Y_K_Shcheglov_Romany_Ilfa_i_Petrova

Щеглов

Золотой телёнок

1930-1931

 

 

От авторов (А)

А//1

— Как мы пишем вдвоем?.. Как братья Гонкуры. Эдмон бегает по редакциям, а Жюль стережет рукопись, чтобы не украли знакомые. — Ср. альбомные стихи О. Мандельштама: Покуда Жуль пером себя бессмертит, / Эдмонд мороженицу вертит [Скажу ль... (1925)]. Сходная шутка по поводу соавторства — в повести С. Заяицкого "Жизнеописание С. А. Лососинова": "Говорят, Гракхи за едою сочиняли свои речи. Пока один брат сочинял, другой совал ему в рот пищу" [II.9; указал Г. Суперфин].

А//2

Что за смешки в реконструктивный период? — Реконструктивный период — период социалистической реконструкции хозяйства, провозглашенной официальной политикой партии и государства в 1928-1929. В агитпропе тех лет постоянно обсуждаются "Задачи того-то (партработы, профсоюзов, РАППа, драматургии, крестьянских писателей...) в реконструктивный период".

Соавторы имеют в виду критическую кампанию против юмора и сатиры, развернувшуюся в конце 20-х гг. В1929 состоялась дискуссия (в "Литературной газете", с заключительным диспутом в Политехническом музее 8 января 1930), в которой в защиту юмора и сатиры высказывались В. Маяковский, М. Кольцов, А. Луначарский, Б. Зозуля и др. Противники смеха были, однако, в большинстве. Особенным фанатизмом отличался литкритик Владимир Блюм, создавший собственную классовую теорию сатиры ("Сатира есть удар по государственности или общественности чужого класса") и заявлявший в "Литгазете": "Советская сатира — поповская проповедь. За ней очень удобно спрятаться классовому врагу. Сатира нам не нужна, она вредна рабоче-крестьянской государственности". По его убеждению, сатиру следовало упразднить, а борьбу с недостатками — вести организованно, не в повести или романе, а в прессе, профсоюзе, партии, добровольных обществах и др. В сатире и юморе видели "голое смехачество" и "стихию духовного бездельничества". Некоторые, как И. Нусинов, допускали сатиру, но не юмор, в котором они видели средство сглаживания противоречий, "разрешения их в несерьезность, в нечто такое, к чему можно отнестись несерьезно" [цит. по кн: Уварова, Эстрадный театр, 165,208; Б. Галанов, 174-176; дискуссия в Политехническом отражена в фельетоне Ильфа и Петрова "Волшебная палка"].

А//3

Дайте такому гражданину-аллилуйщику волю... — Слово "аллилуйщик" в политическом лексиконе эпохи ЗТ было неологизмом с достаточно широким значением. Согласно академическому словарю, аллилуйщик — "человек, чрезмерно восхваляющий что-либо в ущерб делу" [ССРЛЯ]. Сходное толкование дает лингвистическая рубрика журнала "Тридцать дней":

"Слово это возникло совсем недавно и определяет тех партийцев, которые занимаются тем, что „славят" то или иное положение вещей, смазывают классовое содержание, забывают о классовой борьбе. Иногда аллилуйщиков называют лакировщиками" [ТД 09.1930: 77].

Аллилуйщиком называют также лицемера, сочетающего показные хвалы с хулой и брюзжанием:

"Не так-то легко в быту и на производстве уйти от этих аллилуйщиков, нытиков, маловеров. На официальных собраниях эта публика принимает постный или торжественно-напыщенный вид и так или иначе подделывается под собрание. Но в обычной обстановке... эта публика ворчит без конца, отравляя настроение своим товарищам по работе... — Ну что же из того, что прошло двенадцать лет со дня революции. Времени ушло действительно много, да толку-то мало. Половина населения неграмотна. Хулиганства хоть отбавляй, водка рекой льется. Живем мы в тесноте, грязи, кое-как, по-свински... А тут твердят кругом: культурная революция, культурная революция!.. Много попов, мало детских садов... Жрать нечего, живем, как сельди в бочке..." и т. п. [П. Баранников, Наша культура, КН 45.1929].

Слово могло также означать человека пассивного, медлительного, нерадивого: так, в статье "Аллилуйщина в Центросоюзе" [Пр 22.07.30] критикуются вялость работы, слабая связь с жизнью, отсутствие руководства.

В какой момент словечко "аллилуйщина" попало в политический язык, и как оно стало столь многозначным? Вопрос, несомненно, еще нуждается в выяснении. Не исключено, что оно пошло от И. В. Сталина, который в октябре 1928 говорил: "У нас есть в партии люди, которые не прочь провозглашать... борьбу с правой опасностью, вроде того как попы провозглашают иногда „аллилуйя, аллилуйя", но не принимают никаких. .. практических мер, чтобы... преодолеть [правый уклон]..." [О правой опасности в ВКП(б); указал К. В. Душенко].

А//4

...Подхватив под руку какого-то кустаря-баптиста, которого он принял за стопроцентного пролетария, повел его к себе на квартиру. — Деятельность баптистов (евангелистов) получала неодобрительное освещение в прессе 20-х гг. Их отличительной чертой считалась способность мимикрировать, "ловко перестраивать свои ряды в легально-советскую шеренгу". Баптисты соблюдали, например, советские праздники, придавая им религиозную окраску (Первое мая — "праздник братской внеклассовой солидарности всех верующих в Иисуса Христа"), имели свой "христомол", пели в своих молитвенных домах "Интернационал", "Марсельезу", "Вихри враждебные" и другие революционные песни, перекраивая их на свой лад (Весь мир насилья мы разрушим / До основанья, а затем / Любовь и правда воцарятся, / В сердцах не будет зла совсем.), возносили молитвы за советскую власть, имели свой агитпроп по образцу советского, свою прессу (журнал "Баптист") и т. п. В прессе горестно признавался успех их пропаганды и кампаний по сбору средств, особенно среди текстильщиков и кустарей. Видимо, именно пресловутая мимикрия баптиста позволяет ему сойти в глазах доверчивого писателя за "стопроцентного пролетария". [Лев Римский, Вороньи гнезда, КН 18.1929; Ник. Ассанов, Корпуса, которые не сдают, НМ 02.1930; Московский пролетарий 46.1928, и др.]

А//5

Повел описывать скучными словами, повел вставлять в шеститомный роман под названием "А паразиты никогда!" — Объемистые идеологически выдержанные романы в духе психологического реализма XIX в. культивировались так называемой "пролетарской литературой " под эгидой РАППа (который требовал от писателей дать " красного Льва Толстого"). Название романа взято из "Интернационала" в переводе А. Я. Коца: Лишь мы, работники всемирной / Великой армии труда, / Владеть землей имеем право, / Но паразиты, — никогда! [цит. по кн.: Песни русских рабочих]. В записной книжке Ильфа уточнено имя писателя, охотящегося за натурой для положительного героя: "Шел [В. Г.] Лидин и вел с собой пролетария — описывать" [ИЗК, 235].

 

1. О том, как Паниковский нарушил конвенцию

1//1

Пешеходов надо любить. — Первая фраза романа следует формуле, употребительной в журнальной прозе 20-х гг. Ср.: "У промысловой кооперации недостаточно средств, чтобы стать на ноги. Ей нужно помочь"; "Во многих домах бьют детей. Их надо защитить"; "Эту важную конечность [левую ногу] следует, само собой, всячески оберегать и холить"; "Смычке надо помочь"; "Конечно, нужно всячески любить и поощрять статистику"; "Мюзик-холл надо не ругать, а помочь" [sic] и т. п. [Из 14.05.27; О маленьком народе, КН 27.1929; М. Кольцов, Левая нога // М. Кольцов, Крупная дичь; Пр 12.08.30; Лицом к статистике, Пр 09.01.29; Уварова, Эстрадный театр, 208].

В записной книжке Ильфа первая фраза ЗТ испытывается в контексте других фраз о пешеходе, построенных по известным журналистским шаблонам: "В защиту пешехода. Пешеходов надо любить. Журнал „Пешеход”" [ИЗК, 285]. В юмореске "Меблировка города" соавторы ЗТ пишут: "Пешехода надо любить. Его надо лелеять и по возможности даже холить" [подпись: Ф. Толстоевский, Ог 30.07.30]. "Детей надо любить" — название одного из их фельетонов.

В очерке В. Катаева "Москва этим летом" сочувственно цитируется высказывание "одного из друзей" (Ильфа?): что "социализм — это страна пешеходов" [ТД 09.1930: 62].

1//2

Это они... установили, что из бобов сои можно изготовить сто четырнадцать вкусных питательных блюд. — "С выставок — на кухню. Институт сои изготовил 100 рецептов разных блюд из сои", — извещает "Правда" в августе 1930. На показательных обедах в Москве и в Харькове осенью того же года фигурировало до 130-ти соевых угощений, в том числе суп, борщ, котлеты, голубцы, хлеб, пудинг, кофе; гостям давали также пробовать китайские кушанья, сыры, салаты, паштет, шоколад, конфеты, торты, пирожные, пряники и печенье — все из сои. Среди мастеров искусств, выступавших перед делегатами съезда комсомола в январе 1931, были знаменитый бас Пирогов, танцовщица Абрамова и шеф-повар Брагин, предлагавший гостям меню в десять блюд из сои. Средства информации превозносят питательные качества сои (1 кг соевой муки = 3,5 кг мяса = 6 десятков яиц = 14 кружек молока!), с фанатическими преувеличениями призывают расширять посевы этой культуры ("Сейте жареное мясо и цельное молоко! Сейте бисквиты и яичницы!"). Весной 1930 производились в крупном масштабе посевы сои; для изучения ее был организован особый научный институт при Академии сельскохозяйственных наук им. Ленина. "Соя неистощима — она похожа на неразменный рубль русских сказок... Что можно сделать из сои? — Все, кроме автомобиля!" — захлебывались в похвалах энтузиасты сои. Из их описаний, однако, вполне ясна крайняя трудоемкость конверсии сои в молоко, мясо и фрукты [см.: Пр 01.08.30; М. Кольцов, Провожая на вокзалы // М. Кольцов, Действующие лица; Вл. Василенко, Ближе к сое! КН 32.1930; С. Мар, Ешьте сою! ТД 08.1930 и др.]

Соевое поветрие симптоматично для первых лет пятилетки, когда продовольственные трудности стимулировали изыскание альтернативных источников питания. (Для других ценных культур также пытались найти заменители — например, ввиду "недостатка хлопка на советском рынке" пробовали выращивать кендырь, о чем см. заметку в КП 01.1929.) Но нетрудно видеть и идеологическую характерность утопического стремления свести все сущее (в данном случае в гастрономической сфере) к единой субстанции, заменить демократическим, "красным" суррогатом все разнообразие "буржуазной" культуры пищи, равно как и стремления решить сложные социальные и хозяйственные проблемы одним махом, с помощью некой панацеи, магической пули или большого скачка.

В фельетоне соавторов "Когда уходят капитаны" (1932) среди других халтурных произведений упоминается "„Соя спасла". Драматическое действо в пяти актах. Собственность Института сои" — видимо, отзвук заглавий вроде "Выпрямила" (рассказ Г. Успенского о благотворном действии статуи Венеры Милосской на отчаявшегося человека) или, более отдаленно, "Рука Всевышнего отечество спасла" (пьеса Н. В. Кукольника). См. также ЗТ 19//3(к).

Курьезы соевой кампании служили пищей для юмористов. Ср. следующие стихи [Ог 10.10.30, подпись: Дарвалдай]:

ПЕСНЯ О СОЕ

Ты послушай песнь мою. Песнь о Сое пропою. Всей душой люблю я Сою, Я пленен ее красою. Нынче главный лозунг мой: "Больше сей и больше Сой!" Будем жить теперь, не ноя: Нам придет на помощь Соя! Удивительным она Плодородием сильна. Это правило усвоя, Говори: товарищ Соя! Ощетинился кулак: Он увидел новый злак. Пусть подходит, волком воя, — Нам в беде поможет Соя! Нам, кулак, не возражай: С Соей - крепче урожай. Кулакам могилу роя, Нам в беде поможет Соя! Влюблены в нее весьма И Дементий и Кузьма. Ермолаю и Сысою Воспевать отрадно Сою. К урожаю лютый враг Полон злобы, гнева, врак, — Пусть не крадется лисою, Засевать мы будем Сою... Солнце свет на Сою льет, Соя зреет и цветет, Вся обрызгана росою... Голосую я - за Сою!

1//3

Вот идет он из Владивостока в Москву... держа в одной руке знамя с надписью "Перестроим быт текстильщиков"... — Положение в текстильной промышленности, условия труда и быта "текстилей" — одна из горячих проблем конца 20-х гг. В печати поднимается вопрос о тяжелых и антигигиенических условиях жизни в крупных текстильных центрах, отмечается катастрофический уровень алкоголизма и неграмотности. М. Шагинян в очерках "Невская нитка" (1925) отмечает, что "текстилям и сейчас живется тяжело, и долго еще будет житься тяжело", и говорит даже о "крайней степени нищеты". В очерке "Обстоятельства" (1928), посвященном жизни текстилей Иваново-Вознесенска, М. Кольцов, с теплотой отзываясь об этой старинной отрасли труда, романтически описывая фабрику с ее "ровным, негромким текстильным гулом", призывает: "Скорей, культурная революция! Ты запаздываешь, без тебя становится трудно двигаться дальше". Пресса 1927-1930 сообщает об экстренных мерах для улучшения быта текстильщиков: строятся новые жилые кварталы, "входят в рабочее жилище зубная щетка и чистое белье", возводится фабрика-кухня в Иваново-Вознесенске. [Постановление ЦК ВКП(б) о состоянии и перспективах текстильной промышленности, Пр 08.05.29; М. Лукьянов, Город ткачей, НД 03.1929; он же, Столица ткачей, НМ 02.1932, и др.]

1//4

Это советский пешеход-физкультурник... — Средства информации в те годы ратовали за "полезное, практическое использование отпусков" и "деловой туризм", противопоставляя их мещанскому отдыху на "даче". Особенно поощрялся пеший туризм. Туристы, преодолевающие расстояния пешком (а также на лодках, лыжах, велосипеде и т. п.), группами или индивидуально, часто под эгидой "Общества пролетарского туризма" и с агитационной нагрузкой, — заметное явление 20-х гг. Путешествия совершаются под знаком изучения успехов СССР и укрепления дружбы между народностями, включают работу с местным населением. В. Гусев в романтических стихах о пролетарских туристах, обходящих страну "по путевке месткома", подчеркивает именно эти цели:

Кричат удивленные птицы — Глядеть, отдыхать и учиться Пошли по дорогам Союза, По рекам, озерам, морям Литейщики Тул и Коломен, Начальники лысьвенских домен, Веселые парни из вузов, Динамовские токаря, Пошли не спеша и надолго Узнать, как работает Волга, Как поезд бежит по Турксибу, Как Днепр усмиряют, узнать. Бродить над рекой вечерами, Беседовать с мастерами, Московское наше спасибо Украинцам передать...

[Ог 30.10.30]. И. Сельвинский пишет в эти же годы "Марш пролетарского туризма":

В колхозы каурых Аджарских турок, В поля долгунца и риса Несет с собой трудовую культуру Шаг пролетарский туриста (1931).

Мода на пеший туризм нередко становилась мишенью юмористов, совлекавших с него флер "романтики". Так, сатирик Д’Актиль описывает злоключения путешественника, который Верен гордому завету,

Собрался пешком по свету... И пришел-таки к маршруту: Вниз по Волге, вниз по Пруту, Мимо озера Ильмень В Порт-Саид через Тюмень...,

но не смог осуществить всех планов, поскольку был раздет грабителями около Сокольников [На суше и на море: поэма о туризме, рис. Б. Ефимова, Ог 26.06.27]. "Сейчас моден туризм. Вон, Пашка Соловьев пошел пешком в Индию, Сергей Щевелев, знаешь, на что уж модник, поехал на велосипеде в Египет, Ванька Зухер побежал на Северный полюс..." [Б. Левин, Жертва моды, См 28.1927]. Другой фельетонист предлагает заголовки и лозунги: "Ноги как классовое орудие ходьбы", "Помните, что только пешком можно дойти до социализма", "Пешеходы всех стран, соединяйтесь!" и т. д. [И. Кремлев, Шляпа с пером, Бу 26.1927].

Пешие путешествия в индивидуальном порядке пропагандировались прессой и поощрялись местными властями, чем, естественно, пользовались жулики и самозванцы. Ср. на эту тему рассказы И. Ильфа "Пешеход" и Е. Петрова "Знаменитый путешественник" [См 43.1928; Рабочая газета, 02.10.30]. "Каждому хочется стать пешеходом", — так резюмируется пешеходное поветрие в расссказе Ильфа. Заручившись "мандатом" от совета физкультуры, пешеход разъезжает на поездах по районным центрам и совершает набеги на редакции газет: "В редакцию он входит, держа в правой руке знамя, сооруженное из древка метлы, и лозунг, похищенный из домоуправления в родном городе". Знаменитого пешехода осыпают бесплатными благами, слава его растет, и когда он на исполкомовском автомобиле [см. ДС 1//18] проезжает через маленький город, в толпе шепчут: "Это пешеход! Пешеход едет!"(не реминисценция ли из дантовского-брюсовского: И когда вдоль улиц прохожу я мерно, / Шепот потаенный пробегает вслед). В рассказе Петрова за туриста-пешехода выдает себя обыкновенный летун [см. ниже, примечание 14]. Пешеход, с комфортом передвигающийся по железной дороге, выведен в его же рассказе "Коричневый город" (1928). Одну из юморесок на тему пешеходного поветрия см. в Приложении к настоящей главе.

1//5

...Который вышел из Владивостока юношей и на склоне лет у самых ворот Москвы будет задавлен тяжелым автокаром, номер которого так и не успеют заметить. — Архетипическим фоном этого физкультурника является фигура паломника, отправляющегося в далекое путешествие и гибнущего на пороге желанной цели. Пример — легенда о смерти Иегуды бен Галеви, еврейского поэта из Толедо XII в., который в преклонном возрасте отправился в паломничество в Иерусалим и погиб у самых его ворот, пронзенный копьем проносившегося мимо всадника-сарацина. Ему посвящена одноименная поэма Г. Гейне. Он упоминается также в автобиографическом рассказе И. Бабеля "Дорога", где герой, с огромными трудами дойдя до Петербурга, сваливается там от усталости и болезни и пытается "вспомнить имя человека, раздавленного копытами арабских скакунов в самом конце пути. Это был Иегуда Галеви" (опубликован в 1932).

1//6

Или другой, европейский могикан пешеходного движения. Он идет пешком вокруг света, катя перед собой бочку. — В печати сообщалось о западных туристах, чьи пешие путешествия сопровождались рекламной эксцентрикой. "Современные путешественники-оригиналы чаще всего совершают свой путь пешком... Некий Гарри Розен из Сан-Франциско решил прославиться тем, что обойдет всю землю, играя на скрипке... Немец Фред Мориан держал пари, что он в течение 6 месяцев совершит путь из Кёльна до Берлина через Майнц и Мюнхен, катя перед собой огромную винную бочку... разукрашенную рекламами немецких виноделов: „Пейте только немецкие вина!"" Этим эксцессам буржуазного туризма советская пресса противопоставляет "тот крепкий и здоровый идеал пролетарского туризма, за который теперь ведется кампания в нашей общественности... Турист-пешеход, изучающий народности, природу, хозяйство различных областей Советского Союза, соединяющий спортивные задания с законным удовлетворением любознательности, — вот нарождающийся представитель советского туризма... Пусть другие катят бочки, играют на скрипках или идут задом наперед — уральский металлист или иваново-вознесенская ткачиха полетят на аэроплане, выиграв путешествие в лотерею Осоавиахима" [Альде, Будем путешествовать! Ог 06.02.27; см. также: Б. Лешин, Собиратели километров, ТД 07.1929].

1//7

Вход Бендера в г. Арбатов и его визит в горисполком [от слов "Гражданин в фуражке с белым верхом..." до слов "— К вам можно?"]. — Вход героя в город — типичный романный зачин [ср. ДС 5//1]. В данной сцене ряд деталей имеет параллели в классическом романе (Бальзак, Гоголь, Достоевский), а некоторые черты восходят и к более древним образцам. Приведем лишь несколько соответствий:

Гражданин в фуражке с белым верхом, какую по большей части носят администраторы. летних садов и конферансье... — Для первого появления героя типично овнешненное описание его фигуры и одежды, обычно путем отнесения к каким-то известным типам, модам, изображениям в искусстве и проч. "[У незнакомца] ...была прическа а ля Каракалла, ставшая модной благодаря школе Давида..." [О. де Бальзак, Дом кошки, играющей в мяч]. "У неизвестного была крупная голова с шапкой густых волос, с широким сумрачным лицом, какие нередко встречаются на полотнах Каррачи" [О. де Бальзак, Вендетта]. "Путешественник... сидел на коне будто влитой, как сидят старые кавалерийские офицеры" [Бальзак, Сельский врач]. Ср. у Чехова: "По одежде его [незнакомца] можно было принять даже за аристократа... Перчатки с модными застежками, какие мы видели ранее у вице-губернатора" [Злоумышленники: рассказ очевидца].

Он двигался по улицам Арбатова пешком, со снисходительным любопытством озираясь по сторонам... Город, видимо, ничем не поразил пешехода в артистической фуражке. — Для персонажей высокого демонического типа характерно впервые оказываться в некотором месте, даже если это не захолустье, а мировой город (граф Монте-Кристо в Париже, Воланд в Москве). Сценки, развертывающиеся перед глазами Бендера, показываемые через его восприятие, — типичный элемент начала романа: так обстоит дело в "Мертвых душах", в "Сельском враче", в "Мастере и Маргарите" (Воланд наблюдает спор между Бездомным и Берлиозом) и др.

Новоприбывший с интересом, хотя и без удивления, разглядывает место предстоящего действия: "[Путешественник] ...любовался пейзажем, ничуть не изумляясь его разнообразию" [Сельский врач]; "Чичиков отправился посмотреть город, которым был, как казалось, удовлетворен, ибо нашел, что город никак не уступал другим губернским городам" [Мертвые души, гл. 1]. Для "фамильного" сходства Бендера с Воландом характерны следующие черточки: Он увидел десятка полтора голубых, резедовых и бело-розовых звонниц... [и далее до конца сцены с Талмудовским, до слов:] — Нет, это не Рио-де-Жанейро; "Иностранец окинул взглядом высокие дома... причем заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его заинтересовало... Чему-то он снисходительно усмехнулся..." [Мастер и Маргарита, гл. 1].

Девушки... бросали на приезжего трусливые взгляды. Он проследовал мимо взволнованных читательниц парадным шагом... — Не только гость смотрит на город, но и город с интересом (восхищением, страхом...) взирает на него; тот, однако, не обращает внимания на производимое им впечатление. "Юный денди, поглощенный тревожным ожиданием, не замечал своего успеха: насмешливо-восторженные возгласы, неподдельное восхищение — ничто его не трогало, он ничего не видел, ничему не внимал" [Бальзак, Блеск и нищета куртизанок, начало].

— Вам кого? — спросил его секретарь... — Зачем вам к председателю? По какому делу? — Проникая в нужное ему место, посетитель должен преодолевать сопротивление сторожей, охранников, секретарей, лакеев, швейцаров и др. В "Вендетте" Бальзака некий корсиканец добивается аудиенции у Наполеона, офицер охраны его не пропускает; подъехавший Люсьен Бонапарт узнает соотечественника и проводит его во дворец. "Тридцатилетняя женщина" начинается с того, что старика и его дочь не пропускают на парад в Тюильрийский сад; затем начальник караула, узнав девушку, отменяет запрет. В "Идиоте" Достоевского князь Мышкин долго беседует с лакеем, прежде чем получить доступ к генералу Епанчину [1.2]. Драматург Максудов, придя впервые в театр, остановлен швейцаром: "— Вам кого, гражданин? — подозрительно спросил он и растопырил руки, как будто хотел поймать курицу" [Булгаков, Театральный роман, гл. 1]. Эта форма ретардации, оттеняющей явление героя, встречается уже в античной литературе: например, "Эдип в Колоне" Софокла открывается диалогом Эдипа и сторожа, который не решается впустить слепого странника в город.

— Вам кого? Зачем вам к председателю? По какому делу? — как знакомы нам всем эти сухие, нелюбезные слова! Препирательство с секретарем — ходячий элемент советской сатиры на бюрократов (см. также следующий абзац), так что, как это обычно у соавторов, советский мотив наложен на старый и общелитературный.

Как видно, посетитель тонко знал систему обращения с секретарями... Он не стал уверять, что прибыл по срочному казенному делу. — По личному, — сухо сказал он, не оглядываясь на секретаря и засовывая голову в дверную щель. — О приоритете личных дел перед служебными в канцеляриях ср. диалог в современном фельетоне: "— Товарищ, — уже настойчиво повторил неизвестный. — Шестой год знаю, что товарищ... [ответил секретарь]. Вам чего? — Да вот, заведующего нельзя ли... — Вам по личному делу? — Нет, по служебному. — До среды приема не будет" [Свэн, Обыкновенная история // Сатирический чтец-декламатор].

1//8

...Бросилось ему в глаза облезлое американское золото церковных куполов. — Американским золотом назывались разного рода имитации золотого покрытия, например, металл или посеребренное дерево, на которые наносился прозрачный желтый лак [см.: Вент-цель, Комм, к Комм., 179-181; там же выдержки из статьи "Позолота" в словаре Брокгауза и Ефрона].

1//9

— Храм спаса на картошке... — Подтекст остроты Бендера — формулы "храм Спаса на крови", "Спаса на бору", "Николы на песках" ит. п., а также такой исторический факт, как массовое закрытие властями церквей и монастырей, их разрушение или приспособление для целей, ничего общего с религией не имеющих. В бывших церквях размещались клубы, кинотеатры, школы, музеи (предпочтительно антирелигиозные), кооперативы, библиотеки, столовые, склады (зерна, сена, инструментов, утильсырья и хлама), колонии для беспризорных, общества политкаторжан и пр. Колокола под звуки "Интернационала" сбрасывались с колоколен и шли на переплавку якобы по требованию самих верующих. В прессе требовали ускорить и ужесточить кампанию по отъему церквей у населения, высмеивались верующие, собиравшие подписи под письмами протеста [Ю. Ларин, Чу 15.1929; Г. Рыклин, Чу 26.1929 и др.]. Пиками этого движения были снос в июле 1929 одной из святынь русского православия — Иверской часовни в Москве и взрыв в январе 1930 Симонова монастыря, описанного Карамзиным в "Бедной Лизе". Данное место — одно из немногих отзвуков этих событий в ЗТ; о другом намеке см. ЗТ 25//8.

Острота Бендера имеет и другой подтекст. В семинарской речи пришедшая в упадок и небрежение церковь именовалась "овощным хранилищем". Выражение почерпнуто из Псалтири: "Приидоша языцы в достояние Твое, оскверниша храм святый Твой, по-ложиша Иерусалим яко овощное хранилище" [псалом 78].

1//10

...Фанерной аркой со свежим известковым лозунгом: "Привет 5-й окружной конференции женщин и девушек"... — Ср. лозунги: "Привет VII всесоюзному съезду акушеров и гинекологов"; "Привет московской областной конференции"; "Привет Всесоюзному пионерскому слету"; " Наш привет крестьянам, участвующим хлебом в строительстве государства";

"Наш привет 2-й нижегородской краевой конференции ВКП(б)"; "Привет первому тиражу займа индустриализации" [КП 24.1926; Пр 15.09.29; Пж 32 и 45.1929, 17.1930; КП 05.1928] и др. Частота — не только в столицах, но даже в маленьких уездных местечках —конференций, слетов, съездов и т. п., порой с довольно расплывчатой тематикой, отражена в данном месте ЗТ как характерная черта времени.

Другая примета времени — его архитектурного облика — это триумфальная фанерная арка. Обычай воздвигать импровизированные арки (чаще всего деревянные, и не в виде собственно арки, т. е. дуги, а прямоугольные) по случаю демонстраций, конференций и слетов, ярмарок и выставок, автопробегов, эстафет, открытий новостроек, выборов и т. п., а также при въезде в города и на территорию СССР, перешел в советскую культуру из дореволюционной. Они украшались хвойными ветвями, лентами и изречениями, как, например, арка на советско-польской границе с надписью "Коммунизм сметет все границы", "живо напоминающая такие же досчатые арки, наспех сколоченные в разных городах республики" [М. Колосов, Десять верст, Ог 25.01.30]. В эпизоде пуска трамвая [ДС 13] "новое здание депо обвивали хвойные дуги". В турксибских главах романа упомянута "деревянная триумфальная арка с хлопающими на ней лозунгами и флагами" [ЗТ 28]. Вблизи вокзала в Самарканде старый памятник русскому солдату был заменен "памятником Ленину — триумфальной аркой, сделанной из досок и наскоро окрашенной в разные цвета" [Громов, Перед рассветом, 145]. М. Кольцов отмечает аналогичное строение в центре Астрахани: "Колоннами арки служат две деревянные фабричные трубы, разделанные маляром в вафельные кирпичики. Наверху — путаница из сосновых планок, выкрашенных в сизый цвет и изображающих индустриальный мотив. Вниз по трубам спускается широкая красная лента" [Волга вверх, Избр. произведения, т. 1].

Воздвижение арок по поводу официальных торжеств и визитов — характерный элемент провинциального топоса, и не только советского. В рассказе И. Бунина "Чаша жизни" говорится о триумфальной арке, сооруженной по случаю приезда в уездный город "важных лиц"; она побелена мелом и увита зеленью [гл. 11]. В романе П. Бенуа "Прокаженный король" (русский перевод 1927, действие во французском Индокитае) "триумфальная арка из чахлой листвы и бумажных лент" возводится к проезду через деревню в джунглях колониального резидента [гл. 4].

1//11

— Нет, — сказал он с огорчением, — это не Рио-де-Жанейро, это гораздо хуже. — Это фирменное изречение Остапа Бендера является, видимо, вольным переводом французской поговорки: "Се n’est pas Рerои" (т. е. это не бог весть что такое), связанной с представлениями о сокровищах Перу [указал К. В. Душенко].

1//12

Девушки, прикрывшись книгами Гладкова, Элизы Ожешко и Сейфуллиной, бросали на приезжего трусливые взгляды. — Из наблюдений над чтением советских людей в 1926-1930: "Молодежь читает по большей части приключенческие романы и путешествия, кто постарше — брошюры по политэкономии, историю, биографии... Романы? Не очень... Даже Толстого не особенно читают. Кое-какие книги наших современных писателей — тех, которые описывают реконструкцию, пробуждение деревни, да еще революционные поэты, вот и все чтение" [Viollis, Seule en Russie, 153-154; со слов московского библиотекаря].

Согласно опросу читателей Московской области в 1927, наиболее читаемыми среди рабочих были Ф. Гладков, Л. Сейфуллина, А. Неверов и А. Серафимович; служащие предпочитали Гладкову П. Романова [Brooks, Studies of the Reader..., 195]. Забудь про графа Нулина — / Теперь нужна Сейфуллина [Бе 03.1928].

Книги Э. Ожешко должны восприниматься в этом ряду как девические бестселлеры более старых времен (и тем самым в некотором диссонансе с Гладковым и Сейфулли-ной): "Читаю „Цепи" Ожешко" [из письма 16-летней девушки в 1911; В. Каверин, Перед зеркалом]. "Моя любимая Элиза Ожешко" [Прегель, Мое детство, 1: 246, 3: 251]. О читательских вкусах и анахронизмах эпохи см. также ДС 4//6; ДС 7//10; ДС 34//2; ЗТ 13//10 и 11.

1//13

...Размахивая вздутой папкой с тисненой надписью "Musique", быстро шел человек... Он что-то горячо доказывал седоку. Седок... время от времени показывал своему собеседнику кукиш. — "Нотная папка, где по-французски золотыми буквами написано „Musique"", была известной принадлежностью музыкальной барышни, спешащей на урок [Прегель, Мое детство, 1: 317; Тэффи, Дача, и др.]. У Л. Кассиля упоминается "„Musique" — черная папка с толстыми шнурами, с вытисненным медальоном Антона Рубинштейна, с белыми муаровыми закрышками" — в руках студентки дореволюционной консерватории [Вратарь республики, Собр. соч., т. 1: 384]. В. Милашевскому запомнилась "большая папка с черными петлями-ручками. Посредине папки медальоном — выдавленный выпукло, с легким блеском, профиль Бетховена" [Вчера, позавчера, 32]. В рассказе Г. Ландау "Аля", как и в ЗТ, папка "Musique" употребляется для целей, имеющих мало общего с музыкой, — ее носит проститутка для привлечения клиентов ["Сатирикон" и сатириконцы, 378].

Кукиш — жест презрительного отказа, частый в плебейском обиходе 20-х гг. [см., помимо данного места, ЗТ8//36].В одном очерке о поездке по РСФСР некий " колбасник " обращается в контору на пристани за жалобной книгой. "Вам жалобную книгу, гражданин? — переспросил представитель власти... — Так получите же жалобную книгу, гражданин. — С этими словами гражданин из конторы протянул в окошко два чрезвычайно грязные кукиша и потряс ими в воздухе" [А. Гарри, О хорошем и плохом, КН 11.1929]. Вульгарный этот жест перешел в советское обращение из старого (ср. его употребительность у чеховских персонажей). Намек на него находим в "Самоубийце" Н. Эрдмана: "Для играния на бейном басе применяется комбинация из трех пальцев" [из самоучителя игры на трубе; д. 2, явл. 1].

1//14

Придется поставить вопрос о рвачестве. — В лице инженера Талмудовского выведен рвач, или летун, — человек, часто меняющий работу в погоне за выгодными условиями, частый персонаж сатиры начала пятилетки. Летуна нередко изображают парящим в небе: так, на рисунке К. Готова "Новый вид спорта" руководители производства пытаются поймать этого человека-мотылька сачками с надписью "Тарифная сетка" [Пж 18.1930]. На другой карикатуре фигура специалиста, улетающего по небу от завода, снабжена стихами: Птичка рвачая не знает / Ни заботы, ни труда, / Хлопотливо не свивает / Долговечного гнезда... [sic; Кр 30.1930].

Летун редко признается в корыстных целях, рисуя себя человеком принципа: "Мне на деньги плевать. Я вовсе не из-за денег, а из-за культурно-бытовых и общественных условий". При споре с нанимателями он "загибает пальцы", входя в такие подробности, как наличие и качество клуба, театра, даже буфета с холодным квасом и т. д., ни на минуту не забывая и о главном, т. е. окладе [Сарданапалыч, Речь летуна, Ог 30.08.30]. Ср. слова Талмудовского: "— Плевал я на оклад! Я даром буду работать!.. Квартира — свинюшник, театра нет...".

Кампания против летунов и рвачей особенно усилилась после XVI партсъезда летом 1930. Теме летуна, маскирующегося под пешего туриста, посвящен рассказ Е. Петрова "Знаменитый путешественник".

Талмудовский — персонаж "виньеточный", не участвующий в основном действии романа, но знаменующий своим появлением наиболее важные его моменты и паузы: начало [ЗТ 1], канун первого свидания Бендера с Корейко [ЗТ 14], пожар "Вороньей слободки" и сцену в газоубежище [ЗТ 21 и 23], открытие Турксиба и победу Бендера над Корейко [ЗТ 29]. Виньетка использует злободневный мотив, специфика которого (передвижения летуна по стране) мотивирует его возврат в ключевых точках сюжета, развертывающегося на широком пространстве. Перед нами пример умения, с каким соавторы вплетают элементы современной им действительности в жанровую и сюжетную механику классического романа. Другие примеры подобной органичности — в сценах с агитационным гробом и газовой тревогой [ЗТ 18//19 и ЗТ 23//1].

1//15

— Вы — дезертир трудового фронта! — Дезертир (такого-то фронта) — одна из стертых политметафор эпохи: "Беспощадная борьба с правыми примиренцами — дезертирами с революционного фронта!" [из лозунгов к Международному красному дню, Из 21.07.29]; "Требуем решительных мер к дезертирам трудфронта" [заголовок в заводской газете, НМ 02.1930:168] и др. Выражение "трудовое дезертирство" существовало уже в эпоху военного коммунизма (встречается, например, в резолюциях IX съезда компартии).

1//16

— Здравствуйте, вы меня не узнаете?.. А между тем многие находят, что я поразительно похож на своего отца. — Я тоже похож на своего отца, — нетерпеливо сказал председатель. — Вам чего, товарищ? — Тут все дело в том, какой отец, — грустно заметил посетитель... — Ср. сходный разговор плута, выдающего себя за сына наркома иностранных дел СССР Г. В. Чичерина, с секретарем горисполкома в повести Свэна (И. Кремлева) "Сын Чичерина" [Бе 14,15 и 16.1926]:

"— Послушайте. Должен вам сказать, что папа приедет только через неделю.

— Папа? Какой папа?

— Вот чудак! — засмеялся молодой человек, — он еще спрашивает. Понятно, какой. Не римский же папа. Георгий Васильевич, вот кто..." [цит. по кн.: Вулис, И. Ильф, Е. Петров, 152].

Фраза "Вам что/чего? " в те годы грубовато-демократичных манер была заменой старомодных "Что вам угодно?", "Чем могу помочь?", причем не только в канцеляриях, но и в сфере обслуживания. "Вам чего, товарищ? — спросил Галерейский, не поднимая головы" [Ильф, Петров, Призрак-любитель; далее оказывается, что перед Галерейским привидение]. "Вамчто, гражданин?" [Обида, См 26.1926]. "— Товарищ, — настойчиво повторил неизвестный. — Шестой год знаю, что товарищ... —ответил секретарь. — Вам чего?" [Свэн. Обыкновенная история // Сатирический чтец-декламатор]. Отметим тот же тон нетерпения в сцене ЗТ 1: "Я тоже похож на своего отца". Бюрократы в рассказах В. Катаева, говоря с посетителями, чередуют две шаблонных фразы: "Вам что, товарищ?" и: "Короче!" [В. Катаев, До и По (1926)]; ср. ЗТ 24//14; ср. "Вам чего?" [продавец большого спортивного магазина — покупателю, Чу 09.1929].

1//17

— ...Я сын лейтенанта Шмидта. — "Дитя лейтенанта Шмидта" [ИЗК, 244, июнь-сентябрь 1929].

Лейтенант Петр Петрович Шмидт (1867-1906) — один из романтических героев русской революции, руководитель восстания на крейсере "Очаков" в ноябре 1905 в Севастополе. Расстрелян по приговору военного суда в марте 1906. В отличие от несуществующих родственников Маркса, Луначарского и т. п., сын лейтенанта Шмидта — лицо реальное: семнадцати летний Евгений Шмидт находился при отце во время восстания и вместе с ним бросился в ледяную воду, перебираясь с горящего "Очакова" на один из верных Шмидту миноносцев. После октября 1917 эмигрировал; в 1926 в Праге вышла его книга воспоминаний об отце и о событиях на Черноморском флоте. Изданная под фамилией " Шмидт-Очаковский ", она содержит резкие выпады против большевиков [Шмидт-Очаковский, Лейтенант Шмидт, 191, 275].

Роль "сына лейтенанта Шмидта", в которой подвизаются десятки жуликов, — выдумка соавторов, остроумная ввиду нескольких обстоятельств, ускользающих от современного читателя. Проходимцы, выдававшие себя за родню солидных деятелей партии и революции, были характерным явлением эпохи [см. ЗТ 2//9]. Но следует учитывать и год действия романа — юбилейный 1930, когда все связанное с 1905 г. было предметом особого внимания. Выбор П. П. Шмидта, этого одиночки, идеалиста, своего рода Дон Кихота русской революции, на роль чьего-то престижного предка или родственника (вроде Маркса, Луначарского и т. п.), да еще в массовом масштабе ("Тридцать сыновей лейтенанта Шмидта"), хотя и соответствует духу дня, но выглядит комично, в духе той прививки советских понятий к малоподходящим объектам (от старух в богадельне и старого ребусника до иностранных журналистов и индийского философа), которая является характерным приемом соавторов [ср. ДС 8//10; ЗТ 9//8; ЗТ28//9; ЗТ 33//2].

Изобретенное соавторами амплуа "сына лейтенанта Шмидта" сводит воедино три черты самозванцев и аферистов, порознь знакомые тогдашнему читателю:

(1) Утверждение о родстве с кем-либо из революционных или советских деятелей (обычный случай);

(2) Рассказы о своем личном участии в революциях и других славных делах;

(3) Неправдоподобная молодость просителя в эпоху его мнимых подвигов: если верить его словам, он "должен был угодить на каторгу 8-летним мальчиком, а участником революции пятого года стал 4-х лет от роду" [Кремлев, см. ЗТ2//9]. В сатирическом обозрении В. Лебедева-Кумача "Приготовьте билеты" [1929; имеются в виду партбилеты] некий субъект с темным прошлым заявлял комиссии по чистке, что он "семи лет уже боролся с проклятым царизмом" [Тенин, Фургон комедианта, 147]. Ср. также очерк "Младенцы 1905 года" [КН 07.1926].

Сын лейтенанта Шмидта — редкая, если не единственная, реальная фигура, совмещающая все три названных признака: он (1) сын легендарного революционера, (2) сам участник революции, и при этом (3) участник несовершеннолетний, "ребенок-герой" ("Я был дитя", — говорит Бендер председателю. Что реальный Е. Шмидт был в 1905 уже юношей, без труда скрадывается в памяти людей четверть века спустя).

"Дети лейтенанта Шмидта" — параллелизм к жюльверновским "Детям капитана Гранта". Еще более вероятным источником кажется "Шмидт и его сыновья, или Сила канкана" — баллада-пародия Н. Буренина на пушкинскую балладу "Будрыс и его сыновья", весьма популярная в годы франко-прусской войны 1870-71 [см.: Забытый смех, 348]. (Первую параллель напомнил, а вторую указал комментатору К. В. Душенко.)

Вопрос огоньковской "Викторины": "36. Какой русский революционер был расстрелян на острове Березань?" Ответ: "Лейтенант Шмидт" [Ог 24.08.29].

1//18

Председатель... живо вспомнил знаменитый облик революционного лейтенанта с бледным лицом и в черной пелерине с бронзовыми львиными застежками. — Эту популярную в начале XX века пелерину вспоминают В. Катаев ("На господине была надета черная крылатка морского покроя, застегнутая на груди цепочкой с двумя пряжками в виде львиных голов" [Разбитая жизнь, 338]) и В. Каверин ("[отцовская] ...плащ-крылатка, застегивавшаяся на медную цепочку с львиными, также медными, мордами, в которых были спрятаны петля и крючок" [Освещенные окна, 201]). Она запомнилась современникам в связи с фигурой П. П. Шмидта. Ср. описания его внешности в рассказах: "...черная пелерина с желтыми накладными застежками-львами и черная фуражка с белыми кантами" [Д. Хайт, Бурьян].

1//19

В учреждениях появились пружинные адвокатские диваны... [до конца абзаца]. — Упоминаемая здесь мебель появляется в советских учреждениях в результате послереволюционных реквизиций и распределения вещей по ордерам (см. сюжет первого романа). Признак революционной эпохи — разбросанность и смешение вещей, когда-то составлявших ансамбли [см. об этом: Щеглов, Антиробинзонада Зощенко]. Их совместное, еще неразрозненное бытие в доме состоятельного петербургского адвоката в 1915-1916 вспоминается в романе М. Алданова "Ключ" (выделяем детали, упоминаемые в ЗТ):

"В... [гостиной, купленной за большие деньги в Вене] был и американский белый рояль, и голубой диван с приделанными к нему двумя узенькими книжными шкапами, и этажерки с книгами, и круглый стол, заваленный художественными изданиями, толстыми журналами... Здесь все было чрезвычайно уютное и несколько миниатюрное: небольшие шелковые кресла, низенькие пуфы, качалка в маленькой нише, крошечная полка с произведениями поэтов, горка русского фарфора и портрет Генриха Гейне в золотой рамке венком, искусно составленным из лавров и терний".

"Диван поражал своей величиной и высотой спинки, заканчивающейся широкой полкой со статуэтками из бронзы и чугуна, уставленными на ней" [в аристократическом доме в Петербурге; Колесников, Святая Русь, 13; фото такого дивана — в Чу 32.1929]. Горка с чашками, самоварный столик, тахта, кресла, низкий ковровый пуфик, американский книжный шкаф — такова обстановка кабинета члена Государственной Думы [Козаков, Девять точек, кн. 2: 89, 95].

1//20

А шкафчик-то типа "Гей, славяне!". — Шутка из записей И. Ильфа [ИЗК, 204]. "Гей, славяне!" (Hej, slovaci!) — националистическая песня; автор — словацкий поэт Самуэль Томашик (1813-1887). В России известна в переводе Н. В. Берга. Была популярна в предвоенные и военные годы, когда, по словам С. Рафальского, "правые любили спеть с подъемом „Гей, славяне!" и вспомнить о тевтонском „Дранг нах остен“" [Что было..., 14], а позже в эмигрантских кругах в славянских странах, где она исполнялась на торжественных актах и парадах.

Бендер имеет в виду так называемый "славянский" шкаф (изделие "грубой рыночной работы", "славянский шкаф с зеркалами до самого полу, так что можно посмотреться с ног до головы"), пример неэкономности, безвкусия, устарелости советской мебели, о которых много писала печать конца 20-х гг. И. Ильф в фельетоне "Древо познания" констатирует, что Мосдрев "из наследия прошлого выбрал только самые пошлые образцы" [Чу 32.1929]; на фото — "адвокатский диван" с полочкой, кровать с балясинками и шишечками и т. п. Старомодная мебель критиковалась, среди прочего, за монументальность, несовместимую с послереволюционным дефицитом жилплощади. "Растут новые заводы, построен Турксиб, мощным током питают страну электростанции. А позади, за баррикадами из диванов и славянских шкафов, за горой семейных подушек, мелкими шажками семенит старый быт... Ни Турксиб, ни Днепрострой, ни турбины до сих пор не вырвали почву из-под ножек славянского шкафа... Зеркальные славянские шкафы, огромные, как памятники" [Т. Тэсс, Вещи и мы, Ог 30.08.30; ее же одноименные стихи, Чу 12.1929; ее же Революция под крышей, ТД 01.1930; см. также Д. Арк., Наша мебель, КН 34.1929; ТД 10.1929: 28 и др.].

1//21

— Церкви у нас замечательные. Тут уже из Главнауки приезжали, собираются реставрировать. — Несмотря на жестокую антирелигиозную кампанию, на закрытие и разрушение церквей и монастырей, некоторые церкви, считавшиеся историко-архитектурными памятниками, состояли под охраной государства. Этими зданиями ведала Главнаука (Главное управление научными, научно-художественными, музейными и по охране природы учреждениями Наркомпроса РСФСР, существовало в 1922-1933). В какой-то мере их пытались приспособить к культурным нуждам советского государства: так, в старых монастырях устраивались музеи или экскурсионные базы, где, как при монахах, мог переночевать любознательный турист. Подчеркивался интерес молодежи к памятникам прошлых веков, важность их для "новой стройки" [А. Я., Древний Псков, КП 15.1927; В. А., Симоново, Ог 07.08.27]. Сохранение памятников освещается в печати, и под этим законным предлогом менее фанатичные журналисты (а с ними и арбатовский председатель) позволяют себе известную долю сентиментальности, пытаясь разглядеть формулу новой России в синтезе мирных мотивов церковной старины с индустриальным пафосом пятилетки, альянсе фабричных труб с колокольнями: "Синие глаза куполов смотрят на солнце. Ограда и три церкви монастыря Улейминского XVI столетия. Близ Углича — Покровский монастырь, основанный в XV веке... Все это, от чего терпко несет ладаном прошлого, раскрывает подлинные страницы старой "богомольной Руси" и заставляет наше сознание жить двойной жизнью... Ныне встал вопрос о сохранении архитектурных следов прошлого" [А. Торопов, Советский Углич, КН 27.1929; курсив мой. — Ю. Щ.]. Призывы к сохранению исторических церквей см. также в КН 16.1928 (Суздаль), НМ 02.1930 (Коломенское) и др. Говоря о церковной древности в покровительственном тоне, уделяя ей уютное подчиненное место в тени грандиозного нового, авторы очерков и статей тем самым деликатно берут старину под защиту: "В этом городе [Кинешме] есть древнейшие бревенчатые часовни, упоминаемые в сохлых восковых летописных пергаментах" [Ник. Смирнов, Воды волжские, ТД 07.1929].

В этом отношении к церковной старине наглядно проявляются пресловутые советские "двоемыслие" и "двуязычие" ("двойная жизнь", см. курсив выше). Иные журналисты ради перестраховки нарочито смазывали границу между умиленным и презрительным тоном. Эту фальшь разоблачал современный очеркист:

"Небрежным, снисходительным тоном горожанина к провинциалу корреспондент похлопывает по плечу старый, старинный город: ".. .Милый, смешной, сонный, как старенький протопоп к концу пасхальной литургии — господин Великий Новгород". Это теперь в моде — такой снисходительный тон разъездных корреспондентов" [В. Левашов, Милка, КП 06.1928].

Та же, в общем, двойственность, хотя и с атеистским задором, с заметным предпочтением трубы колокольне, предстает в очерке Ильфа и Петрова "Ярославль перед штурмом" [Необыкновенные истории..., 130-133].

