Стадион опустел. Хмурые уборщики ходили между скамей на трибунах и собирали пустые бутылки, банки из-под пива, обрывки газет, овощные огрызки, мятые бумажные стаканчики и иной однообразный, разночинный мусор. Был уж разгар дня муторного, холодного и безнадежного. И вот наконец настало время Иванова с Гальпериным. Комиссар велел Кузьме все здесь заканчивать поживее, и сам уехал. Девять трупов были уложены на поле лицом вниз, и двое бойцов, оставленных под началом Кузьмы, снимали с них наручники. Рабочие разбирали бесполезную теперь дощатую стенку. Иванов ходил между трупов, любуясь ими, изучая их и бормоча что-то про себя, едва шевеля губами. Гальперин под диктовку Кузьмы записывал в тетрадь данные расстрелянных; рост и вес его пока не интересовал, это они потом измерят сами, он же записывал в отдельных столбцах имена, фамилии, национальности, а также краткие комментарии: чем тот занимался при жизни, что натворил.

— Ну что, у вас сегодня праздник? — с усмешкой двусмысленной Кузьма говорил, когда к ним Иванов подошел.

— У нас каждый день — праздник, — отвечал тот. — Для нас работа — праздник.

— Одно дело делаем, — говорил Кузьма.

— Каждый по-своему, — бодро подтвердил Гальперин.

— Там вон у бабуськи какой-то плохо стало с сердцем, — сказал еще Кузьма. — Видишь, «скорая» ковыряется.

— Пойду узнаю, что там, — решил Иванов.

Он направился к трибунам, возле которых стояла машина «скорой помощи» с включенною мигалкой. Двое санитаров как раз в это время поднимали носилки с лежащею на них бледной старухой. Они понесли носилки в машину. Пожилой врач складывал в сумку свой испытанный инструмент.

— Крепитесь, мамаша, — сказал Иванов, сочувственно похлопав старуху по ее серой озябшей руке. — Дышите глубже.

Глаза старухи были закрыты, и ни единым движением та не откликнулась на заботу психолога. Врач подошел к Иванову.

— Как она? — спросил психолог.

— Я сделал все, что мог, — отвечал тот. — Позвони мне сегодня вечером. Тогда будет яснее.

— В реанимацию?

— Куда ж еще?

— Позвоню, — легко согласился Иванов. — Хотя на старух сейчас спроса почти никакого.

— Ну как хочешь. Можешь тогда и не звонить.

— Сказал же — позвоню, — возразил Иванов. — Я слово всегда держу. Привычка у меня такая.

Врач кивнул и направился к машине с мигалкою. Иванов же вернулся к Гальперину и Задаеву, будто пополнившийся новым содержанием и отчетливым видением особенных житейских перспектив.

— Ну как наша опись? — спросил он.

— Закончили уже, — ответил товарищ его.

— Где мне расписываться-то? — Кузьма говорил.

— Вот здесь и здесь, — ткнул Гальперин пальцем в двух местах в тетради.

Кузьма оставил на листе свои оголтелые росчерки, обменялся рукопожатиями скоротечными с обоими психологами и, козырнув, пошагал к выходу с поля.

— А погрузить вам эти помогут, — бросил он, проходя мимо двоих бойцов, оттиравших наручники тряпками от грязи и крови.

— Да ладно, — говорил Гальперин, когда Кузьма был уже далеко, — сами разберемся. Не маленькие.

— Ну как, сучонок, — хохотнул еще Иванов, — мозги-то проветрились немного, что ли?

Гальперин обиделся.