов смотреть телевизор или играть на компьютере. Я наслаждался покоем и работал здесь, в гостиной, – подробнее об этом я, может быть, расскажу потом, сейчас не хочу злоупотреблять вашим временем, – ну, и сперва все шло хорошо. Когда пробило девять, я крикнул Эрику, чтобы он попрощался со своим другом и ложился спать. Эрик ответил: «Хорошо, папа, сейчас». Я продолжал работать и минут через десять услышал, как дверь нашей квартиры захлопнулась. Я был рад, что не придется еще раз обращаться к Эрику. Я как раз шлифовал одно весьма мудреное место.

– Простите, что вы шлифовали?

– Я пишу, – сказал он. – И когда я этим занимаюсь, меня может отвлечь даже малейшая помеха, малейший шум. А здесь, как вы сами знаете, слышно, когда в квартире тремя этажами выше плачет женщина. Тем не менее я volens nolens [3]Волей-неволей (лат.).
ждал, когда Эрик зайдет ко мне попрощаться. Я слышал, как он спустил воду в унитазе, как возился в ванной. Когда все затихло, я подумал, что Эрик просто лег спать. В последнее время у него появилось много закидонов – возраст полового созревания, знаете ли. Я еще размышлял, стоит ли мне самому зайти к нему, пожелать спокойной ночи. Я как-никак остался за главного. И вот… Я толкнул дверь… – Бертрам замолчал. Я подняла голову и встретила его взгляд. Хотя, казалось, он чувствовал себя раскованно, вертикальная складка не исчезла с его лба.

– Представьте себе: там сидели трое парней. – Его правая рука сделала такое движение, будто вырвала что-то из воздуха. – Вы только представьте. Трое подростков, все Эрикова возраста, ну, максимум, тринадцать или четырнадцать лет. Сидят и шушукаются между собой, не обращая на меня никакого внимания. Я, конечно, не понял, о чем они шептались. Я только знал, что трое совершенно чужих парней сидят поздним вечером, в половине десятого, в моей квартире. Они поднялись, по очереди протянули мне руку, представились, назвав какие-то имена и фамилии, и – снова уселись.

«Где Эрик?» – спрашиваю я, и потом, поскольку они не отвечают, спрашиваю еще раз, и вдруг вижу, что Эрик лежит под своим аккуратно расправленным одеялом как труп – видны только кончики его волос.

«Эрик! – кричу я. – Эрик, что происходит?» – Тогда трое юношей прикладывают пальцы к губам и предостерегающе шипят: «Тсс».

Он показывает мне это в лицах и повторяет: «Тсс, тсс». Я рисую удлиненный крендель слева направо через всю страницу. Лицо Бертрама покраснело от возбуждения.

«Не будите его, – говорит самый рослый, – пусть спит». При этом он тянет за край одеяла, пока не обнажается вся голова Эрика, и высоко поднимает лезвие бритвы. «Красивые маленькие ушки, – говорит он, – красивый маленький носик», – и машет лезвием в воздухе, чтобы я тоже его хорошо разглядел, как иллюзионист, который что-то показывает. «У вас нет никаких шансов, – говорит другой. – Так что не делайте глупостей, иначе маленький Эрик лишится не только уха». «Кто вы?» – спрашиваю я. «Вас это не касается». Мне приходится сесть, и они привязывают меня к стулу, рядом с письменным столом Эрика. На какой-то миг во мне просыпается воля к борьбе. Ты справишься, ты сильнее этих подростков, говорю я себе в то время, как они меня привязывают. Но они вооружены бритвенными лезвиями, и пока я доберусь до Эрика, он будет искалечен или убит. Судя по тому, как они все это проделывают, это не первый их опыт, у них была практика, они – профи.

Я все еще обвожу змееобразными линиями имя «Бертрам». Он молчит. Я пробую ватрушку и кладу ее обратно на тарелку. Бертрам смотрит на меня. «Эта капелька могла бы спасти ваш аквариум», – выхватывают мои глаза строчку из объявления в лежащей на самом верху газете, и я автоматически подсчитываю стоимость рекламы: две колонки, высота шестьдесят миллиметров плюс пятидесятипроцентная надбавка за размещение на последней странице.

– Раздается короткий звонок в дверь, – возобновляет он свой рассказ и откашливается. – В этом отчаянном положении я кричу, кричу как сумасшедший, взывая о помощи, пока один из них не зажимает мне своей влажной гадкой лапищей рот. Входят еще два подростка и, видимо, не умея придумать себе иного развлечения, плюют мне в лицо. Плюют все пятеро, каждый – по крайней мере трижды. Потом они затыкают мне рот кляпом из кухонных тряпок и полотенца. Слава богу, насморками я почти не болею. Им ведь было до лампочки, задохнусь я или нет. Тут я услышал, как поворачивается ключ в замке. Они мгновенно утихомирились и притаились как мыши. Один из них крикнул в коридор: «Добрый вечер, фрау Бертрам, вашему Эрику плохо, идите сюда скорее, да идите же!» Я чуть не обезумел при мысли, каким шоком это будет для Даниэлы, как она потом всю жизнь не сможет от него оправиться. Но я был связан и не мог ей помочь. Я ничего не мог сделать. Они сразу прикрывают за Даниэлой дверь, и тот тип, что сидит на Эриковой кровати, говорит: «Вы бы разделись, фрау Бертрам, здесь жарко», – и все пятеро гогочут.