Вероятно, в этих течениях "pro et contra" церковной старины можно проследить какую-то хронологию, свои приливы и отливы, которые историкам советской культуры еще предстоит выяснить. Поразительно, что московский Симонов монастырь, который еще летом 1927 пропагандировался как драгоценное наследие ("В Симоново, к древним памятникам, бывшим так долго в пренебрежении, потянулась молодая, новая жизнь, жадно впитывающая все, что дает культура прошлых веков для новой стройки" [В. А., Симоново, Ог 07.08.27]), к моменту начала действия ЗТ был уничтожен как "цитадель мракобесия".

1//22

"Ах, как нехорошо!" — подумал посетитель, который и сам не знал имени своего отца. — В новелле О’Генри "Младенцы в джунглях" один жулик рассказывает другому, как он явился в нью-йоркский банк, назвался племянником адмирала Дьюи и запросил денежную ссуду. "Они уже готовы были обналичить мне вексель на его имя на тысячу долларов, но я не знал имени своего дяди" (благодарим за эту параллель М. В. Безродного). Обычное для Ильфа и Петрова совмещение советской реалии (самозванцы-вымогатели) с мотивом из литературы.

1//23

Дорожная неприятность. Остался без копейки. — Ср.: "Какой странный со мною случай: в дороге совершенно издержался" [Гоголь, Ревизор]. — Остап действует в традиции так называемых "стрелков" (связано с глаголом "стрелять", т. е. небрежно, на ходу брать взаймы) — попрошаек из "бывших чиновников, пропившихся актеров, выгнанных со службы офицеров и, наконец, людей самого неопределенного происхождения", которые снискивали пропитание тем, что находили доверчивых филантропов и рассказывали им о себе небылицы. Стрелок начинает знакомство с того, что "вдруг обращается к прохожему, как будто сообщая ему о каком-то редком курьезе: — Вообразите себе положение — ни копейки денег и ни крошки табаку!" [Куприн, Киевские типы: Стрелки]. Опять-таки характерно совмещение старинного способа вымогательства (стрелок) с советским (сын лейтенанта Шмидта).

1//24

"...Глохнешь тут за работой. Великие вехи забываешь". — Председатель мыслит газетными штампами; ср. такие заголовки передовиц, как "Великая веха" [Пр 24.03.29] — о 10-летии первого коммунистического субботника, или "Историческая веха" [Пр 17.04.29] — об Апрельских тезисах Ленина, которые, по словам статьи, явились "великой исторической вехой". Одновременно фраза звучит как отголосок жалоб лишних людей XIX в. и чеховских интеллигентов на прозу жизни, заставляющую забыть высокие идеалы: "Затягивает эта жизнь", "...я... как крот, сидел в четырех стенах", "...жизнь... заглушала нас, как сорная трава", "Все забываю, а жизнь уходит..." (Астров, Войницкий, Ирина) и т. п. Это еще один пример переплетения классических цитат с советскими общими местами [ср. ДС 13//10, ЗТ 11//10, ЗТ 28//4 и мн. др.].

1//25

...В кооперативной столовой "Бывший друг желудка". — Формула "друг желудка" относится к дореволюционной эпохе: в 10-е гг. рекламировалось, например, вино "Сан-Рафаэль" — "(лучший) друг желудка" [см. журналы 1913-1914, а также: Каверин, Освещенные окна, 12; Солженицын, Август Четырнадцатого, гл. 7, и др.]. В нэповской Москве так назывались рестораны: И. Ильф упоминает "задымленные пивные и ресторанчики под утешительными названиями „Друг желудка“ или „Хризантема"" [Москва от зари до зари (1928)].

Добавление слова "бывший" подсказано практикой переименований [см. ДС 14//18]. В быту нередко ставились рядом новое и старое названия, второе — с указанием "бывший": например, "улица Розы Люксембург, бывшая Огородная" [Л. Леонов, Записи некоторых эпизодов, сделанные в городе Гогулеве Андреем Петровичем Ковякиным (1924)] и т. п. Юмор эпохи пестрит эпитетом "бывший" в нелепых комбинациях: "И так своевременно происходит бывшее Рождество Христово и масленица" [Б. Замятин, Слово предоставляется товарищу Чурыгину (1926)]. Ходячей остротой было добавление его к собственному или иному одушевленному имени: "Город Гогулев, дом бывшего Михайлы Бибина" [Л. Леонов, Записи...] или: "площадь бывш. тов. Дедушкина", "проспект бывш. Дедушкина", "кооператив имени бывш. Дедушкина" [вывески в провинциальном городе; Катаев, Растратчики, гл. 9].

1//26

— Здоров, председатель,— гаркнул новоприбывший... — Словами "Здоров, председатель!", с которыми продразверстник входит в кабинет председателя укома, начинается популярная пьеса В. Билль-Белоцерковского "Шторм" (1925). В пьесе не говорится, что продразверстник — матрос, но такое понимание вполне возможно, ибо все ее действие развивается на флотском фоне. Опознать инвариантную черту Балаганова в этом "гаркнутом" приветствии тем естественнее, что матросская тема приписывается ему постоянно [см. ЗТ 6//17]. Тем самым выдержан принцип показа в персонаже его наиболее типичных и постоянных тематических черт при первом его появлении на сцене (второй пример — Паниковский, см. примечание 32 ниже).

1//27

 — Вася! — закричал первый сын лейтенанта Шмидта, вскакивая. — Родной братик! Узнаешь брата Колю? — Ср. сцену встречи и взаимного узнания двух якобы братьев на постоялом дворе в "Дон Кихоте" [1.42]. Мотив мнимых братьев мы встречаем и в "Приключениях Гекльберри Финна": Гек и Том выдают себя за братьев, Тома и Сида соответственно, в доме тети Салли, которая ни того, ни другого не знает в лицо [гл. 32]. Ср. там же две пары наследников Питера Уилкса [гл. 28-29].

"20 сыновей лейтенанта Шмидта. Двое встречаются" [ИЗК, 242].

1//28

...Спасительную комбинацию тут же на месте пришлось развить, пополнить бытовыми деталями и новыми, ускользнувшими от Истпарта, подробностями восстания моряков в 1905 году. — Истпарт — комиссия по изучению истории Октябрьской революции и партии большевиков; образована при Наркомпросе в 1920, с 1922 стала отделом ЦК, с 1928 объединена с Институтом Ленина.

1//29

Как ни странно, но вид бумажек немного успокоил председателя... — Волшебное действие бумажки на совбюрократа и обывателя не раз отражено в литературе и анекдотах. Георгий Иванов рассказывает, как Николай Гумилев показом не относящейся к делу бумажки предотвратил арест поездными контролерами своего знакомого, ехавшего "зайцем" [Петербургские зимы, 236]. В комедии Н. Эрдмана все панически разбегаются при виде "мандата" — справки из домоуправления [Мандат, д. 2, явл. 40]. В рассказе М. Зощенко "У подъезда" дворник, не решавшийся выпустить позднего гостя из дома, мгновенно успокаивается, когда тот издали показывает "документ" — угол записной книжки.

1//30

Таковы суровые законы жизни. Или, короче выражаясь, жизнь диктует нам свои суровые законы. — Это второе место, где Бендер произносит данный афоризм. Ср.: "Жизнь диктует свои законы, свои жестокие законы" [ДС 14: Союз меча и орала].

В первом томе "Тихого Дона" М. Шолохова (опубл. в 1928), в сцене соблазнения Аксиньи Евгением Листницким, есть слова: "Свои неписаные законы диктует людям жизнь" [ч. 3, гл. 32]. В словаре "Larousse des citations francaises et etrangeres" [Paris, 1976, 705; за указание благодарим К. В. Душенко] мы находим эту фразу именно в качестве цитаты из "Тихого Дона" (единственной в этом словаре). История фразы и хронология ее превращения в цитату остаются неясными.

1//30а

Как-никак — мы братья, а родство обязывает. — Маленькая игра слов, причем только в русском переводе: бендеровское "родство обязывает" воспринимается на фоне французского выражения noblesse oblige ("благородство обязывает").

1//31

У лейтенанта было три сына, — заметил Бендер, — два умных, а третий дурак. — Формула из сказок, например: "Жил старик со старухою; у них было три сына: двое умных, третий дурак" [Народные русские сказки Афанасьева, т. 2:10; т. 3: 339 и др.]. Этой формулой начинается "Конек-горбунок" П. П. Ершова:

У старинушки три сына: Старший умный был детина, Средний был и так и сяк, Младший вовсе был дурак.

1//32

Снимите шляпы, — сказал Остап, — обнажите головы. Сейчас состоится вынос тела... [до слов:] Паниковский шлепнулся на землю, как жаба. — Первое появление Паниковского на страницах романа содержит ряд инвариантных для него тематических мотивов, впоследствии многократно повторяемых и вместе, и порознь. Таких персональных мотивов Паниковского в данной сцене по меньшей мере четыре:

(а) "Земля", лежанье на земле, ползанье по ней и т. п.: "Он давно ползал по моему участку..." [ЗТ 2]; "Паниковский... поспешно опустился на колени..." [6]Что писатели и журналисты выведены Ильфом и Петровым в далеко не лестном свете, подтверждается читательской реакцией А. А. Ахматовой: "В поезде, набитом писателями, жулик оказывается талантливее и умнее их всех" [Анатолий Найман. Рассказы о Анне Ахматовой. НМ 01.1989. С. 178]. Несмотря на это, как не раз здесь говорилось, данные персонажи представлены как "наши", причастные к великому общему делу и потому имеющие право на прощение.
; "Он спотыкался... и падал, хватаясь руками за сухие коровьи блины" [12]Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
; "Паниковский на четвереньках подобрался к месту побоища..." [12]Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
; "Услышав над своей головой свист снаряда, интриган лег на землю" [20]См.: Ю. Щеглов. О художественном языке Чехора. НЖ 172—173. 1988. С. 318—322.
; "Он лежал в придорожной канаве и горько жаловался" [25]Обманщик появляется в момент, когда жертва испытывает нехватку чего-то, находится в затруднительном положении и т. п. — так всегда бывает у Мольера [см.: Shcheglov, The Poetics of Moliere's Comedies, 14].
Обманщик появляется в момент, когда жертва испытывает нехватку чего-то, находится в затруднительном положении и т. п. — так всегда бывает у Мольера [см.: Shcheglov, The Poetics of Moliere's Comedies, 14].
; мертвого Паниковского находят лежащим посреди дороги [25]Обманщик появляется в момент, когда жертва испытывает нехватку чего-то, находится в затруднительном положении и т. п. — так всегда бывает у Мольера [см.: Shcheglov, The Poetics of Moliere's Comedies, 14].
Обманщик появляется в момент, когда жертва испытывает нехватку чего-то, находится в затруднительном положении и т. п. — так всегда бывает у Мольера [см.: Shcheglov, The Poetics of Moliere's Comedies, 14].
. Таким образом, Паниковский существо хтоническое, рептильное; это впечатление поддерживается тем, как о нем говорят другие персонажи и соавторы: "Может, возьмем гада?" [3]А. Курдюмов, В краю непуганых идиотов, 152.
; "...шлепнулся на землю, как жаба" 1 [1]Б. Пастернак, Переписка с Ольгой Фрейденберг, 131.
; "...проделал в... [каравае] мышиную дыру" [7]Ситуация, когда человек получает достоинства и права в силу одной лишь принадлежности к "клану", достаточно известна в истории культуры. Достоевский, называя Толстого историографом и психологом русского дворянства, замечает у Толстого ту же тенденцию дегероизации индивида в рамках героизации целого, которую мы выделяем у Ильфа и Петрова: "В основах этого высшего слоя русских людей уже лежит что-то незыблемое и неоспоримое. Тут всякий индивидуум может иметь свои слабости и быть очень смешным, но он крепок целым, нажитым в два столетия, а корнями и раньше того, и/ несмотря на реализм, на действительность, на смешное и комическое, тут возможно и трогательное и патетическое..." [из рукописных редакций романа "Подросток"; Поли. собр. соч. в 30 томах. Т. 17. М.: Наука, 1976. С. 42—43].
;

(б) "Физическая расправа". Данный мотив проходит через всю карьеру Паниковского: его бьют "отдельные лица и целые коллективы" [12]Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
; его дерут за уши в эпизоде с очками и палочкой слепого [12]Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
; его бьют владельцы гусей [3]А. Курдюмов, В краю непуганых идиотов, 152.
, [25]Обманщик появляется в момент, когда жертва испытывает нехватку чего-то, находится в затруднительном положении и т. п. — так всегда бывает у Мольера [см.: Shcheglov, The Poetics of Moliere's Comedies, 14].
. Балаганов бьет его за гири [20]См.: Ю. Щеглов. О художественном языке Чехора. НЖ 172—173. 1988. С. 318—322.
См.: Ю. Щеглов. О художественном языке Чехора. НЖ 172—173. 1988. С. 318—322.
, Корейко — за нападение на морском берегу [12]Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
, Бендер — за попытку бунтовать [14]Типичная для двадцатых годов практика "перетекстовки" старых песен ("Революция в Европе" на мотив "Было дело под Полтавой", "Да здравствует Первое мая" на мотив "Оружьем на солнце сверкая" и т. д.), а также практика использования церковных напевов для советских песен, анализируется в кн.: Юрий Минералов. Так говорила держава. М.: Лит. ин-т им. М. Горького. 1995. С. 14—20.
По словам Минералова, "вся затея основывалась на наивном допущении, что текст есть „содержание" песни, а мелодия — лишь ее "форма"... Поэтому-де можно освободить форму от "вредного" и "устарелого" содержания" [17]. Иначе говоря, при таких адаптациях старая вещь произвольно расчленялась, и некоторые ее элементы использовались для создания советских идеологизированных объектов. Это — типичный случай рециклизации, а не мимикрии. Аспектом, шедшим на потребу агитпропа, в данном случае была неискоренимая привлекательность старых мелодий и слов, передававших новым словам свой эмоциональный импульс: новая песня с энтузиазмом воспринималась на волнах старой [см. выше: Минералов, 16]. Учитывая, что в этих переделках был неизбежно запрограммирован и обратный эффект — унижение любимой народом песни путем ее властно-бесцеремонной, почти издевательской откомандировки на службу противоположной идеологии, — можно видеть здесь, как в капле воды, всю извращенную сложность и поливалентность адаптивных процессов в советской массовой культуре тех лет.
Наряду с этими рециклизациями, которые были частью культурной революции, процветали, конечно, и более банальные виды собственно мимикрии, применявшиеся халтурщиками и приспособленцами, — вроде песни "Привет тебе, Октябрь великий" на фаустовскую мелодию "Привет тебе, приют священный" [см. ДС 5//18], статуэток "Купающаяся колхозница" [см. ЗТ 9//5], баптистских вариантов "Интернационала" [см. ЗТ ОА//5], и т. п. Который из двух видов адаптации является преимущественным объектом сатиры у Ильфа и Петрова — интересный и открытый вопрос.
. Бендер отнимает у него огурец [6]Что писатели и журналисты выведены Ильфом и Петровым в далеко не лестном свете, подтверждается читательской реакцией А. А. Ахматовой: "В поезде, набитом писателями, жулик оказывается талантливее и умнее их всех" [Анатолий Найман. Рассказы о Анне Ахматовой. НМ 01.1989. С. 178]. Несмотря на это, как не раз здесь говорилось, данные персонажи представлены как "наши", причастные к великому общему делу и потому имеющие право на прощение.
, Балаганов — кошелек [20]См.: Ю. Щеглов. О художественном языке Чехора. НЖ 172—173. 1988. С. 318—322.
См.: Ю. Щеглов. О художественном языке Чехора. НЖ 172—173. 1988. С. 318—322.
.

Многочисленны эпизоды, совмещающие мотивы (а) и (б), т. е. такие, где Паниковский в результате "физической расправы" оказывается на "земле", — вынос, выбрасывание, сажанье на землю и др.: "Гадливо улыбаясь, он [Балаганов] принял Паниковского под мышки... и посадил на дорогу" [6]Что писатели и журналисты выведены Ильфом и Петровым в далеко не лестном свете, подтверждается читательской реакцией А. А. Ахматовой: "В поезде, набитом писателями, жулик оказывается талантливее и умнее их всех" [Анатолий Найман. Рассказы о Анне Ахматовой. НМ 01.1989. С. 178]. Несмотря на это, как не раз здесь говорилось, данные персонажи представлены как "наши", причастные к великому общему делу и потому имеющие право на прощение.
; "...разгневанная хозяйка... огрела его поленом по хребту. Нарушитель конвенции свалился на землю..." [25]Обманщик появляется в момент, когда жертва испытывает нехватку чего-то, находится в затруднительном положении и т. п. — так всегда бывает у Мольера [см.: Shcheglov, The Poetics of Moliere's Comedies, 14].
; "...Балаганов сперва с наслаждением топтал манишку, а потом приступил к ее собственнику" [20]См.: Ю. Щеглов. О художественном языке Чехора. НЖ 172—173. 1988. С. 318—322.
;

(в) "Малопочтенная старость и смерть": "Рассказать вам, Паниковский, как вы умрете? " и т. д. [6]Что писатели и журналисты выведены Ильфом и Петровым в далеко не лестном свете, подтверждается читательской реакцией А. А. Ахматовой: "В поезде, набитом писателями, жулик оказывается талантливее и умнее их всех" [Анатолий Найман. Рассказы о Анне Ахматовой. НМ 01.1989. С. 178]. Несмотря на это, как не раз здесь говорилось, данные персонажи представлены как "наши", причастные к великому общему делу и потому имеющие право на прощение.
. "А вы скоро умрете. И никто не напишет про вас в газете: „Еще один сгорел на работе"" [14]Типичная для двадцатых годов практика "перетекстовки" старых песен ("Революция в Европе" на мотив "Было дело под Полтавой", "Да здравствует Первое мая" на мотив "Оружьем на солнце сверкая" и т. д.), а также практика использования церковных напевов для советских песен, анализируется в кн.: Юрий Минералов. Так говорила держава. М.: Лит. ин-т им. М. Горького. 1995. С. 14—20.
По словам Минералова, "вся затея основывалась на наивном допущении, что текст есть „содержание" песни, а мелодия — лишь ее "форма"... Поэтому-де можно освободить форму от "вредного" и "устарелого" содержания" [17]. Иначе говоря, при таких адаптациях старая вещь произвольно расчленялась, и некоторые ее элементы использовались для создания советских идеологизированных объектов. Это — типичный случай рециклизации, а не мимикрии. Аспектом, шедшим на потребу агитпропа, в данном случае была неискоренимая привлекательность старых мелодий и слов, передававших новым словам свой эмоциональный импульс: новая песня с энтузиазмом воспринималась на волнах старой [см. выше: Минералов, 16]. Учитывая, что в этих переделках был неизбежно запрограммирован и обратный эффект — унижение любимой народом песни путем ее властно-бесцеремонной, почти издевательской откомандировки на службу противоположной идеологии, — можно видеть здесь, как в капле воды, всю извращенную сложность и поливалентность адаптивных процессов в советской массовой культуре тех лет.
Наряду с этими рециклизациями, которые были частью культурной революции, процветали, конечно, и более банальные виды собственно мимикрии, применявшиеся халтурщиками и приспособленцами, — вроде песни "Привет тебе, Октябрь великий" на фаустовскую мелодию "Привет тебе, приют священный" [см. ДС 5//18], статуэток "Купающаяся колхозница" [см. ЗТ 9//5], баптистских вариантов "Интернационала" [см. ЗТ ОА//5], и т. п. Который из двух видов адаптации является преимущественным объектом сатиры у Ильфа и Петрова — интересный и открытый вопрос.
. Эти предсказания сбываются: Паниковский умирает на дороге и погребен в первой попавшейся яме, причем Бендер, как и в первой главе, произносит надгробную речь, на этот раз настоящую [см. ЗТ 25//16]. Таким образом, линия Паниковского в романе имеет кольцевой характер, начинаясь и завершаясь мотивом его смерти и похорон 2 ;

(г) "Претензии на респектабельность". В то же время Паниковский похож на "губернатора острова Борнео" [1]Б. Пастернак, Переписка с Ольгой Фрейденберг, 131.
, у него "благообразное актерское лицо" [3]А. Курдюмов, В краю непуганых идиотов, 152.
, золотой зуб, шляпа-канотье, манишка, "оскар-уайльдовский воротничок" [24]О том, что "главное в образе Остапа — не его противоправные действия, а его выключенность из окружающего мира, способность взглянуть на этот мир со стороны", пишет Лурье [Курдюмов. В краю непуганых идиотов, 112]. Что жулики и прежде всего Бендер фигурируют в романе не как носители пресловутых "собственнических инстинктов", а как персонажи, наделенные признаками "низа" и "невовлеченности", мы констатировали в статье 1976 г. [Щеглов. Семиотический анализ одного типа юмора, 169,171—172]; эта работа упоминается Лурье [27]. Фигура плута как лица непричастного к господствующим условностям параллельна фигурам дурака и шута, остраняющих эти условности непониманием [см.: М. М. Бахтин. Формы времени и хронотопа в романе // М. М. Бахтин. Вопросы литературы и эстетики. М.: Худ. лит-ра. 1975. 312—314].
. Он вспоминает о дореволюционном времени, когда у него были "семья и на столе никелированный самовар" [12]Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
.

Как эти мотивы переплетены в сцене "выноса тела"? В том, что делают сотрудники горисполкома с Паниковским, два из перечисленных выше четырех мотивов — (а) "земля" и (б) "физическая расправа" — даны прямо, причем они совмещены в акте "выбрасывания на землю". Что касается мотивов (в) "малопочтенная смерть" и (г) "претензии на респектабельность", то в самой акции они присутствуют главным образом косвенно и осознаются лишь задним числом — постольку, поскольку речь идет о Паниковском, с которым роман будет постоянно их связывать. Не окажись на месте Остапа с его комментариями, сцена представляла бы образ Паниковского в урезанном виде, содержа лишь мотивы (а) и (б). Однако в бендеровской подаче этой акции, в его "репортаже" о ней представлены в явном и ярком виде все четыре инвариантных мотива. Какова техника этой бендеровской речи, осуществляющей ироническое приукрашивание расправы над Паниковским?

В своей речи Остап комментирует "похороны" Паниковского с такими подробностями, как вынос тела на руках, панихида, предание земле. В этом описании содержатся — в переводе из низменного плана в высокий — остальные два мотива образа Паниковского: (г) "претензии на респектабельность", отражаемые в виде респектабельности настоящей, находящей выражение в погребальном ритуале, и (в) "жалкая смерть", представляемая как достойное завершение жизни, как " смерть с достоинством "(" death with dignity "). В координации с этими мотивами обычная для Паниковского фузия мотивов (а) и (б) — "физическая (ручная) расправа, повергающая на землю" — также транспонируется Бендером в высокий план, предстает как "проявление уважения, включающее несение на руках и приобщение к земле как конечный пункт". Все эти облагороженные отображения четырех инвариантов Паниковского, совмещаясь, отливаются в то, что мы и имеем в речи Бендера, — "респектабельные похороны, вынос на руках, предание земле" [схему вывода этой фразы из темы см. в: Щеглов, Семиотический анализ...].

Земляная и звериная натура Паниковского сказываются, среди прочего, в его дикости, неприручаемости: он игнорирует социальные правила и конвенции (в обоих смыслах слова: ср. Сухаревскую конвенцию), склонен к действию в одиночку, нарушению культурных запретов, нелояльности к компаньонам (проделывает "мышиную дыру" в хлебе-соли [ЗТ 7], отливает по ночам керосин из чужих примусов [15]Это хаотическое смещение ролей высмеивает в "Собачьем сердце" М. Булгакова профессор Ф. Ф. Преображенский, противопоставляя ему дореволюционную упорядоченность, точное соответствие предметов функциям: "Может быть, она [Айседора Дункан] в кабинете обедает, а кроликов режет в ванной... Но я... буду обедать в столовой, а оперировать в операционной!"
, затевает в обход Бендера авантюру с гирями [20]См.: Ю. Щеглов. О художественном языке Чехора. НЖ 172—173. 1988. С. 318—322.
, заявляет: "Я не хочу быть членом общества" [30]К этой стороне пародийности Бендера как нельзя более приложимы слова Бахтина о том, что "тяжелому и мрачному обману противопоставляется веселый обман плута" [Бахтин, Формы времени и хронотопа в романе [24], 312].
, крадет гусей и др.).

Погоня Паниковского за гусями представляет особый интерес. Если Паниковский на архетипическом уровне связан со злым подземным началом, то гусь, напротив, предстает в ряде мифологий мира как благородная птица, ассоциируемая со светом и солнцем [см., например, Chevalier et Gheerbrant, Dictionnaire des symboles: "Oie" и др.], так что, собственно говоря, архаическим фоном данной ситуации может считаться борьба хтонического чудовища (дракона) с силами света, его попытка украсть и проглотить солнце. В этом смысле симптоматично, что гусекрадство Паниковского всегда предстает как посягательство на что-то, принадлежащее всему обществу: в ЗТ 1 за ним гонятся не одни владельцы гуся, но целая толпа, и в ЗТ 25 Остап опасается мести всей деревни. Ср. расправу с колдунами и ведьмами существами, близкими Паниковскому, — которая тоже всегда носит массовый характер 3 .

С другой стороны, преследование (всегда неудачное) и осквернение гусей может рассматриваться как замаскированная форма нечистых старческих вожделений Паниковского, которого "девушки не любят" [14]Типичная для двадцатых годов практика "перетекстовки" старых песен ("Революция в Европе" на мотив "Было дело под Полтавой", "Да здравствует Первое мая" на мотив "Оружьем на солнце сверкая" и т. д.), а также практика использования церковных напевов для советских песен, анализируется в кн.: Юрий Минералов. Так говорила держава. М.: Лит. ин-т им. М. Горького. 1995. С. 14—20.
По словам Минералова, "вся затея основывалась на наивном допущении, что текст есть „содержание" песни, а мелодия — лишь ее "форма"... Поэтому-де можно освободить форму от "вредного" и "устарелого" содержания" [17]. Иначе говоря, при таких адаптациях старая вещь произвольно расчленялась, и некоторые ее элементы использовались для создания советских идеологизированных объектов. Это — типичный случай рециклизации, а не мимикрии. Аспектом, шедшим на потребу агитпропа, в данном случае была неискоренимая привлекательность старых мелодий и слов, передававших новым словам свой эмоциональный импульс: новая песня с энтузиазмом воспринималась на волнах старой [см. выше: Минералов, 16]. Учитывая, что в этих переделках был неизбежно запрограммирован и обратный эффект — унижение любимой народом песни путем ее властно-бесцеремонной, почти издевательской откомандировки на службу противоположной идеологии, — можно видеть здесь, как в капле воды, всю извращенную сложность и поливалентность адаптивных процессов в советской массовой культуре тех лет.
Наряду с этими рециклизациями, которые были частью культурной революции, процветали, конечно, и более банальные виды собственно мимикрии, применявшиеся халтурщиками и приспособленцами, — вроде песни "Привет тебе, Октябрь великий" на фаустовскую мелодию "Привет тебе, приют священный" [см. ДС 5//18], статуэток "Купающаяся колхозница" [см. ЗТ 9//5], баптистских вариантов "Интернационала" [см. ЗТ ОА//5], и т. п. Который из двух видов адаптации является преимущественным объектом сатиры у Ильфа и Петрова — интересный и открытый вопрос.
и в чьем предсмертном бреду "шейка" и "ножка" гуся смешиваются с сексуальными образами ("фемина" [25]Обманщик появляется в момент, когда жертва испытывает нехватку чего-то, находится в затруднительном положении и т. п. — так всегда бывает у Мольера [см.: Shcheglov, The Poetics of Moliere's Comedies, 14].
.). Эта интерпретация подкрепляется, между прочим, параллелью с известным рассказом И. Бабеля "Мой первый гусь", где надругательство над прекрасной белой птицей служит субститутом насилия над женщиной (рекомендуемого герою квартирьером: "А испорть вы даму, самую чистенькую даму, тогда вам от бойцов ласка..."). Сексуальный подтекст погони Паниковского за гусями вполне согласуется с его хтонично-рептильными чертами, в частности, с распространенным мифом о змее или драконе, забирающем у города девственниц.

Наряду с этими ассоциациями, гусь имеет и реалистическую мотивировку — со стороны культурной традиции: ведь Паниковский наделен рядом черт, традиционных для персонажей с выраженным еврейским фоном (ср., например, стилистическую окраску его речи, многократно комментируемую в этой книге); гусь же, как известно, является важным компонентом еврейской кухни.

Похищение гуся голодными путешественниками — эпизод в романе Т. Готье "Капитан Фракасс" [гл. 7], с которым в ЗТ есть и другие сюжетные параллели, причем все в линии Паниковского [см. ЗТ 12//3; ЗТ 25//13].

Примечания к комментариям

1 [к 1//32]. Сравнение Паниковского с жабой позволяет видеть в его золотом зубе напоминание о драгоценном камне, который, по старинному поверью, жаба (а в некоторых легендах и змея) носит в голове. См. другое толкование зуба ниже, в сноске 3 к 1//32.

2 [к 1//32]. Склонность к кольцу (рондо) типична для сгущенно-символического стиля соавторов (причем не только в смысле композиционной фигуры, но и в буквальном, изобразительном плане: см. замечания о мотиве "круга" во Ведении, раздел 5). В случае Паниковского мы имеем пример идеального композиционного кольца. В других сюжетных линиях кольцеобразность более или менее приблизительна — например, "рифмующиеся" моменты располагаются не обязательно в начале и в конце сюжетной линии, а где-то поблизости от этих точек. Таков зеркально инвертированный мотив бритвы в начале и конце знакомства Бендера и Воробьянинова [см. ДС 7//9; ДС 40//5]. Тематически важный мотив "экипаж и пешеход" применительно к Бендеру появляется в эпизоде автопробега, близко к началу второго романа, и повторяется с усилением в его конце, в эпизоде с поездом и самолетом [см. ЗТ 7//23; ЗТ 30//11]. Мотив "невозможности получить сервис за деньги", поданный в начале первого романа в основном лишь как насмешка над путаницей переименований [ДС 14//18], возвращается в конце второго романа в более идейно-принципиальной и детально разработанной форме [ЗТ 32//6-8; ЗТ 33//4 и др.].

Можно отметить и другие кольцеобразные повторы в линиях различных героев, обычно со значительным усилением, переакцентировкой, часто контрастным преломлением мотива при его финальном явлении.

Дилогия пронизана темой пути и движения вперед. Начало ее отмечено символическим пуском трамвая в Старгороде [ДС 13]; в заключительной ее части этому вторит гораздо более крупный символ — турксибский поезд [ЗТ 26-30]. Внутри второго романа кольцо представлено в виде "Антилопы" и того же поезда. При этом поезд "перенимает эстафету" у автомобиля, т. е. Бендер буквально пересаживается из одного средства передвижения в другое.

Странствия отца Федора начинаются бритьем бороды и изображением курящегося Везувия [ДС 3//6 и 10] и кончаются на вершине горы, с которой его снимают пожарные (о мифопоэтических, подземных коннотациях пожарного дела см. ЗТ 7//15), и в сумасшедшем доме, где, между прочим, пациентов традиционно бреют [ДС 38//13 и 18].

Отец Федор (совместно с Воробьяниновым) ломает один стул на улице Старгорода в начале погони за сокровищем [ДС 9] и сокрушает целый гарнитур стульев на морском берегу [ДС 37]. Воробьянинов (совместно с о. Федором) варварски ломает первый стул в начале и аккуратно вскрывает последний стул в конце [ДС 40].

Неожиданная встреча и потасовка этих двух соперников происходит в начале романа — на улице Старгорода — ив его конце — в Дарьяльском ущелье [ДС 9//9; ДС 38//7]. Оба раза конкуренты обращаются друг к другу с моральными порицаниями ("Использовали... тайну исповеди?"; "Куда девал сокровища убиенной тобою тещи?").

Козлевич стоит на автомобильной бирже и при первом, и при последнем своем появлении на страницах романа [ЗТ 3; ЗТ 35].

Бендер выручает Балаганова, когда тот по глупости ставит себя под удар в кабинете председателя горисполкома [ЗТ 1]; в конце романа Балаганов снова совершает ляпсус и попадается в трамвае, но Бендер уже не может его выручить [ЗТ 32].

Начало и конец бендеровской линии во втором романе отмечены "полководческо-плутовскими" мотивами [ЗТ 2//2 и 30; ЗТ 35//20] и наполеоновскими реминисценциями из "Войны и мира" [ЗТ 2//27; ЗТ32//8].

3 [к 1//32]. Связь Паниковского с нечистыми силами может быть прослежена по ряду линий. Помимо хтонических, новейший комментатор находит у него черты вампирические. Паниковский бежит, "согнувшись... с белым гусем под мышкой" [ЗТ 3]; он идет по аллее, "склонясь немного набок", а затем бежит, "кренясь набок сильнее прежнего" [ЗТ 1]. "Фигура, быстро движущаяся, согнувшись, с чем-то тяжелым под мышкой, — это вампир Носферату из фильма режиссера Мурнау, всюду таскающий с собой гроб, наполненный землей... Даже когда вампир появляется без гроба, он движется пробежками, подобно обезьяне, характерно наклоненный набок... Зуб — именно зуб, а не зубы — тоже одна из примет вампира" [Вентцель, Комм, к Комм., 192-194]. Свойственная вампирам быстрота передвижения отмечается в связи с Паниковским не раз. В ЗТ 1, выброшенный из горисполкома, он "быстро поднялся и, кренясь набок сильнее прежнего, побежал... с невероятной быстротой". В ЗТ 3, спасаясь от толпы, он "бежит во всю прыть". В ЗТ 25, ударенный крестьянским поленом по спине, "нарушитель конвенции свалился на землю, но сейчас же вскочил и помчался с неестественной быстротой". Блестящую параллель нашел А. Д. Вентцель:

Бедный Марко колом замахнулся, Но мертвец завизжал и проворно Из могилы в лес бежать пустился. Он бежал быстрее, чем лошадь, Стременами острыми язвима...

[Пушкин, Песни западных славян, 194].

Приложение

М. Коварский

Пешеход

...И когда вся скудная обстановка была уже распродана, когда жакт принял сторону домохозяйки, когда в кармане у Лимонадова осталось только сорок семь копеек, он надел на спину мешок, взял в руки огромную дубину и купил на вокзале билет до ближайшего городка.

Приехав в городок, он направился прямо в у исполком, где обратился к одному из товарищей:

— Скажите, на каком градусе широты и долготы я нахожусь?

Исполкомовец вытаращил удивленные глаза.

— В чем дело, товарищ? Кто вы такой?

— Я пешеход-турист! Моя задача обойти весь Союз, чтобы воочию убедиться во всех достижениях. Интересуюсь этнографией. Нет ли у вас каких-нибудь этнографических диковин?

— Есть! Чем мы хуже других? — ответил туземец, пожелавший поразить туриста. — Вон напротив, где коза стоит, дворец культуры, а налево будет столовая. Опять же ветеринарный врач у нас герой труда и много прочей этнографии.

Лимонадов записал все это и продолжал:

— А любопытно было бы узнать, как у вас поставлено народное питание? За все время своего путешествия я видел всего одну образцовую столовую. Это было на Памире...

— Зря вперед хулите! — обиделся туземец. — Пойдемте в наш нарпит. Накормим, что надо.

В столовке пешеход привлек всеобщее внимание. Но исполкомовец, втайне гордившийся тем, что он первый обнаружил Лимонадова, отгонял назойливых соседей.

— Приходите во дворец культуры! Там товарищ пешеход поделится своими впечатлениями.

И все последовали за Лимонадовым во дворец.

— Разуйтесь, товарищ пешеход! — заинтересовался кто-то из уголка безбожника. — Небось от ходьбы мозолищи в кулак вскочили.

— А, извиняюсь, какая температура в тайге, и есть ли там кенгуру? — спросил счетовод Зыбин.

— Может быть, в буфет пройдете? — предложил заведующий дворцом.

Лимонадов, окруженный толпой, направился к буфетной стойке, где буфетчица налила ему стакан вкусного кофе и, смущаясь, попросила:

— Напишите мне ваше факсимиле. У меня такой альбом имеется. Можно?

Лимонадов с шиком расписался:

"Пересекая этот кантон, я в восторге от местных бытовых условий. Пешеход по СССР Лимонадов".

— Товарищ пешеход! — обратился к Лимонадову уисполкомовец. — А не прочтете ли вы нам лекцию о вашем путешествии?

Лимонадов согласился и вечером предстал перед огромной аудиторией, которая жадно ловила каждое слово пешехода. О чем только он не говорил!

Он говорил о крымских толчках и о нежинских огурцах, о том, как гостеприимны абхазцы, подарившие ему в дорогу три четверти вина, и о том, как алданские старатели делились с ним последним куском хлеба. Ах, как чутко относится население к отважным пешеходам!

А закончил он свою речь так:

— Не только своей собственной рукой, но и собственной ногой можно расширить свой кругозор!

После этого раздались аплодисменты, и заведующий дворцом сказал:

— Если где-то в медвежьих уголках население так горячо приняло нашего гостя, то неужели же мы, находящиеся в пятидесяти верстах от культурной столицы, не покажем своего одобрения?

И снова все приветствовали Лимонадова.

А рано утром Лимонадов с полным мешком на спине и распухшими от серебра карманами сел в поезд, который быстро довез его до следующей станции, где все повторилось со вчерашними подробностями.

И вряд ли думал Лимонадов о том, что буфетчица из дворца культуры всю ночь рассматривала его автограф и что ей чудились глухая ночь, тайга, северное сияние и безумно смелый пешеход, убивающий голой рукой королевского тигра... [См 22.1928].

 

2. Тридцать сыновей лейтенанта Шмидта

2//1

По главной улице на раздвинутых крестьянских ходах везли длинную синюю рельсу. Такой звон и пенье стояли на главной улице, будто возчик... вез не рельсу, а оглушительную музыкальную ноту. — Провоз рельс — старая уличная сценка, часто и почти одинаково описываемая в литературе. "Лязг железных полос, везомых в телеге по дурной мостовой" [Тургенев, Степной король Лир]. "Било в самую душу, когда страшные ломовики везли по булыжной мостовой адски грохочущие рельсы" [о Петербурге 1880-х гг.; Добужинский, Воспоминания, 31]. В начале XX в. они же "ехали медленно и грузно, ударяя по лбатым камням мостовой — и длинные полосы железа, свисая сзади, почти касаясь мостовой, дребезжали неистово. Внезапно всю улицу наполнял этот лязгающий стук железных полос, немилосердный и громыхающий... Иногда длинные полосы просто свисали сзади телеги, подпрыгивая по мостовой..." [Горный, Санкт-Петербург (Видения), 2000, 75]. "Сотрясая мостовую, с звенящим грохотом везлись на дрогах куда-то железные рельсы" [Романов, Товарищ Кисляков, гл. 1]. Такой элемент городской сценки, как длинные предметы, провозимые по узким улицам, встречается уже в римской сатире: Целую ель везут на телеге, сосну на повозке: /Длинных деревьев концы, качаясь, бьют по народу [Ювенал, сат. III.255-256] — и у Г. Флобера: "Проехала телега, груженая длинными полосами железа, сотрясая стены домов оглушительным звоном" [Мадам Бовари, Ш.6].

2//12

...Пионерские барабаны, которые своей молодцеватой раскраской наводили на мысль о том, что пуля — дура, а штык — молодец... — Пионеры, шагающие по городу с барабанами, — повсеместная картинка жизни 20-х гг. "Через дорогу под барабан важно проходил отряд пионеров" [Катаев, Растратчики, гл 12]. "Пуля дура..." — изречение А. В. Суворова из его "Науки побеждать": "Стреляй редко, да метко, штыком коли крепко; пуля обмишулится, штык не обмишулится; пуля дура, а штык — молодец!" Эта цитата могла ассоциироваться с трубами, барабанами и другими выставленными в магазинной витрине военно-музыкальными инструментами, поскольку упоминалась в солдатских песнях, например: Князь Суворов нам сказал, что штык наш удалец, / пуля дура, сказал, штык молодец [Песнь 2-го Гренадерского Фанагорийского полка (Семеновский марш), в кн.: Мантулин, Песенник российского воина, т. 1: 34].

Другие возможные коннотации суворовской цитаты восходят к русско-японской войне и к учению видного военного теоретика тех лет генерала М. И. Драгомирова. О Драгомирове и недооценке им современной техники см. статью БСЭ [3-е изд.] "Противники считали его чуть ли не главным виновником нашего поражения в Маньчжурии",— пишет А. И. Деникин. "Это он,— говорили и писали они, — с проповедью устаревшего суворовского афоризма „пуля — дура, штык — молодец" — воспитывал войска в пренебрежении к фактору, решающему на поле боя, — огню" [Старая армия, 184]. Таким образом, цитата пронизана темой "кустарщины", "технологической устарелости". Это согласуется и с тут же выставленными "свежесрубленными, величиной в избу, балалайками, и свернувшимися от солнечного жара граммофонными пластинками". Издевательства над провинциальной отсталостью типичны для соавторов [см. Ведение, начало].

Полководческие, "генеральские" мотивы в образе Бендера отмечаются неоднократно. При этом он имеет турецкие и "янычарские" черты и нередко ассоциируется с русско-турецким фронтом. Ср. далее в этой же главе: "Нам предстоят великие бои... трубите марш!" и т. п., а также "Бендер-Задунайский" [см. ЗТ 35//20], "Я — как Суворов!.." [ДС 39]. Память о русско-турецких войнах была жива в культуре Одессы, часть населения которой происходила от солдат полководцев Румянцева, Суворова, Репнина, Потемкина [см.: А. де Рибас, Старая Одесса, 1913,86; цит. по кн.: Скорино, Писатель и его время, гл. VI]. Эти мотивы часто окрашиваются у Бендера в патриотические тона: "Слуга царю, отец солдатам", "...взвейтесь, соколы, орлами..." [ЗТ 8], "Спите, орлы боевые!", "Соловей, соловей, пташечка..." [ЗТ 23] и др. О переоформлении плутовских мотивов в военные см. ниже, примечание 30.

Вопрос огоньковской "Викторины": "Какому полководцу принадлежат слова „Пуля дура, а штык молодец?"". Ответ: "Суворову" [Ог 12.08.28].

2//3

Финансовая пропасть — самая глубокая из всех пропастей, в нее можно падать всю жизнь. — Афоризм этот есть в ИЗК, 233. Ср.: "У души человеческой... может быть вечным паденье" [Белый, Серебряный голубь, 1.4: Происшествия].

2//4

...По случаю учета шницелей столовая закрыта навсегда. — Фраза, по словам В. Ардова, была придумана Ильфом, который "долго повторял ее, веселясь и сердясь в одно и то же время на нерадивых нарпитовцев" [Ильф, Петров: Воспоминания и мысли, 129; см. ИЗК, 243]. Ср. у В. Катаева: "По случаю ремонта уборная закрыта" [Случай с Бабушкиной (1925)].

2//5

ПИВО ОТПУСКАЕТСЯ ТОЛЬКО ЧЛЕНАМ ПРОФСОЮЗА. —Товарное голодание в 1930 отражено многими современниками. Установка на индустриализацию и свертывание нэпа привели к резкому снижению жизненного уровня, дефициту товаров и услуг и введению карточек. По воспоминаниям иностранного наблюдателя, список тогдашних дефицитных промтоваров бесконечен, включая почтовые конверты, ножницы, мыло, иголки и нитки, чулки, бумагу, пуговицы, пеленки, пишущие машинки, ножницы, консервные ключи, галоши, простыни и т. д. Тем не менее, среди населения все еще остается много энтузиазма революционных лет [Fischer, Му Lives in Russia, 35-37]. Во втором романе эта двойственность прочерчена весьма резко: сатира на нелепости социалистического быта в "земном", материальном плане здесь куда сильнее, чем в ДС, но зато гораздо заметнее и романтико-идеализирующий пафос строительства новой жизни, перекрывающий и искупающий эти недостатки.

Иностранный специалист отмечает в 1930 дефицит продуктов питания: плохое пиво, искусственный кофе и одно мясное блюдо на все меню — даже в ресторанах при лучших отелях [Rukeyser, Working for the Soviets, 217]. Советский журналист А. Гарри, рассказывая о своей поездке по стране с группой известных людей (в которой был герой-летчик Б. Чухновский), пишет: "В каждом городе мы всегда встречали какой-нибудь кризис: в Самаре — чайный, в Астрахани — сахарный, в Пензе — спичечный, в Покровске — мыльный и т. п.". Когда автор пытается купить в кооперативе чай, завкооперативом требует у него документы, причем командировочного удостоверения Осо-авиа-хима оказывается недостаточно: "„Ваша личность меня не интересует. Принесите справку, что вы действительно разъезжаете по делу, из ваших бумаг этого не видно, а также справку о том, что вы действительно нуждаетесь в чае. Без этого я вам выдать ничего не могу"... Чай мы пили из моркови" [А. Гарри, О хорошем и плохом, КН11.1929]. О дефиците различных товаров см. также ЗТ 7//14-15; ЗТ 12//7; хлебные карточки упоминаются в ЗТ 13.

Что касается объявления "Пиво отпускается только членам профсоюза", то соавторы, по-видимому, позаимствовали его из журнала "Бузотер" [24.1925], где указывалось, что такое объявление висело в буфете Гаврилово-Посадского театра [Вулис, И. Ильф и Е. Петров, 146]. В записной книжке Ильфа оно цитируется как "объявление в саду" [ИЗК, 181].

2//6

Тем более... что местные квасы изготовляются артелью частников, сочувствующих советской власти. — Видимо, пародийная травестия квасов и медов, изготовлявшихся благочестивыми руками монахов.

"Артель частников" — оксюморон, очевидно отражающий попытки частников прикрываться кооперативной вывеской [см. ЗТ 5//9]. Ср.: "Пальма в салоне под ведром с квасом, который изготовлен артелью..." и т. д. [ИЗК, 237]. Замечание Остапа намекает на процессы свертывания нэпа и нажима на частников. Из записной книжки Ильфа за июнь-сентябрь 1929: "Частникам не дают делать даже презервативов. Им оставили только квас" [ИЗК, 245].

"Беспартийный, но сочувствующий" — одна из категорий граждан по степени политической надежности в 20-е гг. Ср. в фельетонах М. Булгакова: "Он не партийный, но он сочувствующий. Коммунист в душе" или: "В партию еще не записался? — Никак нет. — Ну, а все-таки сочувствуешь ведь? " [Московские сцены, Ранняя неизданная проза; Кондуктор и член императорской фамилии, там же]. Хорошая каламбурная переделка данного штампа на задушевный народный лад — в фельетоне Р. Волженина, где мужик говорит: "Мы хоть и беспартейные, да сочувствие иметь можем" [См 01.1926].

2//7

Актер поедет в Омск только тогда, когда точно выяснит, что ему нечего опасаться конкуренции, и что на его амплуа холодного любовника или "кушать подано" нет других претендентов. — Фраза навеяна объявлением, которое И. Ильф вклеил в свой альбом газетных вырезок в 1925-1926: "Требуются: В Вологду — в коллектив: любовник, инженю, героиня, комик; в Севастополь— 2-й резонер; в Омск — любовник..." [Яновская, 131]. Распределение актеров по провинциальным театрам осуществлялось актерской биржей труда при Рабисе ("Посредрабисом"; см. ДС 31//10, а также ТД 08.1927: 90). Холодный любовник — видимо, по аналогии с "холодным сапожником".

2//8

Железнодорожников опекают родные им учкпрофсожи... — Профсож — профсоюз железнодорожников; учкпрофсож — участковый комитет профсожа.

2//9

По всей стране, вымогая и клянча, передвигаются фальшивые внуки Карла Маркса, несуществующие племянники Фридриха Энгельса, братья Луначарского, кузины Клары Цеткин или на худой конец потомки знаменитого анархиста князя Кропоткина. — Генеалогические и семейные связи были немаловажным критерием оценки человека в революционную и советскую эпоху. Это ярко проявилось, с одной стороны, в анкетах, чистках и отмежеваниях от классово чуждых родственников, с другой — в приписывании себе пролетарской и революционной родни. На этой почве и созревала курьезная промышленность "детей лейтенанта Шмидта" и им подобных.

Как сообщает И. Кремлев, "в стране в годы гражданской войны и сразу же после нее подвизалось немало различных самозванцев... жулики и арапы, выдававшие себя за старых революционеров и героев пятого года. Все это было отлично известно Ильфу и Петрову" [В литературном строю, 189-190]. О человеке, выдававшем себя за брата наркома А. В. Луначарского, см. фельетон М. Булгакова "Лжедмитрий Луначарский". В провинциальное учреждение явился хорошо одетый молодой человек, заявил, что он — брат Луначарского, что он назначен сюда заведующим ("А заведующего нашего как раз вызвали в Москву... и мы знаем, что другой будет") и что у него в дороге украли документы, деньги и чемодан с бельем. Сотрудники учреждения щедро снабдили самозванца деньгами, одеждой и предметами первой необходимости и выписали 50 рублей авансом в счет жалованья, после чего "Дмитрий Васильевич" скрылся в неизвестном направлении [Ранняя несобранная проза; опубл. в 1926 в кн.: Булгаков, Рассказы]. В фельетоне Л. Сосновского "Знатный путешественник" сообщалось о том, как жулик, выдавая себя за председателя Узбекского ЦИКа Файзуллу Ходжаева 1 , получал деньги у доверчивых председателей горисполкомов Ялты, Новороссийска, Полтавы [Пр 1925; Сатирический чтец-декламатор]. Кроме этих самозванцев под политической и революционной маской, по стране бродило множество лжезнаменитостей, среди которых, по-видимому, особенно многочисленной была рать имперсонаторов М. Зощенко [об этом см., например: Каверин, Вечерний день, 36 и другие мемуары о писателе].

В 1926 в журнале "Бегемот" появилась повесть Свэна (И. Кремлева) "Сын Чичерина" , где жулик, выдавая себя за сына наркома иностранных дел СССР, орудует в городе Верхне-Глуповске [см. ЗТ 1//16]. Как писал автор в своих позднейших мемуарах:

"несмотря на отдельные совпадения, авторы „Золотого теленка" и „Двенадцати стульев" не только не заимствовали у меня моего героя, но ни мне, ни им это и в голову не приходило... Но я хорошо знаю, кто послужил мне прототипом проходимца, выдающего себя в повести за „сына Чичерина", и так как им был живой человек, а не плод моего воображения, то с тем же успехом, что и я, им воспользовались Ильф и Петров, работавшие тогда в „Гудке"... В 25-м г. в „Известиях"... сообщалось о том, как в Верховную прокуратору явился молодой человек лет двадцати пяти и, выложив на стол кучу всевозможных билетов и мандатов, сказал:

— Не могу больше! Устал от дураков! Делайте со мной что хотите, но они мне осточертели... Среди предъявленных им документов оказался и партийный билет с дореволюционным стажем, и профсоюзный с неменьшим, и такой же, выданный Обществом старых большевиков, и еще один — от "политических каторжан". Было немало и всевозможных мандатов и удостоверений, в большинстве своем... выданных теми, кто обладал этим правом, но не имел головы, чтобы разобраться в [том], что вошедший к ним в доверие аферист должен был угодить на каторгу восьмилетним мальчиком, а участником революции пятого года стал четырех лет от роду... Вот этот-то предприимчивый молодой человек и стал прототипом и сына Чичерина из повести того же названия, и Остапа Бендера из „ДС" и „ЗТ"" [Кремлев, В литературном строю, 189-190] 2 .

Князь Петр Александрович Кропоткин (1842-1921) — один из патриархов русского и международного революционного движения. В отличие от своих сидевших по тюрьмам последователей-анархистов, пользовался после 1917 иммунитетом, переписывался и встречался с В. И. Лениным. Вождь большевистской партии лично ценил престарелого вождя анархистов, а его историю Французской революции считал классикой и считал нужным напечатать массовым тиражом [см. об этом воспоминания В. Бонч-Бруевича, Ог 28.03.26]. После смерти Кропоткин стал культовой фигурой; его сочинения переиздавались; сохранялась (правда, превращенная в избу-читальню) его усадьба в Калужской губернии, его именем были названы улицы, города, горные хребты и вулканы. В статье к десятилетию смерти князя Бонч-Бруевич называет гениальными его исследования по геологии и географии [Памяти Кропоткина, КН 05.1931]. Шутку соавторов о Кропоткине следует понимать в ряду других причудливых казусов советского самозванства, как "сын лейтенанта Шмидта" [ЗТ 1//17] или "сын Крепыша" [ЗТ 6//13]. Княжеское происхождение в 1930 было благоразумнее скрывать и уж во всяком случае не предъявлять как мандат на привилегии. (Так скрывает его один из персонажей пьесы Булгакова "Иван Васильевич"; пьеса написана в 1935-1936, но, как часто у Булгакова, в ней слиты черты разных советских десятилетий.) Кропоткин — уникальный случай, когда такой необычный вид самозванства оказывается возможным, поскольку в его лице совмещены князь и уважаемая фигура революционного пантеона. "Потомки князя Кропоткина" — не менее выисканная, экзотическая комбинация, чем "тридцать сыновей лейтенанта Шмидта".

Вопрос огоньковской "Викторины": "42. Какой русский князь был революционером?" Ответ: "Князь Кропоткин" [Ог 29.01.28].

2//10

Нахичевань на Араксе. — Центр Нахичеванской автономной республики, называвшийся так для отличения от Нахичевани-на-Дону — пригорода Ростова.

2//11

Дети подобрались какие-то грубые, жадные, строптивые и мешали друг другу собирать в житницы. — Из Священного писания: "Взгляните на птиц небесных: они не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш небесный питает их" [Мф. 6.26].

2//12

Я, наконец, семейный человек, у меня две семьи. — Из одесского юмора? У Л. Никулина видный негоциант отвечает на просьбу о пожертвовании: "Дорогой мой, я говорю открыто перед нашим чудесным городом и скажу перед целым миром: у меня три семьи, десять человек детей... прежде, чем я поднесу к губам ложку супа, я должен накормить десять человек "[Время, пространство, движение, т. 2:165-166]. Шутку эту находим и у Тэффи: "...человек серьезный и весьма семейный... имел целых две семьи сразу" [Банальная история].

2//13

После долгих криков решено было делить участки по жребию. Были нарезаны тридцать четыре бумажки, и на каждую из них нанесено географическое название. — "Раздел России" — запись Ильфа, следующая за "20 сыновей лейтенанта Шмидта" [ИЗК, 242].

Похоже, что в сцене дележа сыновьями лейтенанта Шмидта областей и городов СССР (см. также чуть выше: "Никто не хотел брать университетских центров... — Вы мне дайте Среднерусскую возвышенность... — А не дать ли тебе еще Мелитополь впридачу? Или Бобруйск?" и т. п.) мы имеем дело с определенным литературным мотивом. Общий мотив раздела чужого добра хорошо известен. Но не единичен и более конкретный мотив жеребьевки, пускаемой в ход для дележа чего-то сугубо абстрактного и недвижимого. Уже в апокрифах рассказывалось, что "во время оно апостолы собрались в Иерусалим делить между собою страны, куда кому идти проповедовать" [А. С. Орлов, Древнерусская литература, изд. АН СССР, 1945, 21]. В новой литературе нам известна по крайней мере одна развернутая метонимия такого рода: в романе Ж. Жироду "Зигфрид и Лимузэн" (рус. перевод С. Я. Парнок и 3. А. Вершининой, Л., 1927), где два друга, немец и француз, обмениваются подарками — различными частями разрезанной по округам карты Эльзаса (тогда спорной франко-немецкой территории). Игра эта описана шуточными выражениями того же типа, что и раздел Союза в ЗТ: "Он сунул мне в руку свой первый дар — округ Труттерсгейм... Я не уступил ни Баара, ни Заарбрюка, ни Брумата... Он [подсовывал мне]... немецкие города, презираемые им, как, например, Геттинген или Борхум. Страсбург он сдал раньше Метца... [В конце концов] я получил Метц..." и т. д. [гл. 1].

Знакомство соавторов с современной западной литературой, в те годы весьма оперативно переводившейся на русский язык, можно предположить, среди прочего, из слов Анри Барбюса, который в 1930 сокрушался, что советская элита — les milieux eclaires — читает М. Пруста, Ж. Кокто и Ж. Жироду [Barbusse, Russie, 171]. В записной книжке И. Ильфа за осень 1927 [ИЗК, 131] среди книг, одолженных знакомым, значатся — без уточнения названий — Ж. Жироду (4 раза) и П. Мак-Орлан. Другие возможные заимствования из "Зигфрида и Лимузэна" см. в ЗТ 27//1; ЗТ 30//5.

Ср., с другой стороны, рассказ А. Аверченко, где сходным методом работает путешествующий донжуан: "Я первым долгом разбиваю мысленно город на участки и начинаю работу планомерно, от участка к участку..." [Сердце под скальпелем].

2//14

Ему [Паниковскому]досталось Поволжье... — Я поеду, — кричал он, — но предупреждаю: если плохо ко мне отнесутся, я конвенцию нарушу, я перейду границу! — Это место носит следы цензорских ножниц — этногеографическое разнообразие было урезано по политическим соображениям. В довоенных изданиях Паниковскому "досталась бесплодная и мстительная Республика немцев Поволжья". Ранее, после слов "...видавшие виды Москва, Ленинград и Харьков", шло:

"Все единогласно отказывались от Республики немцев Поволжья. — А что, разве это такая плохая республика? — невинно спрашивал Балаганов. — Знаем, знаем! — кричали разволновавшиеся дети. — У немцев возьмешь! — Видимо, не один из собравшихся сидел у недоверчивых немцев-колонистов в тюремном плену" ["в плену у немцев" — возможно, шутливая аллюзия на воспоминания о германском, австрийском или польском плене, которых немало печаталось в советских журналах 20-х гг.].

2//15

"Эх, прокачу!" — Источник надписи на борту машины — традиционные выкрики русских извозчиков в неизменном футуруме совершенного вида.

"На иноходце прокачу, ваше сиятельство", — предлагал московский лихач 1840-х гг.

"Резвая лошадка — прокачу!" — кричали петербургские "ваньки" в 1880-е гг.

"С Дмитрием поезжайте, барин! Во как прокачу, довольны будете!"; "Васятельство, а вот домчу!"; "Я свезу, а вот я свезу!" — кричали бравые кучера кануна революции.

"Пожа! пожа! А вот прокачу на резвой!" или просто: "Довезу!" — зазывали седоков возродившиеся лихачи эпохи нэпа.

[И. Кокорев. Извозчики-лихачи и Ваньки // Русские очерки, т. 1; Добужинский, Воспоминания, 33; Дон-Аминадо, Поезд на третьем пути, 113; Гиацинтова, С памятью наедине, 410; Успенский, Записки старого петербуржца, 105; Катаев, Алмазный мой венец, 73; А. Мариенгоф, Мой век, моя молодость // А. Мариенгоф, Роман без вранья..., 370].

Восклицания "эх", "ах", "ух" идр. типичны для дореволюционной и нэповской рекламы. Ср. афиши в Одессе 1890-х гг: "Ух, как хорошо в бассейне Исаковича!"; надписи на камнях ялтинского пляжа: "Ах, дамский фотограф Андреади. / Ах, надо снятца на память / В Крыму. Спешите не опоздать. / Андреади может хорошо вас снять"; выкрики мальчишек в начале нэпа: "Эх, ванильный шоколад!". Встречается также в речи извозчиков: "Овес, эх, нынче дорог стал, барин, — заметил извозчик вскользь" [Чуковский, Серебряный герб, 540; Жаров, Под солнцем юга (очерк), ТД 06.1927; Панова, Времена года, Собр. соч., т. 3: 45; Катаев, Растратчики, гл. 5].

Лозунг на машине Козлевича мог напоминать также о знаменитых надписях на махновских тачанках: спереди — "Эх, не уйдешь", сзади — "Эх, не догонишь" [указал Д. Аране].

В. Болен, видимо, первым обратил внимание на то, что машина Адама Козлевича постоянно стилизуется под лошадь и телегу: "автотелега", "верный „лорен-дитрих"" [ЗТ 3], как "верный конь", "крики и понукания" [ЗТ 6] и т. п. [Bolen, 59]. Извозчичьи мотивы были популярным элементом тогдашнего юмора [см. ЗТ 13//23]3. Одновременно — как своеобразный романтико-иронический противовес — "Антилопе" сопутствуют морские, навигационные метафоры [см. ЗТ 3//22].

Тема злоключений Козлевича намечена в записи Ильфа: "Шофер блуждал на своей машине в поисках потребителя" [ИЗК, 238].

2//16

Вы, я вижу, бескорыстно любите деньги. — Эту фразу, в которой реализуется архиострота "материальное как духовное", "корысть как любовь" [см. Щеглов, Семиотический анализ..., 179], мы находим также в романе И. Эренбурга "Любовь Жанны Ней" (1924): "Он любил деньги, любил преданно, нежно, можно сказать, бескорыстно" [Где именно водятся ангелы].

2//17

— Может, все-таки возьмете частями? — спросил мстительный Балаганов. Остап внимательно посмотрел на собеседника и совершенно серьезно ответил: — Я бы взял частями. Но мне нужно сразу. — Ср. диалог Раскольникова и Настасьи: "— Что на копейки сделаешь?.. — А тебе бы сразу весь капитал?.. Он странно посмотрел на нее. — Да, весь капитал, — твердо отвечал он, помолчав" [Преступление и наказание, I. 3; курсив мой. — Ю. Щ.].

2//18

Глаза сверкали грозным весельем. — Возможно, навеяно У. Бабелем: "Глаза апостолов сверкают мудростью, решимостью, весельем..." [У святого Валента], хотя в конечном счете восходит к XIX в. [Пушкин: Его глаза / Сияют... или: "Пробегая письмо, глаза его сверкали" (Полтава; Выстрел)].

2//19

...Пятьсот тысяч полновесных ориентировочных рублей. — "Ориентировочные рубли" — из современной ЗТ финансовой терминологии, ср.: "Составлена смета на 194 тысячи ориентировочных рублей" [Ильф, Петров, Хотелось болтать]. Сатиру на эпитет "ориентировочный" находим и у других писателей: "Сколько вам лет? — Ориентировочно семнадцать" [В. Инбер, запись 1930, в ее кн.: За много лет, 306].

2//20

Полтора миллиона человек, и все поголовно в белых штанах. — Здесь и выше ("Граждане были, по-видимому, поголовно членами союза, потому что пили одно только пиво...") употреблен советский штамп, о котором см. ЗТ 19//3.

Данное место соотносится также с многократными упоминаниями в Новом Завете о старцах, юношах, ангелах и т. п., облеченных в белые одежды [см. Апокалипсис 3.4-5, 18; 4.4; 7.13; Деяния 1.10; Мк. 16.5 и др.]. Штаны, как предмет в 1930 вожделенный и недоступный, а к тому же символический, репрезентирующий одежду вообще [см. ЗТ 7//14], могли подразумеваться как пародийный субститут евангельских "одежд". Ср. и более явные отсылки к библейскому тексту: "[Счастье] ...бродит по стране в длинных белых одеждах..."(ЗТ 7 — именно та глава, где речь идет об одежде и где "Штанов нет"), а также: "Тело облачено в незапятнанные белые одежды..." [ДС 35].

2//21

У меня с советской властью возникли за последний год серьезнейшие разногласия. Она хочет строить социализм, а я не хочу. Мне скучно строить социализм. — "Разногласия" — термин марксистского языка, применявшийся издавна и в разных контекстах, от "Наших разногласий" Плеханова до дискуссии "Творческие разногласия в РАППе" в 1930, но особенно актуальный во второй половине 20-х гг., отмеченной борьбой с оппозициями и уклонами в компартии. В 1929-1930 упоминания о былых разногласиях и расхождениях с ЦК то и дело мелькают в прессе в письмах оппозиционеров, отказывающихся от своих ошибок. С другой стороны, на карикатурах служащие, боясь чистки за неправильное происхождение или прошлую деятельность, подают заявление о выходе из партии из-за "некоторых политических разногласий" [КН 10.1929; Чу 06.1929]. Иносказательная и ироническая цитация этих понятий, их бытовое применение были обычны в те годы. Ср. "маленькое принципиальное расхождение" [Романов, Товарищ Кисля-ков, гл. 26 — о любовной размолвке]; "[Приехал] по маленькому делу... с кое-какими претензиями к советской власти" [Слезкин, Столовая гора (1922), IV.5].

Не лишено иронии, что Бендер заявляет о своих разногласиях с советской властью в 1930, когда господствует обратная тенденция — все, кто имел хоть малейшие расхождения с "генеральной линией", спешат в них покаяться.

В первоначальной редакции романа за словами "мне скучно строить социализм" следовало: "Что я, каменщик, каменщик в фартуке белом?" — цитата из известного стихотворения В. Брюсова, где, кстати, уточнен и строящийся объект: Строим мы, строим тюрьму. Как и другие купюры, фраза эта восстановлена в издании полного текста романа под редакцией Одесского и Фельдмана (М.: Вагриус, 2000, 86).

2//22

У меня нет крыльев, но я чту Уголовный кодекс. — Ср.: Правила чту, уважаю милицию... [В. Лебедев-Кумач, Чего пристали? Кр 1927, цит. по: Стыкалин, Кременская, Советская сатирическая печать, 389]; "Я, товарищ, всегда почитал кодекс труда" [Среди хозяйственников, страничка юмора ТД 01.1927]. Один из примеров того, как непритязательные, носившиеся в воздухе того времени шутки и речения, получая у соавторов ДС/ ЗТ соответствующую "оправу", превращались в классические афоризмы.

2//23

У меня лично есть четыреста сравнительно честных способов отъема [денег]. — Ср.: "[Панург] знал 63 способа добывания денег, из которых самым честным и самым обычным являлась незаметная кража" [Рабле, Гаргантюа и Пантагрюэль, гл. 16]. В ЗТ 14 Бендер укажет Балаганову и на свое отличие от Панурга: "В мои четыреста честных способов отъема денег ограбление не входит, как-то не укладывается".

2//24

Уж я так устрою, что он свои деньги мне сам принесет, на блюдечке с голубой каемкой. — Мотив "блюдечка" и "тарелочки" (ср. "...вынет... тарелочку..." [ЗТ10]; "Неужели тарелочка?" [ЗТ 32]) неоднократно встречается в речах и статьях В. И. Ленина: "Кто думал, что мира достигнуть легко... [что] буржуазия поднесет его нам на тарелочке, тот совсем наивный человек "; " Представлять себе социализм так, что нам господа социалисты преподнесут его на тарелочке... — этого не будет"; "А если кто-нибудь хочет... чтобы богатые поднесли на тарелочке признание в любви и обещание мирно отдать все излишки..."; "Эксплуататоры, не имеющие желания преподнести рабочим и крестьянам на блюде свои права помещиков, свои права капиталистов" [Речь на 1-м всероссийском съезде военного флота (1917); доклад на 3-м съезде Советов (1918); доклад на заседании Петроградского Совета (1919, опубл. в 1950); доклад на 9-м всероссийском съезде Советов (1921) — Поли. собр. соч., т. 35:116,265; т. 38:10; т. 44: 328]. Ленин это образное выражение, конечно, не придумал, а, как это было для него типично, лишь использовал уже бывшее в употреблении клише; ср.: "Свободу не поднесут обывателям, как облупленное яичко на блюдечке" [Н. О-въ, Когда обман обнаружится: Освобождение, Париж, 63.1905 (07.01.05); указал К. В. Душенко].

2//25

Лицо его сразу же затвердело и снова приняло медальные очертания. — Эту характеристику Бендера, равно как и упоминания о его "точеном, словно выбитом на монете лице" (выше) и о "медальном лице" [ЗТ 24], можно сопоставить со строчками раннего Э. Багрицкого: И профиль сумрачный сияет на заре, / Как будто выбитый на огненной медали [Полководец (1916)]. Сверстники поэта цитировали эти стихи наизусть [см. Шишова, 192]. Ср. также стихи И. Сельвинского о физиономии белого негра, / собранной под медальный лик [Пушторг (1927) 1.36] и А. Адалис: Медальный профиль Юрия Олеши... [стихотворение нам найти не удалось; цит. по 3. Шишовой в кн.: Воспоминания о Ю. Олеше, 29]. Дважды употребляет этот троп А. Мариенгоф, применяя его к себе ("[в зеркале] ...удлиненный профиль, как вычеканенный на античной монете") и к В. Шершеневичу ("...словно сошедший с римской монеты времен Августа" [Мой век... // А. Мариенгоф, Роман без вранья..., 245, 350]).

Черты, близкие к медальному типу, имеют восточные и демонические персонажи: у ростовщика Петромихали лицо неподвижное, темно-оливкового или бронзового цвета [Гоголь, Поли. собр. соч., т. 3: 82,431]; у Шишнарфнэ "черный профиль" [Белый, Петербург, гл. 6: Нехорошо...]; "бронзовый лик юго-восточного человека" упоминается у Булгакова [Под стеклянным небом, Ранняя неизвестная проза]. Сходными метафорами характеризуются родственные Бендеру романтические носители власти и превосходства: "Этот человек имел бронзовое сердце и мраморный лик" [Дюма, Граф Монте-Кристо, гл. 88, 105]; другие сходства Бендера с этим героем Дюма, выдающие их типологическое родство, отмечаются в ЗТ 6//10; ЗТ 14//5; ЗТ 36//11, а также во Ведении, разделы 3 и 6.

2//26

Он живет в Черноморске. — ЗТ — не первое произведение, где Одесса именуется Черноморском: она называлась так уже в одесских очерках Шолом-Алейхема "Типы „Малой биржи”", напечатанных на русском языке в 1892 в "Одесском листке" [см. его Собр. соч., т. 6]. В ЗТ это имя ассоциируется с пушкинским волшебником Черномором в рамках инфернальной метафорики романа. Губернский город Черноземск описывается в романе Г. П. Данилевского "Новые места".

2//27

Великий комбинатор чувствовал себя в положении хирурга, которому предстоит произвести весьма серьезную операцию... блестят медицинский фаянс и никель... Хирург с растопыренными руками подходит к операционному столу... — Сравнение высокого профессионализма в каком-либо деле с хирургией, сложной и деликатной акции — с ответственной медицинской операцией — древний троп со множеством применений. В одной из моралий Плутарха с хирургией сравнивается благородное искусство откровенной речи, противоположное лести [Как отличить льстеца от друга, 27]. В восьмой сатире А. Д. Кантемира поэт-сатирик по тонкости и рискованности своей работы сравнивает себя с искусным кровопускателем ("рудометом"). Толстой говорит о Наполеоне перед Бородиным: "Он... небрежно болтал так, как это делает знаменитый, уверенный и знающий свое дело оператор, в то время как он засучивает рукава и надевает фартук, а больного привязывают к койке" [Война и мир, Ш.2.29]. В рассказе А. Чехова "Пьяные" (сцена кутежа) ресторанные лакеи, "давно уже привыкшие к кабацким катастрофам, прдбежали к столу и серьезно, хладнокровно, как хирурги во время операции, стали подбирать осколки". С хирургом неоднократно сравнивается Шерлок Холмс (например, в рассказах "Загадка Торского моста" и "Конец Чарльза Огастеса Милвертона"). В "Петербурге" А. Белого предстоящий "разговор по поводу странного поведения сына Аполлон Аполлонович рассматривал как тягостный хирургический акт. Как хирург, подбегающий к операционному столику, на котором разложены ножички, палочки, сверла, — Аполлон Аполлонович, потирая желтые пальцы, подошел вплотную тут к Nicolas" [гл. 5: Дурной знак]. В рассказе И. Бабеля "Мой первый гонорар" этим сравнением подчеркивается профессионализм проститутки: "Приготовления ее были похожи на приготовления доктора к операции". Другому советскому писателю данная метафора помогает выразить потребительский шик нэповской Москвы: "В вечернем гастрономическом магазине, хирургически белея, приказчик лихо оперировал окорок" [Лидин, Отступник, гл. 17]. В романе Ж. Дюамеля "Дневник Салавена" [русский перевод 1927, запись от 29 ноября] пастор, к которому обращается за помощью герой, "похож на хирурга, принимающего решение об операции". В одном из "Римских рассказов" А. Моравиа читаем: "Глаз взломщика — как глаз хирурга: ему с первого взгляда видно, где и на сколько миллиметров он ошибается" [II Naso].

Обратное сравнение — хирурга с полководцем — находим у Флобера: "Аптекарь сравнил хладнокровие хирурга с тем, которое свойственно военачальнику" [Мадам Бовари, II.11].

В пассаже о Бендере-хирурге особенно весомы толстовские ассоциации, поскольку они ставят данное место в один лейтмотивный ряд с двумя другими поворотными моментами ЗТ, где Остап также характеризуется сравнениями, имеющими параллели в наполеоновской линии "Войны и мира" (о наполеоновском лейтмотиве Бендера см. ДС 5//5). По завершении "дела Корейко" торжествующий Бендер уподобляется выигравшему карточному игроку [ЗТ 20//8]. Потерпев затем крушение в попытке добиться престижа и власти с помощью богатства, Остап сравнивается с удачливым доселе полководцем, внезапно утратившим силу [ЗТ 32//8]. Оба последних сравнения имеют близкие соответствия в толстовском пассаже, рисующем триумф и поражение Наполеона [Война и мир, III.2.34]. Перед нами пример типичного для соавторов возвращения одних и тех же мотивов в ключевых местах романа, особенно в его начале и конце (кольцевые повторения — см. ЗТ 1//32, сноска 2).

2//28

Весь мой капитал, основной, оборотный и запасный, исчисляется пятью рублями... — Фраза из современной переводной литературы. Ср.: "Через две минуты запасный капитал равнялся двум фунтам шести шиллингам" [П. Водхаус, Синдикат несчастных случаев, ТД 10.1927].

2//29

Но Пружанский... будет сидеть в тюрьме еще года три. Если б вы только видели, как он убивался и плакал, когда я выходил на волю. Он, видно, чувствовал, что мне не надо было рассказывать про Корейко. — Тайна спрятанного сокровища (или, как здесь, информация о подпольном богаче), которую герой узнает в тюрьме от товарища-заключенного, — мотив, особенно известный по "Графу Монте-Кристо" А. Дюма (аббат Фариа открывает тайну Эдмону Дантесу). В современной литературе случай такого рода описан в документальной повести Т. Капоте "Хладнокровное убийство" (заключенный дает выходящему на свободу сокамернику адрес богатого фермера, чей дом можно без труда ограбить). Родственный мотив "тайны, открываемой умирающим", использован в первом романе [см. ДС 2//5].

Фамилия "Корейко" встречается в фельетоне В. Ардова "Двенадцать афиш" как принадлежащая дореволюционному куплетисту [в его кн.: И смех и грех, 159-161].

2//30

Нам предстоят великие бои. — Описание плутовских операций в политических, военных или иных профессиональных выражениях, с упоминанием великих полководцев и государственных мужей, как Наполеон, Суворов, Румянцев-Задунайский [см. выше, примечания 2 и 27, а также ДС 5//5; ЗТ 14//24; ЗТ 35//20], восходит к "ирои-комическим" словесным травестиям плутовства, столь же древним, как и сама фигура плута в литературе. "Батально-плутовская" риторика нередка, например, у Плавта — в комедиях "Привидение", где раб-трикстер Транион сравнивает себя с Александром Македонским [774-777], "Псевдол", где заглавный герой говорит о своих махинациях военным языком [578-592], "Хвастливый воин" и др. Сходная по духу фраза: "Нас ждут великие дела" (из биографии графа А. де Сен-Симона) — дважды фигурирует в романе [см. ЗТ 18// 9, ЗТ 32//2].

Частям прибыть в город Черноморск в наикратчайший срок. — Из системы команд, употребляемых в пожарном деле (с чем, как мы знаем из ЗТ 8//7, Бендер был хорошо знаком). Терминология пожарных применялась в шуточном фольклоре, отечественном или эмигрантском, для придания торжественности разного рода коллективным акциям, собраниям, играм. Примеры из Дон-Аминадо:

Дождик, дождик, перестань, Мы отправимся в Бретань, Всем составом всех частей, С полным выводком детей

[Песенка, 1928];Теперь, как в пожарной команде, Можно устроить сбор всех частей [1926].

Примечания к комментариям

1 [к 2//9]. Так у Л. Сосновского; в действительности Ф. Ходжаев был председателем СНК Бухары (в 1920-1924) и Узбекской ССР (с 1925), а также одним из председателей ЦИК СССР [БСЭ, изд. 3, т. 28]. См. ДС 22//13.

2 [к 2//9]. Этот эпизод, изложенный И. Кремлевым, подозрительно сходен с сообщением В. Г. Короленко о самозванце Хинелеве. Вызванный в полицию, тот "очень гордо выложил, вместо паспорта, целую массу „записок от княгинь, князей, инженеров и присяжных поверенных". Это оказалось очень внушительно" [В. Короленко, Современная самозванщина, 323, курсив мой. — Ю. Щ.]. Как мы не раз отмечали, многие "фирменные" явления советской культуры и быта в ДС/ЗТ (а иногда и у других авторов, как видно на этом примере) имеют дореволюционный субстрат.

3  [к 2//15]. Шофер воспринимался как преемник извозчика, и шутки, основанные на их тождестве, были обычны. Ср. в "Воре" Л. Леонова (1928): "На углу стоял таксомотор. Шофер, стародавний хитрый московский Ванька, лишь одетый в шубу да вступивший в профсоюз, поглядел на Митьку беспечным оком. Митька влез в поношенный кузов машины. Тем же броском, с каким раньше ударял по кЛяче, шофер дернул скоростные рычаги, и машина тряско двинулась по снегу" [440].

 

3. Бензин ваш — идеи наши

3//1

Он [Козлевич] писал разоблачительные стихи в тюремной газете "Солнце всходит и заходит"... — Пресса с торжеством сообщала о том, как советская пенитенциарная система превращает правонарушителей в полноценных членов общества. В противовес описывались негуманные условия содержания "узников капитала" в тюрьмах Америки и Европы. Согласно четкой формулировке журналиста, "наш заключенный — не отверженный, а поскользнувшийся на пути труда и закона человек. Тюрьма должна перевоспитать его". Поскольку тема эта — в параллель к переделке беспризорных — занимала большое место в средствах информации как одна из наиболее эффектных линий сравнения новой и старой жизни, естественно, что она нашла свое отражение (хотя и не без иронии) и в антологической дилогии Ильфа и Петрова.

Места заключения стремятся превратить в своего рода витрину революционного преобразования общества, в первую очередь, формирования нового человека. В стенах исправдомов насаждаются все мыслимые виды позитивной деятельности: "сотни стенных газет, десятки журналов, радиоприемники в камерах, занятия физкультурой, клубная работа, ликвидация безграмотности и многое другое". В московском Таганском домзаке (бывшей тюрьме с тем же названием) бывшие воры, растратчики, взяточники занимаются в кружках, смотрят кино, слушают лекции, дают концерты и спектакли, увлекаются радиолюбительством, берут в библиотеке Горького, Октава Мирбо и А. Франса... Образцовым заключенным разрешаются по разным поводам поездки в город (например, для закупки книг в библиотеку). Газета "К трудовому общежитию" печатает материалы камкоров (камерных корреспондентов, к каковым, очевидно, принадлежал и Козлевич). Бывший заключенный в рассказе Б. Левина вспоминает: "Первый месяц мне там было очень худо. А потом не замечал, как и время проходило. Учился, читал, в стенгазете работал, в драмкружке участвовал. У нас там кино было. Театр. Библиотека. Марксистский кружок.,Анти-Дюринг". „Фейербах"". В одном фельетоне выведен растратчик-артельщик, который попав в исправдом, занялся люто / Физкультурой, учебой, театральным кружком... / Начальство довольно — не человек, а валюта. / Такого бесспорно исправит исправдом... [Л. Сангурский, Мысль за решеткой (творчество заключенных), ТД 06.1929; Д. Фибих, Жизнь за решеткой, КН 40.1929; Первый женский исправдом, КН 38.1926; А. Клименко, Люди за решеткой, КП 02.1930; Б. Левин, Ревматизм (рассказ, 1929); А. Д’Актиль, Наполеон // Сатирический чтец-декламатор, и др.].

Политику "научного" перевоспитания правонарушителей — с важной оговоркой, что она не касается политических — отмечают и иностранные посетители СССР [Wicks-teed, 78; Rukeyser, 102]. Несколькими годами спустя эта тема будет с большой помпой подхвачена пропагандистами Беломорканала и других строек, возводившихся в СССР руками заключенных.

Следует заметить, что и в самых хвалебных статьях о "нашей советской тюрьме" признается некоторая утопичность рисуемой ими картины. "Да, наша исправительно-трудовая система превосходна. Но система осуществляется людьми, а люди растут медленно и неохотно. Вот почему и о недостатках заключенческой жизни можно написать очерк не короче этого" [А. Клименко].

"Солнце всходит и заходит" — слова из народной песни: Солнце всходит и заходит, / А в тюрьме моей темно. / Дни и ночи часовые / Стерегут мое окно... (на мотив песни "Черный ворон, что ты вьешься..."). По словам И. А. Бунина, "эту острожную песню пела чуть не вся Россия" [Из записей, СС, т. 9: 350]. Два куплета ее вошли в "На дне" М. Горького, которому иногда приписывалось авторство песни. [Разные варианты — в кн.: Песни русских рабочих, 143; Песни и романсы русских поэтов, 913, 959.]

3//2

Козлевич... вышел из тюрьмы честным человеком. — Тюрьма, темница — одно из мест, архетипически связываемых с темой нового рождения [о других таких местах см. ЗТ 23//4].

3//3

После двух лет работы в одном из московских гаражей он купил по случаю такой старый автомобиль, что появление его на рынке можно было объяснить только ликвидацией автомобильного музея. — Старая автоколымага, собранная из разрозненных частей, в народе именуемая "примусом на колесах", — характерное приспособление на российских дорогах 20-х гг., когда отечественная автомобильная промышленность еще не родилась, а потребность в быстрой езде вспыхнула с необычайной силой. "И старые, и не совсем доломанные машины сейчас настолько крепко въехали в самый быт раскинутой страны, что если бы вырезать их или если они сами доломаются, то... у нас будет застой крови, и мы не сможем шевелить пальцами" [Шкловский, Гамбургский счет, 220]. Личных автомашин у советских граждан в 1927-1930 практически не было. "Роллс-ройсы" и "паккарды" новых марок, встречавшиеся на улицах больших городов, принадлежали госучреждениям. Таксомоторный сервис с импортными машинами постепенно развивался в больших городах (такси "рено" имелись в Москве уже в 1925), но далеко не удовлетворял всех нужд. В литературе эпохи ДС/ЗТ все сюжетные функции автомобиля, даже в столицах, все еще выполняет извозчик. Герои катаевских "Растратчиков" в 1926 ездят по злачным местам Ленинграда на извозчике; Бендер, пытаясь отпраздновать успех "Союза меча и орала", разыскивает старгородские рестораны на извозчике; покупатели стульев развозят их с аукциона на извозчике; Остап на Театральной площади попадает под извозчика; инженер-летун Талмудовский спасается от преследования на извозчике; милиция доставляет арестантов в допр на извозчике [см. ДС 14; ДС 18; ДС 25; ЗТ 21; ЗТ 23; Слонимский, Средний проспект, 114 и др].

В провинции такси и автобусы находятся в руках частного проката, перебивающегося старьем. М. Булгаков в 1925 рассказывает, как он воспользовался в Ялте услугами артели шоферов, вместо того, чтобы поехать на автобусе Крымкурсо: "Когда подали машину, я ахнул. Сказать, какой это фирмы машина, не может ни один специалист, ибо в ней не было двух частей с одной и той же фабрики. Правое переднее колесо было „Мерседеса", два задних были „Пеуса“, мотор фордовский, кузов черт знает какой! Вероятно, просто русский. Вместо резиновых камер — какая-то рвань. Все это громыхало, свистело, и передние колеса ехали не просто вперед, а разъезжались, как пьяные. Шофер нагло, упорно и мрачно улыбается и уверяет, что это лучшая машина в Крыму по своей быстроходности" [Путешествие по Крыму, Ранняя неизвестная проза]. В Севастополе, по словам иностранного журналиста, в 1931 было всего два такси допотопного вида [Вeгаud, Се que j’ai vu a Moscou, 39-40; Darling, Ding Goes to Russia, 177].

Такси, похожее на "Антилопу", описано в очерке Б. Кушнера "Ливень":

"В Ростове поездка на автомобиле является, разумеется, верхом буржуазного излишества. Цены находились в полном соответствии с такого рода взглядом на вещи. Машина, участвовавшая в войне империалистической и гражданской, побывавшая на автомобильном кладбище и воскрешенная шоферской предприимчивостью, требовала червонец за двухчасовую поездку [такова же такса Козлевича — 5 рублей в час]. Она была на трех колесах, со стержневым рулем, с двухцилиндровым мотором на рулевом стержне, с легкой рамой из стальных труб. Измятая, изжеванная, облупленная самым варварским образом. Этой странной конструкции было присвоено кокетливое название „циклонэт". По преданию, три машины подобного рода были привезены в Ростов с австрийского фронта во время оккупации Украины немцами... По форме кузов, в котором я сидел, напоминал корыто, в каких бабы стирают белье" [НЛ 06.1927].

В эпоху действия первого романа иностранные гости Москвы видели повсюду "гиппомобили" (извозчиков), "громоздкие, цвета майского жука автобусы", увешанные людскими гроздьями трамваи, такси, грузовики и вообще довольно густое уличное движение, искусно регулируемое милиционерами, но почти не видели автомобилей [Viollis, 25-26; London, 20-21]. Это положение, видимо, лишь в малой степени изменилось к эпохе второго романа, о чем свидетельствует американский профессор, совершивший на своем "форде" обширное путешествие по СССР летом 1929:

"Во время своей почти пятисотмильной поездки из Ленинграда в Москву по одной из лучших в стране дорог, вне черты городов, через которые пролегал мой путь, я видел лишь два автомобиля. Ни тот ни другой не следовал из одной столицы в другую: первый катал близ Новгорода искателей развлечений, а на втором ехал инженер, которому предстояло обследовать какую-то стройку... На протяжении почти тысячемильного пути от Одессы до Москвы я встретил лишь шесть машин, из которых четыре были грузовики и автобусы. На шоссейных дорогах России автомашину видишь так же редко, как большой пассажирский лайнер в океане. Лошадей, телег, коров, овец, свиней, пеших крестьян можно встретить повсюду, но автомобили проходят с огромными интервалами" [Counts, A Ford Crosses Soviet Russia, 77]. Тот же факт отражен в романе 25 писателей "Большие пожары", где появление автомобиля на шоссе служит сюжетным событием: "[Провинциальное] шоссе было ровно как стрелка, и через несколько минут очень далеко впереди появилась на нем черная точка автомобиля..." [Ог 13.03.27, глава А. Зорича].

В романе О. Савича "Воображаемый собеседник" (1928) герой пешком возвращается с загородного пикника и, пройдя десять километров по совершенно пустому шоссе, встречает лишь одну телегу [гл. 11]. Американец Рукейзер в 1929 отмечает почти полное отсутствие автомобилей в Москве:

"[Приехав в Москву], мы ощутили что-то любопытно странное в облике улиц, по которым мы ехали, отсутствие чего-то, знакомого нам, американцам, настолько прочно и подсознательно, что некоторое время нам даже трудно было определить, в чем состоит разница. Наконец, мы сообразили и воскликнули: "Да ведь здесь нет автомобилей!" Не было выхлопных газов в воздухе, не было резкого звука рожков, не было транспортных пробок на перекрестках. Уличное движение почти отсутствовало, если не считать там и здесь телег с пивными бочками или дровами; довольно часто — дрожки, с большой скоростью несущиеся на своих маленьких колесах среди булыжников и выбоин; иногда — велосипеды, еще реже — мотоциклы; очень редко — автомобиль, причем обычно того же довоенного типа, как и то... [такси "рено"], на котором ехали мы" [Rukeyser, Working for the Soviets, 21].

Иные впечатления складывались у неизбалованных отечественных наблюдателей. Н. Асееву, например, московская Мясницкая улица уже в 1926 (т. е. в эпоху, предшествующую обоим романам) представляется перегруженной автотранспортом: "Самая деловая, самая современная улица Москвы... Гудит сотнями автомобилей, переливается с краев тротуаров прохожими, отчаянно верещит трамваями... Кажется, скоро авто и экипажи будут муравьями вползать друг на друга" [Московские улицы, КН 09.1926].

Год действия второго романа во всяком случае уже знаменует начало автомобильной эры — по крайней мере в крупных центрах. Тот же Рукейзер, приехав в Москву в 1930, говорит, что "найти такси уже не проблема, и, говоря относительно, улицы „кишат" „фордами". Их имеет каждый трест, и даже государственные такси изготовлены в Дирборне. Высокопоставленные чиновники то и дело проносятся в блестящих новых „паккардах", „кадиллаках", „бьюиках", а иной раз и в „роллс-ройсе"" [Ruckeyser, 220].

3//4

Автомобиль почему-то продавался вместе с искусственной пальмой в зеленой кадке. — Мода на пальмы, живые и искусственные, удерживалась с довоенных времен. При старом режиме пальмы служили украшением самых различных помещений, от бального зала Зимнего дворца до вокзального буфета, адвокатской конторы и частной квартиры. В советское время пальмами убирались эстрады съездов (Товарищ Бухарин / из-под замызганных пальм // говорит — потеряли кого... — Маяковский, о конгрессе Коминтерна) и катафалки вождей ("...под жестяно-перистыми опахалами пальм кусок красного гроба..." — из отчета о похоронах Ленина1 ). Пальмы можно было встретить в клубной столовой, в заводском цеху, в учрежденческом кабинете, в панихидной зале крематория. Наконец, пальмы — живые или каучуковые, с войлочным стволом — непременная принадлежность ресторанов и питейных заведений любого класса, часто упоминаемая в зарисовках богемной жизни эпохи нэпа. [Маяковский, Дом Союзов 17 июля 1928 г.; Д. Фибих, Какой-то дом // Д. Фибих, Дикое мясо; и др.]

3//5

В Москву прибыли 120 маленьких черных, похожих на браунинги таксомоторов "рено". Козлевич даже и не пытался с ними конкурировать... — Из фотохроники: "21-го июня в Москве открылось движение такси. Всех таксомоторов 15 [sic], системы Рено. Такса 40 коп. за километр" [Ог 05.07.25]. Появление первых такси в столице отмечает Э. Т. Кренкель, пользуясь тем же сравнением, что и соавторы, но с уточнением признака сравнения: "Была куплена партия автомобилей „рено". Черные, похожие на револьверы „браунинг", рукояткой вверх, они все еще тонули среди множества извозчиков" [RAEM, 104]. Видимо, о тех же машинах говорит американский инженер, отмечая в Москве 1929 года "высокие довоенные такси „рено"" [Rukeyser, 20; курсивы мои. — Ю. Щ.].

3//6

Трубя в рожок, Козлевич мчит пассажиров в Дом крестьянина. — Подтекстом, конечно, является торжествующее "трубя в рог".

Дом крестьянина — в городах советской России гостиница-общежитие для приезжих из села, одно из знамений нэповской политики "лицом к деревне". По замыслу правительства, дома крестьянина должны были служить не только жильем, но также клубом и очагом политико-просветительной работы. В их задачи входило предоставлять гостям ночлег, дешевый чай и стол, баню, "безопасное и удобное место для пребывания лошади" и иные бытовые услуги, а также медицинское и юридическое обслуживание, консультации по агрономическим и ветеринарным вопросам и т. п. Помимо этого, в ДК предусматривались всякого рода культурные центры и мероприятия: читальни, выставки, антирелигиозные, военные, бытовые и музыкальные уголки, экскурсии в музеи, лекции, киносеансы и проч.

Наиболее близким к этому идеалу был Центральный дом крестьянина в Москве (открыт в июне 1925) — образцово-показательное заведение, открытое для экскурсантов и иностранцев. Размещенный в бывшем ресторане "Эрмитаж-Оливье" на Трубной площади, "где когда-то помещики прокучивали деньги, добытые народным трудом", ЦДК впечатлял посетителей широкими мраморными лестницами и расписными потолками.

Гостям демонстрировали библиотеку в 5 тысяч томов, выставку сельскохозяйственных продуктов, электрические табло, внушительные фотоэкспозиции. Силами приезжих крестьян здесь устраивались привлекавшие фольклористов концерты народной песни, игрались спектакли. Театральная самодеятельность в ЦДК имела во многом просветительный уклон, ставя в пестром авангардном стиле пьесы типа "Толока-Морока", "Увеличивай доход", "Смерть засухе" ит. п. [КН 27.1925; Пж 30.06.25; КН 14.1928; Dreiser, Dreiser Looks at Russia, 143-146; Viollis, Seule en Russie, 182-184; Le Fevre, Un bourgeois au pays des Soviets, 28-31; McWilliams, Russia in 1926, 58, и др.].

В рядовых и провинциальных домах крестьянина картина была более тусклой. "В настоящее время ДК в большинстве своем являются просто заезжими дворами, где в лучшем случае имеется читальня, — таково резюме доклада о состоянии ДК и красных чайных на заседании Главполитпросвета. Тов. Крупская рассказала о своем посещении Тверского ДК. Этот дом делился на два этажа: в верхнем находились кабинеты агитпропаганды, внизу — чайная с водкой. Верхний этаж был всегда заперт на ключ, его открыли только при приходе тов. Крупской и сразу же закрыли после ее посещения" [Дом крестьянина или постоялый двор? Пр 06.06.29]. На заседании Президиума ВЦИК в сентябре 1929 констатировалось, что количество мест в ДК недостаточно и крестьяне массами останавливаются на частных постоялых и заезжих дворах, где подвергаются "антисоветской агитации кулака". Необходимо оздоровить систему ДК, чтобы "вырвать из лап кулацких постоялых дворов десятки миллионов пребывающих там крестьян" [Пр 10.09.29].

3//7

В Арбатове под свадебные процессии привыкли нанимать извозчиков, которые в таких случаях вплетали в лошадиные гривы бумажные розы и хризантемы, что очень нравилось посаженным отцам. — Этот старинный обычай многократно упоминается в описаниях старого быта: "[На масленицу] ...происходили смотрины купеческих дочек и сынков, чтобы поженить их после Пасхи. По городу мчались тройки, разряженные цветными лентами и бумажными цветами, с бубенчиками и колокольчиками..." [Белоусов, Ушедшая Москва, 351]; "В этот субботний день [в неделю так называемой "красной Пасхи" — период свадеб] некоторые извозчики... украшали цветами и лентами гривы своих кляч и возили по улицам веселящихся москвичей" [Телешов, Записки писателя, 262]; "Прежде, бывало, из церкви ехали на тройках с бумажными цветами, заплетенными в гривы и хвосты лошадей" [П. Романов, Голубое платье].

3//8

Козлевич и растратчики из кооператива "Линеец". — Эпидемия растрат широко отражена в прессе и в сатире 20-х гг. Обычный способ растраты — увеселительные поездки на извозчике, часто в обществе дам, многие из которых проделывают с неопытными ухажерами так называемый "хипес" [см. ДС 20//22; ЗТ11//16]. Извозчик изображается как источник неотразимого соблазна для совслужащих, которым доверены казенные деньги [Катаев, Растратчики и др.]. В духе тогдашнего юмора автомобилист Козлевич замещает прежнего извозчика и наделяется его типичными ролями и признаками [см. ниже, примечание 11; ЗТ 2//15 со сноской 3; ЗТ 13//23].

Наряду с этими советскими стереотипами в истории Козлевича представлена классическая авантюрная схема, согласно которой герой долго бедствует без работы, затем вдруг получает выгодное предложение и радуется своей удаче, однако его наниматель оказывается жуликом или преступником и вовлекает ничего не подозревающего героя в опасную ситуацию. Этот сюжет часто встречается у Конан Дойла в рассказах шерлок-холмсовского цикла [Союз рыжих, Большой палец инженера, Медные буки, Пациент-резидент и др.].

3//9

Промелькнули мрачные очертания законсервированной продуктовой палатки, и машина выскочила в поле, на лунный тракт. — В газетных статьях этого времени, критикующих "недочеты" на торговом фронте, отмечается недостаток ларьков, особенно на городских окраинах [Хвосты у магазинов, Пр 17.07.29 и др.]. Ср., впрочем, ту же деталь у М. Агеева в описании дореволюционного катанья на лихаче: "Когда промахнули Яр и стала видна вышка трамвайной станции и заколоченная кондитерская будка..." [Роман с кокаином (1934), гл. 2].

Вместе с тем это место несомненно пародирует стереотипы романтизма и готического жанра — мелькающие мимо в ночи одинокие церкви, руины и т. п. Поездки Козлевича с растратчиками вторят романтическому мотиву ночной езды с нездешними всадниками в балладах типа "Л еноры", "Людмилы", "Светланы", а также в гоголевском "Вие": "Минули они хутор и перед ними открылась ровная лощина... Обращенный месячный серп светлел на небе... Такая была ночь, когда философ Хома Брут скакал с непонятным всадником на спине" (ср. в ЗТ: "По ночам он носился... слыша позади себя пьяную возню и вопли пассажиров..."). Напомним о постоянной связи учрежденческого и инфернального мотивов в сатире 20-х гг. и у соавторов ДС/ЗТ в частности. Арбатовские растратчики как бы продали душу дьяволу, а Козлевича используют в роли обманутого, все глубже вовлекаемого в нечистые дела человека. Параллель к "пьяной возне и воплям пассажиров" находим в "Войне и мире": "[Ямщик Балага] ...любил слышать за собой этот дикий крик пьяных голосов: „Пошел! пошел!“" [П.5.16].

3//10

"Быстры, как волны, дни нашей жизни"... "По рюмочке, по маленькой, тирлим-бом-бом...". — Студенческая песня, популярная на протяжении всего XIX в. и еще сохранившаяся кое-где в фольклорном репертуаре:

Быстры, как волны, Дни нашей жизни, Что час, то к могиле Короче наш путь... Налей же, товарищ, Заздравную чашу, Как знать, что осталось Для нас впереди?.,

и т. п. Текст представляет собой народную версию стихотворения "Вино" А. П. Серебрянского (1810-1838). Упоминается у Л. Андреева, А. Куприна, М. Горького [см. Песни и романсы русских поэтов, 532, 933]. По рюмочке, по маленькой... — припев "пьяной" версии песни. Он отсутствует у поэта и в литературных цитатах начала XX в., но зафиксирован в некоторых песенниках [например: Песенник витязей, 105].

3//11

...Лица у них [у растратчиков] опухли и белели в темноте, как подушки. Горбун с куском колбасы, свисавшим изо рта, походил на вурдалака. Они стали суетливыми и в разгаре веселья иногда плакали. — Приключения растратчиков описаны с обильным применением литературных образцов. Ср. сцены трактирных кутежей у М. Горького: "Часто люди, только что казавшиеся пьяными и бурно шумевшие, вдруг затихали, наклоняясь друг к другу, говорили о чем-то серьезно и трезво, а Кожемякин смотрел на них и думал: „Это, конечно, жулики"... Порою мелькало обезумевшее лицо с вытаращенными глазами, мертвое и вздутое, как лицо утопленника" [Жизнь Матвея Кожемякина, ч. 4; сходства с ЗТ выделены нами].