Голос Бертрама делается более монотонным. Он торопится, будто у него истекает время. Парни расстегивают ширинки, и происходит то, чего можно было ожидать. Бертрам не пропускает подробностей, про кляп во рту он давно забыл.

– Это противоречит логике, – говорю я, выключая магнитофон. И добавляю, что охотно потрачу последние пять минут на то, чтобы рассказать историю, которую я сама пережила и которая, в отличие от его басни, правдива вплоть до мельчайших деталей.

– Еще месяц назад я была такой дурочкой, – говорю я, – что рискнула одна пойти в квартиру того сумасшедшего старика, что живет над нашей редакцией. И когда я наведалась в его холодное жилище, думая, что сумею уговорить его больше не дебоширить, он повел меня в спальню и стал орать, что я – отъявленная воровка, для которой даже западный замок, новый замок западного образца, не составляет никакого препятствия. Я, мол, украла у него две месячные пенсии, не говоря уже о новых брюках и его коричневых сандалетах. Более того, я бросила в его стаканчик для бритья огарок свечи и спрятала за шкафом топор. И в подтверждение своих слов он действительно достает из-за шкафа топор, а потом требует, чтобы я последовала за ним, так как это еще далеко не все. Он, шаркая, проскальзывает мимо меня, выключает свет – и я оказываюсь в абсолютной темноте. Нигде в квартире свет не горит, даже в прихожей. Мои ноги словно приросли к полу, я прислушиваюсь к его шагам. Достаточно одного удара, и… Тут лампа зажигается. Я наконец осознаю, что нахожусь в спальне у свихнувшегося старика. Повернувшись ко мне спиной, зажав топор между колен, он открывает дверь, бурчит что-то о воровстве. Благодарение богу, в замочной скважине торчит ключ. Я поворачиваю его, засов не поддается… Я распахиваю дверь, старик хватает меня за руку, кричит, топор падает на землю, но дверь открыта, и на пороге стоит толстуха Шольц, наша секретарша, она отталкивает его, отталкивает обеими руками…

– Вот это и вправду хорошая история, – говорю я, застегивая свою сумку. – Если сравнить с вашей, так просто блестящая!

Бертрам со скучающим видом смотрит в пустое пространство. Я говорю, что по горло сыта таким дерьмом, каким он меня только что пичкал, и притворяюсь, будто перепиливаю себе шею.

– По горло и выше! – кричу я и добавляю, что вообще не могу понять, зачем каждый день выслушиваю бредни совершенно чужих мне людей. Это признание ошеломляет меня саму, и я не могу сдержать смеха.

– С такими завихрениями в голове вы вряд ли многого добьетесь, – говорит Бертрам и, не вставая с места, начинает собирать посуду. Он берет мою тарелку с нетронутым куском пирога и надкусанной ватрушкой, мою полупустую чашку, помещает все это на свою тарелку и задувает свечу.

Я говорю, что, возможно, он прав, и смотрю на узор древесной пленки, которую теперь вижу перед собой на месте убранных им тарелки и блюдечка. И надо же, он опять здесь – тот самый крокодилий глаз, что вечно таращится на меня из-под своего тяжелого века со столешниц, ковров, шкафов, половиц, отовсюду, – наш мир изобилует крокодильими глазами.

Я советую Бертраму, раз уж ему лезут в голову такие истории, купить себе газовый пистолет или газовый баллончик, который поместится в любой карман, или разориться на проститутку, или напечатать объявление в разделе «Знакомства». Излагая все это, я смотрю на складку между его бровями, которую поначалу приняла за шрам. Я раздаю советы, но сама думаю о том, как много вокруг «глазков», амеб и крокодилов, и подозреваю, что это только начало, что не одно, так другое будет неотступно преследовать меня, что вскоре у меня не останется ни единой мысли, которая не была бы отравлена, не напоминала бы о человеческой низости, от которой бы меня не тошнило.

Бертрам закрывает за мной дверь. Я нащупываю кнопку, чтобы включить свет, и вдруг слышу щелчок реле – это Бертрам у себя в квартире отключил освещение лестничной площадки.

Шины «рено» в порядке. Но кто-то поставил свой «опель» вплотную к нему, и я вынуждена влезать в кабину через правую дверцу.

До семи еще много времени. Магазины закрылись. Я не знаю, где буду валандаться так долго. Я решилась – сперва даю задний ход, потом поворачиваю и благополучно выбираюсь по узкому проходу между двумя рядами неудачно припаркованных автомобилей и мусорных контейнеров. При этом я думаю, сколько радости вызовет на работе мое исчезновение – теперь бы еще найти место для автомобиля, и желательно – перед собственным подъездом! В зеркальце заднего вида я вижу свое смеющееся лицо. Нехорошо, думаю я, когда человек живет совсем один. Дело не только в том, что одному жить труднее, просто это неестественно. Тем не менее я не собираюсь гулять с Бейером и даже пить с ним пиво. Я ему так прямо и скажу. Мне всегда, когда припрет к стенке, приходит в голову какая-нибудь удачная мысль.