В известном рассказе Чехова "Тоска" извозчику Ионе приходится катать компанию гуляк, среди которых, как и у Козлевича, есть горбун. Ниже в ЗТ 3 мы читаем, что Адама Казимировича, — как Иону, — "томило желание поделиться с кем-нибудь своим горем... И шофер рассказал новым пассажирам всю историю падения города Арбатова..." Ср. в финале чеховского рассказа: "Иона увлекается и рассказывает ей [лошади] все" (на эти параллели указал комментатору П. Кландеруд). Шоферу часто приписываются черты прежнего извозчика, в том числе и откровенность с пассажиром. Клише "в разгаре веселья иногда плакали" в конечном счете восходит к романтикам. Ср. Байрона: Но часто в блеске, в шуме людных зал / Лицо Гарольда муку выражало [Чайльд-Гарольд, 1.8, пер. В. Левина]; у Гоголя: "И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник... И закрывал себя рукою бедный молодой человек..." [Шинель]; у кн. В. Ф. Одоевского: "Часто посреди шумного веселья мрачная грусть являлась на лице графа" [Саламандра, ч. 2] и др 2 .

В поле законных ассоциаций к этим сценам романа входят, конечно, и кутежи героев "Братьев Карамазовых" и "Живого трупа", и есенинское: Снова пьют здесь, дерутся и плачут... [Москва кабацкая]. Соавторы, видимо, пародируют склонность советских писателей решать злободневную тему растраты в духе традиционных мотивов мятущейся "русской души", пьяного разгула, греха, очищения и т. п. [см. ДС 20//22].

3//12

На рассвете рис повезли в деревню, обменяли там на самогон-первач и в этот день в город уже не возвращались. — Дантовское "И в этот день мы больше не читали" дало начало частому в литературе обороту, который здесь пародируется; ср. "И молодые люди в этот раз уже больше не целовались" [Чехов, Злой мальчик] 3 . "В этот день артисты больше не работали" [Куприн, Белый пудель, гл. 5]. "И больше Эдуард Львович в тот вечер не играл" [Осоргин, Сивцев Вражек (1928), гл. "Дядя Боря"] и др.

3//13

А ночью зажгли костры и плакали особенно жалобно. — Фраза "А ночью..." типична для лирических мест (особенно концовок) старой прозы; ср. у Бунина: "А ночью бушует в лесу буря..."; "А в полночь... в окно прихожей быстро и тревожно застучал кто-то"; "А под вечер, тут же, у могилы, плясал всем на потеху..." и мн. др. [Мелитон, Суходол, Веселый двор]; у Чехова: "А ночью опять катались на тройках и слушали цыган в загородном ресторане" [Володя большой и Володя маленький]. Ср. другие типы концовок на "А..." в ЗТ 24//24.

Ночные костры — известный мотив русских лирических повествований (И. Тургенев, "Бежин луг"; А. Чехов, "Степь"; И. Бунин, "Антоновские яблоки", "Костер"; Л. Авилова, "Костры" и мн. др.). Персонажи "Голого года" Б. Пильняка "жгли костры и сидели у них, толкуя, пели песни..." [гл. 3].

И плакали особенно жалобно. — Ср. аналогичное ("с подтекстом") употребление наречия "особенно" в поэзии: Сегодня, я вижу, особенно грустен твои взгляд, / И руки особенно тонки, колени обняв [Н. Гумилев, Жираф]; И однажды закат был особенно красен [Н. Гумилев, Экваториальный лес]; В груди першит. С шоссе несется пыль, / Горячая, особенно сухая [Бунин, Художник (о Чехове)].

3//14 По ночам он [Козлевич] носился с зажженными фарами мимо окрестных рощ, слыша позади себя пьяную возню и вопли пассажиров, а днем, одурев от бессонницы, сидел у следователей и давал свидетельские показания. — Ср. сходную антитезу дней и ночей в "Приключениях Тома Сойера": "Дни Тома [после дачи свидетельских показаний о преступлении] были днями торжества и веселья, но его ночи были исполнены ужаса... Днем, выслушивая благодарности Поттера, Том был рад, что выдал тайну, во по ночам он жалел, что не держал язык за зубами" [гл. 24: Блистательные дни — ужасные ночи! Пер. К. Чуковского].

Эту формулу при описаниях дневного и ночного мира и образа жизни находим также у П. Мак-Орлана: "Так проходили дни. А ночами Маргарита искала старика, готового променять душу на молодость..." [Ночная Маргарита (русский перевод 1927), гл. 7]; у М. Булгакова: "Я писал... хронику в газету, а по ночам сочинял веселые фельетоны..."; "Днем я старался об одном — как можно меньше истратить сил на свою подневольную работу... Я ждал часа ночи... Я садился к столу..."[Москва 20-х гг., Ранняя неизданная проза; Театральный роман, гл. 2].

История Козлевича намечена в записи: "Шофер Сагассер. Чуть суд — призывали Сагассера — он возил всех развращенных, других шоферов не было" [ИЗК, 238].

3//15

...Фильм, представлявший узкосудебный интерес, был передан в музей вещественных доказательств... — О киножуликах и кинорастратчиках много сообщали в эти годы. М. Кольцов рассказывает о съемках фильма в Сибири, поглотивших 70 тысяч рублей: "Когда снятая лента была привезена в Москву и рассмотрена, оказалась такая белиберда и чепуха, что Пролеткино постановило считать картину не снятой и использовать только несколько кусков с видами Лены для хроники" [Кинококки (1026), Избр. произведения, т. 1]. Из обширного юмора на эту тему: "О кино-постановках. Сказать как будто бы неловко, / Но такова у нас ухватка: / Идет сначала постановка, / А дальше следует „посадка"" [Пу 12.1926]. "Великий немой" (рис. Н. Радлова): на первом рисунке кинооператор крутит ручку аппарата, подпись: "Съемка"; на втором — режиссер фильма едет на извозчике в сопровождении милиционера, подпись: "Прокат" [Пу 05.1926; см. ЗТ 23//12].

3//16

— Сам катайся. Душегуб! — Фраза литературна, напоминает те обращения, в которых отчаявшийся человек (обычно более низкого ранга) решается излить "всю правду" своему притеснителю. Ср. у Тургенева: "Душегубец ты, зверь, погибели на тебя нету... На, душегубец окаянный, пей христианскую кровь" [мужик — леснику, Бирюк]; у Толстого: "— Душегуб! — вдруг крикнул... [высокий малый] на целовальника. — Вяжи его, ребята!" [Война и мир, III.3.23]; у Горького: "Ах ты —паук!.. Ты кровососец паук — вот как!" [работник — хозяину, Коновалов]. Постепенно этот жест отчаяния приобретает стилизованный и юмористический оттенок. "Душегубцы, одним словом", — отзывается один чеховский персонаж о докторах [Симулянты]. "Душегуб!" — кричат доктору в фельетоне Л. Андреева [Я, в Поли. собр. соч., т. VI].

3//17

...Совслужа в длинной кавказской рубашке с баллонными рукавами... поясок с серебряным набором, каким обычно украшают сбрую ломовых лошадей... — Этот популярный костюм 20-х гг. описывает также В. Панова: "На всех [гостях на свадьбе] длинные, до колен, белые кавказские рубашки мягкого шелка с высоким воротом и застежками из мелких пуговиц — до самого подбородка; талии перетянуты узкими поясами с серебряным набором" [Сентиментальный роман, Собр. соч., т. 3: 426].

Этот стиль был фирменным для русской одежды. Уже у Тургенева упоминается "черкесский ремешок" [Степной король Лир, гл. 1]. У А. Солженицына в "Августе Четырнадцатого" читаем: "Вот, на черкеске проходящего горца [в Петербурге] видела она в перепояс узкий ремешок с бляшками черненого серебра и с ремешка свисающий кинжал" [гл. 8]. М. Горький в 10-е гг. "ходил в темной блузе, подпоясанной кавказским ремешком с серебряным набором" [И. Бунин, Горький]. У самого Бунина купец одет во фланелевую рубаху с воротом на пуговицах и носит пояс с серебряным набором [Игнат].

Об аналогичных украшениях у лошадей: "...серебряные бляхи и пряжки, в большом количестве покрывавшие сбрую, блестели на солнце" [Маркелов, На берегу Москва-реки, 52].

3//8

— Отойди, — угрюмо сказал Коэлевич. — То есть как это "отойди"?.. Может быть, мы желаем именно эх-прокатиться? — "Эх" в роли своего рода глагольного префикса, видимо, было ходячей шуткой; ср.: "Подозреваю, что хозяйка у меня из ех-веселящихся, соответственно и характер у нее не злобный и не придирчивый" [Шкловский, Zoo, письмо 1].

Сходная сцена есть в повести Р. Л. Стивенсона "Динамитчик". Молодой художник вывешивает объявление о сдаче квартиры, клиенты не идут; тогда он выставляет яркую, экстравагантную афишу, но напрасно. Наконец, некий джентльмен заходит спросить об условиях, но ожесточенный квартировладелец пытается выставить его вон: "Прошу извинения, — сказал посетитель, — что означает ваше необычное объявление? — Прошу извинения, — запальчиво ответил Сомерсет, — его смысл достаточно ясен. — И, наученный горьким опытом бояться насмешек, он хотел закрыть дверь, но джентльмен просунул в проем свою трость. — Не так скоро, прошу вас, — сказал он. — Если вы и вправду сдаете квартиру, перед вами потенциальный жилец". В ответ на это художник проявляет ту же радость и покладистость, что и Козлевич. Вряд ли Стивенсон послужил источником данной сцены (повесть отсутствует в его русском собрании сочинений); нетрудно было бы показать, однако, что здесь, как часто бывает, налицо типологическая конвергенция (термин Тынянова), обусловленная сходством топоса (сдача помещений) и логикой выразительного развития.

3//19

Печально наблюдать в среде шоферов такие упадочнические настроения. — С примесью поэтических реминисценций (печально я гляжу на наше поколенье; М. Лермонтов), здесь отражено известное идеологическое клише. Широкое освещение в печати получил, например, диспут в Комакадемии в 1927 "Упадочное настроение среди молодежи (есенинщина)" с участием таких деятелей, как Луначарский, Радек, Маяковский, Фриче, Ну-синов и др. Ср. также: "Дать отпор ликвидационным настроениям упадочных слоев размягченной интеллигенции" [из списка избитых штампов; Незнакомец, Стертые пятаки, КН 18.1929].

3//20

А в Арбатове вам терять нечего, кроме запасных цепей. — Каламбур, основанный на словах из "Коммунистического манифеста" — о том, что в революции пролетариату нечего терять, кроме своих цепей, приобретет же он весь мир. Фраза вошла в разговорную речь. "Вот из разговора пермских рабфаковцев: „Идем на Каму! — Опять? а уроки? — Э-э, нам с тобой нечего терять, а приобретем мы... Козий Загон"" [из пермской студенческой газеты, цит. по кн.: Селищев, Язык революционной эпохи; Козий Загон — городской парк в Перми].

Ср.: "[Иоаннопольский] ...чувствовал, что ему нечего терять, кроме собственных цепей" [Ильф, Петров, Светлая личность]; "А мне нечего терять, кроме цепей" — говорит аферист Аметистов [Булгаков, Зойкина квартира]; о связи этого персонажа с Бендером см. ДС 5//15.

3//21

Через два часа машина со свежим темно-зеленым пятном на боку медленно вывалилась из гаража и в последний раз покатила по улицам города Арбатова. Надежда светилась в глазах Козлевича. Рядом с ним сидел Балаганов... Командор пробега развалился на рыжем сиденье... — Отбытие, показываемое извне, как бы глазами стороннего наблюдателя, непосредственно вслед за сценой, описывающей "изнутри" подготовку героев к отбытию, — знакомый стереотип. Ближайшая параллель к ЗТ — отъезд Тараса Бульбы в Варшаву, следующий за его переговорами с Янкелем: "И через час воз с кирпичом выехал из Умани, запряженный в две клячи. На одной из них сидел высокий Янкель..." [Гоголь, Тарас Бульба, гл. 10]. Из ЗТ: "Через десять минут молочные братья покинули летний кооперативный сад..." [2]См., например: "Я начал примерно с 1927 ощущать значительное давление на мышление советских людей, с целью привести его в соответствие с текущей партийной линией"; "Я сожалел о том, что параллельно этому замечательному подъему промышленного строительства происходило заметное падение духовных ценностей" [Fischer, Му Lives in Russia, 23, 36—37, 41] и т. д.
; "Через пять минут из общественной уборной... вышел слепец в синих очках" [12]Отмечено У.-М. Церер [Zehrer, "Dvenadcat' stul'ev" und "Zolotoj telenok"..., 202].
; а также при описании последнего выезда антилоповцев: "В ту же ночь из ворот постоялого двора, бледно светя фарами, выехала „Антилопа". Заспанный Козлевич с усилием поворачивал рулевое колесо" [24]О том, что "главное в образе Остапа — не его противоправные действия, а его выключенность из окружающего мира, способность взглянуть на этот мир со стороны", пишет Лурье [Курдюмов. В краю непуганых идиотов, 112]. Что жулики и прежде всего Бендер фигурируют в романе не как носители пресловутых "собственнических инстинктов", а как персонажи, наделенные признаками "низа" и "невовлеченности", мы констатировали в статье 1976 г. [Щеглов. Семиотический анализ одного типа юмора, 169,171—172]; эта работа упоминается Лурье [27]. Фигура плута как лица непричастного к господствующим условностям параллельна фигурам дурака и шута, остраняющих эти условности непониманием [см.: М. М. Бахтин. Формы времени и хронотопа в романе // М. М. Бахтин. Вопросы литературы и эстетики. М.: Худ. лит-ра. 1975. 312—314].
.

Более или менее сходная модель у других авторов: " Через час путешественники уплатили за ночлег, и повозка тронулась в путь" [Т. Готье, Капитан Фракасс, гл. 6]; "[Путешественники разместились на спине слона] ...и в девять часов животное, покинув селение, устремилось самой прямой дорогой в густой лес" [Ж. Верн, Вокруг света за 80 дней, гл. 11]; "Немного погодя, беговые дрожки Крюкова уже стучали по пыльной дороге" [Чехов, Тина; курсив мой. — Ю. Щ.\.

3//22

...Предлагаю присвоить машине название — "Антилопа-Гну". — "Автомобиль имел имя. Его часто красили" [ИЗК, 243].

"Антилопа" — имя корабля Гулливера, на котором тот попал в Лилипутию. По блестящему наблюдению В. Болена, ассоциация может быть связана с тем, что Бендер, особенно во втором романе, является своего рода Гулливером, который попеременно предстает то великаном (на фоне большинства комических персонажей романа), то лилипутом (на фоне "истинного социализма") [Bolen, 60]. Метафоры, уподобляющие машину Козле-вича кораблю, езду на ней — морскому плаванию, многочисленны: "У вас есть прекрасный навигационный прибор — компас-брелок", ".. .издавала корабельные скрипы" [ЗТ 25, 35] и др. "Антилопа-Гну" — видимо, по аналогии с двойными названиями марок машин ("лорен-дитрих", "изотта-фраскини", "испано-сюиза").

Сравнение автомобиля с другим экзотическим животным: "Автомобиль движется нервически. Он прыгает, как кенгуру" [И. Эренбург, Рождение автомобиля // И. Эрен-бург, 10 л. с., гл. VI (1929)].

Акт присвоения потрепанной машине имени напоминает, конечно, и о "Дон Кихоте", где старой, заморенной лошади перед выездом в путешествия дается громкое имя Росинант [1.1]. Лошадиные и извозчичьи метафоры, в контрапункте с романтическими, корабельными, играют видную роль в юмористической презентации Козлевича и его машины [см. ЗТ 2//15, а также выше, примечание 8].

3//23

— Вторая стадия кражи гуся, — холодно заметил Остап. — Третья стадия начнется после поимки виновного. Она сопровождается чувствительными побоями. — Стадии кражи гуся — вероятно, по аналогии со стадиями загнивания капитализма: "Третья стадия разлагающегося капитализма" [Пр 21.07.30].

Квазинаучной констатацией предсказуемых "стадий" или "фаз" чьего-то комикотрагического поведения Бендер действует в манере Хулио Хуренито и других отрешенно-иронических наблюдателей человечества, к семье которых он принадлежит (см. Введение, раздел 3). Ср. наблюдения Хуренито над переживаниями овдовевшего Алексея Спиридоновича Тишина: " — Начинается! он уже ищет утешения... Дальнейшая фаза — он ищет забвения" и т. д., а позже — над европейской драмой: "Болезнь начинает вступать во вторую фазу" [Эренбург, Хулио Хуренито, гл. 5 и 22].

3//24

— Бог подаст, — ответил Балаганов, свешиваясь за борт. — Формула отказа в подаянии, имеющая, как многое в ДС/ЗТ, привкус литературности. Ср. у Достоевского: "...мимо пройти, и не дать ничего, сказать ему „Бог подаст“" [Бедные люди, письмо от 5 сентября]; у И. Гончарова: "Не трать на [нищих] денег попустому... на что баловать?.. Бог подаст" [Обыкновенная история, 1.1] и др. В. Маяковский в стихотворении "Ханжа"

(1928) приводит наиболее употребительные "божественные" штампы, как-то: ей-богу, бог послал, вот те крест, бог на помощь, видит бог, слава богу, бог подаст и проч. [Поли, собр. соч., т. 9].

3//25

— Влезайте, — предложил Остап, — черт с вами! Но больше не грешите, а то вырву руки с корнем. — В Евангелии от Иоанна [8.11]: "Иди и впредь не греши" (слова Христа, обращенные к грешнице). О штампе "вырвать с корнем" см. ДС 4//5. Угроза вырвать руки стоит в ряду таких фразеологизмов эпохи, как "ударить по рукам", "отсечь руки" и т. п. Ср.: "Кибальчича [халтурного писателя] вовремя ударили по рукам" [Б. Киреев, Война халтуре, КН 09.1929]; "Трудящиеся далекой Якутии готовы отсечь окровавленные руки зарвавшимся империалистам" [Пр 21.07.29]; "Рука, подымающаяся на представителя советской власти, должна быть отсечена" [А. Аграновский, На перевале // А. Аграновский, От Столбцов до Бухары] и т. п.

3//26

...Из медного рожка вырвались старомодные, веселые, внезапно обрывающиеся звуки: Матчиш прелестный танец. Та-ра-та... — Рожок с той или другой популярной мелодией — реалия ранних лет автомобилизма: "Машина... [шла] тихим ходом, шоффер тщетно трубил несколько раз начало все той же мелодии, народ не расступался" [М. Кузмин, Федра; действие во Флоренции]. Сигнал-матчиш упоминается в различных свидетельствах эпохи, например, в сценарии соавторов "Однажды летом": "Ветхозаветные, давно забытые, внезапно обрывающиеся звуки...", — или в повести В. Катаева "Зимний ветер", где действие происходит в Одессе в 1917: "Знаменитый сигнал, некогда спьяну купленный в Париже..." [Ильф, Петров, Необыкновенные истории..., 355; Катаев, Собр. соч., т. VI]. "Красный автомобиль с музыкальным ящиком", играющим "Смейся, паяц", встречаем у Бабеля [Как это делалось в Одессе]. Озвучивались таким путем и другие машины и приспособления — напомним никелированную кассу в буфете Дома народов, играющую все тот же матчиш [ДС 29].

Матчиш— танец испанского или латиноамериканского происхождения, "завоевавший мир" в начале XX в. [Л. Никулин, Время, пространство, движение, т. 2:121]. Танец и соответствующая песенка, придя в Россию из Европы около 1905 4 , получили широчайшую популярность; среди прочего, матчиш входил вставным номером в русскую постановку "Веселой вдовы" Легара [см.: Ярон, О любимом жанре, действие в 1906] и звучал со всех эстрад. В романе Р. Гуля "Азеф" описывается исполнение его в петербургском "Аквариуме":

"...на сцену выкатился мужчина в костюме циркача с порнографическими усами и, делая невероятные телодвижения, заплясал под ударивший оркестр: Матчиш прелестный танец, / Живой и жгучий, / Привез его испанец, /Брюнет могучий... Мужчина вихлялся все безобразнее: В Париже был недавно, / Кутил там славно, / В кафешантане вечно / Сидел беспечно..." [85].

Другие строфы русских версий: Матчиш прекрасный танец, / Он кровь волнует, / Кто веселиться хочет, / Матчиш танцует... // Весь мир матчиш танцует, / Он всех чарует, / Он легок, весел, плавен, / Порой забавен. // В нем много страсти, зноя, / В нем нет покоя, / Счастья миг он несет, / В нем забудешь ты мрак земных невзгод... // Матчиш люблю я страстно, / Пляшу прекрасно, / Его всегда танцую, / Когда тоскую, и т. д. По мемуарному свидетельству, на мотив матчиша пел В. Маяковский свои стихи из "Мистерии-буфф": Хоть чуть чернее снегу-с, / Но, тем не менее, / Я абиссинский негус. / Мое почтение [Евг. Венский, Практический самоучитель бальных танцев // Аверченко и др., Самоновейший письмовник, 113; Матчиш, музыка Борель-Клерк, текст А. Бусина (с нотами), М.: изд. С. Я. Ямбор, № 43, около 1913; Чуковский, Литературные воспоминания, 23].

В качестве знака "ретро вообще", и, более конкретно, Парижа "belle epoque" мелодия матчиша вставляется без какой-либо хронологической строгости в музыку к кинокартинам (например, "Вокруг света за 80 дней" по роману Ж. Верна, где действие происходит в XIX в., и во многие другие фильмы).

Примечания к комментариям

1 [к 3//4]. Две огромные пальмы над гробом В. И. Ленина — одну в изголовье, другую в ногах — можно видеть на известной гравюре А. Кравченко "Тело Ленина в Колонном зале Дома Союзов".

2 [к 3//11]. В романе Пьера Бенуа "Альберта" (рус. пер. 1927) герой и героиня ведут шикарную жизнь, за которой, как и в случае с кооперативом "Линеец", скрываются преступление и грех. Символическую роль играет в этом прожигании жизни их роскошный автомобиль — "1а terrible petite automobile... le monstre". Как и в ЗТ, эти персонажи в разгаре веселья иногда оцепенева-ют, как бы чуя приближение призрака, несущего возмездие: "Аи milieu des rejouissances de plus en plus indignes ой Franz et moi nous entrainions mutuellement, esclaves infortunes lies par la plus abominable des chaines... parmi toute cette enfantine et burlesque bacchanale, l’un de nous se taisait soudain, portait la main a son coeur, sans que l'autre, devenu instantanement aussi livide, osat meme le questionner" [гл. 20].

3  [к 3//12]. Заметим, что уже у Чехова это клише перевернуто (не поцелуи кладут конец другим занятиям, как у дантовских любовников, а наоборот).

4 [к 3//26]. Согласно указанию в недавней антологии, французский "Матчиш" (La Mattchiche), со словами Р. Cadenas и музыкой Р. Badia, датируется 1905 г. и основан "sur la celebre danse espagnole „La Machicha"" [Memoire de la chanson: 1100 chansons du Moyen-Age a 1919, 969].

 

4. Обыкновенный чемоданишко

4//1

Был тот промежуток между пятью и шестью часами, когда дворники, вдоволь намахавшись колючими метлами, уже разошлись по своим шатрам... [до конца следующего абзаца]. — Картина утра в Черноморске выдержана в той манере "физиологического очерка" XIX в., где описывается всякого рода массовая и циклическая деятельность, как-то: будничная жизнь большого города, природные процессы, времяпрепровождение охотника или земледельца и т. п. Подобный очерк сводит действительность к неким обобщенным "статистическим" измерениям, вместе с тем романтизируя эти последние, строя из них поэтический ансамбль.

Образцы такого очерка в XVIII-XIX вв. многочисленны. Не берясь прослеживать эволюцию жанра и пути его распространения, назовем такие примеры, как "Картины Парижа" Л. С. Мерсье (глава "Часы дня"); "Отшельник с Шоссе д’Антэн" Э. де Жуй (очерк "На мосту Искусств"); "История и физиология парижских бульваров" О. де Бальзака; "Очерки Боза" Диккенса (картина лондонского утра); отдельные места в новеллах Конан Дойла и романах Жюля Верна; фрагменты 1-й главы "Евгения Онегина"; начало "Невского проспекта" Гоголя; "Лес и степь" Тургенева; "За рубежом" Щедрина (сцены курортной жизни в гл. 2). В советские годы находим примеры у В. Маяковского ("Мое открытие Америки"), Л. Рейснер ("Гамбург на баррикадах", "Афганистан"); в очерках — Н. Асеева "Московские улицы" [КН 09.1926], И. Ильфа "Москва от зари до зари", Корнея Щеглова "Повесть о котлете" [ТД 11.1927] и др.

Давая коллективный образ города и мира как единого существа, этот старый стереотип оказывается созвучен тенденциям "унанимизма" в европейской литературе XX в., нашедшим отклик и в романах Ильфа и Петрова (см. примечания к другим пассажам такого рода: о московских вокзалах, ДС16//2; обзоры персонажей романа и их занятий в один избранный момент, ЗТ 14//9; панорамные обзоры страны, мира в ДС 4//3; ДС 37//10 и др.).

Традиционные моменты таких "урбанистических сюит":

(1) Каждому часу описываемого отрезка реальности (например, дня большого города) придается особая физиономия с преобладанием какого-то одного "потока" (профессии, сословия и т. п.), дающего часу свое имя ("час дворников", "час служащих" и т. д.). Как говорит в своем московском очерке И. Ильф, "город просыпается волнами", и так же проходит остальной его день. Некоторые моменты повторяются почти везде: для утренних часов — (а) тишина и безлюдье перед пробуждением города;

(б) появление деревенских жителей, привозящих в город продовольствие; (в) пробуждение и выход на работу простого люда; (г) неодинаковый режим у разных категорий горожан (кто-то ложится или еще спит, когда другие встают и приступают к труду) и проч.

(б) — (в) "Час дворников уже прошел, час молочниц еще не начинался... но уже доносится далекий гром: это выгружаются из дачных поездов молочницы с бидонами... На миг покажутся рабочие с кошелками и тут же скроются в заводских воротах" [ЗТ 4].

"В час утра прибывают шесть тысяч крестьян с овощами, фруктами и цветами... В 4 часа утра бодрствуют лишь поэт да разбойник. В 6 утра булочники из Гонесс, кормильцы Парижа, дважды в неделю привозят в город громадное количество хлеба... Вскоре выползают из своих постелей рабочие, берут инструмент и идут в мастерские... В 7 часов утра садовники с пустыми корзинами, верхом на клячах направляются к своим огородам. Еще не видно карет. На улицах можно встретить лишь младших чиновников, которые в этот ранний час уже одеты и завиты... К 10 часам черная туча судейских клерков устремляется к Шатле и ко Дворцу юстиции: повсюду только и виднеются отложные воротники, тоги, портфели — и просители, бегущие за ними... " [Мерсье].

"Пусты стоянки карет на перекрестках; закрылись ночные трактиры; лишь кое-где на углу стоит полицейский, вперив скучающий взгляд в пустую даль проспекта... Проходит час; улицы начинают оживать. Потянулись на рынок подводы с товаром... Мужчины и женщины с тяжелыми корзинками фруктов на голове шагают по южной стороне Пикадилли к Ковент-Гарденскому рынку... Вот бодрым шагом прошел на работу каменщик, в руке у него узелок с обедом..." [Диккенс].

А Петербург неугомонный / Уж барабаном пробужден. / Встает купец, идет разносчик... и т. д. [Пушкин].

"Ранним утром, когда улицы еще пустынны, когда усатые дворники, позевывая, выходят с метлами из ворот, когда чуть брезжит седой, молочного цвета, рассвет, к дверям общественных столовых с сердитым фырчанием подъезжают грузовые автомобили. Они везут мясо, зелень, картофель — все то, что сегодня, начиная приблизительно с часу дня, начнет поглощать армия проголодавшихся... С всклоченных постелей поднимается рабочий человек, его веки тяжелы — сон еще висит на них..." [Корней Щеглов, Повесть о котлете].

(г) "...Замычат спросонок советские служащие, падая с высоких девичьих кроваток... Но было еще рано, служащие еще спали под своими фикусами " [ЗТ 4].

Уточнения, касающиеся сна горожан (кто спит, где, на чем и как), — мотив типичный: "Невский проспект пуст: плотные содержатели магазинов и их комми еще спят в своих голландских рубашках " [Гоголь]; "Купчихи и мещанки... спят за ситцевыми занавесками на своих высочайших перинах " [Писемский, Тысяча душ, 1.6].

"В четверть первого утра раздается стук карет тех, кто не играет и возвращается домой. Город кажется опустелым; обыватель, который уже спал в это время, просыпается в своей постели, и его супруга на это не жалуется. Многие парижане обязаны своим появлением на свет этому внезапному стуку экипажей" [Мерсье].

"Более трезвые и добропорядочные жители столицы еще не восстали для дневных трудов... Там и сям приотворено окошко в спальне — погода стоит жаркая и от духоты плохо спится; да изредка мигнет за шторой ночник в комнате томимого бессонницей или больного" [Диккенс].

FB2Library.Elements.Poem.PoemItem

(2) К периодам дня приурочиваются определенные чувства и желания, обычно посредством формулы "в это время (в такие минуты) хочется (чувствуется, вспоминается, интересно и т. п.)...":

" В такую минуту хочется плакать и верить, что простокваша на самом деле полезнее и вкуснее хлебного вина ..." [ЗТ 4].

"В это время чувствуется какая-то цель, или лучше что-то похожее на цель" [Н. Гоголь]. "Хотелось и плакать, и смеяться, и молиться" [Чехов, Исповедь].

"В такой час любопытно заглянуть в кухню, где в чаду и дыме работает человек в белом колпаке" [Корней Щеглов].

(3) Формулы "уже" ("вот уже") и "еще", указывающие на то, что распорядок событий заранее известен, и положенные этапы плотно следуют один за другим:

"..Дворники... уже разошлись по своим шатрам... Но уже доносится дальний гром... Служащие еще спали под своими фикусами " [ЗТ 4].

"Через несколько минут бульвар уже суетится..." [Бальзак].

Театр уж полон: ложи блещут... / Еще амуры, черти, змеи / На сцене скачут и шумят; / Еще усталые лакеи, и т. п.; А Петербург неугомонный / Уж барабаном пробужден [Пушкин]. "Еще молчит в своей клетке, подвешенной к яблоне, красноклювая перепелка" [Рейснер].

(4) Употребление, наряду с настоящим обыкновения, будущего времени — в знак того, что речь идет об этапах регулярных, предсказуемых:

"Сейчас они [молочницы] бросятся в город и на площадках черных лестниц затеют обычную свару с домашними хозяйками... Из фабричных труб грянет дым... замычат спросонок советские служащие, падая с высоких девичьих кроваток. Час молочниц окончится, наступит час служилого люда " [ЗТ 4].

"В то время как молодая девушка срисовывает в музее голову Рафаэля или Тициана, ее мать, протянув ноги к камину, займется вышивкой" [Э. де Жуй].

"Вы раздвинете мокрый куст — вас так и обдаст накопившимся теплым запахом ночи... Но вот ветер слегка шевельнется, золотисто-желтый луч ворвется вдруг..." [Тургенев]. "Подождите еще несколько минут, и вы увидите новый наплыв публики" [Щедрин].

Наряду с этими стереотипными способами, писатели изыскивают разного рода инновации — главным образом, в новых путях "статистико-поэтического" расслоения действительности, в мотивировке смен и перестроек единообразных масс, из которых слагается динамическая картина города и его типичного дня. Иногда роспись ведется не по часам, а по пространственным зонам, но в той же тональности:

"Мы быстро проехали через фешенебельный Лондон, через Лондон отелей, через театральный Лондон, через коммерческий и, наконец, через портовый Лондон..." [А. Конан Дойл, Шесть Наполеонов].

В "Моем открытии Америки" В. Маяковский расслаивает манхэттенскую толпу на имущественные группы, различающиеся типом пищевого обслуживания:

"Каждый завтракает в зависимости от недельной зарплаты. Пятнадцатидолларовые — покупают сухой завтрак в пакете за никель... Тридцатипятидолларовые идут в огромный механический трактир, всунув 5 центов, нажимают кнопку, и В чашку выплескивается ровно отмеренный кофе, а еще два-три никеля открывают... одну из стеклянных дверок сандвичей. Шестидесятидолларовые — едят серые блины с патокой и яичницу по бесчисленным, белым, как ванная, Чайльдсам — кафе Рокфеллера. Стодолларовые и выше идут по ресторанам всех национальностей..."

В "Петербурге" А. Белого толпа метафоризируется как однородная масса (икра) или как одно тело (многоножка), так что в группы и потоки объединяются не типы горожан, а одинаковые части этого коллективного тела:

"Бороды, усы, подбородки: то изобилие составляло верхние оконечности человеческих туловищ. Пробегало многое множество носовых выступов, ушных раковин и глазных отверстий... Протекали плечи, плечи и плечи; черную, как смола, гущу образовывали все плечи... Тут бежали многие ноги... Икра: совокупность икринок... Не было на Невском проспекте людей; но ползучая, голосящая многоножка была там" и т. д. [сборная цитата; Петербург, 255,438].

Писатели разнообразят традиционную схему и еще шире — строя несколько этажей метафор, по-разным признакам членя город на статистические аспекты и т. д. Примером творческого развития жанра может служить "Москва от зари до зари" И. Ильфа.

Отдавая дань дискретным "волнам" (дворников, собирателей окурков, рабочих, домохозяек, школьников, служащих...), автор очерка не забывает й о непрерывном ритме городского организма как целого ("Ночью Москва работает как днем"). Панорамным взглядом обозреваются стратегические пункты снабжения города ("На Болотный, Смоленский, Сухаревский, Тишинский, Центральный и прочие рынки свозят картофель в мешках, овощи в ящиках... хлеб и сахар, капусту и соль, свеклу и дыни") и его витальные органы — заводы и фабрики ("предприятия машиностроительные, текстильные, конфетные... "Борец", "Геофизика", "Гознак", "Красная звезда"...). Город — громадное тело с множеством неотложных нужд: "Город проснется и потребует мыла, спичек и папирос. Ему нужны башмаки и костюмы. Он захочет колбасы десяти сортов и сельдей, он захочет молока". Массовая жизнь показывается с разных сторон: уличный транспорт, работа магазинов (ГУМ сам по себе в потенции "большой губернский город"). Фиксируются и такие моменты, когда в телесном цикле города ослабевают массовые отправления и выступает на первый план аритмическое, случайное: "Теперь уже не видно на улице однородных людских потоков, состоящих только из служащих, только рабочих или детей. Теперь на улице все смешано и можно увидеть кого угодно. Бредет кустарь со взятой в починку мясорубкой..." и т. п.

Новшества необходимы, ибо классическая версия в духе "физиологий" XIX в. в пору модернизма уже воспринимается как затертый штамп. Так, в "Фальшивомонетчиках" А. Жида (1925) школьник Люсьен фантазирует перед приятелями о том, как он опишет в терминах людских потоков один день в жизни Люксембургского сада: "За^ем появление кормилиц... Потом выход младших классов школ... Бедняки приходят позавтракать на скамейке... А потом толпа — в час музыки и выхода из магазинов..." и т. п. Но прием уже устарел, и никто из сверстников его не слушает.

Соавторы в ЗТ не воспроизводят данную схему полностью — это не является их целью, а дают лишь знак, росчерк этого жанра в его наиболее известных образцах. Типичные моменты предстают выборочно и эскизно, без той детальной разработки, какую мы встречаем в "Невском проспекте", но зато с шутливыми виньетками, например: "...в городе светло, чисто и тихо, как в государственном банке". В этом отношении подход авторов ЗТ близок к поэтическому, пушкинскому методу развертывания романных элементов, к жанру "романа в стихах" [см.: Ю. Тынянов, О композиции "Евгения Онегина" // Ю. Тынянов, Поэтика. История литературы. Кино, 61, 65, 67].

Всегдашняя сюжетная находчивость соавторов проявилась в том, что данный жанр, с его акцентом на всем среднестатистическом, избран для оформления именно этой главы. Ведь в ней впервые появляется на страницах романа Александр Иванович Корейко, для которого мимикрия и невыделимость из однотипной массы является главным принципом существования.

Минутой позже Корейко незаметно вольется в людские потоки, сменяющие друг друга по формуле "час таких-то" (в его случае — служащих): "...хозяин чемодана покинул вокзал как раз в то время, когда на улицах уже появились наиболее примерные служащие. Он вмешался в их нестройные колонны, после чего костюм его потерял всякую оригинальность". Слияние Корейко с униформной толпой граждан почти эмблематически выражает тему этого персонажа, как и далее — его растворение в толпе одинаковых людей в противогазах [см. ЗТ 23//2].

Сходный момент вхождения в толпу индивида, — имеющего, кстати, то же имя-отчество, что и Корейко, и столь же конспиративную природу, — находим мы в картине городской толпы как икры у А. Белого: "Плечо Александра Ивановича [Дудкина] моментально приклеилось к гуще; так сказать, оно влипло... Икринкой вдавился он в чернотой текущую гущу..." [Петербург, там же].

4//2

...Но уже доносится далекий гром: это выгружаются из дачных поездов молочницы с бидонами... [и далее:] Больно ударившись несколько раз об их [молочниц] железные плечи, он подошел к камере хранения... — Волна молочниц с жестяными бидонами за спиной отмечается и другими авторами, причем с метафорикой чудовищного, грозного, гремящего: "С прибывающих поездов шли целые полчища верблюдообразных молочниц" [Л. Раковский, Прогулка Мелетия Середы, КП 01.1928].

4//3

В такую минуту хочется.плакать и верить, что простокваша на самом деле полезнее и вкуснее хлебного вина... — Хлебное вино — эвфемистический (но в то же время и официальный: писался на бутылках) синоним водки в речи и в прессе тех лет. "Квалифицированный слесарь... хлебного вина не потребляю, член партии с 23-го года..." [В. Катаев, Ножи]. "Он сидел... перед только что раскупоренной бутылкой хлебного вина..." и затем: ".. .запер водку в буфет" [Заяицкий, Баклажаны]. В отличие от собственно водки, какой мы ее знаем, хлебное вино могло быть разной крепости: в прессе упоминается, например, и " 20-тиградусное хлебное вино ". Эти градации существовали до октября 1926, когда была установлена стандартная крепость хлебного вина в 40 градусов.

О пропаганде простокваши (лактобациллина) см. ДС 30//18. "В такую минуту хочется..." — ср. лермонтовское: В минуту жизни трудную... / И верится, и плачется... [Молитва] — или чеховское: "Хотелось и плакать, и смеяться, и молиться..." [Исповедь].

4//4

...На ночных столиках зальются троечным звоном мириады будильников (фирмы "Павел Буре" — потише, треста точной механики — позвончее) и замычат спросонок советские служащие, падая с высоких девичьих кроваток. — "В СССР нет своего часового производства" [Ог 19.02.28]. Возникает оно лишь в 1929-1930, когда в системе Треста точной механики начинают работать 1-й и 2-й часовые заводы. Для аскетической культуры пятилетки характерен упор на будильники. Они пропагандируются в печати: "Будильники Гостреста точной механики, впервые изготовляемые целиком из советского материала" [фото в КН 40.1929]; "Мы сами стережем свое время" [обложка Ог 05.01.30; на фото — стройные ряды отечественных будильников; сходное фото с армией будильников — в КП 46.1929]. Одновременно раздается и критика этих необходимых приборов: "Качество будильников, выпущенных 2-м часовым госзаводом, низкое" [Точная механика, карикатура в Кр 32.1930].

В качестве специфически советского символа времени будильник заменяет традиционные песочные часы в пародиях на символику смерти; см. фельетон Ильфа и Петрова "Призрак-любитель" (1929), где блестяще решена художником Б. Ефимовым фигура смерти с косой и будильником в руке.

Павел Буре — известнейший дореволюционный часовой мастер, "поставщик двора Его Величества".

Фразу о служащих, падающих с кроваток, видимо, следует понимать в рамках критики мебельной промышленности [ср. ЗТ 1//20] — как намек на крошечные габариты советских кроватей. Ср. "девичью постельку" архивариуса Коробейникова [ДС 11//20, где и другие, сходные примеры]. В юмористическом листке "Пушка" читаем: "Ночной полет А. И. Щепкина. Рязань. Андрей Иванович Щепкин полетел ночью с кровати" [По СССР, Пу 15.1926; об этой рубрике острот "Пушки" см. ДС 20//22].

4//5

Это был обыкновенный чемоданишко... — Избранный Корейко метод хранения сокровищ отражает его всегдашнее стремление раствориться в массе однотипных совслужащих [см. выше, примечание 1: "...вмешался в их... колонны"]. Стандартного вида чемодан с миллионами, затерянный среди сотен обыкновенных чемоданов, — в сущности, аллегория самого Корейко [см. также ЗТ 9//12; ЗТ 11//18; ЗТ 23//2; ЗТ 29//1]. Перекочевка с вокзала на вокзал — современный вариант знаменитой шкатулки скупого, без конца перепрятываемой в страхе перед ворами.

Вместе с тем играют известную символическую роль и сами места, где советский Гарпагон прячет кубышку, — вокзальные камеры хранения. Вокзал — типичная пограничная и переходная зона. Ср. новеллу Ильфа и Петрова "Двойная жизнь Портище-ва" в цикле "Новая Шахерезада", где заглавный герой периодически преображается из совработника в нэпмана и обратно, передвигаясь по железной дороге из Москвы в деревню и из деревни в Москву, причем каждый раз окончательное оформление новой личности совершается на станции (вокзале): "В родную свою деревню... приезжал уже не мощный профработник, не борец за идею, не товарищ Портищев, а Елисей Максимович Портищев. На станции его ожидала пароконная рессорная телега..." И далее: "На [московский] перрон выходил уже не хозяйственный мужичок, а товарищ Портищев — стопроцентный праведник" [Собр. соч., т. I] 1 .

В отличие от фермы Портищева, центр другой жизни Корейко лежит не в иной местности, а в самой пограничной зоне — на вокзале, что можно понимать как знак потенциальности, нереализованности его второго бытия, как символ идеи лимба, где миллионер вынужден пребывать в ожидании падения большевиков. Это местопребывание сокровищ может интерпретироваться в том смысле, что Корейко все время как бы стоит одной ногой на дороге, ежеминутно готовый сняться с насиженного места, бежать, сменить личину, что он не раз и делает. Различие между уверенным в себе Портищевым, имеющим устойчивую базу в деревне, и Корейко, живущим беспокойно, "набегу", "на чемодане", наглядно указывает на изменения в стране, происшедшие между первым и вторым романами.

4//6

Человек в сандалиях был служащим, а служащие в Черноморске почти все одевались по неписаной моде: ночная рубашка с закатанными выше локтей рукавами, легкие сиротские брюки, те же сандалии или парусиновые туфли. Никто не носил шляп и картузов. Изредка только попадалась кепка, а чаще всего черные, дыбом поднятые патлы, а еще чаще, как дыня на баштане, мерцала загоревшая от солнца лысина, на которой очень хотелось написать химическим карандашом какое-нибудь слово. — Летняя экипировка советского служащего в 1929-1930 описана здесь довольно точно. Фотографии, литература, отчеты иностранных наблюдателей дают примерно те же детали. Многие ходят в рубашке без воротничка, с открытой шеей, с короткими или закатанными рукавами, иногда носимой навыпуск — это та рубашка, которую соавторы назвали "ночной". Кроме нее, обычны косоворотки — длинные, перехваченные чуть ниже пояса тонким ремешком, иногда с народной вышивкой вдоль ворота и нижнего края.

Знаменитая толстовка, которую в те годы носили представители всех классов — рабочие, профессора, бюрократы, поэты, партийные вожди, — представляла собой "соединение некоторых элементов военного костюма и „русской рубахи“", подпоясываемое поверх брюк. "Идешь по улице, едешь в трамвае, сидишь в театре — видишь людей в толстовках", — замечает летом 1929 журналист Б. Анибал. Культура толстовки достигла высокой степени развития. Наряду с массой простых и неказистых, обычно парусиновых толстовок, наблюдатели (особенно в более благополучные годы нэпа) отмечают немало толстовок "фантези" — льняных и шелковых, часто с красивыми вышивками. Распространены также разного рода блузы, френчи, пиджаки — обычно неярких цветов, без претензий на моду. Все это, как правило, чистое, но неглаженое. Некоторые носят поверх рубашки или толстовки узкий тупоконечный галстук-самовяз.

Женские чулки — только хлопчатобумажные (шелковые были анафемой). Типичная обувь — высокие сапоги, грубоватые бесформенные башмаки, парусиновые туфли, сандалии.

Головные уборы этого периода весьма точно характеризует М. Слонимский: "Мало кто ходит сейчас по России в мягкой шляпе. Преобладают кепки, картузы, форменные фуражки и другие различных фасонов шапки, иногда — хорошего качества, иногда — плохого, но сидящие на головах скромно и незаметно". "Поражаешься количеству висящих на учрежденческих вешалках форменных, с синей окантовкой, фуражек со значками разного рода инженерных учебных заведений", — говорит американский инженер. У мужчин популярны широкие, разлапистые кепки. На женщинах — по-разному повязываемые платочки разного цвета. Популярны пестрые среднеазиатские тюбетейки. Многие ходят с непокрытой головой. Бритье головы — известный стиль 20-х гг, который вместе с естественными лысинами создает необычайную частоту блестящих голых голов на тогдашних фотографиях.

В целом толпа посленэповских лет одета более чем скромно (если не считать некоторой пестроты, вносимой — в больших городах — нарядами приезжих из Средней Азии и с Кавказа). Иностранцы единодушно отмечают тягу к единообразию, в результате чего неопытному глазу почти невозможно различить людей по рангу и социальному положению: "Одежда как украшение или как способ выделиться здесь неизвестна", — удивляется один из иностранных гостей Москвы. "Представьте себе толпу, состоящую из одних бедняков", — говорит другой, но тут же замечает, что при всей неказистости одежды москвичи держатся свободно и с достоинством, имеют здоровый вид и бодрую осанку.

Вместе с тем, среди определенных слоев (молодежи, спецов, интеллигенции) наблюдается и в эти годы противоположное течение — повышенная требовательность к изяществу и фасонности одежды. Многие не боялись откровенно западной моды. На более вестернизированных русских можно видеть щеголеватую обувь (например, "краги бутылочной формы с ремешками, надевающиеся как голенища к башмакам"). В более пролетарской среде западный вид достигается, насколько возможно, отечественными средствами: "Французские каблуки, лакированные полуботинки и туфли, цветные галстуки, белые сетки „апашей", новейшие голубые, розовые, желтые, телесного цвета чулки, выутюженные брюки — молодое Иваново хорошо одевается... Умеренное франтовство, всецело определяемое новейшей фабрикой кооперации, „Скороходом", Ивановским гумом, магазином Ленинградодежды..."

Советских служащих, однако, эти тенденции затрагивали мало. Боясь за прочность своей работы, они тяготели к усредненному пролетарскому стилю, что диктовалось, среди прочего, мимикрией против хронической чистки. "Пролетарская наружность и одежда часто служат [лицам более высокого положения] для политических целей..." "В Москве буржуа маскируется под человека из народа. Это выравнивание по низу", — замечают в 1927 зарубежные наблюдатели 2 .

[VU: Ли pays des Soviets; А. Ветров, Современный костюм, КН 39.1926; Б. Анибал, На отдыхе, НМ 06.1929; Романов, Товарищ Кисляков, гл. 3 (Краги); Слонимский, Пощечина, 49; Л. Нитобург, Волжские города (Иваново), ТД 09.1929; Noe, Golden Days..., 24, 72; Rukeyser, Working for the Soviets, 17; Wicksteed, Life Under the Soviets, 64-65; Counts, A Ford Crosses Soviet Russia, 141; McWilliams, Russia in 1926, 25, 37; Oudard, Attrait de Moscou, 30-31; Viollis, Seule en Russie, 43; Beraud, Ce que j ’ ai vu a Moscou, 23, 40; London, Elle a dix ans, la Russie rouge!, 18; Eaton, Pionniers ou dements? 48; Daye, Moscou dans le souffle d’ Asie, 96, и др.]

4//7

Учреждение... называлось "Геркулес" и помещалось в бывшей гостинице. — Соавторы любят выдумывать имена учреждений, похожие одновременно на советские сокращения и на разные слова, "далековатые" от бюрократической сферы: ср. Умслопогас (ДС 30), КЛООП (одноименный рассказ).

В "Геркулесе" выделяется "лес", его специальность — ср. многочисленные тогдашние учреждения Кареллес, Северолес, более ранний Хлеболес (1918), Экспортлес, Цен-тролес и т. п. По наблюдению О. Ронена (устному), "Геркулес" созвучен также с сокращенными названиями совместных германско-русских акционерных обществ, начинавшимися с "Деру-" (Deutsch-Russisch: популярная в 20-е гг. авиакомпания "Деру-люфт", транспортное агентство "Дерутра", нефтяное "Дерунафт" и т. д.) или включавшими слог "гер" (например, "Русгерторг"). Заметим, что в "Геркулесе" работают немцы, вроде Г.-М. Заузе, который называет его "концерн „Геркулес"" [ЗТ 18].

Комический оттенок названию учреждения могла придавать также ассоциация с крупой "Геркулес", рекламируемой в тогдашней прессе. "Овсяные хлопья „Геркулес"" были популярны и много позже (автор хорошо помнит их вид и вкус). Иными словами, "Геркулес" лежит на пересечении ряда актуальных для того времени ассоциаций.

Создавая свой эпос о черноморском "Геркулесе", Ильф и Петров могли воспользоваться некоторыми фактами из недавней истории коммунального хозяйства Одессы и Москвы.

В 1921 г. Ильф семь месяцев работал счетоводом в мощной организации "Опродкомгуб", занимавшейся снабжением Красной армии и изголодавшегося после Гражданской войны населения города. Она располагалась "в гостинице „Большая Московская" на Дерибасовской... Дореволюционный путеводитель по Одессе описывает ее 75 „роскошно и комфортабельно обставленных номеров", с электричеством, подъемной машиной, отоплением и проч. Интерьер бывшей гостиницы был отлично известен Ильфу: финсчетный отдел трудился в бывшем гостиничном ресторане, где на расписных стенах „с ужасающими улыбками кувыркались менады, наяды и дриады“, а в заземленной „подъемной машине" помещалось бюро справок" [цитируем описание А. Ильф из $е кн.: ПО, 32; там же фотография одесской гостиницы]. Проработав в бывшей гостинице 7 месяцев, Ильф перешел в другое учреждение — на этот раз по литературному ведомству [там же, 29].

Интересное совпадение состоит в том, что гостиница под названием "Большая Московская" имелась и в Москве. В ней сняла номера и обосновалась организация " Карел лес ", имевшая, кстати, и одинаковый профиль с будущим учреждением в ЗТ: заготовку леса. Предприимчивые сотрудники "Кареллеса" развернули там бурные махинации в общесоюзном масштабе, кладя сотни тысяч рублей в свой собственный карман. Гостиничные номера служили им местом "роскошной жизни", которую покрывал подкупленный аферистами консультант Наркомфина. В конечном счете, коррумпированные кареллесовцы были разоблачены и отданы под суд. Обо всем этом подробно рассказывает Михаил Кольцов в фельетоне "В Большой Московской гостинице" [1927; см.: Кольцов, Избр. произведения, т. 1].

Как видим, в черноморской истории ЗТ отчасти отражены и московские факты: гостиничное прошлое учреждения, его лесной профиль. Но совпадает не все: скрыт факт совпадения имен гостиниц (в романе бывшая гостиница называется "Каир" [см. ЗТ//11]), неполное использование гостиничного здания (жулики из "Кареллеса" занимают не все здание, а лишь ряд комнат в действующей гостинице). Несмотря на путаницу в судьбе зданий и названий гостиниц, законно видеть в геркулесовских проделках аллюзию на дела, творившиеся в Москве, в "Большой Московской гостинице", чье название получило скандальную известность. Соавторам свойственно камуфлировать щекотливые события переносом из центра на периферию (ср., например, упоминание о сносе триумфальной арки в Старгороде как намек на снос Красных ворот в Москве, ДС 3//3).

4//8

...Швейцаром в фуражке с золотым зигзагом на околыше... — Серебряные и золотые галуны неизменно упоминаются в литературе как знак униформы швейцара. Ср.: "...швейцар технической конторы в фуражке с золотым галуном" [Аверченко, Черным по белому, 27]; "...разукрашенные галунами швейцары" в гостиницах и ресторанах [Н. Колесников, Святая Русь, 210]; галун, треуголка и медная булава как лейтмотивы министерского швейцара в "Петербурге" А. Белого и мн. др. Старик-швейцар в "Геркулесе", вне сомнения, служил еще в дореволюционной гостинице. Иностранный наблюдатель отмечает "воскресение многих элементов прошлого" в нэповской России, в том числе и золотые галуны, заново пришитые к мундирам швейцаров [Beraud, Се que j ’ai vu a Moscou, 41-42]. На рисунке Б. Ефимова изображен толстый длиннобородый швейцар в униформе, в фуражке с золотой ломаной линией вокруг околыша [подпись: — Мама, это царь? См 1928].

4//9

В Черноморске собирались строить крематорий... идея огненного погребения старикам очень понравилась... И вообще разговоры о смерти... стали котироваться в Черноморске наравне с анекдотами из еврейской и кавказской жизни и вызывали всеобщий интерес. — Диалог со швейцаром о "нашем советском колумбарии" перенесен в роман из рассказов о городе Колоколамске [Чу 09.1929]. — Кремация была в 1927-1930 новшеством и вызывала большой интерес общественности и прессы. "Огненное погребение" (название переводной книги Г. Бартеля, М., 1928) воспринималось как элемент рационализированной, машинно-конвейерной цивилизации Запада. В рассказе В. Инбер "Шведские гардины" (1928) изображен Берлин 20-х гг. с такими атрибутами, как неоновые рекламы, громкоговорители, стеклянно-стальные кафе, сверхсовременная мебель, которую изготовляет герой рассказа — рабочий, и крематорий, где заканчивается его земной путь. В стихах В. Ходасевича об умершем парижском рабочем: Сегодня в лед, а завтра в огонь — кремация также вписана в зловещую картину "европейской ночи".

В СССР первый крематорий был построен в 1927 на территории Донского монастыря и считался одной из туристических достопримечательностей новой Москвы: "Крематорий я видел, планетарий видел..."[Б. Левин, Хочу в провинцию, Ог 30.05.30]. Подробное описание работы московского крематория дано в очерке того же М. Кольцова "В гостях у смерти" [в его кн.: Конец, конец скуке мира]. В советском контексте кремация переосмысляется, перестает быть одним из символов бездушной, отчужденной от человека цивилизации; напротив, в ней видят удобный и гигиеничный вид массового обслуживания, стоящий в том же ряду, что ясли, фабрики-кухни и дома культуры. Именно в этом оптимистическом смысле следует понимать готовность геркулесовского швейцара отправиться "в наш советский колумбарий" (эскиз этого диалога со швейцаром см. в ИЗК, 193). Сожжению трупов придавалась и идеологическая значимость как rite de passage нового типа, призванному вытеснить церковную обрядность. В одном из тогдашних романов ставятся в один ряд строительство крематориев и разрушение храмов [Иринин, Теория беззащитности, 22]. "Крематорий — это зияющая брешь в стене народного невежества и суеверий, на которых спекулировали попы... Крематорий — это конец мощам нетленным и прочим чудесам. Крематорий — это гигиена и упрощение захоронения, это отвоевывание земли от мертвых для живых" [Д. Маллори, Огненные похороны, Ог 11.12.27]. В крематориях видели также элемент нового урбанизма, социальной унификации и рационального переустройства города. Фантазии о будущей Москве включали, например, такой пункт: "Все увеселительные сады сольются в единый парк культуры и отдыха; все кладбища будут заменены единым, равным для всех крематорием" [Н. Георгиевич, Проекты Москвы, Ог 17.06.28]. Журналисты описывали процесс сожжения трупа с энтузиазмом и со всеми технологическими подробностями, как могла бы превозноситься работа новой доменной печи. Выдвигались идеи (правда, едва ли доводившиеся до реализации) о превращении крематория в своего рода дворец огненного погребения, занимающий видное место в планировке города, о праздновании процесса сжигания иллюминациями: "Во время ритуала сжигания внутри и над крематорием будут производиться световые эффекты, видные на расстоянии нескольких километров". Пресса радовала население бодрыми подсчетами высокой пропускной способности и экономичности будущих печей [Крематорий в Ленинграде, КН 16.1927].

Свою пропаганду "огненного погребения" друзья кремации с помощью более или менее ловких поворотов мысли стремились заключить бодрой, жизнеутверждающей нотой в духе новой морали:

"А все-таки из двух способов погребения — старого или нового — мы выбираем третье: жить! Сожжение уж тем лучше закапывания в землю, что наглядно убивает все остатки уцелевших хоть каких-нибудь даже подсознательных иллюзий, сближает с жизнью. "Там" — нет ничего. Несколько фунтов чистого известкового порошка, водяные пары, бесследно уносящиеся ввысь. Здесь — все, иными словами, жизнь. Выйдем из гостеприимных стен наружу, пусть мороз восхитительно жжет щеки" (М. Кольцов; ср. с названием погребальной конторы "Милости просим" в ДС; курсив мой. — Ю. Щ ).

"Бегут трамваи. Идут экскурсии в музей Донского монастыря. Ревут фабричные трубы... Жить, полной грудью жить! А когда умрем — пусть отвезут нас в крематорий, чтобы, вместо зараженной кладбищами земли, всюду разлилась трепещущая радостью и молодой свежестью жизнь!" (Д. Маллори).

Кремация вливается между тем в ежедневный дискурс, к ней вырабатывается своего рода черно-юмористический подход, и само слово "крематорий", как о том прямо сказано в ЗТ, начинает звучать шуткой. "Вали в крематорий!" — кричат судье недовольные зрители спортивного состязания [Кассиль, Вратарь республики]. В созвучии с парадигмой "крематорий / ясли / фабрика-кухня" и т. д. (см. выше) в "Крокодиле" предлагается проект крематория, объединенного в единый цикл с дешевой столовой, где отравившийся плохим обедом прямо из-за стола доставляется в печь, каковая, в свою очередь, дает тепло для нарпитовской кухни [Кр 48.1927]. Свой отпечаток накладывает на кремационный юмор наступающая эпоха индустриализации, порождая вполне ожидаемые остроты о кампаниях за выполнение плана в крематориях, о соцобязательствах, обещаниях улучшить качество продукции, превысить контрольные цифры, досрочно выполнить пятилетку и т. п. [Кр 07.1930]. Вполне логично — ибо нивелировка человека, живого или мертвого, всегда была одним из классических приемов черного юмора— разрабатывается мотив обезличивания останков (ср., например, рассказ М. Зощенко "Через сто лет", о путанице с пеплом бабушки) и массовой утилизации пепла. Многие шутки тогдашних юмористов по поводу кремации, пепла, урн и т. п. (равно как и антирелигиозные остроты) на нынешний вкус звучат довольно бестактно, оскорбляя слух своей нарочитой развязностью, залихватской трактовкой темы 3 . В журналистском стиле бросается в глаза нарочито пренебрежительная презентация темы смерти, некое стремление уравнять ее с религиозностью, упадочничеством, буржуазной сентиментальностью, культом старины и другими "наследиями" изживаемого прошлого.

Мотив кремации (равно как и "золотой зигзаг" на фуражке швейцара) приобретает ассоциации с адским огнем в связи с демоническими чертами "Геркулеса" и других советских учреждений [см. ЗТ 11//4; ЗТ 15//6; ЗТ 24//15 и 16].

Вопрос огоньковской "Викторины": "44. Что такое колумбарий?" Ответ: "Помещение в крематории, где хранится прах сожженных" [Ог 18. 03.28].

4//10

"Чистка „Геркулеса" начинается". — Чистка партии и государственных учреждений — общесоюзное мероприятие по проверке кадров, одно из главных событий советской внутриполитической жизни в 1929-1930, "фильтр для классовых врагов" и "операция по переливанию крови". В ходе ее подлежали выявлению и наказанию, от простого выговора до исключения из партии и увольнения с работы, с одной стороны, лица с чуждыми социальными корнями (бывшие дворяне, коммерсанты, офицеры царской армии, крупные чиновники, сотрудники полиции, служители культа), с другой — всякого рода дурные работники и вредные элементы (" искажающие классовую линию ", бюрократы, разгильдяи, пьяницы, антисемиты, морально разложившиеся и проч.). Вычищаемые делились на три категории, определявшие возможности дальнейшего трудоустройства [см. ЗТ 35//13]. Многочисленные вакансии, освобождавшиеся в результате чистки, предлагалось заполнять так называемыми "выдвиженцами" — людьми безупречными в смысле рабоче-крестьянского происхождения (продолжая свою метафору о переливании крови, очеркист сравнивает выдвиженцев с красными шариками), но сплошь и рядом не имевшими нужной квалификации и опыта.

Кампания столь гигантских размеров не могла протекать полностью гладко и согласованно: в печати шла полемика между сторонниками более жесткого и более умеренного подходов к чистке. Во многих статьях и речах звучали призывы чистить всех "бывших" без разбора, занося их в черные списки и выдавая "волчьи билеты", ни под каким видом не допускать уволенных обратно на работу, гарантировать их полное отлучение от общества. В соответствии с этим взглядом пресса сочувственно сообщала о многих случаях весьма суровой чистки: например, офицер Красной армии исключается из партии за то, что тайно поддерживал контакт с отцом — торговцем и лишенцем; другой партиец вычищается за то, что устроил крестины ребенку; третий — за то, что оказался подпрапорщиком царской армии и сыном тюремного чиновника, и т. д. Вместе с тем раздаются и более трезвые голоса, призывающие "прежде всего оценивать работу, а не исходить только из социального происхождения", "не опошлять чистки, не превращать ее в погоню за делопроизводителями — племянниками попов". Один из руководителей чистки, известный чекист Я. Петерс пишет в "Правде", что "при таком подходе нам придется уволить половину специалистов". Эта сравнительно умеренная точка зрения теоретически возобладала в ЦК партии, который поддержал ее в ряде своих резолюций, что, однако, не могло ослабить энтузиазма в "погоне за ведьмами" на местах.

С внешней стороны чистка представляла собой занимательный, а порой и захватывающий спектакль, который на многие недели и месяцы вносил в будни советского учреждения дух детективного триллера. Чистили, по тогдашнему выражению, "с песочком " и даже "с наждачком". Заседания комиссий по чистке проходили открыто, сотрудников учреждения приглашали активно участвовать в допросе "подследственных" и в решении их судьбы. Некоторые заседания проходили публично — на улице, в сквере, на площади. Так "судили" знаменитого М. Е. Кольцова, чья биография обсуждалась всенародно, как пример идеальной советской жизни. С другой стороны, вызывало немалый интерес и страх обсуждение лиц сомнительной репутации. Для начала проверяемому предлагали рассказать о себе, а затем начинались вопросы, которые могли касаться любых моментов его биографии, политического лица и интимной жизни. Чем он занимался до 1917 г. и в Октябрьские дни? Был ли на фронте? Арестовывался ли до революции? Имел ли расхождения с партией? Пьет ли? Как осуществляет рабочую линию на вверенном ему участке работы? Что думает о Бухарине и правом уклоне, о кулаке, пятилетке, китайских событиях? Кто его тесть — частный торговец или член профсоюза? Правда ли, что у него личный автомобиль и хорошенькая жена из актрис? Каковы его производственные показатели? Почему он один из всех политических заключенных был освобожден деникинцами из Ставропольской тюрьмы? Венчался ли в церкви? Крестил ли сына? Что делал в плену? За кого вышла замуж его сестра? В рабочих аудиториях зрители не стеснялись в выражении личных чувств, и атмосфера в зале порой достигала большого накала: "Сыпалась лавина: „Помнишь? Расскажи-ка! Забыл небось? Не ты ли говорил? А кто продавал? Кто в 19-м, при Деникине, разлагал рабочие ряды, отговаривал от организации красногвардейских повстанческих отрядов? Кто выгнал больную жену с ребенком на улицу в мороз и снег ночью?./* Его бичевали, хлестали, стыдили. Ему напоминали его ошибки".

Столь живой интерес к чистке питался целым рядом причин, от элементарного любопытства и желания чем-то отвлечься от тягот повседневности до охотничьего инстинкта, злорадства и революционного фанатизма. Не на последнем месте стоял и такой традиционно русский мотив, как желание рассказать свою жизнь (многие докладывали о себе часами), а также не менее известная жажда русского человека отрешиться от лжи и скверны, исповедаться, покаяться в своих грехах перед "миром". У одной из проверяемых, сообщает очеркист, "лицо кипело предельной тревогой и предельным желанием ничего не утаивать и, если найдутся недочеты, очиститься от них". Одна новелла тех лет построена как взволнованный монолог работницы, рассказывающей комиссии по чистке и всем присутствующим о том, как она из жалкого забитого создания превратилась в полноценную строительницу социализма, сожгла иконы, научилась грамоте, вышла замуж... Особо драматичные допросы, когда судьба человека — быть исключенным или оставленным в партии и на работе — висела на волоске, приводили аудиторию в катартическое состояние слиянности со всемогущей и всеведущей Партией: "Я воспринимал и осознавал только одно, — пишет очеркист, — что и у меня, как и у других, отошли сейчас на задний план все повседневные дела, что мы, беспартийные, врастали сейчас в партию, почуяли свое органическое сродство с ней. Оказывается, она не отгорожена механически от каждого из нас, но живет и действует в каждом. Только в обычное время мы этого не ощущаем. Глубоко внутри каждого живет и происходит этот процесс. А теперь он прорвался наружу, и вот все мы чистимся, очищаемся от случайной накипи". Вряд ли подобные переживания имели место в "Геркулесе": чисто религиозные по своей сути, они были доступны лишь более простым душам, которым Партия заменила упраздненного Бога, а не мимикрирующим жуликам, как Скумбриевич и Полыхаев. [Пр 1929-1930; Пж 47.1929; Дм. Сверчков, В десятом часу, НМ 05.1930; Г. Еленин, Чистка наркоматов, Ог 30.06.29; Б. Кофанов, Трое из партгорода, НМ 03.1930; Н. Москвин, Рассказ о смелости // Н. Москвин, Встреча желаний.]

Хотя "острый" приступ чистки относится к 1929-1930, в "хронической" форме она была хорошо известна советским гражданам задолго до этого. В частности, вопросы о родственниках, о дореволюционной деятельности были необходимой частью любой анкеты с начала 20-х гг. и оказывали заметное влияние па служебную карьеру. Обычным делом были и допросы по политграмоте. Можно, таким образом, говорить и о "хронической" чистке, порождавшей такие явления, как мимикрия, сокрытие социального происхождения, доносы, отмежевание от родных и т. п., столь характерные для эпохи ДС/ЗТ.

Чистка широко отражена в журнальной юмористике тех лет, а также на эстраде, ярким событием которой был спектакль "Приготовьте билеты" (имеются в виду партийные билеты; см. также ЗТ 1//17), шедший в сезон 1929-1930 в Театре обозрений московского Дома печати. По словам современного рецензента, там были "выведены все возможные оттенки партийных и беспартийных объектов для чистки. Здесь и уклонисты, и оппортунисты, и люди с „гнойником", Петры Иванычи правые и левые, комчва-ны, дамы „просто", дамы „во всех отношениях", примазавшиеся городничие, Хлестаковы, Абдулины, Молчалины, Фамусовы, Хлоповы — классические и современные..." [Б. Гусман, цит. по: Уварова, Эстрадный театр, 188-190]; обратим внимание на характерный прием, идущий скорее всего от Ленина, — типизацию критикуемых сравнением с образами русской классики. "Машина требует смазки, а человек — чистки", — острят юмористы [Ог 10.12.30].

Записная книжка И. Ильфа содержит каскады юморесок и каламбуров о чистке: "Выдвиженщина"; "Чистка больных"; "Это была обыкновенная компания — дочь урядника, сын купца, племянник полковника"; "Романс: „Это было в комиссии / По чистке служащих""; "Оказался сыном святого"; "— Я, товарищи, рабочий от станка. — И тут не фабриканты сидят"; "— Вы марксист? — Нет. — Кто же вы такой? — Я эклектик. Стали писать „эклектик". Остановили. „Не отрезайте человеку путей к отступлению". Приступили снова. — А по-вашему, эклектизм — это хорошо? — Да уж чего хорошего. Записали: „Эклектик, но к эклектизму относится отрицательно"" и др. [ИЗК, 234, 269, 275, 286, 312].

Заметим кольцеобразное развертывание темы чистки: действие романа и судьба предприятия Бендера развертываются синхронно с чисткой, на ее постоянном фоне.

4//11

"...Долой заговор молчания и круговую поруку". — Призывом "Долой" начиналось бессчетное число лозунгов. Он синонимичен требованию "изжить" соответствующее явление [см. ЗТ 7//20] и употребляется, в общем, в тех же контекстах, хотя и с большей эмфазой: "Долой троцкизм", "Долой попов и кулаков", "Долой правых и примиренцев" [из первомайских призывов, Пр 04.05.29], "Долой войну империалистическую, да здравствует мировая революция", "Долой парадные переклички", "Долой излишнее увлечение социалистическими договорами", "Долой подхалимство", "Долой вековой религиозный дурман", "Долой пьяную пасхальную обжорку", "Долой елку", "Долой знахаря и бабку", "Долой нейтральность и аполитичность" и др. [КН 34.1929; Пр 12.05.29; КН 26.1929; Пр 21.04.28; Пж 45.1929; Пр 06.05.29; См 20.1926; Чу 05.1930, и др.]

Призыв бороться с молчанием и круговой порукой — постоянный спутник чистки. Из тогдашней прессы: "Нам уже приходилось отмечать факты круговой поруки и семейственности во время чистки"; "Круговая порука долгое время содействовала тому, что крупные политические извращения остались вне поля зрения советской общественности"; "При подготовке к чистке партии в ряде горъячеек отмечается круговая порука"; "Клеймим позором тех членов партии в Госбанке, которые видели искривления линии партии и молчали"; "Круговая порука, кумовство, семейственность" [наблюдается на ряде предприятий]; "Почему молчал омский „Рабочий путь“?". В других контекстах эти термины могли иметь и положительный смысл, например: "Установим круговую поруку за нашу гарантию" (лозунг на фабрике). [Пр 1929-1931; КН 19.1929.] 4//12 ...За своими столами уже сидели Сахарков, Дрейфус, Тезоименицкий, Музыкант, Чеважевская, Кукушкинд, Борисохлебский и Лапидус-младший. — Коллекция имен сотрудников "Геркулеса" приобретает различные оттенки на фоне предстоящей чистки.

Тезоименицкий (явно от "тезоименитства государя императора") вряд ли является пролетарским элементом.

Музыкант — еврейская фамилия по образцу Фамилиант, Диамант, Фабрикант и др.

Кукушкинд и Борисохлебский — имена, основанные на созвучиях. Первое — сочетание русского -ин (Кукушкин) с еврейским -инд (на манер подлинных фамилий такого рода, например, Лейкинд); ср. игру этими окончаниями в "Галкин, Палкин, Малкин, Чалкин и Залкинд" [ДС 31]); "Надькинд" [ИЗК, 195; видимо, идет от известного персонажа карикатур Евлампия Надькина, см. ДС 29//3]. Второе — сочетание "хлеба" с семинарской фамилией "Борисоглебский".

Лапидус — распространенная еврейская фамилия, вызывавшая (особенно с добавлением "младший") воспоминания частнокоммерческого плана. До войны в Ялте был детский пляж доктора Лапидуса. "Требуйте чернила Лапидусзона", — гласят рекламные плакаты эпохи нэпа. В фельетоне И. Ильфа "Как делается весна" приводится реклама "Встречайте весну в брюках И. А. Лапидуса", а в повести соавторов "Светлая личность" фигурирует фирма "Лапидус и Ганичкин".

Дрейфус, а также отсутствующий в данной сцене Адольф Николаевич Бомзе, также носят фамилии с коммерческими ассоциациями. Возможно, что весь набор имен сотрудников задуман как указание на их "прошлую деятельность". До революции в Одессе были крупный магазин одежды и тканей Бомзе и фирма "Дрейфус и К°" по экспорту хлеба. В "Пушторге" И. Сельвинского "фирма Дрейфуса" (та же самая или другая — мы сказать не можем) упоминается уже как часть нэповского пейзажа.

[Пляж Лапидуса — Каверин, Перед зеркалом, 44; Лапидусзон — Anikst, La Pub en URSS, 75; брюки Лапидуса — Ильф, Петров, Собр. соч., т. 5: 74; Лапидус и Ганичкин — т. 1: 441; Дрейфус — Чехов, письмо от 7 августа 1893, и там же, Сельвинский, Пушторг, 1.31; Бомзе — Прегель, Мое детство, 1: 65]. Происхождение фамилий "Чеважевской" и "Сахаркова" пока установить не удалось.

4//13

Вы слышали новость... Бухгалтер Берлага попал в сумасшедший дом. — Сходные имена, которые могли повлиять на выбор имени бухгалтера в ЗТ, — писец Бердяга в рассказе А. Аверченко и журналист Берлога (которого, кстати говоря, тоже отвозят в психбольницу, запеленывают в смирительную рубашку и сажают в одну комнату с тремя сумасшедшими) из советского приключенческого "сериала" [Аверченко, Роскошная жизнь, Ст 23.1912; Большие пожары, роман 25-ти писателей, глава Л. Леонова, Ог 30.01.27].

4//14

...Начался новый день, и кто-то из служащих уже впился молодыми зубами в длинный бутерброд с бараньим паштетом. — В ЗТ данный мотив встретится еще раз: "Рабочий день... начался, как обычно, ровно в девять часов... уже Лапидус-младший разинул рот на кусок хлеба, смазанный форшмаком из селедки..." [ЗТ 16]. В геркулесовских главах вторыми по частоте (после инфернальных) являются мотивы гастрономические. Нависающая тень чистки лишь подстегивает аппетит, с которым работники этого учреждения едят, пьют чай, закусывают как в отведенное для этого время, так и помимо него.

Чай, закуски, газета, обсуждение новостей, праздные разговоры, игры — типичное начало рабочего дня совслужащих, давно отмеченное юмористами: "Ну, собрались, конечно, сотрудники. Начались занятия — кто завтрак шамать стал, кто чаек попивает, а кто происшествия в газете почитывает" [Марк Слободкин, Не угодишь, Бе 21.1928]. Члены комиссий по чистке (так называемые "налетчики", или "легкая кавалерия", обычно из рабочих) имели обыкновение обходить учрежденческие комнаты и брать на заметку, чем кто занимается. В их записях отражаются те же привычки служащих: "Сотрудник Наркомтруда Захаров, прежде чем взяться за труд, беседует о разных делах... Консультант Вятич раскачивается перед работой длительной читкой газет..." [Г. Еленин, Чистка наркоматов, Ог 30.06.29].

4//15

Он мгновенно умножал и делил в уме большие трехзначные и четырехзначные числа. — Аналогичной способностью обладал, как известно, Павел Иванович Чичиков: "„Семьдесят восемь... по тридцати копеек за душу, это будет..." здесь герой наш одну секунду, не более, подумал и сказал вдруг: „это будет двадцать четыре рубля девяносто шесть копеек!" Он был в арифметике силен" [гл. 6]. У А. Чехова один из персонажей, человек сугубо деловой, "мог в одно мгновение помножить в уме 213 на 373 или перевести стерлинги на марки без помощи карандаша и табличек..." [Рассказ неизвестного человека].

4//16

— Последние телеграммы! Наши наступают! Слава Богу! Много убитых и раненых! Слава Богу! — Выкрики газетчиков начала войны, чей радостный тон не соответствовал кровавому содержанию, упоминают и другие авторы, ср.: "— Последние телеграммы! Три тысячи пленных! Наши трофеи!" [Кассиль, Кондуит]; "Визжали мальчики на бульварах: „Все переколоты!.. Убиты! погибли! взорваны!"" [Эренбург, Хулио Хуренито, гл. 13].

4//17

...он идет по улице — и вдруг у водосточного желоба, осыпанного цинковыми звездами, под самой стенкой находит вишневый, скрипящий, как седло, кожаный бумажник. — Фантазии о находимых на улице деньгах — давний мотив в связи с тематикой нужды, алчности, обогащения и т. п. Из "Тысячи душ" А. Ф. Писемского (1858, Ш.9): "Голова его замутилась: то думалось ему, что не найдет ли он потерянного бумажника со ста тысячами... " На этом мотиве основан рассказ А. И. Куприна "Миллионер". В драме Л. Андреева Жена Человека говорит: " Я на дорогу смотрела: не уронил ли кто-нибудь из богатых свой кошелек, но или его не роняли, или уже поднят кошелек кем-нибудь более счастливым, чем я" [Жизнь Человека, картина 2: Любовь и бедность]. Один из персонажей романа Л. Леонова "Вор" говорит: "Мне и во сне представляется... не находка саквояжа с биржевыми акциями в пустынном закоулке, как другим..." [Собр. соч., т. 3: 415]. Беспризорный Кирюша в повести И. Эренбурга "В Проточном переулке" "лежал тихонько и придумывал: бумажник на мостовой, гусь, повсюду огни горят..." [гл. 2]. Поднятый с тротуара бумажник и последствия этой находки — сюжет рассказа-притчи Тэффи "Вскрытые тайники". Из записной книжки В. Кина: "Его жизнь была скучна — он никогда не находил набитых деньгами бумажников..." [Кин, Избранное, 226]. Наконец, в остроумных, как всегда, стихах Дон-Аминадо читаем:

Опьянев, я иду, Неприкаянный бражник, Убежден, что найду Знаменитый бумажник, Что окажется в нем Миллион или вроде... Сосчитаю потом, Не спеша, на свободе!

[Весеннее безумие (1926)].

Внезапно разбогатеть, найдя бумажник, — типичная "русская мечта" (Russian Dream).

Во всяком случае, таков подтекст сатириконовской юморески "Пути к богатству". Четыре рисунка (худ. А. Юнгер) показывают оптимальный путь к благосостоянию в культурной мифологии немцев, американцев, французов и русских. Самыми остроумными представляются картинки "У американца" и "У русского". На первой юнец чистит сапоги у щеголеватого джентльмена: "Не было еще случая, чтобы американский миллиардер не начинал свою карьеру чистильщиком сапог. Это та печка, от которой всякий миллиардер танцует. Некоторые пытались искать богатство другими путями, но моментально разорялись". На второй бородатый человек в мужицкой чуйке ползает и шарит по земле, а другой удивленно за ним наблюдает: "— Что ты делаешь? — Бумажник ищу с десятью тысячами рублей. — Потерял, что ли? — Нет, я-то не потерял, но, может быть, кто-то другой потерял. — На этом русский и строит всегда план обогащения" [Ст 08.1912].

4//18

Он понял, что может сделаться счастливым наследником незнакомых ему богачей. Он почуял, что по всей стране валяется сейчас великое множество беспризорного золота, драгоценностей, превосходной мебели, картин и ковров, шуб и сервизов. Надо только не упустить минуты и побыстрее схватить богатство [и следующие два абзаца]. — Фигура грабителя-спекулянта, наживающегося на хаосе и анархии революционных лет, не раз отражена в советской литературе. Герой повести А. Н. Толстого "Похождения Невзорова, или Ибикус" (1924) после Февральской революции почувствовал, что "тут-то и ловится счастье... голыми руками, за бесценок — бери любое. Не плошать, не дремать... Если взяться умеючи — вагонами можно вывозить обстановки [разграбленных усадеб и брошенных особняков]" . Сходный персонаж — Йошка Арутюнов — выведен в романе Л. Никулина "Время, пространство, движение" (1933): "Сокрушительной силы катаклизм, землетрясение 1917 года потрясло состояния [сахарозаводчиков и других богачей], и Йошке только оставалось подбирать падающие миллионы" [т. 2: 21].

Он захватил большую квартиру... — Как и Корейко, герой А. Н. Толстого свои первые большие деньги добывает мародерством — разграбляет квартиру коммерсанта, убитого бандитами.

...и был немало удивлен, когда его арестовали. — Герой Л. Никулина в ходе своей карьеры не раз попадает в тюрьму: "Миллионер, нищий, арестант — арестант, нищий, миллионер — круги Йошкиной жизни" [т. 2: 20].

От мысли своей сделаться богачом он не отказался, но понял, что дело это требует скрытности, темноты и постепенности. — У А. Н. Толстого охотник за деньгами также переходит от юношеских безумств к зрелости и серьезному бизнесу: "Теперь он уже не гнался за титулами, не швырял без счета денег на удовольствия. Россия — место гиблое, так указывал ему здравый смысл". Он ждет удобного момента, чтобы урвать крупную сумму денег и уехать в Европу.

4//19

Корейко — работник по снабжению продовольствием. — Крупные аферисты, служившие в Гражданскую войну заготовщиками сырья, директорами по продовольствию, уполномоченными от синдикатов и проч., а ныне занимающие должности в банках и акционерных обществах, выведены в пьесе Б. Ромашова "Воздушный пирог" (1925): "Помните, Сергей Антипыч, как мы с вами спирт продавали в Проскурове? Было времечко... Есть что вспомнить... Помните, „якими мы с вами дилами на Украине ворочалы“?"

4//20

Залетаю я в буфет, / Ни копейки денег нет, / Разменяйте десять миллионов... — Из городского фольклора эпохи гиперинфляции (1921-1922). Иностранцы рассказывают о роскошных ресторанах, наполненных небритыми грязными личностями с пачками милллионов и миллиардов подмышкой, и о валяющихся на московских улицах бумажках в 10 миллионов, которые никто не подбирает. "Нищенка, которой я хотел было дать 50 тысяч, осыпала меня самыми грязными ругательствами" [G. Popoff, Sous l’etoile des Soviets, 1925, 139-141]. Другой каламбур на тему инфляции ("дай лимон") см. в ЗТ 10//1.

4//21

...Одним из наиболее удачных его дел было похищение маршрутного поезда с продовольствием, шедшего на Волгу. — Герой романа Л. Никулина крадет в 1916 четыре вагона медикаментов [Время, пространство, движение, т. 2: 18]. В газете "Гудок" в мае 1925 сообщалось о суде над расхитителями железнодорожных грузов, укравших в 1922-1923 целые вагоны сахара, табака, кожи и др. [Яновская, 77]. О счете на вагоны и поезда, характерном для "смутного времени" революционных лет, см. ЗТ 34//6.

Примечания к комментариям

1 [к 4//б]. Сюжет о Портищеве архетипичен. Для его создания соавторами могла быть использована фигура клерка Уэммика из диккенсовских "Больших ожиданий", раздвоенного на две несхожих персоны, из которых одна служит в лондонской адвокатской конторе, а другая ведет совершенно отдельное существование в пригороде, на лоне природы, в домике под названием "Замок", со стариком-отцом по прозвищу "Престарелый". В финале романа Ж. Жироду "Зигфрид и Лимузэн" смена национальности и имени спящего героя совершается в поезде, везущем его из Германии во Францию, в момент пересечения границы. В более общем плане мотив персонажа, имеющего вторую, никому из его окружения не известную, жизнь, широко распространен (можно вспомнить хотя бы толстовского бретера Долохова, укрывающего от посторонних взглядов старую мать и горбунью-сестру; некоторых героев новелл А. Конан Дойла вроде "Человека с рассеченной губой" и др.)

2 [к 4//6]. Что нарочитая скромность костюма служила для многих средством мимикрии, видно из юмористического рассказа о подготовке служащих к чистке: "Мы все пришли в рабочих одеждах — сапоги высокие, косоворотки там или потрепанные толстовки, а тов. Лунин даже достал откуда-то френч образца 1919 года" [Вл. Павлов, Чуждый элемент, ИР 23.03.29, раздел "Советский юмор"].

3 [к 4//9]. Как типичные образцы тогдашнего юмора на тему кремации приведем юмореску Ив. Пруткова "Старушка и тротуар" (подписи под рисунками художника Б. Антоновского):

Брела старушка через лед И вдруг — полет! Упала, Померла И сожжена того ж числа. Старушкин пепел вложен в урну... Потом Кошачьим сбит хвостом И помешал ноктюрну [т. к. стоял на крышке пианино и сбит оттуда]. На стол к супругу водружен, Но и супруг соседством раздражен: — Убрать! Чтоб не было и духу! Снесли на кухню бывшую старуху... Ах, после смерти нелегко: В старушку влили ...Молоко! Держать ее на кухне тесно. — Куда унес? — Да на чердак, известно... — Эге! — раздался бодрый голосок: — Да тут песок! — Какой подарочек! Песочком мы посыплем тротуарчик! Шел старичок по той дорожке, На пепел твердо ставя ножки, И угадать не мог, Кем он спасен от перелома ног!

[Бе 1928]

И стихотворение из ленинградского еженедельника "Бегемот":

НЕТ ПОКОЮ

Организовано общество развития и распространения идеи кремации в РСФСР — ОРРИК

(Вечерняя "Красная газета")

Умрешь — сожгут в один момент, На урне — имя. Очень мило. Никто не стащит монумент С твоей покинутой могилы. Никто не откопает труп, Чтоб саван снять с твоей особы И "честно заработать рупь" За цинк от сломанного гроба. Но вновь меня терзает страх! Не все достаточно культурны, И, может, кто-нибудь мой прах Нахально вытряхнет из урны. Он улетучится, как дым, Из угасающей печурки, А урну с именем моим Поставят в угол... под окурки!

[псевдоним — Буби; Бе 1928]

 

5. Подземное царство 

5//1

...Молодецкую харю с севастопольскими полубаками. — В ДС 8 говорится о "николаевских полубакенбардах" на лице Сашхен, супруги Альхена. Речь идет о моде на короткие, косо подрубленные бакенбарды, которые можно видеть как на портретах самого Николая I, так и на фотографиях офицеров — защитников Севастополя (в том числе молодого Льва Толстого). Офицерские полубаки ассоциируются с нагловатостью у Бунина [Новая дорога, гл. 1]. В романе В. Каверина "Исполнение желаний" (1935) наглый аферист и хищник Нево-рожин — достойная параллель к Корейко — носит "баки, подстриженные углом" [1.5.2].

5//2

...Скоробогачи... в шубках, подбитых узорным мехом "лира". — Подобная шуба упоминается в "Пушторге" И. Сельвинского: Я в шубе на точно подобранных лирах... / Увижу лирический беспорядок, с происхождения под строкой: ",,Лира“ — название зверя" [VI. 38; по изд.: Госиздат, 1929]. Иное объяснение дает Е. М. Сахарова: "Подстежка на суконных мужских шубах — черный натуральный мех с узором в виде маленьких белых лир" [Комм.-ЗТ, 472]. Первый источник ввиду своего если не прямо авторского, то по крайней мере подконтрольного автору происхождения, видимо, более достоверен. Впрочем, вопрос остается открытым.

5//3

Слово "гражданин" начинало теснить привычное слово "товарищ"... — Примета начала нэпа: "Слово „товарищ" исчезло из обихода, его оставили для высших сфер и для парадных случаев. Бывшим „товарищам" дали белый хлеб, но за это их разжаловали в „граждан". Нищенка на углу Столешникова переулка, оперируя, как вывеской, гнойным младенцем, вопила: „гражданинчик, явите милость!.."" [Эренбург, Рвач: Глава о фраках]. "Если толкают, говорят: — Извиняюсь, гражданин. "Товарищ", видимо, исчез из обращения. Но неужели с „товариществом" исчезло и хамство?" [Шульгин, Три столицы, 82]. Горы разного товарищу / Гордо смотрят из витрин. / Вместо старого "товарища" / Входит в моду "господин" [В. Лебедев-Кумач, Тоже "сменавех", Кр 1922; цит. покн.: Стыкалин, Кременская, Советская сатирическая печать].

5//4

Над городом стоял крик лихачей, и в большом доме Наркоминдела портной Журкевич день и ночь строчил фраки для отбывающих за границу советских дипломатов. — Оживление дипломатической и внешнеторговой деятельности в 1921-1922 отражено в "Рваче" И. Оренбурга, где герои лихорадочно ищут назначений в заграничные полпредства и миссии. Там же читаем о возрождении фрака:

"Фраки! Задумывались ли вы когда-нибудь, уважаемые читатели, соучастники грандиозной эпопеи... над судьбой этих маскарадных вериг, над птичьим костюмом, обязательным для дипломатов и лакеев...? Они исчезли в семнадцатом году наравне с другими вещами, большими и малыми, с „народолюбием“ интеллигенции, с фельетонами „Русского слова", с территориальным пафосом „единой и неделимой". Прошло четыре года, каких, читатели!.. В один будничный день появился крохотный декретик, несколько строк под заголовком „Действия и распоряжения правительства Р.С.Ф.С.Р.", и тотчас же чудодейственно из-под земли выскочили эти живые покойники, более долговечные, чем многие иные, большие и малые вещи... Они не превратились ни в пыльные тряпки, ни в вороньи пугала. Поджав осторожно свои фалды, они пересидели безумье и вдохновенье. Они появились в тот самый день, когда несколько строчек милостиво амнистировали их" [Глава о фраках. Об изумлении, вызываемом возрождением фрака, см. также: Булгаков, Столица в блокноте (1922), Ранняя неизвестная проза, 54].

Журкевич — портной Наркоминдела, обслуживавший видных советских дипломатов. "В его пальто Розенгольц оставил Англию; в его брюках Чичерин сидел напротив Ллойд-Джорджа" [из репортажа в Чу 05 Л929]. О возродившихся в эти же годы лихачах рассказывает В. Катаев:

"Иногда в метели с шорохом бубенцов и звоном валдайских колокольчиков проносились, покрикивая на прохожих, как бы восставшие из небытия дореволюционные лихачи... У подъезда казино тоже стояли лихачи, зазывая прохожих: — Пожа, пожа! А вот прокачу на резвой!.. — Их рысистые лошади, чудом уцелевшие от мобилизации гражданской войны, перебирали породистыми, точеными ножками и были покрыты гарусными синими сетками, с капором на голове, и скалились и косились на прохожих..." [Алмазный мой венец].

5//5

— А кой тебе годик? — Двенадцатый миновал, — ответил мальчик. — Переиначенная цитата из "Крестьянских детей" Н. Некрасова: —А кой тебе годик? — Шестой миновал. Стихотворение издавна приспосабливалось юмористами, например: Откуда товарец? С толкучки, вестимо. / Отец мой ворует, а я отвожу [М. Тименс, Мужичок с ноготок, См 42.1926].

5//6

Мы будем продавать открытки с видами строительства... — История строительства гидростанции в "небольшой виноградной республике" — отголосок "среднеазиатских панам", о которых много писали в конце 20-х гг. Грандиозные проекты каналов и плотин, стоившие сотни тысяч, часто завершались скандалом и судебными процессами. Вокруг строек, как правило, развертывалась рекламная шумиха, отражением которой является афера с открытками в ЗТ. Провал чаще всего объясняли вредительством буржуазных "спецов", кампания против которых достигла апогея в 1928-1930 (так называемое "Шахтинское дело" и "процесс Промпартии"). Намек на эти события можно усмотреть в словах "показательные процессы" (см. ниже); в остальном данная тема соавторами не упоминается, и неудача строительства у них представлена как дело рук отдельного лица — афериста Корейко. [См.: М. Враз, Больные места "спецства", НМ 08.1928,146-147 и др.] Соавторы следуют здесь своей обычной тактике, отражая неприглядные и щекотливые явления в уменьшенном виде, отъединенном от "подлинной" советской действительности (ср., например, трактовку коллективизации [ЗТ 25//8], чистки [Введение, раздел 1].

В журналистике и в литературе тех лет нередко обличаются хозяйственники, транжирящие государственные средства на украшения и рекламу. М. Кольцов сообщает, что в Иваново-Вознесенске были затрачены десятки тысяч рублей на выпуск трехпудового парадного альбома. В "Растратчиках" В. Катаева недалекий председатель уиспол-кома покупает у жуликоватого распространителя тираж брошюры по свиноводству на деньги, предназначенные для ремонта "мостив и шляхив" [Кольцов, В знак почтения (1926), Избр. произведения, т. 1; Катаев, Растратчики, гл. 8].

5//7

Александр Иванович... одним взглядом оценил живописность порфировых скал... [Фотографы]... спрятались под черные шали и долго щелкали затворами. — Реминисценции из Пушкина: Под свод искусственный порфирных скал [В начале жизни...] и Гляжу, как безумный, на черную шаль... [Черная шаль].

5//8

И долго еще после этого памятного вечера в ущелье под открытым небом шли показательные процессы. — Фраза построена по схеме, восходящей, среди прочего, к Гоголю: "И долго еще пьяный Каленик шатался по уснувшим улицам..." [Майская ночь]; "И долго потом, среди самых веселых минут..." [Шинель]; ср. ЗТ 13//20. Соавторы употребляют этот штамп не раз, ср.: "И долго еще сидели они в траве, чихая и отряхиваясь" [ЗТ 7]; "И долго еще странный человек не вставал с земли, всматриваясь в темноту" [ЗТ 36]. Характерным для соавторов "сопряжением идей" являются "показательные процессы" под чарующим среднеазиатским небом.

5//9

Под нажимом государственного пресса трещит финансовая база и Лейбедева, и Пьятницы, и владельцев музыкальной лжеартели "Там бубна звон". — Неоднократные упоминания " лже-артелей" и "лжеинвалидов" у соавторов имеют в виду маскировку частников и спекулянтов под артели и кооперативные предприятия. "В эпоху нэпа всяких лжекооперативов было множество. С откровенностью, кажущейся теперь невероятной, кооперативной вывеской прикрывалось процветающее частное предприятие Л. В. Вольфсона" [Чуковский, Литературные воспоминания, 216]. "Иногда частники прикрываются видимостью артели или кооператива, и, например, популярная аптека на Никольской называется „Аптека общества бывших сотрудников Феррейна". Потом исчезнет и этот фиговый листок, но еще долго москвичи будут называть аптеку именем Феррейна, от которого осталось только одно это имя..." [Гладков, Поздние вечера, 23]. Лейбедев, Пьятница — каламбурные фамилии евреев-нэпманов [см. ЗТ 15//12]. Лебедев, Воробьев и Соловьев принадлежали к числу распространенных еврейских фамилий.

"Там бубна звон" — слова припева из романса "Все сметено могучим ураганом" [см. ДС34//7].

5//10

Он вынул из стола заранее очищенную сырую репку и, чинно глядя вперед себя, съел ее. — Эта черта Корейко (а также Портищева в "Новой Шахерезаде", см. ЗТ 4//5) взята у Гудковского редактора И. С. Овчинникова, который, "завтракая излюбленной своей репой или морковью, напрасно пытался унять своих подопечных" [А. Эрлих, Начало пути // Воспоминания об Ильфе и Петрове]. "Работники четвертой полосы — Овчинников со своей репкой...",— вспоминает Б. Петров, удивляясь, как "скучный Овчинников" уживался со своими веселыми молодыми сотрудниками [Мой друг Ильф]. Здоровые привычки, однако, помогли "скучному Овчинникову", начавшему работать еще до революции, намного пережить своих блестящих сотрудников и оставить о них воспоминания [см. в кн.: Воспоминания о Ю. Олеше].

 

6. Антилопа-Гну

6//1

Все в Автодор! — Автодор (Общество содействия развитию автомобильного транспорта, тракторного и дорожного дела) существовал в 1927-1935. Организовывал агиткампании и работы по улучшению и прокладке дорог, лотереи и диспуты ("Автомобиль или телега?"), авто- и мотопробеги. Его название было одним из символов современности и прогресса: по словам М. Кольцова, в СССР каждый ребенок "знает, что такое режим экономии, Чемберлен, ячейка, Октябрины, пинг-понг, учком, Шанхай, викторина, Автодор, культшефство, баскетбол".

Средства информации призывают население помогать Автодору и вступать в его ряды. В честь Автодора слагаются стихи и песни. Демьян Бедный рисует согнувшегося в три погибели мужика в лаптях, мимо которого проносится стосильно-моторный / автомобиль автодорный с хорошенькой комсомолкой за рулем. Поэт бросает деревне клич: Ех вы села, деревушки, / Избы черные, / Запузырю вам частушки / Автодорные!

В. Маяковский, соблазняя читателя образами автомобильной цивилизации, агитирует за участие в лотерее Автодоровой [ср. ДС 24]. Н. Асеев славит "автомобильного мессию" упругими строфами: Пусть там, где лишь филин ухал /во мгле трясины, / шуршит хорошо и сухо / прокат резины. // Пусть каждому станет дорог, / как голос близкий, / гудок и знакомый шорох / сквозь пыль и брызги. // Чтоб нам бы не тише ехать / вдаль, без задора, / пусть всюду звучит, как эхо, / зов Автодора! [Кольцов, Сановник с бородой, Избр. произведения, т. 1; Пр 05.04.29; Маяковский, Рассказ одного об одной мечте; Асеев, Дорога, МГ 02.1929].

6//2

Железный конь идет на смену крестьянской лошадке. — Метафора "железный конь" столь же стара, как железные дороги и поезда. Она подробно развита в "Уолдене" Генри Д. Торо (1854): "Я слышу, как раскатывается по горам громоподобный храп железного коня, сотрясающего землю копытами, изрыгающего из ноздрей огонь и дым", — так описывает он локомотив, проносящийся через сельскую местность [глава "Звуки"].

Выражение "стальной конь" повторяется в советское время в бесчисленных стихах, песнях, агитброшюрах, плакатах, фильмах, в названиях колхозов и совхозов. "Стальной конь" (автомобиль, трактор, поезд, самолет...) vs. "крестьянская лошадь" — одна из наиболее затертых антитез в агитпропе, бытовавшая в трех версиях: "физическая конфронтация машины и лошади", "историческая смена лошади машиной" и "риторическое сравнение машины и лошади".

Первая версия прямо отражала реальность российских дорог 20-х гг., на которых крестьянский скот еще чувствовал себя спокойно и не спешил уступать дорогу транспорту:

"Признаюсь вам откровенно, — пишет американский автомобилист, проехавший по СССР летом 1929, — что едва ли не наибольшим бременем на моей совести являются те мириады лошадей, которых я напугал своей машиной. Еще и сейчас, в номере московского "Гранд Отеля", встают передо мной видения: лошади и телеги, резко сворачивающие с дороги на поле, и их возницы, сжимающие вожжи с мрачной решимостью стоять насмерть; лошади, вместе со своим грузом и хозяином низвергающиеся вниз с крутой придорожной насыпи; лошади, встающие на дыбы и пятящиеся в ров, будто перед лицом какого-то ужасного рока; лошади, улепетывающие через поля вместе с прицепленными к ним плугами и боронами; лошади, крутым поворотом опрокидывающие возы с сеном, камнем или зерном; лошади, дрожащие всем телом, которым возница прикрывает глаза тулупом, одеялом или рукой" [Counts, A Ford Crosses Soviet Russia].

Две первые версии, "конфронтация" и "смена", сочетаются в есенинском образе рыжего жеребенка, скачущего за поездом: Милый, милый, смешной дуралей, / Ну куда он, куда он гонится? / Неужель он не знает, что живых коней / Победила стальная конница? [Сорокоуст]. Их же находим в стихотворении Г. Гейне "Лошадь и осел" (1853), где трогательный (" белый и длинношеий ") мерин смотрит на проносящийся мимо фермы поезд и предвидит свое вытеснение машиной. В "Уолдене" Торо сопоставления поезда с лошадью нет, но тема отмирания под воздействием железной дороги некоторых элементов старого пастушеского хозяйства (как, например, профессии скотогонов) уже намечена.

Сравнительные достоинства конного экипажа и автомобиля были популярной темой обсуждений у европейцев начала XX столетия. Как о том свидетельствует специальная главка эпопеи Жюля Ромэна "Люди доброй воли", конь и автомобиль в разговорах обывателей сравнивались со всех сторон: утилитарной (поломки автомобиля и вывихи ног лошади; несчастные случаи при том и другом видах передвижения; когда и где хороша и нужна быстрота, и т. п.), эстетической (машина как "карета, у которой чего-то недостает спереди"; что из двух больше портит воздух, и т. п.), гуманитарной (извечное противопоставление "жизни" бездушной машине), сентиментальной (ассоциации конной езды с детством и ancien regime) и др. [кн. 3: Детская любовь, гл. 12].

В советской риторике 20-х гг. встречаются примеры всех трех разновидностей.

Конфронтация коня и трактора: "Останавливаются, как вкопанные, пугливые деревенские лошаденки. Они расширенными от ужаса глазами всматриваются в надвигающееся им навстречу невиданное чудовище и вдруг со всех ног кидаются в канаву" [А. Гарри, Дорогу автомобилю // А. Гарри, Паника на Олимпе]. В среднеазиатском, "турксибском" варианте роль лошади отдается верблюду, глядящему на поезд, нюхающему рельсы и т. п. [кадры из фильма "Турксиб", КН 32.1929]. Смена лошади стальным конем: "Ленинский завет — пересесть с убогой крестьянской клячи на лошадь машинной индустрии — осуществляется"; "Вы помните толстовского Холстомера? Его вытесняет Форд" [Пж 18.1930; А. Зорич, Русская душа // А. Зорич, Рассказы]. Сравнение живого и стального коня, с предпочтением второму: "Вы восхищаетесь Холстомером — меня не меньше восхищает Фордзон, великолепное создание ума и рук человека. Он в один день вспахивает поле, на котором целую неделю топтались бы, обливаясь поэтическим потом, эти ваши милые брюхатые лошаденки старой России! Я нахожу такую же волнующую прелесть в шуме мотора, какую вы испытываете, слушая, как ржет жеребенок в ночном" [Зорич, там же].

6//3

Автомобиль — не роскошь, а средство передвижения! — Вопрос о том, что такое автомобиль — роскошь или предмет первой необходимости, — дебатировался еще до революции: "Автомобиль все еще составляет до известной степени предмет роскоши", — пишет инженер И. Юровский в "Ниве" [Предшественники современного автомобиля, Ни 10.1912].

Вполне естественно, что вопрос этот всплыл и в советскую эпоху. Ряд критиков утверждал, что автомобиль — буржуазный экипаж, ненужный трудовому народу. Перевес, однако, получает мнение, что "из предмета роскоши, которым автомобиль был еще 10-15 лет назад, он теперь начинает превращаться в предмет первой необходимости" [Безбожник у станка 11.1926; цит. по: Брикер, Пародия и речь повествователя...]. Один из активных пропагандистов автодела Н. Осинский заявляет: "Наша задача — за 10-15 лет посадить на автомашину каждого рабочего и крестьянина СССР". Критикуя крестьянство, которое "боится большого налога на автомобиль как на роскошь", он выдвигает лозунг "Автомобиль для всех" [Автомобилизация СССР]. Эти идеи разделяет и А. Гарри: "Автомобиль в нашей стране становится предметом широкого потребления, острейшая потребность в нем ощущается так же сильно, как, например, потребность в обуви, в готовых костюмах, в пуговицах, ложках или подтяжках" [Паника на Олимпе].

Что касается самой фразы "Автомобиль — не роскошь, а средство передвижения!", то ее образцом послужила, видимо, известная реклама парикмахерских: "Одеколон — не роскошь, а гигиена". В фельетоне Ильфа и Петрова "Пытка роскошью" (1932) говорится о подмосковной парикмахерской, на которой висит "обыкновенный клич: „Одеколон — не роскошь, а гигиеническое средство**". В одном из рассказов об эпохе нэпа приводится вывеска: "Культурная парикмахерская. Употребляйте одэколонь. Одэколонь не роскочь, а гигиена" [Н. Е. Русский, Янтарное ожерелье, Возрождение, 53.1956: 60]; то же — в ИЗК, 275.

Применение этой парикмахерской формулы к автомобилю уже наметилось в разговорном юморе эпохи ЗТ: "„Автомобиль — не роскошь, а гигиена**, — говорил нам чебоксарский парикмахер" [Л. Кассиль, Розыгрыш скоростей, КН 17.1930]. В задорно-шутливом контексте, с вероятной ориентацией на одеколонную рекламу, звучит этот штамп в речи энтузиаста автодела: "Автомобиль в реконструктивный период не роскошь, а необходимость" [К. Клосс, Школа шоферов, ТД 04.1930]. Употреблялась эта формула и в серьезном тоне — например, в "Правде", среди рабочих корреспонденций на бытовые темы: "Удобства не роскошь, а необходимость" [Пр 27.12.29; указал К. В. Душен ко].

6//4

Они [газеты] довольно часто сеют разумное, доброе, вечное. — Из стихотворения Некрасова "Сеятелям": Сейте разумное, доброе, вечное! / Сейте! Спасибо вам скажет сердечное / Русский народ... Строки эти были любимым лозунгом либеральной интеллигенции. "Сколько слов о добром и вечном сыпалось вокруг меня; сеялись семена; я был ими засыпан", — вспоминает А. Белый [На рубеже..., 10]. Традиция их иронического применения восходит к сатириконовцам (см., например, А. Аверченко, "Стихийная натура", Ст 08.1913 и др.) и продолжалась в советской журналистике (см. список "Выражения фельетониста" в записной книжке Кина: В. Кин, Избранное, 219).

6//5

Остап... прочел экипажу "Антилопы" заметку об автомобильном пробеге Москва—Харьков— Москва. — Автомобильные пробеги были заметным и популярным событием уже до революции: в 10-е гг. они носили спортивный и военизированный характер и проводились силами армейских офицеров, иногда под эгидой царского двора, как пробег Петербург — Ковна (Ковно) — Гродна (Гродно) — Минск — Москва — Петербург, с высочайшим смотром в Петергофе [см. Ни 26.1912].

В 20-е гг. были популярны разные виды "покорения пространства" с агитационной целью: лыжные, автосанные и аэросанные пробеги, пешие путешествия [см. ЗТ 1//4], так называемые "большие советские перелеты" [см. ЗТ 8//28] и др. Среди прочего, возобновилась и мода на автопробеги, отражающая растущий интерес в обществе к современным средствам передвижения. Проезд машин окружался невиданной помпой с мобилизацией всего местного населения, встречавшего автоколонны лозунгами, потоками приветствий и приношений. Практическим поводом для этих мероприятий было испытание импортных машин в условиях никуда не годных в те годы отечественных дорог. Испытывались на выносливость также старые, подержанные машины: стоит ли их чинить или отдавать на лом? [см.: На старых автомобилях, Ог 19.08.28]. Но едва ли не более важной целью пробегов была пропаганда нового стиля жизни, демонстрация роста и успехов страны. С большим торжеством проходили пробеги первых автомашин советского производства [см. Ог 02.02.25, Ог 24.07.27 и др.]. Участники пробегов проводили митинги и встречи, популяризуя Автодор, вербуя в него местное население и ратуя за улучшение дорог. Летом 1929 пресса сообщает о целом ряде автопробегов: Москва — Нижний Новгород (22 автомобиля и 15 мотоциклов), Москва — Сергиев Посад — Москва (5 автомобилей, 1 мотоцикл), Москва — Тула — Воронеж — Харьков — Курск — Орел — Москва (4 машины) и др. Некоторые пробеги проводились с участием дружественных СССР иностранцев (совместный пробег с немцами в 1925). В. Шкловский в своем очерке "Проселок "(1928) зарисовывает автопробег, сходный с описанием в ЗТ как по маршруту (Москва — Харьков — Ростов), так и по сопутствующим обстоятельствам. Приведем выдержки из него, выделяя курсивом совпадения с ЗТ. (Обратим попутно внимание на нарочитую, как кажется, стилизацию этого опуса под поспешное, серое "репортажное" письмо: так и кажется, что пишет не автор "Гамбургского счета", а безымянный газетчик.)

В пробеге участвуют машины "паккард", "агеа", "адлер", "аде", "рено", "пирс-арроу", "мерседес", "линкольн", "фиат", "татра" и др. (в ЗТ — два "паккарда", два "фиата" и один "студебеккер", т. е. речь идет о мероприятии гораздо более скромных размеров). Путь пролегает через сильно пересеченную местность: ухабы, колдобины, моря грязи, пыль; отсутствие знаков, перегруженность машин приводят к тому, что многие из них сбиваются с пути, ломаются и отстают. Отставшим стоит больших трудов найти и нагнать свою колонну,) ибо:

"Дорога рассучена и растрепана, как шерстяная нить. Здесь нет дороги, а есть одно только направление. Дорогу ищет себе каждый сам... Едем по следу, оставленному автомобилями, по мягкой степной дороге. Временами казалось, что сбились, но труп большой черной с белыми пятнами собаки нас обрадовал [sic!]. Значит, здесь проезжали наши".

Участников автопробега горячо встречают местные жители:

"В городе [Чугуеве] нас приветствовали целая расставленная шпалерами дивизия и население, бросавшее в нас цветы и свертки с орехами... [В Славянске] густые шпалеры народа нас приветствуют. Желтые от солнца, серые от пыли стоят ряды детей. Их сотни и тысячи, они приветствуют нас дружными дробными аплодисментами. Нам бросают цветы, цветы. В цветах записки. Тут и приветствия от женщин с подробными адресами писавших, и обстоятельные послания организованных кустарей с изложением значения автомобилизма, и краткие указания — не давите кур, и запросы пионеров — что делают пионеры в Москве. Смеемся в пыли и радости. На углу стоят люди с дынями и бросают аккуратно по дыне в машину. Бросают ветки слив... [Штеровка:] Ворота с надписью на всех языках „Добро пожаловать**. И все увито дубовыми листьями [в ЗТ: хвойными гирляндами] 1 . И сразу за воротами работницы приветствуют нас аплодисментами".

В отличие от романа, где сценой действия служит сравнительное захолустье, маршрут реального пробега проходит через крупные индустриальные центры:

"Трубы на горизонте. Считаю — их тридцать... Это — Славянск. Пахнет химией, пылью и промышленностью... К раннему вечеру видим трубы Артемовска. Машины строятся вокруг огромного бетонного памятника т. Артему в ложно кубическом духе... Штеровка — это почти построенная станция для электрификации Донбасса".

О лозунгах, митингах и речах очеркист ничего не говорит, но упоминает обеды и прочие приметы гостеприимства.

"Под Изюмом нагоняем свою колонну, она здесь обедала... Идем ночевать в общежитие металлистов... Пили чай в Парпите... Обед нам изготовлен на верхнем этаже станции".

Назойливый интерес местных энтузиастов к маркам машин и к участникам пробега, юмористически представленный в романе, отмечен и в очерке:

"Инерция навыков у людей такова, что с нас кто-то решил снять анкету: какой марки машины, сколько сил, кто водители, кто механик, где строилась машина. Анкета сия испортила впечатление от Штеровки... [В целом] результаты пробега значительны... [хотя] дорога всем далась тяжело" [Шкловский, Гамбургский счет, 185-192].

6//6

Первое: крестьяне приняли "Антилопу" за головную машину автопробега. Второе: мы не отказываемся от этого звания... Совершенно ясно, что некоторое время мы продержимся впереди автопробега, снимая пенки, сливки и тому подобную сметану с этого высококультурного начинания. — О сценах, когда невовлеченный в "политику" персонаж непроизвольно оказывается в положении вожака (как чаплиновский бродяга, с флагом в руках возглавляющий шествие рабочих в "Новых временах") [см. Введение, раздел 3].

Ильфу и Петрову был, несомненно, знаком очерк Джека Лондона "Two Thousand Stiffs" (печатавшийся по-русски в 1913-1927 не менее семи раз, под названиями "Две тысячи бродяг", "Армия генерала Келли", "Две тысячи хобо" и даже "Две тысячи стиф-фов"), о котором напоминают отдельные детали в ЗТ 6-7. В нем описывается поход на Вашингтон большого отряда безработных в 1894. Участники похода передвигаются на судах по реке, причем экипаж первой лодки во главе с самим Джеком Лондоном, состоявший, по эвфемистическому выражению очеркиста, из "неисправимых индивидуалистов" , далеко опережает остальных. Выставляя американские флаги, лодка присваивает себе все лучшее из провизии, заготовленной прибрежными жителями для флотилии демонстрантов. Чтобы пресечь пиратские действия самозванцев, вожак "стиффов" Келли посылает по берегам верховых, в результате чего значительно ухудшаются отношения экипажа головной лодки с населением. (За указание на источник и присылку текста благодарим М. В. Безродного.)2

Некоторые места в ЗТ перекликаются с мотивами очерка Джека Лондона. Бендер рассчитывает снимать "пенки, сливки и тому подобную сметану с этого высококультурного начинания" — в очерке поведение головной лодки три раза характеризуется как снимание сливок (skimming the cream). Несколькими главами позже Бендер неодобрительно отзовется о плане Паниковского действовать "под покровом ночной темноты" [ЗТ 12] — в описании похода безработных есть фраза "under the cloak of darkness".

Знаменитые главы ЗТ об автопробеге — не единственный в 20-е гг. сюжет, где частные лица пристраиваются к государственному автопробегу для решения личных задач. Этот же — в широком смысле — мотив разрабатывается в рассказе М. Тарловского "Пробег":

Старик приезжает из деревни в город к сыну и тяжело заболевает; врачи говорят, что надо готовиться к худшему. Умирающий требует, чтобы его похоронили дома, на Смоленщине, и сын начинает загодя готовиться к перевозке тела и к похоронам. Но транспортировка будет стоить таких денег, каких у молодых нет и не предвидится. Положение кажется безвыходным, когда работающий в Автопромторге друг сообщает сыну, что на ближайший вторник назначен "исторический пробег на машинах советского производства" с остановками в ряде городов, включая Смоленск. Можно спрятать ящик с телом в одну из машин под видом груза и доставить покойника домой благополучно и даже с некоторой помпой. Есть, однако, одно затруднение: для успеха нужно, чтобы папаша скончался ко вторнику, а врачи предсказывают, что конец наступит в среду. Сыну и невестке приходится рассказать обо всем умирающему, и тот добровольно вызывается принять большую дозу сердечных порошков, чтобы ускорить конец. С сердечной мукой и угрызениями совести дают молодые старику лекарство; вскоре наступает смерть, и в назначенный час автоколонна со спрятанным в ней телом торжественно стартует — но не во вторник, а в четверг, поскольку "отложили-таки пробег сукины дети" [Ог 24.07.27].

6//7

Ввиду наступления темноты объявляю вечер открытым. — Бюрократическая формула: объявлять заседание (митинг и т. п.) открытым или закрытым "по случаю" или "ввиду" того-то, "в связи" с чем-то и т. п. Ср.: "...по случаю учета шницелей столовая закрыта навсегда" [ЗТ 2//4]. Применение бюрократического языка к природе — оживленно разрабатывавшийся сатирический прием, ср., например, фельетон Н. Адуева "Похвала бюрократизму" (1929): Как ложится снег на полях? / Он ложится в порядке поступления... / Возьмите клен — все листья клена / Одного, установленного образца!.. / Что самое важное в человеке? Кровь! / А как она движется? Циркулярно! и т. п. [Н. Адуев, Избранное].

6//8

Пассажиры уже уселись в кружок у самой дороги... Покуда путешественники боролись с огненным столбом, Паниковский, пригнувшись, убежал в поле и вернулся, держа в руке теплый кривой огурец... Балаганов схватил цилиндрическое ведро... и побежал за водой на речку... У Паниковского оказалось морщинистое лицо со множеством старческих мелочей: мешочков, пульсирующих жилок и клубничных румянцев. — Из Ветхого Завета: "Господь же шел перед ними днем в столпе облачном, показывая им путь, а ночью в столпе огненном, светя им, дабы идти им и днем и ночью" [Исход 13.21].

Сцена полна скрытых чеховских реминисценций (о подобных скоплениях элементов одного происхождения см. в ДС 36//3, ЗТ 25//16, ЗТ 35//4 и др.). Привал антилоповцев у ночного костра напоминает соответственные места из "Степи": "Подводчики и Егорушка опять сидели вокруг небольшого костра... Пока разгорался бурьян, Кирюха и Вася ходили за водой куда-то в балочку" [Степь, гл. 6; в ЗТ с ведром за водой бежит Балаганов].

"Теплый кривой огурец" — ср. чеховский рассказ "Новая дача", где крестьянин "вынул из кармана огурец, маленький, кривой, как полумесяц, весь в ржаных крошках". Кривизна и "турецкий" полумесяц созвучны коннотациям колдовства и нечистой силы в фигуре Паниковского [см. ЗТ 1//32 и ЗТ 15//5]. Еще одно созвучие с Чеховым — в описании внешности Паниковского. Ср. "бородатый, длиннополый выкрест, у которого все лицо было покрыто синими жилками" [Мужики, гл. 8]; "рыжий тощий жид с целою сетью красных и синих жилок на лице" [Скрипка Ротшильда].

6//9

Рассказать вам, Паниковский, как вы умрете? — Ср. сходный вопрос Воланда буфетчику Сокову: "Вы когда умрете?" — и точный прогноз, тут же даваемый его помощником [Булгаков, Мастер и Маргарита, гл. 18].

6//10

— Я не хирург... Я невропатолог, я психиатр. Я изучаю души своих пациентов. И мне почему-то всегда попадаются очень глупые души. — Об интеллектуализме и превосходительной позе Бендера см. во Введении, раздел 3. Бесстрастная, "научная" любознательность по отношению к человеческой суете и глупости характеризует целый класс персонажей, включая Воланда, графа Монте-Кристо, Шерлока Холмса и т. п., на которых ориентирован образ Бендера во втором романе. В частности, герой А. Дюма говорит о себе почти теми же словами, что и Бендер: "Я пожелал подвергнуть человеческий род, взятый в массе, психологическому анализу. Я решил, что легче идти от целого к части, чем наоборот..." и т. п. [гл. 48: Идеология]. О других сходствах Бендера в ЗТ с Монте-Кристо см. ЗТ 2//25; ЗТ 14//5; ЗТ 36//11 и Введение, разделы 3 и 6.

Хотя Бендер и не считает себя хирургом, он все же сравнивается с ним — в ЗТ 2//27.

6//11 ...[Из саквояжа] появлялись все новые предметы... Затем на свет были извлечены: азбука для глухонемых, благотворительные открытки, эмалевые нагрудные знаки и афиша с портретом самого Бендера в шальварах и чалме. — Параллель к этой сцене ЗТ может быть усмотрена в "Лавке древностей" Диккенса, где миссис Джарли — хозяйка странствующего паноптикума — развертывает перед путешественниками Нелл и ее дедом множество афиш и плакатов, рекламирующих чудеса паноптикума: "Сто восковых фигур в натуральную величину", "Джарли — радость аристократии и дворянства" и т. п. [гл. 27].

6//12

ПРИЕХАЛ ЖРЕЦ... — Формулами типа "Приехал жрец" начинались афиши множества шарлатанов. В альбоме К. И. Чуковского сохранилось объявление, снятое со стены в Киеве в 1923: "Приехал Жрец Северо-Американской Индийской Знаменитости Ясновидящий Оккультист Психолог, Великий поэт мышлитель телепатии и ясновидения... Указатель судьбы, отгадчик чужих мыслей и как зовут сколько лет... Предсказываю прошедшее настоящее и будущее... Астральные и зеркальные сеансы" и т. п. [Чукоккала, 302]. Другая афиша со ссылкой на Индию, более грамотная и близкая по времени к ЗТ, гласит: "Сын Запада, постигший тайну науки Индийских Йогов Адольф Иант-Арро. Демонстрирует сеанс гипноза. Усыпление лиц, желающих из публики. Усыпленные превратятся в живые автоматы, послушные воле гипнотизера..." и т. п. [КП 25.1929].

Гастроли факиров и фокусников с их сенсационными обещаниями отнюдь не были изобретением послереволюционных лет: пародии на них шли уже в театре "Кривое зеркало" Н. Н. Бвреинова [см.: Тихвинская, Кабаре и театры миниатюр, 221]. В 20-е гг. сеансы иллюзионистов, оккультистов и пророков пользовались особой популярностью: публика искала в них спасения от прозы и скудости повседневной жизни, от страха и неуверенности в завтрашнем дне. По свидетельству современника, эстраду заполняла "целая армия всевозможных факиров, гипнотизеров, заклинателей змей, магов и волшебников, мастеров на все руки". В фельетонах упоминаются "тореадор и маг Степан Пикфордини, король черной магии Пил-Сант, знаменитая чревовещательница Агис-Ада, малолетняя танцовщица Мани", а также "Человек без крови. Ходит по всему. Ученик известного факира Али — Иван Иванович Галкин" [Нежный, Былое перед глазами; Б. Левин. Тореадор // Сатирический чтец-декламатор]. Пресса тех лет любит цитировать анонсы фокусников, включающие все виды членовредительства и непременное саморазоблачение "шарлатана" в конце программы. Среди них уже не всегда легко отличить подлинный документ от вымысла и пародии. На юмористической странице "Огонька" приводится афиша о прибытии в Тагил "африканского жреца, разоблачителя чудес и суеверий, Али-Шапиро" [Ог 10.04.30]. Журнал "Тридцать дней" публикует афишу из г. Дмитрова: "В программе глотоки огня завтрак огнепоклонников огненный демон прокалывание частей тела вливание расплавленного олова в рот. Чудо XX века!"[ТД 06.1927, раздел "Веселый архив"]. На страницах "Смехача" находим подлинную или пародийную афишу из г. Хмелева, Ромненского округа: "Разоблачение тайны факиров. Маэстро Юлиан Колода в присутствии почтенной аудитории будет совершенно безболезненно сдирать кожу с любого желающего" [См 33.1927]. В фельетоне И. Кремлева (Свэна) программа факира включает "харакири над собой и желающими из публики" и т. п. [Месть факира, Бу 20.1927]. Был широко известен факир Иама, который глотал, а затем выплевывал дюжину живых лягушек [Тенин, Фургон комедианта].

Очеркисты рассказывают о приезде в город Сергиев Посад "отгадчицы тайн Жанны Дюкло ", которая три вечера подряд собирала полный зал и получила 2тысячизаписок. "Саморазоблачение Жанны Дюкло, на котором она показала, как водила за нос в течение трех вечеров сергиевскую публику, было встречено с возмущением. Кричали: „паразит", „шулер", „большевичка"... Было больно вернуться от чудесной гадалки к прозаической действительности" [Аграновский, От Столбцов до Бухары]. Выступление Дюкло описано также в повести Б. Пильняка "Штосс в жизнь" (1928); видимо, о ней же фельетон М. Булгакова "Мадмазель Жанна" (1925). К этой культуре магов и гипнотизеров 20-х гг. принадлежит и булгаковский Воланд в своем московском воплощении.

6//13

...Сын Крепыша... — Имеется в виду знаменитая до революции беговая лошадь, орловский рысак, "гениальный, великий Крепыш" (по выражению знатока лошадей в известной повести П. Ширяева "Внук Тальони", 1930). Именование "сын Крепыша", по-видимому, взято из анонсов владельцев лошадей, выдававших своих животных за потомство Крепыша и других знаменитых чемпионов. В очерке М. Шагинян "Сельскохозяйственная выставка" (1923) "благообразный седой мужик" говорит о своей лошадке: "Мой конь. Знаменитого Крепыша помните? Так вот от него происходит". То же, судя по современному фельетону, было типично для извозчиков-лихачей: "Я одну парочку уговаривал... поехать, говорю, надо. На резвом, племянник Крепыша!" [Н. Адуев, Перспективы, Современный театр 11.10.27].

"Сын Крепыша" в данном месте ЗТ — острота многослойная, с игрой разнородных ассоциаций. Переложение разного рода явлений на язык извозчичьего промысла — распространеннейший прием в юморе тех лет. Ср. "Эх, прокачу!", "...Овес-то нынче... дорог... ", "желтоглазый" применительно к работе таксиста, художника, авиатора [см. ЗТ 2//15; ЗТ 8//46; ЗТ 13//23]. Не следует ли и во фразе "Сын Крепыша" на бендеровской афише — фразе, явно позаимствованной из речи извозчиков, из их попыток выдавать своих лошадей за родню Крепыша, — видеть транспозицию какого-то явления из современности? Полагаем, что да и что "оригиналом" является в данном случае стихия саморекламы и самозванства в разных ее видах — таких, например, как манера цирковых гастролеров и шарлатанов объявлять себя внуками или родственниками знаменитых артистов, известных русских богатырей и т. п.; или, еще забавнее, таких, как обычай проходимцев выдавать себя за родственников революционных и партийно-государственных деятелей [см. ЗТ 1//17; ЗТ 2//9]. В извозчичьем титуле "сына Крепыша", таким образом, можно видеть пародийную параллель к "братьям Луначарского", "сыновьям лейтенанта Шмидта" и другим глумливым именованиям.

В записях Ильфа есть "лошадиная шутка", нацеленная на мимикрию под пролетарское происхождение: "Вел свое происхождение от лошадей Мюрата, стоявших во Д[вор-це] Т[руда]" [ИЗК, 195].

6//14

Любимец Рабиндраната Тагора. — Рабиндранат Тагор (1861-1941) — бенгальский поэт, писатель и философ. Был хорошо известен в России еще до революции: "Рабиндранат Тагор владел умами" [в 1914; Паустовский, Беспокойная юность, 294]. Визит его в СССР осенью 1930 отражен в ЗТ 33 как приезд "великого индусского философа и поэта". "Любимец Р. Тагора" — вероятно, намек на склонность Тагора-путешественника эйфорически любить всех встреченных (что отражено в пародии Ю. Тынянова: "Дорогой Тагор говорит с дорогим Гауптманом...", см. ЗТ 33//2). Намеку этому придан вид определенного типа коммерческих анонсов: "любимец таких-то мест или лиц" (кишиневской или кременчугской публики, Москвы и Багдада и т. д.).

6//15

...Раздача слонов. — Самым близким к этой фразе документом пока остается рисунок В. Краева "Всюду жизнь" с текстом "Гаврилыча" (по всей вероятности, М. Зощенко): "Что это, скажите?.. Может это, извиняюсь, пожар или, может, дармовая раздача слонов и разных носильных вещей?.. Это [на заводе "Ока"] заместо жалования выдают разные вещицы... Чем придется. Сеном. Соломой. Гвоздями. Слонами. И так далее..." На картинке — длинная вереница рабочих, выходящих с завода с полученным "натурой" жалованьем: одни несут гробы, столы, фикусы, самовар, воздушные шары, катят рояль; другие гонят корову, несут котят, кур; а на самом дальнем плане из заводских ворот выводят и настоящего слона. Автор подписи к картинке оговаривается: "Я извиняюсь, художник может быть слонов-то действительно зря вывел... Одним словом, извиняемся за слонов" [Пу 48.1928; перепечатано без рисунка в кн.: Зощенко, Уважаемые граждане, 306].

Нам кажется сомнительным, чтобы "раздача слонов" в ЗТ прямо восходила к этой журнальной юмореске; более вероятно, что и соавторы ЗТ, и "Гаврилыч" опирались на какой-то ходячий в то время "гэг" или анекдот о слонах. Заслуживает внимания, например, "хроникальное" сообщение в той же "Пушке" двумя годами раньше: "ПРОДАЖА СЛОНОВ. Сормово. Наблюдается усиленная продажа слонов рабочими без разрешения администрации. Слоны продаются под мухой" [Пу 18.1926]. Согласно словарю Даля [см. статью СЛОН], "продавать слонов" значило "праздно шататься", а в пьесе

А. Н. Островского "За чем пойдешь, то и найдешь" Матрена говорит: "Хоть бы его в суде за дело за какое присадили: поменьше бы слонялся, слоны-то продавал" [курсив мой. — Ю. Щ.\. С другой стороны, "быть под мухой", как всем известно, значит "быть подвыпивши, в состоянии опьянения". "Продажу слонов под мухой", таким образом, можно толковать как "лодырничество плюс пьянство, пьянство и безделье в рабочее время" — в 20-е гг. один из чаще всего бичуемых пороков на производстве. "Раздача" не так уж далека от "продажи", так что смысл фразы "раздача слонов" в ЗТ можно искать где-то в том же семантическом поле: ничегонеделание. Нет сомнения, что в юмористических отделах тогдашних журналов работали талантливые люди, склонные ко всякого рода амбивалентности, парадоксу и хитрому иносказанию.

В прессе начала 1930 г. сообщалось, между прочим, о массовом выпуске Уралтрес-том на экспорт резных каменных слонов, которых из-за их низкого качества заказчики отказываются принимать [Молодой человек (псевдоним журналиста), Хоботом по экспортеру, Чу 03.1930]. Не эти ли статуэтки слонов были предметом даровой раздачи на сеансах якобы восточных жуликов и шарлатанов? Тут же в соседней фразе упоминается "материализация духов". Все вместе — сгусток часто обсуждавшихся негативных явлений, как-то: гастроли факиров и увлечение населения спиритизмом [см. выше в примечании 12 и в настоящем примечании], лодырничество, производство брака и ненужных вещей, выдача зарплаты товаром и др. Вопросы эти, конечно, нельзя считать вполне решенными за неполнотой данных.

6//16

...Пророку Самуилу задают одни и те же вопросы: "Почему в продаже нет животного масла?" или: "Еврей ли вы?" — Обывательский интерес к тому, "еврей ли" тот или иной известный деятель, видимо, был повышенным; он не раз возникал в шутках по поводу исторических, библейских и современных фигур. В журнале "Чудак" встречаем подборку фотопортретов знаменитостей, о которых ходят слухи, что они якобы евреи: Станиславский (Станиславкер), Демьян Бедный (Ефим Придворов = Хаим Бейгоф), Горький (Горькави, Пешкис), академик Павлов ("еврей, как ясно из самого псевдонима") и др. Запись Ильфа в альбоме А. Крученых: "Марк Аврелий, не еврей ли?" Из киевских впечатлений В. В. Шульгина: "Некоторые встречные с явным напряжением решали вопрос — еврей я или нет: Уриель Акоста, / Скажи ты мне просто, / Коль не секрет: / Жид ты иль нет?" [Семейный альбом (Тссс!.. Говорят, что...), Чу 03.1929; комментарий в кн.: Ильф, Петров, Необыкновенные истории..., 435; Шульгин, Три столицы, 100].

Об антисемитизме в 20-е гг. см. ЗТ 13//28.

6//17

— Влево по борту деревня! — крикнул Балаганов, полочкой приставив ладонь ко лбу. — Одно из многочисленных уподоблений "Антилопы" кораблю, а одновременно и проявлений "морской" темы в образе Балаганова; вспомним такие зарисовки, как: "штаны с матросским клапаном" [ЗТ 1], "адмирал Балаганов". Он напоминает "уволенного за пьянство матроса торгового флота" [ЗТ 7]. В его образной системе находим также "плевок... длинный, как торпеда" [ЗТ 18], матросский костюмчик [ЗТ 25]. Три спутника Бендера имеют мифосимволические ассоциации, в широком смысле соответствующие первоэлементам природы: хтоничный Паниковский ползает по земле [см. ЗТ 1//32]; набожный Козлевич устремлен в небо; похожий на матроса Балаганов напоминает о море и флотской жизни.

Характерно, что "демонические" и "доминирующие" персонажи, как Бендер, могут быть окружены спутниками, в том или ином плане репрезентирующими человечество и космос; таков Хулио Хуренито И. Эренбурга с его интернациональной компанией учеников. Более отдаленная параллель — шекспировский Просперо, которому прислуживают существа, связанные с воздухом (Ариэль) и с землей (Калибан).

6//18

Видимо, деревенская общественность была извещена о том, что кто-то проедет, но кто проедет и с какой целью — не знала. Поэтому на всякий случай были извлечены все изречения и девизы, изготовленные за последние несколько лет. — "Вывесили все лозунги, потому что не знали, кто едет" [ИЗК, 240]. Политическая неграмотность села, равнодушие крестьян к "актуальным проблемам", незнакомство с фигурами партийных и советских деятелей — предмет многих более или менее юмористических сетований в 20-е гг. По сообщениям газет, крестьяне переделывают иконы в портреты вождей [Из 28.08.29]. "Бесчисленные деревни носят ныне имена Карла Маркса, Либкнехта и Розы Люксембург, — пишет иностранный журналист, — но, по словам [Л. С.] Сосновского, главного редактора сельской газеты „Беднота", сельские жители не могут объяснить значение букв „СССР" и многие путают контрреволюционеров вроде генерала Деникина с президентом республики товарищем Калининым. Многие не знают имен Воровского, Зиновьева, Сталина, а названия вроде „Совнарком" или „ВЦИК" для них китайская грамота" [Chessin, La nuit qui vient de l’Orient, 77]. Дружественный Советам гость из США еще в 1931 отмечает изоляцию деревни: в европейской России есть множество глухих мест, где "крестьяне нисколько не интересуются местами, лежащими дальше границы, куда доносится звон колоколов их церкви" [А. Рис Вильямс, Из наблюдений иностранца, НМ 06.1931].

К автомобилю в первые годы деревня относится с удивлением и настороженностью. По словам А. Гарри, ребятишки либо забрасывают машины камнями и грязью, либо встречают автомобилистов пионерским салютом как представителей власти. "Что такое автомобиль, пожирающий километры, кому он нужен? Пустая забава городских бездельников, беспокойная, шумливая машина, внезапно появляющаяся и внезапно исчезающая, разгоняющая стада, пугающая лошадей и давящая кур" [Дорогу автомобилю // А. Гарри, Паника на Олимпе].

Средства информации, публицистика, литература в начинающуюся эру пятилеток склонны были иронически отзываться о селе с его консервативным бытом. Традиционная сельская культура (все эти "риги, амбары, лапти, рев и блеяние скота", "дремучие бороды, иконы в грошовой оправе из фольги, белолобый теленок, живущий в доме" и т. п.) видится как странно-архаичная, неуместная на фоне тракторов и других знамений современности, бурно вторгающихся в жизнь села [А. Соколов, Великие будни, НМ 01.1930; Д. Фибих, Стальная лихорадка, НМ 07.1930]. Как говорит олешинский Володя Макаров: "Не люблю я этих самых телят: я — человек-машина". Как это видно из глав об автопробеге и из некоторых других мест романа (например, о мужике, приносящем рога, в ЗТ 15), соавторы также отдавали дань этому скептическому и превосходительному взгляду на деревню. Опору для него они находили в традиции Марка Твена и О’Генри, у которых толстокожий провинциал служит всегдашней мишенью одурачивания и "практических шуток".

6//19

"Привет Лиге Времени и ее основателю, дорогому товарищу Керженцеву". — Лига Времени, или Лига "Время" (ЛВ) — одно из недолговечных грандиозных начинаний послереволюционной эпохи. Основана была в 1923 по инициативе видного общественного деятеля, старого большевика Платона Михайловича Керженцева (1881-1940). Целью ЛВ была научная организация труда и досуга, агитация за "коммунистический американизм" в России. Борьба за время, за его экономию, правильный учет и распределение стала одной из больших массовых кампаний 1923-1925. Лига "Время" имела многочисленные ячейки в Москве, Петрограде, на Украине, Кавказе, на Дальнем Востоке, во всех значительных городах и фабрично-заводских центрах.

Лозунгами ЛВ были "Время, Система, Энергия"; члены лиги ("эльвисты") мобилизовали общественное мнение против опозданий, затяжных перекуров, заседаний и других форм растраты времени. Виновных в этих растратах предлагалось штрафовать, а на собранные таким путем деньги строить самолеты "Время". Активисты ЛВ боролись за ограничение собраний и митингов; требовали от ораторов говорить по делу, не тратя время на обзоры международного положения [см. ДС 13//14]; призывали доносить в ячейку ЛВ о растратах времени, и т. п. Теоретики ЛВ разработали немало проектов личного бюджета времени, они предлагали ввести учетные карточки персонального времени и призывали трудящихся к "тейлоризму" в потреблении, еде, сне, повседневной жизни. Их объемистые сочинения, густо набитые диаграммами, вычислениями и таблицами, пересыпанные лозунгами ("Не отнимай у себя и других времени пустыми разговорами", "Экономить время — значит дольше жить", "Побеждай расстояния механическим транспортом", "Имей под руками инструмент времени — часы", и т. п.), являют собой яркий пример назойливой, неудобоваримой схоластики под квазиреволюционной и научной личиной.

Стремясь привести в соответствие с теориями ЛВ всю действительность, фанатики времени вторгались в самые различные ячейки жизни страны, от общежитий и производственных цехов (где эльвисты с таблицей и хронометром в руке контролировали чуть не каждое движение рабочих) до вокзалов (где они переставляли мебель и оборудование с целью сокращения ненужных переходов). Агитационная деятельность ЛВ включала публичные лекции, кинофильмы, спектакли передвижных театров, распространение брошюр и плакатов, пропаганду часов, выпуск особых жетонов "Время", конкурсы на "организованного человека", показательные суды (например, над машинами — с целью оправдания их от обвинений в замедлении работы — или, в сельской местности, над коровами — по обвинению в низких надоях молока) и проч. [см.: Stites, Revolutionary Dreams, 155-159].

Лига "Время" возглавлялась президиумом, почетными председателями которого значились В. И. Ленин и Л. Д. Троцкий, а членами — П. М. Керженцев, А. К. Гастев,

В. Э. Мейерхольд, Б. А. Преображенский и др. Печатный орган эльвистов — журнал "Время" (издательство "Красная новь", 1923-1925).

Б. Петров вспоминает: "[В 1923] я еду переводиться в Московский уголовный розыск. .. В поезде слышу разговоры о лиге „Время" и о сменовеховцах. Но что это такое — не знаю" [Мой друг Ильф]. Громкая кампания за сбережение времени, развернутая лигой, довольно быстро выдохлась (официально ЛВ прекратила свое существование в 1926), и в эпоху действия ЗТ была уже архаизмом.

"Он был, понятно, одним из первых членов „Лиги времени", с фанатической верой тратя немало времени на пропаганду экономии времени",— пишет И. Эренбург в романе "Рвач" об одном из своих героев, беззаветно преданном делу скучноватом большевике Артеме Лыкове [Новый человек и бывшие люди].

О выражении "дорогой товарищ" см. ДС 2//9.

6//20

"Чтоб дети наши не угасли, пожалуйста, организуйте ясли". — Организация яслей — часть охматмлада (охраны материнства и младенчества), которой в 20-е гг. уделялось много внимания в рамках борьбы за новые формы быта, за освобождение женщины-работницы от того, что журналисты патетически называли "трагедией мокрой пеленки и ночного горшка". Образцовые ясли показывались иностранцам и выступали на видном месте в фоторекламах СССР. Распространение яслей, особенно в деревнях, было большим торжеством 20-х гг. [см., например, Ог 22.08.26]. В то же время оно часто наталкивалось на сопротивление матерей [см.: Третьяков, Месяц в деревне, 16-17].

Изречение о яслях имеется среди записей И. Ильфа (осень 1928) в том же варианте, что и в романе [ИЗК, 191, с "ваши" вместо "наши"]. В одной комедии 1928 г. комсомольцы сочиняют агитплакат: "Чтоб надежды на новый быт не угасли, заводи общественные прачечные и ясли" [Масс, Типот, Настоящая любовь].

6//21

...Множество плакатов, исполненных преимущественно церковнославянским Шрифтом, с одним и тем же приветствием: "Добро пожаловать!" — Церковнославянский шрифт — преувеличение, видимо, намекающее на расцвет витиеватых орнаментальных шрифтов в советской массовой графике и дизайне 20-х гг. Одним из наиболее известных был шрифт, которым и поныне набираются заголовки "Правды" и "Известий", а также надписи и афиши Московского Художественного театра. Он восходит к русскому стилю модерн (art nouveau) начала XX века. Им и его вариациями исполнялись в эпоху нэпа многочисленные рекламы, плакаты, лозунги, афиши, вывески, заголовки книг и брошюр. Употреблялись и шрифты, стилизованные под собственно славянское письмо, см., например, рекламу папирос "Банкнот" 1925 г. [в кн.: Anikst, La Pub en URSS...] — отзвуки оформительского стиля дореволюционных лет, когда славянская вязь широко применялась в рамках "псевдорусской" эстетики, модной на рубеже XIX-XX столетий.

"Почему это вывеска Наркомзема написана церковнославянским шрифтом? " — недоумевает А. Родченко в "Новом Лефе" [НЛ 06.1927].

6//22

Клептунов с вами?.. А профессор Песочников? На "паккарде?" ...А писательница Вера Круц?.. и т. д. — Расспросы энтузиастов о местопребывании знаменитостей — активистов Автодора, о том, участвуют ли они в пробеге, и т. п. напоминают традиционные вопросы дореволюционных болельщиков на сеансах борьбы: "— А где сейчас находится Лурих Первый? — спрашивал кто-нибудь, свесившись с перил галерки... — Дядя Ваня, почему в чемпионате не участвует Сальватор Бамбула?.." Это была своеобразная игра зрителей с ведущими, у которых имелся и особый "заковыристый" стиль для удовлетворения подобной любознательности: "Лурих Первый, чемпион мира, не имевший никогда ни одного поражения и получивший за красоту ног „Гран-при“ на Парижской выставке, скончался пять лет тому назад у себя на родине от неумеренного употребления горячих напитков при отсутствии холодных закусок!" или: "Чемпион Экваториальной Африки борец среднего веса Сальватор Бамбула в данный момент болеет корью и находится на станции Жмеринка под наблюдением опытных детских врачей" [Катаев, Разбитая жизнь, 21-22].

Эти ритуальные диалоги болельщиков с ведущими, как и другие моменты из области борьбы, шуточно применялись к другим сферам жизни: к литературе, политике и др., включая, как видно из данного места ЗТ, также и автомобилизм. Можно видеть в этом тенденцию, сходную с юмористическим применением фигуры и языка извозчика [см. ЗТ 13//23]. Уравнение "литература — спортивная борьба" встречаем в классически завершенном виде уже у А. Аверченко, в рассказе "Горе профессионала". Тема рассказа — склонность профанов утомлять профессионала праздными разговорами о его искусстве.

Пассажир в поезде, узнав, что его сосед по купе — известный борец, донимает того расспросами о борьбе: "А скажите, что, борьба не опасна?.. А вот у нас в Ростове на пристани был один грузчик — [по двадцать пудов поднимал]... Скажите, а где теперь Фосс?.. Где теперь Лурих? А Пытлясинский?.." и т. п. Когда пассажир выходит, чемпион жалуется рассказчику на назойливых, но, узнав, что его собеседник — известный писатель, заводит ту же серию вопросов применительно к литературе: "А скажите, когда вы садитесь за стол, то у вас уже есть тема?.. У меня в Лодзи был один знакомый писатель... А где сейчас Куприн? А скажите, Горький что-нибудь теперь пишет? Вот ведь, гремел когда-то. Не правда ли?" и т. д., на что раздраженный писатель, обнажая и закругляя аналогию, отвечает: "Да... Они с Фоссом гремели".

Ср. также сценку В. Масса, Н. Эрдмана и др. "Чемпионат литературной борьбы" (1929): "Дядя Саша, а где Демьян Бедный?.. А где Маяковский теперь выступает?.. А Горький где борется? " [Москва с точки зрения, 347]; известный анонс к "Гамбургскому счету" В. Шкловского (1929), где объясняется заглавие книги, или фельетоны В. Катаева "Белогвардейский цирк" и "Парад победителей" (1926).

Фамилии пародийны: Клептунов, очевидно, от греческого "клепто" (красть). Имя писательницы, будучи, вероятно, намеком на В. Инбер, в то же время отзывается Майн Ридом и вообще литературой приключенческо-пиратского жанра. Порт Вера-Круц в Мексиканском заливе как важная передаточная база постоянно упоминается в этих произведениях, а из более современных соавторам — в неоромантической повести П. Мак-Орлана "Матросская песня" (Le chant de Tequipage; русский перевод 1929), в "Моем открытии Америки" В. Маяковского и др.

6//23

— Кто такой Студебеккер?.. Чего вы прилипли к человеку? Русским языком ему говорят, что "студебеккер" в последний момент заменен "лорен-дитрихом", а он морочит голову!.. "Студебеккер" ему подавай! — Ср. почти те же слова у персонажей Шолом-Алейхема: "Она мне голову заморочила"; "Какой-то Финкелькраут ему понадобился! Поймал чужого человека и морочит ему голову!" [Собр. соч., т. 6: 24; т. 5: 326]. Ср. ЗТ 15//12.

6//24

Ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству. — Призыв "ударить" (чем-либо по чему-либо) был типичен для лозунгов и газетных заголовков тех лет. Требовали "бить по бутылкам, по пивной", "ударить книгой по водке", "постройкой новых школ ударить по обману церкви" и т. п. Ударам подлежали нерадивые работники, внутренние враги, оппозиционеры: "Ударим по обломовщине", "Ударим по бесхозяйственности", "Ударить по кулаку и его агентуре", "Крепче ударим по правым делам", "Проводя генеральную чистку, смело развертывая самокритику, партия крепко ударит по оппортунистам" и проч. [Пр, Из, Пж, Ог 1928-1930].

Бездорожье — больная тема русской литературы начиная с XVIII в. — стало одним из главных препятствий к развитию автомобилизма в 20-е гг. Одной из главных задач Автодора была работа по улучшению дорог. По данным печати, из 3 млн. км российских дорог лишь 30 тыс. км были мощеными, да и их качество оставляло желать лучшего. Один из пропагандистов автомобилизма А. Гарри так характеризует отечественные дороги: "В Америке на крупных автозаводах имеются специальные опытные участки дороги, покрытые ухабами, пересеченные лужами и канавами. На этих искусственных плохих дорогах автомобили испытываются на прочность. Большая часть наших проселочных дорог и значительная часть наших шоссе мало чем отличаются от тех опытных отрезков дороги, которые с научной целью портят американцы".

В очерках и репортажах на дорожную тему рисуются страшные картины. Крупные города центральной России: Саратов, Тамбов, Козлов, Пенза, Рязань — много месяцев в году разделены океанами грязи; грязь царит и в самих городах, делая поездку по их улицам рискованной авантюрой. В некоторых местностях застрявшие машины вытаскивают лошадьми или волами; в других вслед за приезжими автомобилистами пускают трактор и подъемный кран. В городской луже Волоколамска утонул иностранец. Немало хлопот отечественным и иностранным автопутешественникам приносили и воспетые поэтами XIX в. неровности почвы. В. Шкловский пишет о "русских ухабах, умеющих оторвать хвост в две-три машины от всякого автомобильного поезда". Во многих местах дорога едва была обозначена. Американский гость так описывает движение через украинскую степь: " Ведущая машина движется во многом наугад, и вторая держится как можно ближе к ней, чтобы не потеряться. Если они разделятся, то уже больше никогда не встретятся снова". [А. Зорич, Грязь, См 28.1928; Н. Беляев, Накануне автомобильной эпохи, Ог 25.08.29; А. Гарри, Дорогу автомобилю // А. Гарри, Паника на Олимпе, 96; его же, О хорошем и плохом, КН 05.1929; Шкловский, Гамбургский счет, 187; М. Кольцов, Дорогой длинною // М. Кольцов, Конец, конец скуке мира; Бережков, Как я стал..., 182; Noe, Golden Days..., 41-42, и др.]

Разгильдяйство — тема статей, лозунгов, массовых кампаний: "Возмутительное разгильдяйство", "Разгильдяям и вредителям не место на производстве" и проч. Художник К. Елисеев заявляет, что объектами его карикатур служат "головотяпы, совдура-ки, разгильдяи, хулиганы и иная обывательская тля" [Пр 05.02.29; НМ 01.1930: 181; КН 19.1929 и др.].

6//25

...Черноморском, основанным в 1794 году... — 1794 — год основания Одессы, когда на месте татарского поселения Хаджибей начала строиться морская гавань. В следующем году город получил нынешнее название.

Вопрос огоньковской "Викторины": "12. Когда была основана Одесса?" Ответ: "В 1794 г. (прежнее название Хаджибей было переименовано в военно-портовый город)" [Ог 26.02.28].

6//26

Навстречу им из гудящего леса выходил Соловей-разбойник, грубый мужчина в каракулевой шапке. — Соловей-разбойник — персонаж былин, враждебное людям чудовище. Имеет отчасти человеческий, отчасти зооморфный облик, напоминая гигантскую птицу (летает, живет на деревьях — на "тридевяти дубах"). Разбойником в прямом смысле Соловей-разбойник не является: он никого не грабит, а лишь сторожит лесную заставу на прямой дороге в Киев, отпугивая путешественников ужасным свистом, от которого дрожит земля и валятся деревья. Илья Муромец подстрелил Соловья из лука и привез его пленным в Киев.

Описывая Соловья-разбойника в виде "грубого мужчины в каракулевой шапке", промышляющего грабежом, соавторы модернизируют его образ, следуя в этом уже наметившейся традиции. В юмористике эпохи ЗТ этот образ напоминает о "лесном воинстве" Гражданской войны (как в "Докторе Живаго" или "Тихом Доне") или о "разбойнике" в переносном смысле, с топором и обрезом (см., например, карикатуру в Кр 06.1928, где черты такого Соловья-разбойника приданы советскому бюрократу.

Примечания к комментариям

1 [к 6//5]. В рассказе М. Тарловского "Пробег" (см. о нем следующее примечание — 6//6) "машина увита гирляндами еловых ветвей и алыми лентами с революционными надписями" [Ог 24.07.27]. Хвойные ветви в те годы применялись в качестве декоративного убранства как снаружи (здания, арки, автомобили), так и внутри помещений (конференц-залы, клубы, фабрики-кухни).

2 [к 6//6]. Помимо самого очерка Джека Лондона, соавторы могли быть знакомы с его популярными пересказами, например, в "Приключениях Джека Лондона" Л. Вайсенберга (М.-Л., 1926; рисунки Н. Лапшина, 49-54). В этой книжке "для среднего и старшего возраста" об анархическом поведении будущего писателя и его команды рассказывается так:

"Лодка [Джека] шла впереди всех... Товарищи Джека раздобыли несколько американских флагов. Приближаясь к какому-нибудь городку или селению, они выкидывали флаг, объявляли себя „передовой" лодкой и спрашивали жителей, какая провизия заготовлена для армии. Все принимали солдат из передовой лодки за представителей армии безработных и нагружали ее табаком, кофе и сахаром. А пираты пожирали и раскуривали все это.

Командир Келли узнал об этом и послал вдогонку за передовой лодкой двух человек... Келли приказал гонцам арестовать парней из передовой лодки, — но как же им было выполнить его справедливый приказ?..

Боевые парни высадились на берег и устроили себе прекрасный ужин с пением и танцами...

Передовая лодка под управлением Джека продолжала мчаться вперед, забирая все, что попадалось ей на глаза. Однако справедливый Келли нашел способ поймать ребят с передовой лодки: он послал по обоим берегам двух конных, которые предостерегали фермеров и горожан относительно передовой грабительской лодки.

Времена теперь изменились. Вместо сахара и кофе веселые ребята находили в новых местах суровых полицейских и далеко не ласковых собак...

Так плыла вся армия Келли на восток, ведя борьбу с непокорными ребятами из передовой лодки. [Наконец,] ...Джеку противно стало то, что он делает. Ведь кого он грабит? Своих же братьев безработных! Он убедил товарищей, и они вернулись к Келли".

 

7. Сладкое бремя славы

7//1

...Будь на месте Остапа какой-нибудь крестьянский писатель-середнячок из группы "Стальное вымя", не удержался бы он, вышел бы из машины, ten бы в траву и тут же на месте начал бы писать на листах походного блокнота новую повесть, начинающуюся словами: "Инда взопрели озимые. Рассупонилось солнышко, расталдыкнуло свои лучи По белу светушку. Понюхал старик Ромуальдыч свою портянку и аж заколдобился..." — Пародия на литературу из крестьянской жизни, злоупотребляющую псевдонародным стилем, областными словами и той сермяжной проникновенностью, напевно-сказовой задушевностью, которую многие писатели считали необходимой принадлежностью деревенской темы. Черты, представленные здесь в сгущенном виде, более или менее широко рассеяны по "крестьянской прозе" 20-х гг. Ср., например: "Июнь-растун сделал свое дело. Поклонилась горизонту колосом налившая рожь, посерели широкоперые овсы... и над полями уныло затрюкали молодые перепела. Рожь идет, пары полны черной тоской по золоту семян" [Вас. Ряховский, Золотое дно, ЛГ 29.07.29].

Выдержанные в этом стиле картины природы, чаще всего с упоминанием "солнышка", с простонародной ономастикой/топонимикой, с междометиями, уменьшительностью и инверсиями, с "поэтическим" бессоюзным нанизыванием сказуемых ит.д., особенно типичны для зачинов — вступительных строк произведения, главы или раздела. Мы узнаем эти черты в зачинах Ф. Панферова: "Из-за Шихан-горы трехлетним карапузом выкатилось солнышко, улыбнулось полям, лесам, длинными лучистыми пальцами заерошило в соломенных крышах..."[Бруски, 1.8.3] — или в "Большой Каменке" А. Дорогойченко, превозносившейся критикой как "„Цемент" крестьянской литературы", где само начало настораживает в смысле возможной прямой связи с ЗТ:

"Эх, отдых на пахоте!

Эх ты, весеннее солнышко!

Бухнул Санек на землю вверх-брюшкой: пахал целый уповод.

Глянул — опрокинулась неба голубая громадина..."

Ср. такие места, как: ".. .Митрич храбрится: промолчи — еще пуще старуха расквокшится... Разболокся Митрич, на печку лезет" [с. 13, 15]; "До утра проглядел на звезды — ан их плавный мигливый хоровод; до утра шуршало под Саньком свежее, духмяное сено" [302]; "Косит провалившейся глазницей на Митрича, все угукает да агакает" [214]; "Слушай, Митрич, как пилы с высокой запевкой повизгивают, с жалобой ржавой поскуливают... Колгота!" [254-55]. Помимо лексических, отрывок о Ромуальдыче имеет и тематические параллели; так, в очерке М. Кольцова "В дороге" (1926) описывается путник, позволяющий себе "маленькую дорожную радость" переобувания: "Домовито усядется путник на кочку [как и писатель-середнячок в ЗТ], снимет лапти... развернет, растянет и хорошенько вытряхнет портянки" и т. п. [в его кн.: Сотворение мира]. Еще один пассаж про присевшего на обочине мужичка встречаем мы в очерке о деревенском изобретателе: "На третьей полосатой версте от станции Вышний Волочек мы увидели из окна вагона сидевшего на большаке человека без шапки, в берестовых лаптях, с плетеным из лыка кошелем за спиной и в серой посконной рубахе... Он сидел на горбыле, поросшем травой, и жамкал черную ржаную пышку... Вокруг него пенились зелеными всходами поля, волновалась степь..." [П. Рыжей и Л. Тубельский, КН 07.1926].

У некоторых литераторов квазинародный поэтический стиль приобретал крайние формы, со многими сгущенными и уродливыми речениями. В одном фельетоне Г. Рык-лина цитируется повесть писателя Венгерова из газеты "Грозненский рабочий":

"Он, Евмен Колупайлов, турзучий братишка, некогда в разметанные дни, туго, как чахлый гриб, заглатывал жизнь. Рожнился первый путь игривым риском... Евмен мотал обширной глаз, грыз ледяной накат ошибок до одури, с нутрявой болью грузил видимым мерилом встрепанный мир" [Турзучие братишки, ТД 09.1927]; слишком густая пародийность вызывает подозрения в неподлинности.

Не следует, впрочем, искать сколько-нибудь точных соответствий между юмореской о старике Ромуальдыче и какими-либо конкретными произведениями современной литературы. Соавторы пародируют универсальные черты, присущие псевдонародной манере: склонность к восторженно-задушевному тону, особенно при описании природного цикла, к былинной певучести, тягучему нанизыванию однородных и сочиненных фраз, к архаизмам, диалектизмам, сусальному просторечию, уменьшительности и крестьянским именам на "-овна", "-ыч" 1 . Этот стиль, как и пародии на него, существовал в литературе давно. Ср., например, рассказ Тэффи, где он выведен как одна из масок эстетствующего интеллигента: " — Эх-ма! Хороша ты, мать сыра земля!.. А что, Пахомыч, уродил нынче Бог овсеца хорошего, ась?.. Правда, аль нет, Пахомыч? Ась? Прости, коли что неладно согрубил" и т. п. [Без стиля]. В памяти читателей ЗТ еще были свежи пародии на А. Ремизова, составлявшие заметную струю старой юмористики: "Плясавица под забором куевдилась: жиганила, в углу подъелдонивала. Привереды по промоинам трепыхала. Слам тырбанила. Кувыки каверзила... Селифоныч отчу-гунил за уголовщину" и т. п. [в кн.: Бегак и др., Русская литературная пародия] или: "А в лесу волк сипит, хорхает, хрякает, жутко, жумно, инда сердце козлячье жахкает... Хрякнул волк, хрипнул, мордой в брюхо козлятье вхлюпнулся..." [Парнас дыбом]. Как всегда, соавторы дают мотив, опирающийся одновременно на несколько традиций, совмещающий новые штампы со старыми. Что же касается реальной крестьянской прозы 20-х гг., то она в целом далеко не обладала той густотой стиля, какой отмечен опус писателя-середнячка из группы "Стальное вымя", и ориентировалась скорее на привычное реалистико-психологическое повествование, лишь кое-где орнаментированное сказовым элементом 2 .

Помимо "сермяжного" направления крестьянской литературы, данное место ЗТ воспроизводит жанровую черту классического романа — авторское отступление (обычно начальное, с описанием утра и солнечного восхода), где писатель отмежевывается от некоего типичного литератора, пародируя стиль, в котором тот стал бы разрабатывать зачин. Этим воображаемым прологом автор задает свой собственный стилистический ключ, оттеняя его натуральность и простоту сравнением с чьей-то смехотворной манерностью.

Сервантес в сцене первого выезда Дон Кихота говорит, что будущий историк, по всей вероятности, так расскажет об этом событии:

"Едва светлокудрый Феб распустил по лицу широкой и просторной земли золотые нити своих прекрасных волос, едва маленькие пестрые птички сладкой и нежной гармонией своих мелодичных голосов приветствовали появление румяной Авроры, покинувшей мягкое ложе ревнивого супруга... как знаменитый рыцарь Дон Кихот Ламанчский, встав с изнеживающей перины, вскочил на своего славного коня Россинанта и пустился в путь по древней знаменитой Монтьельской равнине" [1.2].

"Мещанский роман" А. Фюретьера начинается пространным отмежеванием автора от писателей, претендующих на красноречие: эти последние не преминули бы описать со множеством ухищрений и поэтических тонкостей ту "простую треугольную площадь, окруженную самыми заурядными мещанскими домами", на которой завязывается действие романа. В "Комическом романе" Скаррона и "Томе Джонсе" Филдинга ряд глав открывается картинами природы — сначала в напыщенно-орнаментальном стиле, затем в обычных, безыскусственных словах:

"Солнце уже совершило более половины своего пути, и его колесница, достигшая небосклона, катилась быстрее, нежели того хотелось божеству... Его кони вдыхали морской воздух и ржали, предчувствуя близость моря, где, как говорят, их господин отдыхает каждую ночь... Говоря простым человеческим языком, было между пятью и шестью часами вечера" [Комический роман, 1.1; ср.: Том Джонс, Х.2 и Х.9; XI.9 и др.].

Салтыков-Щедрин во вступительных строках "Истории одного города" имитирует летопись и "Слово о полку Игореве" (которое, кстати, и само открывается отмежеванием от другого автора — Бояна). Одна из глав "Пушторга" И. Сельвинского (1927) начинается аналогичным пассажем "под Маяковского" и отмежеванием от него [III. 1-4]3.

7//2

— Молоко и сено, — сказал Остап, когда "Антилопа" на рассвете покидала деревню... Так и знайте: это была лучшая ночь в нашей жизни, мои бедные друзья. — Близкое клише иронически цитируется у Достоевского: "Du lait, de Therbe fraiche, — это все, что есть идеально идиллического у парижского буржуа: в этом, как известно, весь взгляд его на „nature et la verite!“" [Игрок; отмечено у Zehrer].

"Мои бедные друзья" также имеет французское звучание — выражение pauvre ami обычно у Мопассана, Флобера и др. См. также ДС 39//5. В настоящей главе есть и другие переклички с французской литературой [см. ниже, примечание 13]. Это один из многих случаев, когда соавторы проводят мотивы одинакового происхождения или одной культурной принадлежности через целую главу или сюжетную линию — гомеровские в ДС 34, лермонтовско-николаевские в ДС 36, сталинские в ЗТ 25, пушкинские в ЗТ 35 (см. комментарии к этим главам).

7//3

И он [Балаганов] сразу же приобретет вид студента, занимающегося физкультурой. — Слово "физкультура" вошло в обиход с середины 20-х гг. "Спорт называется „физическая культура". Слово „спорт" употребляется только вместе с эпитетом „буржуазный"", — замечает А. Гладков [Поздние вечера, 27]. По мнению тогдашних подростков, "футбол — физкультура" [Огнев, Дневник Кости Рябцева, 74]. "Буржуазный спорт" противопоставляется физкультуре как "важному участку в общем фронте культурно-политической работы" [ТД 08.1930]. Впрочем, "спорт" постоянно встречается и в позитивном контексте: "Шире развернем плавательный спорт"; "Парк — это государство спорта", "Веселая спортивная вода" [плакат, очерк Т. Тэсс в ТД 07. 1930]; также "спортивный вид" Зоей Синицкой и других современных девушек [ЗТ 9] и проч. В журнале "Тридцать дней" в 1929-1930 была рубрика "Дневник спортсмена", в основном отводимая новостям спорта на Западе. "Физкультура" и "спорт", таким образом, различались не как свое (похвальное) и чужое (порицаемое), а скорее как маркированный и немаркированный по сфере употребления члены: первая имела пролетарскую окраску и исключительно советское применение в рамках воспитания нового человека, второй был более общим и нейтральным (хотя и с заметным западническим и рекреативным оттенком) и мог, вопреки А. Гладкову, употребляться как в "буржуазном", так и в советском контексте.

7//4

...В самой середине Европейской России прогуливались у своего автомобиля два толстеньких заграничных цыпленка. — Манера называть "цыпленком" сытого, хорошо одетого гражданина шла от песенки "Цыпленок жареный...", восходящей к маршу анархистов. В 20-е гг. она воспринималась как аллегория нэпмана и его жизненной философии. Ср. стихотворные воспоминания В. Луговского: Стал плюгавый обыватель вороном кружить. / Пел он песню о цыпленке, том, что хочет жить [На булыжной мостовой... (1957)]. Близкую к ЗТ фразеологию находим у И. Эренбурга: "На Цветном бульваре какой-то разморенный цыпленок в заграничном пиджачке... моде повинуясь, создавал из небытья бабий зад и груди..." [Жизнь и гибель Николая Курбова (1923), гл. 33, курсив мой. — Ю. Щ.].

7//5

— Чего же они здесь делают, на распутье, в диком древнем поле... — Из стихотворения И. Бунина "На распутье": На распутье, в диком древнем поле / Черный ворон на кресте сидит. / Заросла бурьяном степь на воле, /И в траве заржавел старый щит... (1900). Кантата на его текст написана А. Т. Гречаниновым.

7//6

...Вдалеке от Москвы, от балета "Красный мак"... — Бендер резюмирует туристические достопримечательности Москвы. "Красный мак" — советский балет, в котором фигурируют Восток, классовая борьба и мировая революция. Автор музыки — Р. М. Глиэр (1875-1956). Был поставлен в Большом театре в 1927, с Б. В. Гельцер в заглавной роли, и продержался в репертуаре более тридцати лет. Содержание его сводится к следующему:

"Советский корабль приходит в китайский порт. Его прибытие вызывает горячие симпатии к СССР со стороны трудящихся и озлобление в среде европейцев и китайской буржуазии, боящейся „разлагающего влияния большевиков". Против советских моряков организуется заговор, расстраиваемый китайской артисткой Тая-Хоа („Красный мак"). Озлобленные неудачей заговорщики убивают Тая-Хоа; умирая, она завещает окружающим ее трудящимся бороться за революцию" [КН 39.1927].

"Красный мак" занимал в музыкальной жизни 20-х гг. примерно такое же место, как "Бронепоезд 14-69" Вс. Иванова на драматической сцене [см. ЗТ 8//18]. Критика приветствовала его как образец современного искусства, взращенного на революционных идеях и вместе с тем не уступающего классике по добротности художественной выделки. "Вся Россия обсуждает „Красный мак"" [Rukeyser, Working for the Soviets, 73; действие в 1929]. Балет Р. Глиэра, как и пьеса Вс. Иванова, демонстрировался гостям Москвы в ряду достижений социалистической культуры. Французский корреспондент передает слова пожилой дамы, встреченной в поезде: "Какой прекрасный город Москва! Вы видели „Красный мак", последний балет Большого театра? Первая картина изумительна" [Le Fevre, Un bourgeois au pays des Soviets].

Несмотря на большую популярность балета, некоторые знатоки критически отзывались о его музыкальных достоинствах. В изданных в США мемуарах Д. Д. Шостаковича (степень подлинности которых до сих пор является предметом споров) цитируется острота И. И. Соллертинского, который, перечисляя в публичной лекции музыкальные произведения на китайские темы, сказал: "Ну и потом имеется, извините за выражение, „Красный мак" Глиэра" [Shostakovich, Testimony...]. Заметим, что соавторы также отзываются об этом балете с явной иронией: "...четверкой бронзовых коняг, волокущих Аполлона на премьеру „Красного мака"..." [см. ДС 18//2].

7//7

...От антикварных магазинов... — Конец 20-х гг. отмечен расцветом моды на предметы старины среди различных слоев населения. Государственная и частная торговля антиквариатом приобрела широкий размах. "В 1928 году — в Москве, в Ленинграде, по губернским городам — возникли лавки старинностей, где старинность покупалась и продавалась — ломбардами, госторгом, госфондом, музеями" [Б. Пильняк, Красное дерево, гл. 5]. Власти начали массовую реализацию вещей, конфискованных в годы революции у аристократии, буржуазии и церкви. Антикварный магазин этих лет, как и описанный в ДС мебельный аукцион, — своего рода археологический раскоп исчезнувшего мира. Его витрины со второй половины 20-х гг. стали соперничать с музеями по богатству старинных ювелирных изделий, произведений искусства, икон и реликвий. Иностранцы описывают, среди прочего, большую выставку-продажу декоративных яиц Фаберже весной 1927. По их словам, люди всех классов и званий: "рабочие, прислуга, крестьяне, возвращающиеся с рынка, молочники с пустыми бидонами, мелкие служащие, интеллигенты, нэпманы" — образовали длинные очереди у прилавков, где были выставлены драгоценные артефакты с императорскими и дворянскими вензелями 4 .

С конца 20-х гг. государственная антикварная торговля все больше ориентируется на иностранцев с их валютой, и русские культурные ценности широким потоком устремляются за границу. Комиссионные магазины возникают при крупных столичных отелях, специализируются на обслуживании дипкорпуса и нанимают в качестве продавцов и экспертов бывших аристократов, знающих языки (в повести А. Н. Толстого "Гадюка" фигурирует "бывший офицер, теперь посредник по купле-продаже антиквариата"). Несмотря на запреты и притеснения со стороны государства, не менее бурно развивалась и частная торговля предметами старины. Ценные вещи попадались здесь сравнительно редко, преобладал случайный хлам, приносимый на продажу обнищавшими "бывшими людьми". Но и на него находился немалый спрос среди охваченного антикварной жаждой населения. [Громов, Перед рассветом, 22; Талызин, По ту сторону, 208-211; Despreaux, Trois ans chez les Tsars rouges, 185-188, 230-232; Slonimski, Misere et grandeur de la Russie rouge, 133; Chadourne, L’URSS sans passion, 34-35].

7//8

...и знаменитой картины художника Репина "Иван Грозный убивает своего сына"? — На картине И. Е. Репина "Иван Грозный и сын его Иван" (1885; Москва, Третьяковская галерея) изображен царь Иван IV, обнимающий царевича Ивана, которого он в припадке гнева смертельно ранил посохом. Картина прочно входила в быт 20-х гг.; один из очеркистов упоминает репродукцию ее в числе того, что "обычно висит" на стенах общежитий [Евг. Габрилович, Опыт портрета, Пж 17.1930].

В качестве одной из столичных достопримечательностей картина "Иван Грозный и сын его Иван" привлекала толпы туристов; зарубежные посетители Третьяковки неизменно выделяли ее наряду с не менее популярными "Богатырями" и "Боярыней Морозовой" [Fabre Luce, Russie 1927, 31-32; Wartanoff, Un russe retrouve son pays, 96]. Для малоискушенных в живописи людей "Иван" часто бывал единственной запомнившейся картиной, чему способствовал как ее кровавый сюжет, так и эпизод ее почти-уничто-жения неуравновешенным посетителем (об этом двойном насилии с большим чувством рассказывают, например, члены группы шведских эсперантистов в 1926 [Adamson, Fr&n Lenins stad...]).

В записной книжке Ильфа встречаем перевод репинского сюжета на идеологизированный язык 20-хгг.: "Иоанн Грозный отмежевывается от своего сына (Третьяковка)" [ИЗК, 286]; структурный анализ этой остроты см. в: Щеглов, Семиотический анализ...].

7//9

Все туристы как туристы, бегают по Москве, покупают в кустарных магазинах деревянные братины. — Братина — старинный сосуд для питья, популярное изделие кустарной промышленности. Расписные деревянные изделия были в те годы горячим товаром для инрстранных туристов. "Особенно охоч до изделий семеновского кустаря дядя Сам. Америка — главный потребитель. Богатый заморский покупатель требует всякий товар, раскрашенный хохломским узором, — ковши и поставцы, клубошницы и братины..." [Д. Фибих, Киноварь на золоте, НМ 03.1930]. "Пришли два немца и купили огромный кустарный ковш с славянской надписью: „Мы путь земле укажем новый, владыкой мира будет труд"" [ИЗК, 275; запись начала 1930].

7//10

В таком случае заседание продолжается... — О происхождении крылатой фразы "заседание продолжается", связанной с террористическим актом во французском парламенте, см. ДС S//28.

7//11

Некоторые любят табуретовку... Одним словом — любой из полутораста самогонов, рецепты которых мне известны. — "Табуретовка", во всяком случае по словообразовательной модели, восходит к сатириконовскому юмору. В разделе "Волчьи ягоды" упоминаются (с некоторыми преувеличениями) типы водок, изготовлявшиеся в военные годы из любых подручных материалов, например, "динамитовка" [НС 21.1915: 4]. Другие фантастические названия водок, образованные по этой модели ("бандитовка", "офицеровка", "младенцовка") мы встречаем у А. Аверченко — в мрачном антибольшевистском фельетоне "Артистка образца 1922 г." [в его кн.: Двенадцать портретов..., 83-84; действие в Одессе] и в рассказе "Спиртная посуда" [из сб.: Волчьи ямы].

"Полтораста рецептов" — видимо, отголосок новелл о Шерлоке Холмсе, который поражает окружающих специализированными познаниями в маргинальных, редко замечаемых сферах быта: "Сорок два известных мне типа велосипедных шин", "Мое знание табачного пепла... моя монография о пепле ста сорока видов сигарного, трубочного и сигаретного табака" и т. п. [Случай в интернате; Тайна Боскомбской долины]. См. также ЗТ 2//23 о четырехстах известных Бендеру способах отъема денег.

Заготовки к самогонному эпизоду: "Две американки приехали в Россию, чтобы узнать секрет приготовления самогона"; "Табуреточный самогон" [ИЗК 229, 274].

7//12

В антракте я снабжу вас вещевым довольствием. — Цитата из армейских уставов (о "полководческо-плутовской" струе в образе Бендера см. ЗТ2//2 и 30). "Вещевое довольствие — обеспечение войск предметами обмундирования, белья, обуви и снаряжения" [Военная энциклопедия, т. 6].

7//13

Они шли посреди улицы, держась за руки и раскачиваясь, словно матросы в чужеземном порту. Рыжий Балаганов... затянул морскую песню. — Группы английских и французских моряков, шагающих с песнями по улице маленького городка, — мотив из "Дома Телье" Мопассана, продолжение "французских" мотивов данной главы [см. выше, примечание 2]. В других местах романа [см. ЗТ 8//37; ЗТ 24//17] антилоповцы уподобляются грешникам, приобщающимся на время к чистой и здоровой жизни на лоне природы, что находит аналогии в той же новелле Мопассана. Поведение спутников Бендера здесь является шуточно-стилизованным, разыгрывающим какую-то усредненную сцену из иностранных романов.

7//14

"Штанов нет". — Фу, как грубо, — сказал Остап, входя, — сразу видно, что провинция. Написали бы, как пишут в Москве: "Брюк нет", прилично и благородно. Граждане довольные расходятся по домам. — " Надпись на магазинном стекле в узкой железной раме: „Штанов нет“ " [ИЗК, 181, 230].

Одежда в эпоху начинающихся пятилеток дефицитна и плоха по качеству. Особенно болезненно переживалась нехватка штанов, часто упоминаемая в прессе и мемуарах. "В Ленинграде невозможно купить брюки. Их нет (хроника)" [См 34.1927]. "Сознательному гражданину не придет и в голову покупать себе какую-нибудь буржуазную принадлежность вроде штанов, благо на дверях Ленинградодежды замок и перед замком — хвост человек на двести" [Кольцов, Невский проспект (1928)]. "Правда" в июле 1929 обрушивается на головотяпов, обвиняя их в том, что в магазинах Москвошвея нет ни брюк, ни костюмов, ни пальто. "То была первая пятилетка, и брюки были на вес золота", — сообщает Т. Иванова [Мои современники, 75]. Летом 1930 (время действия ЗТ) положение с одеждой было, по-видимому, особенно тяжелым (см., например, гротескные, со всевозможными преувеличениями, рассказы о бюрократических процедурах, которыми обставлялось ее приобретение совслужащими, в кн.: Grady, Seeing Red, 303).

В дискуссиях, шутках, литературе начала пятилеток дефицитные штаны символизировали заземленность, воплощая — в зависимости от политической позиции говорящего — то упрямую реальность, бросающую вызов идеалистическим проектам строителей социализма, то, напротив, новый утилитарный идеал, наподобие бабичевской колбасы, противопоставляемый старомодным гуманистическим ценностям. Аргумент "от штанов" употреблялся обеими сторонами. В "Дне втором" И. Эренбурга (1933) молодой интеллигент Володя Сафонов язвит: "Какое нам дело до планет, когда нет штанов?" [гл. 14]. В романе В. Каверина "Художник неизвестен" (1931) один из героев, прагматик-коммунист Шпекторов, говорит: "Я строю социализм... Если бы мне пришлось выбирать между моралью и штанами, я бы выбрал штаны", и далее: "А, ты возвращаешься к иллюзиям? И не боишься, что я сейчас скажу о штанах?" [гл. 1 и 2]. Журнал "Смехач" острит, что раньше, мол, было "Облако в штанах", а теперь "Штаны в облаках", в смысле их недоступности [См 31.1928].

7//15

Магазин мог предложить [Паниковскому] только костюм пожарного... — "Мундир пожарного. Пришлось купить — другого не было" [ИЗК, 240]. Ср. Хуренито, экипирующего своего нищего ученика (Бамбучи) одеждой, которая также оказывается весьма эксцентрической: цилиндр, яркие кальсоны, шоферская куртка [Эренбург, Хулио Хуренито, гл. 7].

Связи мотива огня и пожара со хтоническими, подземными и рептильными чертами Паниковского были легче уловимы в эпоху, когда проносящийся по улицам конный пожарный обоз был магнетическим зрелищем, способным навести наблюдателя на инфернальные ассоциации, вызывая в памяти образы античных колесниц, запряженных драконами, чудовищами огненной, змеиной и земляной природы. Ср. то место, где в воображении Полесова, назначенного брандмейстером, "земля разверзлась и вороные драконы понесли его на пожар городского театра" [ДС 19//16]. Метафора "конь — дракон" имелась в обиходе и отдельно от пожарного топоса; ср., например: "Жарко, как дракон, дыша густым паром... проносится вороной или буланый красавец" (о конях извозчиков-лихачей) [Успенский, Записки старого петербуржца, 106]. Со своей стороны, мчащийся пожарный обоз мог иметь адские коннотации и помимо драконьей метафоры, напоминая о конных колесницах подземных божеств. Вспомним хотя бы пушкинское " Плещут волны Флегетона..." и несомненно зависимое от него место у А. Белого, где "Каждодневно уносится в Тартар похищенный Хароном сенатор на всклокоченных, взмыленных, вороногривых конях" [Петербург, 333]. Ассоциации, связывающие пожарного с подземным миром, аллюзий на который много в образе Паниковского, таким образом, достаточно основательны.

7//16

А ну, поворотитесь-ка, сынку! — Начало "Тараса Бульбы" Гоголя: "„А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! [в 1-й ред.: А поворотись, сынку! цур тебе, какой ты смешной!] Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии?" Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших уже на дом к отцу". Гоголевская фраза цитировалась. Например: "А ну-ка, поворотись!" — при встрече двух старых друзей в рассказе М. Слонимского "Черныш" (1925).

7//17

— Стой! — кричал Остап, делая гигантские прыжки. — Догоню — всех уволю! — Стой! — кричал председатель. — Стой, дурак! — кричал Балаганов Козлевичу. — Не видишь — шефа потеряли! — Комментатор отмечает параллели с Гоголем: "— Держи, держи, дурак! — кричал Чичиков Селифану. — Вот я тебя палашом! — кричал скакавший навстречу фельдъегерь с усами в аршин. — Не видишь, леший дери твою душу: казенный экипаж!" [Вентцель, Комм, к Комм., 226].

7//18

Первый километр жулики тяжело дышали. — Ср.: "На протяжении первых 3-4 миль оба джентльмена не произнесли ни слова..." [Диккенс, Пиквикский клуб, гл. 9, сцена погони].

7//19

До сих пор вы в моих глазах были брандмейстером. Отныне вы простой топорник. — Брандмейстер — глава пожарной дружины [см. ДС 19//15]. Топорник — рядовой пожарный, выполнявший наиболее опасные и трудные операции, такие, как вскрытие крыши горящего здания. Ср. фигуру бравого топорника Кузьмы в детской книжке С. Маршака "Пожар" (1923): У него лицо в ожогах, / Лоб в крови, подбитый глаз. / Да ему не в первый раз!

Были брандмейстером в моих глазах — острота в широком смысле того же семейства, что "почвовед (бюрократ, головотяп и т. д.) в душе" [см. ЗТ 15 // 7].

7//20

Идея себя изжила. — "Изжить", "изжить себя" — один из распространенных штампов 20-30-х гг. (слово встречается уже у писателей XIX в). Нередок у Ленина: "Этот кризис будет изжит", "Капитализм не может изжить себя мирно" и т. п. Пресса эпохи ЗТ пользуется обеими формами постоянно, заявляя, например, что "диктатура в Испании изжила себя" и призывая изживать обширный круг явлений: недочеты, уклоны, наследие оппортунистического руководства, недоверие крестьянства к власти, волокиту, бюрократизм, иллюзии, рукопожатия и мн. др. Тогда не убивайтесь, не тужите, / Всей слабостью клянусь остаться в вас. / А сильными обещано изжитье / Последних язв, одолевавших нас, — заверяет поэт. В рамках революционной перестройки мира подлежали изжитию многие "фирменные" черты старого быта: "Еще не изжиты остатки старых арестантских традиций" (из очерка о пенитенциарной системе); "Изжить второгодничество в школе" (из статьи о народном образовании); "Необходимо изжить анонимность лубков" (из очерка о советском лубке); "Ставка на „чистого" посетителя с толстым карманом еще не изжита в столовых" (из очерка об общепите); "Чжан Цзо-лин себя изжил" (из хроникальной заметки об убийстве этого китайского деятеля). В современной юмореске "Стертые пятаки: самоучитель для докладчиков" приводятся 12 наиболее употребительных клише газетно-ораторского жаргона, например: "Выявить и изжить", "Пережитки насквозь прогнившего старого мира, которые, однако, выявляются и изживаются". Возникали гибриды вроде "изжить корни" (ср. штамп "вырвать с корнем", ДС4//5).

[Селищев, Язык революционной эпохи; Ог 10.02.30; Пр 22.08.28, 07.08.30; Б. Пастернак, Когда я устаю от пустозвонства... (1931); Д. Фибих, За решеткой, КН 40.1929; Из 18.08.29; О советском лубке, КН 01.1929; Д. Маллори, За новую кухню, КН 10.1930; Ог 15.07.28; Незнакомец, Стертые пятаки, КН 18.1929; Тур, братья, Эфемерида, в их кн.: Средь бела дня.]

7//21

Хватит с нас триумфов, пальмовых ветвей и бесплатных обедов на постном масле. — В Евангелии от Иоанна [12.2] говорится, что при входе Христа в Иерусалим "множество народа... взяли пальмовые ветви, вышли навстречу Ему и восклицали: осанна!" Об ассоциациях Бендера с Христом см. ЗТ 10//7. "Триумфы", возможно, ассоциируются с триумфальными арками, воздвигавшимися в те годы по случаю всевозможных визитов, въездов, проездов и других мероприятий, включавших момент "лиминальности", к которым, конечно, относится и автопробег [см. ЗТ 1// 10].

7//22

Я уверен, что горячая встреча готовится во всех ближайших населенных пунктах. — Остап пользуется клише из газетных репортажей на тему "лицом к деревне". Ср.: "Население всюду устраивало [участникам автопробега] самые теплые встречи"; "Культармейцы говорят о горячем приеме, с которым встретила их деревня" [Неделя Автодора, Пр 03.07.29; Культурное половодье, КН 11.1930].

7//23

Настоящая жизнь пролетела мимо, радостно трубя и сверкая лаковыми крыльями. Искателям приключений остался только бензиновый хвост. — Отметим типичные для тех лет существительные ("крылья"), эпитеты ("лаковый") и глаголы ("сиять", "сверкать", "лететь", "нестись") при описании современных средств передвижения. Ср.:

Он черным лаком отливает, Сияя гранями стекла, Он в сумрак ночи простирает Два белых ангельских крыла

[В. Ходасевич, Автомобиль (1921)]; "Автобус пронесся дальше своим светлейшим, лакированным, комфортабельным царством" [И. Катаев, Автобус (1929)];

Тогда, растворив в зеркалах рассвет, Весь в молниях и звонках, Пылая лаковой желтизной, Ко мне подлетел трамвай

[Э. Багрицкий, Последняя ночь (1932)]; "Лакированные крылья экипажа" [Агеев, Роман с кокаином (1934), гл. 5]. Образ крылатого, летящего автомобиля ("авто в облаках") был популярен у одесских поэтов предреволюционных лет; в стихотворении П. Сторицына "Бензиновый Пегас" авто взмывает в облака, расправив радужные крылья [см.: Скорино, Писатель и его время, 45].

В данном эпизоде использован традиционный мотив "экипаж и пешеход", когда один из двух партнеров проезжает в экипаже (карете, автомобиле, поезде...)" а другой грустно следит за ним с обочины дороги (тротуара, платформы...). Фигура пешехода, провожающего глазами или тщетно пытающегося преследовать экипаж, выражает тему неуд ачливости, обездоленности, униженности, "невхожести" в тот мир, к которому принадлежит другой, а также тему "разошедшихся судеб" ранее близких людей (двух друзей, любовников, родственников и проч.), из которых один устремляется к какой-то иной, более яркой жизни, другой же остается в прежнем состоянии. Примеры многочисленны: "Максим Максимыч" Лермонтова (Максим Максимыч на дороге, Печорин в коляске), "Нос" Гоголя (майор Ковалев видит нос проезжающим в карете), "Воскресение" Толстого (Катюша на платформе, Нехлюдов в вагоне), "Анна на шее" Чехова (Анна в поезде, ее отец и братья на перроне; Анна в дрожках, отец и братья на тротуаре), "Тройка" Некрасова и ми. др. В романах Ильфа и Петрова данный мотив встречается несколько раз, выражая типичную для ДС/ЗТ тему "непричастности", аутсайдерства героя; ср. ДС 39 (Бендер и журналисты из "Станка" на автомобилях), ЗТ 30 (Бендер выброшен из поезда, не взят в самолет).

Примечания к комментариям

1 [к 7//1]. Самым популярным отчеством мужика еще со времен Козьмы Пруткова было "Пахо-мыч" (Трясясь Пахомыч на запятках...). В советское время пародисты стали подставлять в эту сермяжную формулу редкие или иностранные имена. Помимо данного места романа, ср. пародию В. Ардова на рассказы из жизни "на местах": "председатель колхоза Анемподистыч", "соседка — старая Елпидифоровна", "сварливая Мелитоновна" [Литературная штамповка, или Пиши как люди! // В. Ардов, Цветочки, ягодки и пр., 265-269].

2 [к 7//1]. Некоторые другие примеры пародий на злоупотребление "местными" словами мы находим у бывших сатириконовцев, например, в фельетоне О. Л. Д’Ора: "Шмаруя и шмурыгая, Василий базыкался и крепко шуровал..." и т. д. [Хроника литературных мод, См 28.1927]. Или крайнее преувеличение в рассказе Арк. Бухова: "Игнатий задрюкал по меже. Кругом карагачило. Сунявые жаворонки пидрукали в зукаме. Хабындряли гуки. Лопыдряли суки. Вдали мель-тепело" и т. д. [Рождение языка (1935) // Арк. Бухов, Жуки на булавках].

3 [к 7//1]. Сходным образом очерк М. Кольцова об открытии Шатурской ГЭС начинается с образцов двух альтернативных стилей, в которых можно было бы описывать это событие, — напыщенно-газетного и "крестьянского". Второй напоминает стиль "середнячка" из ЗТ, уступая ему, однако, в чистоте и отточенности: "Неуемной кондовой тоской притаилось корявое расейское болото. Истошно булгачат кулики и смертушки окаянной ждут, когда неистовая шатуркина глотка чебурахнет в огненное чрево толстущие охапки взопревшей торфины..."[Рождение первенца (1925), в кн.: Кольцов, Сотворение мира]. Пародия Ильфа и Петрова остается непревзойденной.

4 [к 7//7]. Подтверждается рисунком Б. Ефимова, где в очереди на аукцион старинных вещей стоят, наряду с иностранными дипломатами, советские обыватели: бабка в платке, с кошелкой, зощенковский пролетарий в шапке-ушанке, с флюсом, и др. [Чу 03.1929].

 

8. Кризис жанра

8//1

Внизу на тарелочке лежал незнакомый город. Он был нарезан аккуратно, как торт. Разноцветные утренние пары носились над ним. — Вид сверху на город— элемент романтического путевого ландшафта. Ср.: "Взобравшись на холм, я увидел прелестную приветливую долину и в ней порядочных размеров городок" [Гофман, Эликсиры дьявола: Дорожные приключения]. "С одного из первых холмов я еще раз посмотрел вниз, в долину, где Остероде со своими красными крышами выглядывает из чащи зеленых сосновых лесов, как мшистая роза" [Гейне, Путевые картины, 95].

В разговорах аферистов у О’Генри планируемый объект грабежа — Нью-Йорк — видится как сладкое, приберегаемое на десерт блюдо. "I’d been saving New York for dessert", — говорит один, а другой возражает: "It don’t dawn upon me that [the city] is ours with a cherry in it". (В переводе сатириконовца В. Азова: "Я берег Нью-Йорк для десерта... — Мне не кажется, что он так уж и лежит перед нами готовый: пожалуйте, мол, меня кушать".) В ЗТ городок, подлежащий "эксплуатации" жуликами (см. далее: "Райская долина. Такие города приятно грабить рано утром, когда еще не печет солнце... Сейчас как раз раннее утро"), также уподоблен сладкому — нарезанному на тарелочке торту. (Параллель указана М. В. Безродным.)1

8//1а

...Легчайшее посвистывание почудилось спешившимся антилоповцам. Очевидно, это храпели граждане. — Античная параллель; критикуя нравы жителей города Тарса, Дион Хризостом дает гиперболизированную картину коллективного храпа всего населения; звук этот он считает признаком бесстыдства, лени и распущенности [речь 33].

8//2

— ...Все те же сны! Те же самые сны! — Реминисценция из "Бориса Годунова": "Григорий (пробуждается): Все тот же сон! возможно ль? в третий раз / Проклятый сон!

8//3

— Снятся, проклятые... — Фраза с аллюзией на нечистую силу, как это видно из гоголевских параллелей: "[Городничий:] Раз как-то случилось, забавляя детей, выстроил будку из карт, да после того всю ночь снились, проклятые" [Ревизор, д. 3, явл. 5]; "...Всю ночь мне снился, окаянный" [Коробочка, Мертвые души, гл. 3]. Ср. сходный строй фразы: "— Нет спокоя, проклятые! — проворчал он с гневом на кого-то" [кн. Н. А. Болконский — Война и мир, III.2.3].

Как реакция отсталых персонажей на советские новшества формула встречалась до Ильфа и Петрова. "Замучили, окаянные", — стонет дьячок, жалуясь батюшке на засилье политграмоты [Булгаков, Главполитбогослужение (1924), Ранняя несобранная проза]. "Фу, чорт, жужжит, проклятый!" — подпись под напоминающим о Хворобьеве рисунком "Бессонница в летнюю ночь", где старорежимный (с моноклем в глазу) старик никак не может заснуть в своей постели из-за кружащего над домом аэроплана [ТД 09.1927].

8//4

Бендер удивленно разглядывал странного человека с бакенбардами, которые можно найти теперь разве только на министерском лице швейцара консерватории. — Когда швейцар, кучер, дворецкий или иное лицо, совмещающее функцию прислуживания с важностью осанки, уподобляется сановнику, министру, генералу, даже монарху (или наоборот), то перед нами знакомое гнездо метафор из литературы XIX-XX в. Мы встречаем его у Гоголя в повести о капитане Копейкине ("Один швейцар уже выглядит генералиссимусом: вызолоченная булава, графская физиономия...") и у Б. Зайцева ("Капельдинеры в Большом театре, похожие на министров" [Москва, 12]). Формула эта имелась и в западной литературе: например, у Диккенса метрдотель похож на архиепископа Гринвичского [Наш общий друг, IV.4].

В советские годы эти довольно затертые метафоры пригодились для десакрализации имперского прошлого: "Заведующий пивной с красивой проседью в бороде Александра Ш" [Чумандрин, Фабрика Рабле, 299]; Сидит извозчик, как на троне [Заболоцкий, Столбцы]; "Представительный старик с генеральскими бакенбардами — издательский мажордом, славившийся своим умением улаживать скандалы" [Каверин, Скандалист];

"Царь, похожий на лихача, окруженный старшими дворниками в поддевках и бляхах и коронационными бурятами" [О. Мандельштам, 1-я международная крестьянская конференция, Собр. соч., т. 2: 201]; "Царь с бородой, как у дворника" [Катаев, Растратчики, гл. 4]. Для Европы подбирается вариант без бороды: "Портье [в берлинском отеле] похож на императора Наполеона" [Бабель, Блуждающие звезды].

Как заметил комментатору Д. Аране, мода на бакенбарды — в подражание Александру II — через сановников и генералов докатилась до унтер-офицеров, которые после армии часто шли в швейцары, капельдинеры и т. п., сохраняя на лице моду предыдущего царствования. Отсюда и соответствующие уподобления. Ср.: "Швейцар Лукьянов, с седыми усами и бакенбардами под Александра II (помнит еще Плевну)" [Зенкевич, На стрежень, 393]; "Дедушка отпустил бакенбарды и стал походить лицом на императора Александра II" [Катаев, Кладбище в Скулянах, действие в 1865]. Эта историческая справка применительно к России, разумеется, не отменяет чисто типологических причин живучести мотива (контраст маленькой должности и величественного оформления лица).

8//5

— Чур меня, чур! — воскликнул он с шаляпинскими интонациями в голосе. — Все тот же сон! А-а-а! — Реминисценция из оперы М. Мусоргского "Борис Годунов": "Кто это там в углу?.. Чур, чур, дитя!"

8//6

[Остап] ...подхватил бакенбардиста в свои могучие объятия. — Бакенбардист — слово из литературного языка конца XIX-начала XX в., часто встречающееся, среди прочих, у Н. Лейкина, С. Юшкевича, в мемуарах М. В. Добужинского и др.

8//7

Позавчера мне... снились похороны микадо, а вчера — юбилей Сущевской пожарной части. — В XX в. похороны японского императора (микадо) происходили дважды: в июле 1912 скончался император Мутсухито, в декабре 1926 — его сын Иошихито, последние годы бывший не у дел из-за психической болезни. Оба раза кончина микадо и траурные церемонии получали освещение в русской и советской печати, а словосочетание "похороны микадо" на много лет стало одним из обкатанных клише русской речи. Мутсухито был знаком публике со времен русско-японской войны, когда его имя часто упоминалось в статьях и сатирических куплетах. Но и кончина его менее яркого преемника не прошла незамеченной: в частности, на нее откликается новелла В. Каверина "Друг микадо" (1927).

В иллюстрированных журналах 1912 и 1927 смаковались детали похорон японского монарха, например, погребальная колесница, которая "имеет в колесах музыкальные приспособления, издающие печальные стоны. Запряжена колесница восемью парами быков". Насколько этот церемониал запал в память современников, видно из очерка Ю. Галича, написанного 20 лет спустя: "Похороны микадо [в 1912] происходили по всем правилам старинного японского ритуала. Двухколесную колесницу, сработанную со специальным мелодическим скрипом, тащили огромные черные волы, обреченные после похорон на голодную смерть". Из фельетона Дон-Аминадо мы узнаем, что упомянутая Остапом тема была стандартным предметом разговоров в эмигрантских (как, вероятно, и в советских) салонах в 1927: "Пришли мы к Вере Николаевне в гости. Сидим, пьем чай с вареньем и, конечно, ведем интеллигентный разговор — что-то о похоронах Микадо". [Кончина микадо, Ни 31.1912; Ст 42.1912; Похороны японского микадо, КП 15.1927, с фотографией колесницы; Ю. Галич, Дорога богов (японские акварели) // Ю. Галич, Гусарские сказки, 104-06; Дон-Аминадо, О суевериях (1927), в его кн.: Наша маленькая жизнь, 458.]

Советская пресса не обходила своим вниманием не только похороны, но и коронации микадо (см., например, фотозаметку на эту тему под заглавием "Растрата народных денег" в КП 01.1929).

Публично справляемые юбилеи пожарных частей и дружин — с шествиями, музыкой, маневрами, молебнами и торжественными актами — почтенная дореволюционная традиция, не менее помпезная, чем предыдущая. Соблюдалась она и в советское время, разумеется, за вычетом молебнов. Среди отражений этого зрелища в прессе укажем на описания юбилеев пожарных обществ в "Ниве" [Ни 26.1906] и журнале "Пожарное дело" [18.1914], а после революции — фотоотчет о параде на площади Урицкого (бывшей Дворцовой) в честь 7-летия Ленинградской пожарной команды [КП 41.1925] или рассказы и фельетоны из современной жизни [Н. Никитин, Юбилей, НМ 10.1926; Н. Погодин, Из жизни чудаков, Чу 27.1929, и др.].

8//8

— А не снился ли вам приезд государя императора в город Кострому? — Посещение Николаем II Костромы состоялось в мае 1913 в рамках поездки царской семьи по Волге в дни 300-летия династии. Император осмотрел Ипатьевский монастырь, где в 1613 посольство из Москвы просило Михаила Федоровича принять венец. Ради точности отметим, что министр двора Фредерикс (см. ниже) не сопровождал императора в этом путешествии: его заменял князь Кочубей. Один из распорядителей поездки князь В. Н.Шаховской рассказал о ней в мемуарах, представляющих собой образец верноподданного мышления вполне в духе Хворобьева:

"При колокольном звоне всех церквей, криках толпы, гудков и сирен, пароход „Межень" с Императорским Штандартом отошел медленно от [Нижегородской] пристани и направился в Кострому. С берега толпа пела гимн и затем Волжскую песню „Вниз по матушке по Волге" ... Вечером на следующий день мы прибыли в Кострому... Путешествие Царской Семьи по Волге вызвало удивительный патриотический подъем среди приволжского населения. Настроение масс было везде совершенно исключительно восторженное. Везде праздничное убранство, бюсты Царя Михаила Федоровича и Государя Императора, трогательные надписи: „Боже, Царя храни", „Царствуй на многие годы", „такое-то земство своему Государю бьет челом" и т. п... Народ сливался в одном чувстве обожания Монарха... Народ густыми массами стекался на берег, проводил ночь под открытым небом; с приближением Царского парохода несмолкаемое ура и национальный гимн неслись по пути. Толпы лезли в воду, чтобы приблизиться к пароходу. Как было Государю не верить в глубокую преданность русского народа?" [Шаховской, Sic transit..., 42-43; то же в изд.: Барк, Главы из воспоминаний, 72-73].

8//9

Государь-император, а рядом с ним, помнится, еще граф Фредерикс стоял, такой, знаете, министр двора. — Владимир Борисович Фредерикс (1838-1927) — граф, министр императорского двора в 1897-1917, ближайший сотрудник и личный друг Николая II. По словам французского посла в России Мориса Палеолога, Фредерикс

"был настоящим олицетворением придворной жизни. Никто другой из царских подданных не удостоился стольких титулов и наград; он министр по делам двора и личного штата императорской семьи, царский адъютант, генерал от кавалерии, член Государственного совета... Вся жизнь его протекла во дворцах, в церемониях, в каретах и процессиях, среди золотых кружев и украшений... Ему известны все тайны монаршей семьи. От высочайшего имени он раздает почести и отличия, выносит приговоры и назначает наказания. Великие князья и княгини окружают его льстивым вниманием, ибо он распоряжается их штатом, заминает их скандалы и платит их долги. Обладая прекрасными манерами и тактом, он, как это ни трудно в его положении, ухитрился не нажить себе личных врагов. Ко всему этому следует добавить, что в свое время он был одним из красивейших мужчин, отлично ездил верхом и одержал бесчисленные победы над женскими сердцами. Он и в пожилом возрасте сохранил стройную фигуру, красиво опущенные вниз усы и приятные манеры... Он идеально соответствует своей должности арбитра в вопросах ритуала и традиций, манер и этикета" [цит. по кн.: Massie, Nicholas and Alexandra, 121, 525].

О внешности графа Фредерикса и о месте его рядом с императором (безошибочно указанном Бендером) другой мемуарист пишет: "Его импозантная, хотя и старая фигура [с голубой Андреевской лентой через плечо, которую, вместе с орденом св. Андрея Первозванного, имели лишь высшие сановники и особы царской фамилий] как-то сразу запоминалась, может быть еще и потому, что он часто находился именно там, где находился Государь" [Пантюхов, О днях былых, 155]. Фредерикс как спутник государя упоминается в повести С. Заяицкого "Жизнеописание С. А. Лососинова" [II. 9], где есть и другие переклички с данной главой ЗТ; см. ниже, примечание 23.

8//10

Простите, вы не социалист? Не партиец? — Партиец — восходящее к языку старых революционеров и в 20-30-е гг. общеупотребительное именование члена ВКП(б). "Из райкома вышел партиец, очень неавантажного виду, но, как водится, с портфеликом", — так начинается известный роман того времени, где термины "партиец", "партийка", "беспартийный" употребляются едва ли не чаще, чем "человек", "мужчина", "женщина" [Семенов, Наталья Тарпова].

8//11

Я беспартийный монархист. Слуга царю, отец солдатам. В общем, взвейтесь, соколы, орлами, полно горе горевать... — "Беспартийный монархист" — выражение каламбурное, т. к. эпитет употреблен одновременно в смысле дореволюционной думской номенклатуры ("не принадлежащий ни к одной из политических партий") и в советском смысле ("не член партии большевиков").

Первая цитата — из "Бородина" Лермонтова: Полковник наш рожден был хватом: / Слуга царю, отец солдатам... Строевая песня "Бородино" (музыка Н. П. Брянского) часто исполнялась военными хорами. Ср. также нередко цитировавшиеся слова из записной книжки Достоевского: "Я, как и Пушкин, слуга царю..."[Поли. собр. соч., т. 27: 86]. Пародийных отзвуков личности и биографии Достоевского в ДС/ЗТ немало [см. ДС 8//12; ДС 20//4 и мн. др. ]. Бендеровская фраза могла вызывать в памяти также формулу "слуга царя и отечества", обозначавшую солдата.

Вторая цитата — из юнкерской песни:

Взвейтесь, соколы, орлами, Полно горе горевать! То ли дело под шатрами В поле лагерем стоять! От рассвета до заката С полной выкладкой идем. Пообедаем, ребята, — Песню звонкую споем... Лагерь — город полотняный, Морем улицы шумят, Позолотою румяной Медны маковки горят...

[текст в кн.: Чернов, Народные русские песни и романсы, т. 1]. Песня входила в строевой репертуар военных училищ: "Запели старую юнкерскую, какую певали всей ротой, когда шли на тактические учения или топографические съемки: — Взвейтесь, соколы, орлами..." [Уваров, Лихолетье]. Выпускники кадетских училищ генералы А. Деникин и П. Н. Краснов вспоминают ее с теплотой и гордостью. Из записок генерала Краснова: "Рота идет по пыльному полю. Впереди песельники хорошо, по-нотному, поют: „Взвейтесь, соколы, орлами...“ Сколько лет раздается и звучит над полем эта самая песня?.. С возвышенности открывается широкий вид на Главный лагерь, на бесконечные ряды белых палаток. Искорками горят на солнце медные шишечки палаточных верхов. Блестят, звездочками играют штыки ружей песельников" [Краснов, "Павлоны"; ср.: Деникин, Старая армия, 24, 67]. "Взвейтесь, соколы" удержалась как строевая песня и в Советской армии. Комментатору доводилось петь ее в военном лагере полстолетия назад.

Нахальное сцепление лозунгов и цитат, применяемое Бендером, было в ходу у Гудковских юмористов: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Кто не трудится, тот не ест, и вообще мир хижинам, война дворцам!" или: "Мы — старые общественники-революционеры. И вообще, вихри враждебные веют над нами..." [Катаев, Птичка божия, Сорвалось (1924), Экземпляр (1926)].

8//12

— Чайку, чайку не угодно ли? — Ср. эту формулу гостеприимства в описаниях старой жизни: "Чайку еще не прикажете ли?"; "Чайку попить не желаете ли со мною?" [И. Салов, Мельница купца Чесалкина // Русские повести XIX века 70-90-х годов, т. 1; М. Горький, Н. А. Бугров // М. Горький, Портреты]. По словам мемуариста, знатока русской жизни, приглашение неожидавшемуся гостю: "Да вы не хотите ли чаю?", независимо от степени знакомства и симпатии, — непременная часть старомосковской культуры. "Не угостить захожего человека чаем считалось в Москве верхом ненужной жесточи и скаредности" [Дурылин, В своем углу].

8//13

На стенах висели портреты господ в форменных сюртуках. Судя по петлицам, господа эти служили в свое время по министерству народного просвещения. — Для воспитанников старой гимназии форма учителей была одним из ярких ранних впечатлений (ср. также выше в ЗТ: "...под бакенбардами не было ни синего вицмундира... ни петлиц с золотыми звездами статского советника..."). Почти те же детали — синий мундир, пуговицы, петлицы, звезды — находим в мемуарах ряда современников:

"Сюртук... синий зимой, сверкающий белизной весной и летом, белизны только что выдавленных цинковых белил. Пуговицы золотые, 12 в два ряда и сзади, у разреза сюртука. На обшлагах тоже по две пуговицы, 14 больших и 10 маленьких, и все с двуглавыми орлами... Учитель рисования в синем сюртуке министерства народного просвещения с золотыми пуговицами был одной из колонн, подпирающих здание Российского Просвещения" [Милашевский, Вчера, позавчера, 10, 26].

"Учителя у нас в гимназии носили форму: длинные синие сюртуки с золочеными пуговицами министерства народного просвещения, в синих бархатных петлицах белели серебряные звездочки, обозначавшие чин. Преподаватели были чиновники. У статских советников звездочки были похожи на сильно увеличенные снежинки... Один или два учителя позволяли себе являться в гимназию в пиджаках, с маленькими щегольскими ромбовидными университетскими значками на груди. Впрочем, их пиджаки были тоже с золочеными пуговицами и звездами на бархатных петличках, так что это, собственно, были не пиджаки, а скорее форменные тужурки... Учительский цвет был темно-синий" [В. Катаев, Разбитая жизнь, 291].

"...[Попечитель одесского учебного округа] в многоугольнике синего мундира... с двумя жирафами пуговиц... с синим бархатом петлиц... и со звездами статского советника... звездами-сороконожками" [Олеша, Ни дня без строчки, 80, 84]. Сходная "зооморфизация" форменных пуговиц также у В. Инбер: "Попечитель... в синем сукне и хищных пуговицах" [Инбер, Параллельное и основное, Ог 15.09.29].

Казенный мундир был принадлежностью разных классов чиновников, служащих и учащихся в царской России. Упоминаниями о вицмундирах и других униформах и опознавательных знаках разных ведомств пестрят страницы Гоголя, Достоевского, Чехова.

С. Горный, воссоздающий из массы бытовых деталей поэтический образ ушедшей эпохи, пишет:

"Необыкновенное количество было тогда всяких форм: чиновники акцизные, почтовые, педагоги, министерства внутренних, казначейства... Все разные формы, значки на шапках, петли на воротниках. Молоточки и кирки — вензеля на погонах, тужурки, сюртуки, кителя. Зеленоватые, синие — у почтовых желтые — канты, кой у кого даже узкие „штатские" погоны. А судейские? Совсем особая форма. Вся Россия ведь была полна форменным людом, кокардами, фуражками, петельками" [Ранней весной, 172, 292].

Форменным пуговицам посвящает целую энциклопедическую статью В. Катаев:

"Дутые студенческие десятки с накладными орлами. Офицерские пятки с чеканными орлами. Коричневые — коммерческого училища, с жезлом Меркурия, перевитым змеями, и с плутовской крылатой шапочкой. Светлые мореходные со скрещенными якорями. Почтовотелеграфные с молниями и рожками. Артиллерийские с пушками. Судейские со столбиками законов. Медные ливрейные величиной с полтинник, украшенные геральдическими львами. Толстые тройки чиновничьих вицмундиров. Тончайшие писарские „лимонки" с острыми, режущими краями. Толстые ординарки гимназических шинелей с серебряными чашечками" [Белеет парус одинокий, гл. 33].

"Судя по петлицам", "служить по ведомству (министерству)" — штампы чиновничьей темы. Ср. у Гоголя: "Судя по пуговицам вашего вицмундира, вы должны служить в Сенате или, по крайней мере, по юстиции" (вариант: "Судя по пуговицам вашего вицмундира, вы должны служить по другому ведомству") [Нос, Поли. собр. соч., т. 3: 56, 486]; у Чехова: "В старичке Червяков узнал статского генерала Бризжалова, служащего по ведомству путей сообщения" [Смерть чиновника].

8//14

Постель имела беспорядочный вид и свидетельствовала о том, что хозяин проводил на ней самые беспокойные часы своей жизни. — Ср.: " Поблизости висел порванный травяной гамак; простыни были сбиты, подушка была морщинистой, словно лоб; казалось, что спавший здесь спал плохо, посещаемый попеременно невеселыми мыслями и дурными снами" [Г. Мелвилл, Бенито Серено]. Ситуация несколько сходная: сторонний наблюдатель посещает судно, чей капитан (владелец гамака) находится в отчаянном положении, суть которого проясняется для гостя лишь постепенно (матросы-негры забрали в свои руки судно).

8//15

— И давно вы живете таким анахоретом? — Реминисценция из Пушкина: Онегин жил анахоретом [Евгений Онегин, 4. XXXVI].

8//16

Он... принужден был служить заведующим методологическо-педагогическим сектором местного Пролеткульта. — Учреждение с похожим именем — "экономическо-статистический сектор" Госплана — выведено в фельетоне М. Кольцова "Куриная слепота" [1930; Избр. произведения, т. 1].

Пролеткульт был влиятельной литературно-художественной институцией 20-х гг., особенно активной в начале десятилетия, но достаточно назойливо заявлявшей о себе и в эпоху ЗТ. Имел целью создание "чистой" пролетарской культуры, творимой самим рабочим классом независимо как от дворянско-буржуазной, так и от интеллигентской и крестьянской культуры. Организационно Пролеткульт находился в 1920-1925 в ведении Наркомпроса, а затем профсоюзов. Сфера его деятельности ко времени написания ЗТ свелась к культмассовой и клубной работе. Прекратил существование вместе с рядом других "пролетарских" организаций в 1932.

8//17

Дрожь омерзения вызывали в нем... члены месткома, сослуживцы и посетители методологическо-педагогического сектора. — Ср. сходную по интонации записку жены профессора Персикова: "Невыносимую дрожь отвращения возбуждают во мне твои лягушки. Я всю жизнь буду несчастна из-за них" [Булгаков, Роковые яйца (1924)].

8//18

Знакомые говорили... о социальной значимости пьесы "Бронепоезд". — Пьеса Вс. Иванова "Бронепоезд 14-69" по его же повести была поставлена Московским Художественным театром в 1927. Тема ее — борьба партизан Сибири с белыми в 1919-1920. Спектакль МХАТа был вехой в культуре 20-х гг.; считалось, что "Бронепоездом" театр К. Станиславского наконец-то "повернулся лицом" к полновесной революционной тематике, которая до той поры была его слабым местом. На журнальной карикатуре [КН 49.1927] ивановский бронепоезд победно движется вперед, давя разбросанные на его пути календарные листки с надписью "Дни Турбиных"; этот популярнейший спектакль того же театра квалифицировался критикой как реакционный и буржуазный, и всякого рода шпильки и камни в его адрес сыпались беспрестанно; видимо, лишь личная слабость генсека И. В. Сталина к этому спектаклю помогала ему держаться в репертуаре.

Наряду с балетом Большого театра "Красный мак" [см. ЗТ 7//6], мхатовский "Бронепоезд 14-69" — видная часть культурной витрины Москвы конца 20-х гг., ее туристическая достопримечательность. Американский специалист, видевший оба спектакля в 1929, отзывается о них с неподдельным восторгом [Rukeyser, Working for the Soviets, 70-75].

8//19

— ...А я так и сказал: на ваше РКК примкамера есть, примкамера! — РКК — расценочноконфликтная комиссия, "орган на предприятии, в учреждении и хозяйстве, разрешающий трудовые споры и регулирующий применение коллективного договора. РКК организуется из равного числа представителей администрации и рабочей части — комитета рабочих и служащих, фабричного, заводского, построечного, местного и т. д." [БСЭ, 1-е изд.]. РКК занималась, среди прочего, разбором дел об увольнении и рассмотрением жалоб трудящихся. В случае, когда члены комиссии не могли прийти к согласию, возникал конфликт, который мог быть передан на рассмотрение примкамеры (примирительной камеры), выносившей окончательное решение. "Нет, я буду конфликтовать, я до примирительной камеры при Наркомтруде дойду!" — говорит директор завода, несогласный с профсоюзом, завкомом и парторганизацией [Либединский, Современники, 83]. Процедура перехода конфликта из РКК в примкамеру описана соавторами в повести "Светлая личность" [Собр. соч., т. 1:408, 412-414, 425-434].

8//20

Когда... сектор перешел на непрерывную неделю и вместо чистого воскресенья днями отдыха Хворобьева стали какие-то фиолетовые пятые числа... — Замена рабочей недели пятидневкой имела целью обеспечение безостановочного производства, или непрерывки. Непрерывка — "такой режим времени, который обеспечивает непрерывное бесперебойное использование имеющегося оборудования или бесперебойное выполнение важнейших государственных функций" [БСЭ, 1-е изд.]. Постановлением Совнаркома осенью 1929 воскресенье переставало быть общим для всех нерабочим днем: на предприятиях и в учреждениях неделя заменялась пятидневкой, каждый пятый день отводился для отдыха, причем график рабочих и выходных дней был индивидуальным для каждого работника.

Введению непрерывной недели сопутствовала широкая агитационная кампания, поносившая воскресные и праздничные дни как пережитки буржуазно-поповского прошлого. Реформа приветствовалась как "революция календаря" и "победа над красными числами ". На журнальном фото пионер, взобравшись на стул, замазывал воскресенья в настенном календаре. Непрерывка характеризуется как торжество революционного темпа над неторопливым дедовским укладом: благодаря ей "скучное, серое, бездельное воскресенье уходит в прошлое". По словам Л. Кассиля, "непрерывная производственная неделя выбила наше время из календарного седла. С уничтожением сонного провала, которым был седьмой, воскресный день, страна пребывает в постоянном бодрствовании". "Разве не очень большое счастье для рабочего быта это новое наше завоевание, непрерывная неделя?" — восклицает М. Кольцов, красноречиво описывая скуку и неудобства воскресений. В. Маяковский в стихотворении "Голосуем за непрерывку" сатирически рисует скуку воскресений и воспевает непрерывку в ритме известной "Дубинушки": Эх, / машинушку пустим, // Непрерывная — / сама пойдет, // Наладим, / подмажем / да пустим... В. Каверин в романе "Художник неизвестен" (1931) пишет об утопическом будущем, "где няньки будут укачивать своих питомцев сказками о дне, который был воскресеньем" [VI. 14]. Но проектируемые реформы календаря на этом не останавливались. Академия наук выдвинула проект, предлагавший упразднить субботу и воскресенье, а также 31-е числа, и сократить год до 360 дней, причем революционные праздники предполагалось выключить из общего счета дней, как бы ставя их вне времени. Говорилось даже о необходимости ввести новое летоисчисление — с октября 1917. В эмигрантской печати на все это откликнулся Дон-Аминадо остроумной сатирой "На мотивы кадрили".

Как обычно при революционных новшествах, новый порядок стремились закрепить изменениями в языке: вместо "праздник" говорили "день отдыха"; устраивались "дома отдыха пятого дня" (один из них — в Александровском дворце Детского, бывшего Царского, села); требовали отменить названия дней недели, обозначив их в календаре серпами, молотами, звездами и т. п. Становилось архаизмом и само понятие недели. Новую неделю некоторые предлагали называть "пятницей" (по образцу "седмицы"), но возобладал термин " пятидневка": " Вагин скучал уже вторую пятидневку... [Баптист] Ломов смотрит на [подмастерье] Ванюшку уже третью пятидневку, — читаем в тогдашних очерках из заводской жизни; "Дядя, правда, что у вас в Ленинграде только два раза в пятидневку бывает солнце? " — спрашивает ребенок в записях писателя Л. Пантелеева. Откликнулась на новый календарь и наиболее злободневная форма фольклора, частушка: Мы с миленочком сидели / Пятидневочку одну, / Посидели пятидневочку — / Понравилась ему.

О том, как новый трудовой режим рисовался взгляду стороннего наблюдателя, говорят записки американского художника, посетившего СССР летом 1931: "Иностранцу в России разобраться в выходных днях не легче, чем в знаках Зодиака. Планы экскурсий, путешествий, деловых встреч то и дело срываются, т. к. в последнюю минуту узнаешь, что у смотрителя музея, администратора отеля, гида или билетного кассира, с которым ты говорил вчера, сегодня „пятый день", и соответствующая служба не работает... Так как все в России работают по пятидневной системе, и выходной каждую неделю падает на другой день, не остается ничего другого, кроме как наизусть запоминать график каждого, с кем имеешь дело".

"Фиолетовые пятые числа" — вероятно, намек на календари пятидневок, в которых различные дни рабочего цикла обозначались особыми цветами. Такие календари обсуждаются в романе В. Каверина: "...это был усеянный разноцветными кружками табель-календарь пятидневки. — Не думаете ли вы... что, если дни уже различаются по цветам, стало быть, через два-три года по цветам будет различаться все трудовое население Союза? Цвет дня отдыха станет признаком человека!.. Подхалимы, у которых, скажем, зеленый выходной день, начнут перекрашивать в зеленый цвет свои дома, своих жен и детей..." [Художник неизвестен, III.7].

В одной из тогдашних карикатур остроумно совмещены две темы — непрерывка и чистка: "Кошмарный сон. — Кошмар! Приснилось, что перешли на непрерывную чистку" (см. ЗТ 4//10 — о чистке, ДС 39//13 — о так называемой "конденсации" мотивов, которую 3. Фрейд считает типичной чертой сновидений).

Вопрос огоньковской "Индустрианы": "34. Кто выдвинул проект непрерывной рабочей недели?" Ответ: "Ю. Ларин" [Ог 10.04.30].

[Ю. Ларин, Непрерывка, ТД 08.1929; А. Литвак, Бывшее воскресенье, КН 43.1929; Д. Маллори, Непрерывная в быту, КН 44.1929; Дон-Аминадо, Наша маленькая жизнь, 285, 730; Геллер, Некрич, Утопия у власти, т. 1: 237; П. Дубнер, Советский календарь, Ог 13.10.29; Письма в редакцию, Из 30.08.29; Не праздники, а дни отдыха, Из 14.04.29; Праздники — ненужный пережиток прошлого, Из 28.04.29; Кольцов, Конец, конец скуке мира, в его одноименной книге; Маяковский в Ог 22.09.29; Ник. Ассанов, Корпуса, которые не сдают, НМ 02.1930; Л. Пантелеев, Записная книжка 1924-1931 // Л. Пантелеев, Приоткрытая дверь, 239; Darling, Ding Goes to Russia, 151-153; Кошмарный сон, рис. А. Радакова, Чу 42.1929.]

8//21

"Что-то теперь делается в этом проклятом Пролеткульте?" — думал он. — Сатириконовский акцент: "— Что-то теперь делает этот болван Харченко? — вспомнил Клинков" [А. Аверченко, Молодость, Ст 31.1910].

8//22

...Вспоминались ему... клубные семейные вечера с лекциями и пивом. — Клубные вечера, куда рабочие и служащие приглашались вместе с семьей, широко пропагандировались в конце 20-х гг. в рамках антиалкогольной кампании, однако без большого успеха. "Рабочий приводит жену и детей в клуб в очень редких случаях, — пишет М. Кольцов. — Клуб просто не может вместить всех своих членов вместе с семьями". Частая тема юмора — семейные склоки и пьянство во время этих мероприятий. На одной из карикатур, с надписью "Семейный вечер в городском театре", изображена потасовка многочисленных супружеских пар. На рисунке "Семейный вечер в клубе" — у подъезда клуба выстроилась вереница карет... "скорой помощи". Другая карикатура озаглавлена "По-семейному": "— Ты с ума сошел. В клубе жену бить... — Не мешай: вечер-то семейный". [Кольцов, Пустите в чайную (1928); Советский юмор, ИР 20.04.29; Кр 41.1928; Кр 20.1928; Б. Л., Семейный вечер, Бич 47.1927, и др.].

8//23

"В своих снах я увижу то, что мне будет приятно увидеть". — Человек, преследуемый снами на одну и ту же тему, фигурирует также в рассказах соавторов о городе Колоколамске — это обыватель Завитков, которому из ночи в ночь снятся партийные работники, кланяющиеся ему в пояс. Сновидения Завиткова становятся событием, скандализующим местное общество; каждое утро город ждет его пробуждения в надежде, что крамольные сны прекратились [Чу 05.1929].

Мотив тяжелых советских снов, вытесняющих приятные старые сны, появляется в рассказе П. Романова "Светлые сны" (1919). Вместо святых и угодников деревенские жители видят своего "председателя" с плеткой верхом на бревне и много других неприятных вещей.

Заказ снов — идея не новая. "Жаль, что [сны] нельзя заказывать", — мечтает герой С. Юшкевича [Леон Дрей, 201]. Выполняет заказы своих домашних на сны юный Иван Бабичев в "Зависти" Олеши. В "Жизнеописании С. А. Лососинова" С. Заяицкого один из персонажей, как Хворобьев, безуспешно пытается программировать свои сны: "...Заказал себе сон: благотворительный бал в Охотничьем клубе. И действительно приснился ему клуб, но вместо барышень сидели все полные генералы..." [П.9]. Ср. сон на тему "юбилей Сущевской пожарной части" выше, в примечании 7. На этой линии лежит и запись Ильфа, являющаяся зародышем главы о Хворобьеве: "Последнее утешение он хотел найти в снах, но даже сны стали современными и злободневными" [ИЗК, 230].

Тема заказываемых, предписываемых или редактируемых снов в связи с данной главой ЗТ посвящена статья А. К. Жолковского "Замятин, Оруэлл и Хворобьев: о снах нового типа", содержащая много интертекстуальных наблюдений. Там указаны параллели с "Невским проспектом", где художник Пискарев "бросается в постель", желая увидеть во сне прекрасную незнакомку в идеализированном виде; с "Селом Степанчиковым" Достоевского, где дворовый Фалалей видит каждую ночь "белого быка" вместо тех облагороженных снов, которых требует от него Фома Опискин, и ряд других. Сон, как и сумасшедший дом [см. ЗТ 16//13], есть последнее прибежище людей, взыскующих свободы, в условиях государственного контроля над умами — мысль, высказанная уже Г. Гейне [Германия, гл. 17].

В статье подчеркивается роль сна и сновидений как принципиально интимной, не поддающейся социальному контролю сферы душевной жизни, которой, однако, не удается избегнуть манипуляции и программирования в тоталитарных условиях, что показано в антиутопичес-ких произведениях, как "Мы" Е. Замятина, "1984" Дж. Оруэлла, "Прекрасный новый мир" О. Хаксли и др. Комическим вариантом этих антиутопий может считаться и история Хворобьева. Склонность соавторов к одновременному высмеиванию обеих авторитарных систем, советской и дореволюционной, сказывается в том, что "и лелеемые Хворобьевым „частные" ценности [которые он желает видеть во сне] суть бюрократические клише, только другой эпохи".

Автор статьи формулирует архетипический комплекс, обычно присутствующий в сюжетах с контролируемыми снами; в частности, жертва обычно ищет убежища в "Старом Доме", в общении со "Стариком", представляющим прежнее мышление, и при этом нередко оказывается в положении пассивного "Ребенка" или "Больного" перед лицом более сильного и циничного персонажа — "Инквизитора" или "Провокатора",— обладающего полным пониманием тоталитарной ситуации. В ЗТ 8 налицо эти элементы: "Старый Дом" — в виде загородного домика Хворобьева; "Старик" — в лице самого монархиста, который выполняет эту функцию по совместительству со своей ролью страдающего героя; "Инквизитор" ("Провокатор") — в лице Бендера, обосновывающего неизбежность дурных снов существованием советской власти; наконец, приникая к плечу Остапа, ожидая от него избавления от советских снов, Хворобьев играет роль "Ребенка" / "Больного".

Другой мотив, представленный в хворобьевском эпизоде, роднит его с "Рассказом о гусаре-схимнике ****** [ДС12] — это "неудачаотшельничества". Хворобьев, как и граф Алексей Буланов, удалился от мира, желая жить в соответствии с потребностями своей души, однако советская реальность подвергает его жестоким искушениям (сны, как в ДС — клопы). Типичный момент многих повествований, в частности, плутовских, — встреча странствующего героя с отшельником [см.: Frenzel, Motive der Weltliteratur, 132, 139: Einsiedler], Обычно герой, набредший на хижину отшельника, получает от него тот или иной мудрый урок. Но у Ильфа и Петрова, как известно, все наоборот: сам отшельник нуждается в помощи и ожидает ее от своего посетителя. Вместе с историями о гусаре-схимнике [см. ДС 12//11] и о Вечном Жиде [см. ЗТ 27//5] данный эпизод романа образует издевательскую "трилогию" на тему о крушении и выворачивании наизнанку вековых архетипов перед лицом небывалой советской нови.

Хворобьевская глава напоминает также о посещении аргонавтами старца Финея, живущего в уединенном домике на морском берегу и мучимого гарпиями, которые похищают у него пищу (как у Хворобьева отнимается сон). Выслушав рассказ Финея, путешественники отгоняют гарпий [Аполлоний, Аргонавтика, песнь 2]; но Бендер, по тому же закону инверсии известных сюжетов, не в состоянии отогнать дурные сны ("...в данный момент... у меня просто нет времени "). Другой образ того же мифологического цикла — Золотое Руно — появляется в последней главе романа [ЗТ 36//10].

8//24

Снилось ему, что он сидит в учрежденческом коридоре, освещенном керосиновой лампочкой... Он хочет бежать, но не может. — Реминисценция сна Гринева из "Капитанской дочки": "Вижу, комната слабо освещена... Я хотел бежать... и не мог" [Жолковский, там же]. Та же характерная для сна невозможность тронуться с места — в "Евгении Онегине": Татьяна силится бежать: / Нельзя никак... [5.XIX]

8//25

"Хворобьева нужно нагрузить!" — "Нагрузить, нагрузка" — неологизм, отмечаемый А. М. Селищевым: "Очередная работа партийца и партийки — это их нагрузка" [Язык революционной эпохи, 103]. Ср.: "Я нагружен на двести процентов до отказа общественной работой" [из селькоровских рукописей, в кн.: Меромский, Язык селькора, 91].

8//26

Ему, Хворобьеву, хотелось бы увидеть для начала царский выход из Успенского собора. — Ср. юбилейное фото: "Высочайший выход с Красного крыльца в Успенский собор" [Ни 25.05.13].

8//27

...вместо лица обожаемого монарха [он] тотчас же увидел председателя месткома товарища Суржикова. — "Обожаемый монарх" — дореволюционная формула: "Это был обожаемый царь" [Толстой, Отец Сергий]; "Великое русское воинство, во все времена служившее Обожаемому Царю и дорогой Родине" [из речи московского городского головы А. Гучкова на открытии памятника М. Скобелеву, Ни 27.1912]. В литературе левого направления фраза, конечно, употреблялась глумливо, например: "Припадая к стопам твоим, обожаемый монарх, и омывая оные вдовьими слезами, верноподданнейше прошу. .." [Куприн, Царский писарь]. То же у советских писателей: "Ты живешь на Земле, в России, под дланью милостивого, обожаемого монарха..." [Москвин, Двадцать пять рассказов, 62].

В "Котловане" А. Платонова (1930) карьерист Козлов "видит в ночных снах начальника Цустраха товарища Романова и разное общество чистых людей" [Жолковский, там же].

8//28

Представлялись ему: членские взносы, стенгазеты, совхоз "Гигант", торжественное открытие первой фабрики-кухни, председатель общества друзей кремации и большие советские перелеты. — Зерновой совхоз № 1 "Гигант" был создан в 1928 в Сальском районе нынешней Ростовской области; в 1929 имел 400 тракторов [А. Метелев, Зерновая фабрика, КН 01.1929; Н. Осинский, 3 дня на зерновых гигантах, Пр 31.07.29 и др.].

Такой своеобразный элемент советской культуры, как стенгазета, несомненно, еще найдет своего исследователя. По замыслу она была голосом общественности, но часто сводилась к интригам, сплетням и доносам:

"Стенные газеты составляются теми усердными сотрудниками, которые хорошо знают, на кого можно нападать, и не преминут во имя критики и самокритики пнуть начальника, которому предстоит опала" [Istrati, Soviets 1929,57].

Стенгазета внушает страх, особенно в полосы чистки. "У стенной газеты „Клопомор", — пишет фельетонист, — крутился пиджачный водоворот. Все косились друг на друга, шушукались, искали в испуге — „ой, ой, нет ли чего про меня?"" [Л. Саянский, Ог 10.12.30]. Что от "критики снизу" не были застрахованы и вышестоящие товарищи, видно из литературы. В рассказе соавторов "Гибельное опровержение" (1929) начальника протаскивают в стенгазете за поездки в баню на казенном автомобиле; в повести А. Н. Толстого "Гадюка" (1928) — за еще меньшее прегрешение:

"Человек в парусиновой толстовке... стоял на лестничной площадке и читал стенгазету... На карикатуре его изобразили со стаканом чая между двумя трещащими телефонами. Острота заключалась в том, что он в служебные часы любит попивать чай в ущерб деятельности".

Роль стенгазеты как инструмента идеологического контроля не укрылась от зарубежного наблюдателя:

"Стенгазета — по видимости безобидная публикация, выходящая на всех заводах и во многих учреждениях. Этот рукописный, с яркими иллюстрациями лист уделяет равное внимание положению мирового пролетариата и низкому качеству супа в столовой; из него можно узнать как о том, что туземцы Суматры выражают свою преданность третьему Интернационалу, так и о том, что картофель был вчера недоварен. Беспокойство вызывает рубрика „самокритики", которая, как мне объяснили, служит отдушиной для анонимных доносов и обвинений. Так, если кого-то ругают за пьянство, то это, конечно, плохо; но еще хуже, когда тут же другого уличают в том, что он брат сельского попа, третьего прорабатывают за задержку подписки на заем, а четвертого призывают к порядку за то, что он не посылает сына на еженедельные комсомольские собрания, и все это сдабривается антисемитскими выпадами" [Le Fevre, Un bourgeois au pays des Soviets, 164-165. Обзор стенгазетного юмора см. в изд.: Печать и революция 06.1927].

Первая фабрика-кухня, оснащенная новейшим заграничным оборудованием, открылась под эгидой Нарпита в 1925 в Иваново-Вознесенске, вторая — в 1927 в Нижнем Новгороде, третья — на Днепрострое; крупные фабрики-кухни строились в Москве (1929), Туле, Сталинграде, Свердловске и ряде других городов. Фабрики-кухни рассматривались как важное революционное преобразование, освобождающее женщину от домашнего хозяйства ("бомбы старого быта", по выражению наркома Н. Семашко). Как и новый календарь [см. выше, примечание 20], новая организация питания вводилась под аккомпанемент нападок на традиционные его формы, на "домашний очаг и дымящийся суп" (ср. "Зависть" Олеши). В печати превозносятся лукуллово изобилие и дешевизна, большая пропускная способность и эффективность производственных процессов фабрик-кухонь; отмечаются свет, чистота, удобство, обилие новейшей техники, придающие фабрикам-кухням сходство одновременно с лабораторией и заводом [КН 25.1927; Ог 03.06.28; Б. Микулина, Три кухни, Ог 30.11.29; Ник. Ассанов, 24.000 (очерк), КН 50.1929, и др.]. На фото "Огонька" — зал фабрики-кухни, открытой в Москве к 12-летию Октября: просторная, полукругом идущая галерея конструктивистского стиля с окнами во всю ее длину и высоту, с четырехгранными колоннами, с красивыми современными светильниками. За мраморными столиками с цветами непринужденно расположились на стильных стульях сотни обедающих в пролетарских кепках, косынках, пальто [Ог 30.11.29]. На фото фабрики-кухни в Орехово-Зуеве в 1932 рабочие, тоже в пальто и кепках, сидят по четверо за каждым столиком, под портретами Маркса и Ленина [Posner, U.R.S.S.]. Иностранный наблюдатель отмечает, что, несмотря на неказистую обстановку и оглушительную радиотрубу, едоки фабрики-кухни имеют уверенный, победительный вид [Farson, Seeing Red, 32-33]. Встречается, впрочем, и резкая критика: "Я бываю на фабрике-кухне, и меня тошнит от одного вида гнусного ядева" [Гладков, Энергия, 375].

В связи с обществом друзей кремации см. ЗТ 4//9 со сноской 4. Такое добровольное общество существовало, председателем его был С. С. Войт. Был целый ряд добровольных обществ под председательством известных партийно-государственных деятелей и ученых: общества "друзей Доброхима", "друзей детей", "добровольноегинекологическое" (А. П. Губарев), "друзей радио" (А. М. Любович), "по борьбе с алкоголизмом" (Ю. Ларин), "друзей советской кинематографии" (Я. Э. Рудзутак), "безбожников" (Е. Ярославский), "Долой неграмотность" (М. И.Калинин) и другие [информация из Чу 10.1929]. В одной юмористической подборке тех лет приводится подлинный или пародийный плакат "Записывайся в Общество любителей сожжения в крематориях" [Цен снижение на огненное погребение, См 07.1928].

...Большие советские перелеты — показательные полеты, совершавшиеся в 1925-1930 между городами СССР (например, "звездный перелет" Ленинград — Москва, перелет Киев — Чернигов — Брянск — Калуга — Москва и др.) и из Союза в другие страны (Москва — Париж, Пекин ["от Кремлевской стены до Китайской стены"], Ангора [Анкара], Тегеран и др.). Спонсорами этих мероприятий, вызывавших немалый энтузиазм в СССР и интерес на Западе (и вносивших элемент "разрядки" avant la lettre в напряженные международные отношения тех лет, в том числе и с теми странами, которые считались ярыми врагами СССР, как Англия или Польша), были Добролет и Осоавиахим. В перелетах использовались новейшие советские машины, как, например, АНТ-9 — акроним А. Н. Туполева, уже тогда известного авиаконструктора. "В ряде государств Запада эти машины демонстрируются как одно из крупнейших достижений нашего авиационного строительства, идущего уже нога в ногу с мировыми достижениями авиатехники" [В. Зарзар, Крылья социализма, Ог 23.06.29]. Знаменитый журналист М. Кольцов, участвовавший во многих перелетах, увлекательно рассказал о них в цикле очерков "Хочу летать".

В сентябре 1926 группа советских общественных деятелей на самолете "Пролетарий" с пилотом М. Н. Громовым совершила перелет Берлин — Париж — Рим — Вена — Прага — Варшава. В июле 1929 тот же пилот провел самолет "Крылья Советов" по маршруту Варшава — Берлин — Париж — Рим — Лондон. В составе экспедиции были руководители Осоавиахима и Добролета, а также группа журналистов во главе с М. Кольцовым, всего около 10 человек. Этот перелет вызвал особенно громкий отклик; о нем занимательно, хоть и поверхностно, рассказывается в книжке А. Гарри "Путешествие чудаков по Европе" (рис. Б. Ефимова; приложение к журналу "Чудак", 1929) и во многих журнальных репортажах [например: "На советской воздушной яхте вокруг Европы", Ог 21.07.29]. Брошюра дает представление как о несовершенствах ранней авиации (пробыть в воздухе для выполнения вышеозначенного маршрута пришлось в общей сложности 54 часа, и притом в жару, без вентиляции), так и о царившем на борту самолета духе первопроходства, оптимизма, веселого соревнования с буржуазным миром (в полете выпускалась даже ежедневная стенгазета под остроумным названием "Воздушная яма"). Самолет и его пассажиров принимали в официальных кругах с должным интересом и гостеприимством, хотя до хозяев вряд ли доходило то настроение авантюрности, торжества и праздничного соревновательного задора, которое переполняло их советских гостей.

8//29

Ему хотелось увидеть крайнего правого депутата Государственной думы Пуришкевича... — Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870-1920) — монархист, один из основателей консервативно-патриотического "Союза русского народа", депутат 2-й — 4-й Государственной Думы, бессарабский помещик. Был колоритной фигурой, снискал полу-скандальную славу темпераментной защитой своих далеко не либеральных убеждений и вошел в историю как участник убийства Григория Распутина. Коллега Пуришкевича по Думе В. В. Шульгин вспоминает, как тот "звонким тенорком" выкрикивал оскорбления в адрес оппонентов; например, в дебатах о "деле Бейлиса" он обозвал левых "вшивыми босяками", за что был лишен слова [Годы, 90, 132]. Депутат 4-й Думы М. М. Новиков пишет:

"Самым ярким из крайних правых был В. М. Пуришкевич, один из наиболее известных всероссийскому населению членов Думы. Эту популярность он приобрел главным образом всевозможными репликами с места и другими выходками, иногда остроумными, а подчас грубыми и неприличными, за которые он получал выговор со стороны председателя или изгонялся вотумом Думы на определенное число заседаний. Такое наказание постигло его, например, когда он, желая обвинить оппозиционного оратора в подкупности, подбежал во время его речи к кафедре, бросил на нее несколько серебряных рублей и крикнул: „На, заткнись!“... Однажды, когда трудовик Суханов, человек с длинной черной бородой и такими же космами волос, ниспадавших на плечи, похожий на какого-то старообрядческого начетчика, поднялся на трибуну и медленно собирался начать свою речь, Пуришкевич крикнул ему: „А ты бы, брат, лучше подстригся". Это неуместное, но меткое замечание вызвало громкий хохот среди депутатов, а бедного оратора привело в полное смущение, так что речь его совершенно пропала... Его речи в Думе, часто остроумные, были столь густо окрашены черносотенством, что на объективно мыслящего слушателя производили отталкивающее впечатление. А между тем в частных разговорах он щеголял обширной начитанностью и быстрым умом, так что я охотно вступал с ним в собеседование" [Новиков, От Москвы до Нью-Йорка, 180, 183-184; цитата собрана из разных мест текста].

Эстрадные сатирики выводили Пуришкевича в своих обозрениях [см., в частности: Ярон, О любимом жанре, 50]. Неконвенциональное поведение В. Пуришкевича настолько шокировало многих современников, что они склонны были ставить его вне серьезной политики: так, П. Н. Милюков назвал его "трагическим клоуном" Думы, а граф С. Ю. Витте писал о "политических хулиганах вроде Дубровина, Пуришкевича и прочей братии" [Милюков, Воспоминания, т. 1: 428; Витте, Воспоминания, т. 2: 291]. Тем не менее, многие выступления Пуришкевича в Думе получили широкий отклик и вошли в историю (например, его речь против Распутина 2 декабря 1916, где он призывал министров броситься в ноги царю, умоляя его, ради спасения России, отстранить темного мужика от управления государством), а после убийства Распутина он приобрел в обществе ореол героя и патриота. Эту репутацию В. Пуришкевич подтвердил в годы войны, работая в Красном Кресте, организовав на свои средства санитарный отряд и поезд. После революции находился в стане генерала А. И. Деникина, издавал в Ростове журнал "Благовест". Шульгин отдает должное Пуришкевичу как одной из ярких фигур эпохи: "Несомненно, что в истории России не забудется имя этого заблуждавшегося и мятущегося, страстного политического деятеля последних бурных и трагических годов крушения империи" [Годы, 112].

"Крайний правый" — постоянный эпитет Пуришкевича в политической терминологии эпохи. "Пуришкевич, известный enfant terrible крайней правой", — характеризует его князь С. Волконский. "В буфете у стойки закусывает селедкой Пуришкевич, который принадлежит к крайним правым", — говорится в пародии на фельетон, состоящий из избитых истин и штампов [Волконский, Мои воспоминания, 78; Тэффи, Карьера Сципиона Африканского]. Другой признак Пуришкевича — лысина — упоминается в первом романе [см. ДС 36//14].

8//30

...Патриарха Тихона... — Тихон (в миру Василий Иванович Белавин, 1865-1925) — Патриарх Московский и всея Руси, избранный вскоре после Октябрьской революции 1917. В 1921-1922 вступил в конфликт с властью по вопросу о реквизициях церковных ценностей в пользу голодающих. Соглашаясь добровольно жертвовать церковным имуществом ради спасения людей, Тихон протестовал против насилия, осквернения церквей и оскорбления верующих. Подвергся травле, был отстранен от должности обновленческим собором [см. ДС 3//7] и заключен под домашний арест в Донском монастыре. Для масс верующих Тихон воплощал моральный авторитет православной церкви, ее готовность противостоять правительственным репрессиям. На его похороны в апреле 1925 стеклись многотысячные толпы.

8//31

...Ялтинского градоначальника Думбадзе... — Иван Антонович Думбадзе (1851-1916) — полковник, а затем генерал-майор, военный губернатор Ялты в 1905-1908. Ввел в октябре 1906 положение чрезвычайной охраны в городе, наводил порядок свирепыми мерами, включая сожжение домов, чьи хозяева подозревались в укрытии революционеров и подрывных средств. Обличался левой прессой (см., например, очерк о нем В. Г. Короленко, 1907). В 1908 в Государственную Думу был внесен запрос о незакономерных действиях Думбадзе; в объяснении, посланном в Думу, генерал писал, что не считает нужным "миндальничать с либералами и леваками". Возглавлял ялтинский отдел "Союза русского народа". В передовой печати его имя стало нарицательным: Во имя чего ежечасно / Думбадзе плюют на законы?— восклицал Саша Черный в "Сатириконе" в 1911 [Во имя чего?]. Тот же журнал, перифразируя "Тараса Бульбу", издевался над Думбадзе в связи с его отставкой: "Что, Думбадзе... помогли тебе твои связи? Помогли тебе твои ялтинские безумства, высылки и преследование евреев?" [Ст 31.1910]2.

8//32

...Или хотя бы какого-нибудь простенького инспектора народных училищ. — Инспектор народных училищ — чин министерства народного просвещения, в чьи функции входило наблюдение за деятельностью школ и политической благонадежностью учителей.

8//33

— Ни минуты отдыха, — жаловался Хворобьев. — Фраза звучит как эхо арии князя Игоря Ни сна, ни отдыха измученной душе из оперы Бородина "Князь Игорь". Слова князя Н. А. Болконского: "В своем доме нет минуты покоя!" [Война и мир, П.5.3]. "Ни минуты покоя" — название пьесы популярного на рубеже веков драматурга И. Мясницкого [см.: Закушняк, Вечера рассказа, 231]; такое же заглавие — к современной карикатуре [См 42.1928] и др.

8//34

Я уже на все согласен. Пусть не Пуришкевич. Пусть хоть Милюков. Все-таки человек с высшим образованием и монархист в душе. Так нет же! Все эти советские антихристы. — П. Н. Милюков [см. ДС 1 //9] вполне отвечал этому описанию, будучи одним из самых образованных людей в Думе и в русской политической жизни, а также принципиальным сторонником конституционной монархии. "Сам насквозь рассудочный, — пишет А. В. Тыркова-Вильямс, — он обращался к рассудку слушателей... Начитанность у него была очень большая. Он любил книги, всю жизнь их собирал. Разносторонность его знаний и умение ими пользоваться были одной из причин его популярности. Русские люди, образованные и необразованные, любят ученость, а Милюков, несомненно, был человек ученый" [На путях к свободе, 410]. Лидер кадетской партии был филологом-классиком, смолоду любил и знал наизусть в оригинале древних авторов.

Монархические убеждения Милюкова сказались в его лондонской речи 1909 ("русская оппозиция остается оппозицией Его Величества, а не Его Величеству") и в защите им монархического принципа во время Февральской революции 1917. "Я доказывал, что для укрепления нового порядка нужна сильная власть — и что она может быть такой только тогда, когда опирается на символ власти, привычный для масс. Таким символом служит монархия" [Милюков, Воспоминания, т. 2: 316]. "В начале революции,— пишет Тыркова, — героически пытался он спасти монархию, уговаривая в. кн. Михаила Александровича не отрекаться от престола, старался доказать разнузданной солдатчине, что России нужна не республика, а конституционная монархия. Но время уже было упущено" [На путях к свободе, 415].

Характерно согласие Хворобьева примириться с либералом Милюковым. Многие из былых политических противников, яростно нападавших друг на друга с думской трибуны, внезапно обнаруживали общность мыслей и чувств перед лицом "советских антихристов". В. В. Шульгин, описывая Думу в бурные февральские дни 1917, говорит: "Даже люди, много лет враждовавшие, почувствовали вдруг, что есть нечто, что всем одинаково опасно, грозно, отвратительно... Это нечто — была улица, уличная толпа... Ее приближавшееся дыхание уже чувствовалось" [Дни, 158]. Общее место мемуаров и литературы — дружественное общение в эмиграции бывших противников: братание кадета с правым, "равенство за борщом" губернатора с террористом, готовившим на него бомбу, и т. п. [Тыркова-Вильямс, На путях к свободе, 368; Тэффи, На новый, 1927 год]. Законно видеть в данной фразе Хворобьева отзвук этих сдвигов в психологии приверженцев старой России.

Монархист в душе — выражение того типа, о котором см. ЗТ 15//7.

8//35

Одуревший от тяжелых снов монархист... — Реминисценция из Ф. Сологуба: "Тяжелые сны" — название его романа (1895).

8//36

Человеку с неотягченной совестью приятно в такое утро выйти из дому, помедлить минуту у ворот, вынуть из кармана коробку спичек, на которой изображен самолет с кукишем вместо пропеллера и подписью "Ответ Керзону"... — Дж. Керзон, британский министр иностранных дел, весной 1923 направил советскому правительству две ноты с ультимативными требованиями. В СССР развернулась массовая кампания против ультиматума Керзона. "В Москве состоялась демонстрация протеста против лорда Керзона, под грациозными лозунгами: „Лордам по мордам" и „Трескай треску, пока не треснешь" "[Борисов, 75 дней в СССР, 49]. Мощные антикерзоновские демонстрации описывает М. Булгаков в газетном репортаже:

"Поток густел... Магазины закрылись... Над толпой поплыл грузовик-колесница. Лорд Керзон в цилиндре, с раскрашенным багровым лицом, в помятом фраке, ехал стоя. В руках он держал веревочные цепи, накинутые на шею восточным людям в пестрых халатах, и погонял их бичом... В Охотном во всю длину шли бесконечные ряды, и видно было, что Театральная площадь залита народом сплошь... Из пролета выехал джентльмен с доской на груди: „Нота", затем гигантский картонный кукиш с надписью: „А вот наш ответ"... По Театральному проезду в людских волнах катились виселицы с деревянными скелетами и надписями: „Вот плоды политики Керзона"... Ничего подобного в Москве я не видал даже в октябрьские дни" [Бенефис лорда Керзона, Ранняя неизданная проза].

Советские средства пропаганды превратили Керзона в мифическую фигуру, воплощающую натиск мировой буржуазии на молодое государство Советов. В этом качестве имя Керзона нередко упоминалось и в конце 20-х гг., когда он уже сошел со сцены: так, "Правда" характеризует лейбористского министра иностранных дел Гендерсона как "носителя традиций Керзона" [Пр 19.07.29]. Мы видим это и в ЗТ (кроме данного места, см. ЗТ 6//18 — об антикерзоновских плакатах в деревне).

О формуле "Ответим..." см. ЗТ 19//2. Надпись "Ответ такому-то" или "на то-то" часто красовалась на самолетах [фото в изд.: Glaeser, Weiskopf, La Russie au travail, 183 и др.]. Была эскадрилья самолетов под названием "Ответ Чемберлену". Ср. стихи А. Прокофьева: Добролетами, обществом "Руки прочь", / Эскадрилией "Наш ответ Чемберлену"... [Начало диктатуры]; о Чемберлене см. ДС 13//15. Самолеты с кукишами и надписями "Наш ответ Чемберлену", "папе римскому" и т. п. изображались на карикатурах [например, В. Козлинского в Пж 14.1930] и на спичечных коробках. Последние упоминаются и в других литературных произведениях: "На ней [на коробке] аэроплан. Вместо пропеллера мощный кулак и написано „Ультиматум"" [Н. Островский, Как закалялась сталь, ч. 2, гл. 4] (анахронизм, т. к. действие данной сцены романа Н. Островского относится к зиме 1922-1923, когда ультиматума Керзона еще не было).

Формула "В такое утро хочется (приятно)..." — клише очеркового жанра (см. примеры в ЗТ 4//1). Его ироническое употребление встречаем в сатириконовском юморе: " В такие тихие закатные часы хочется думать о чем-то недостижимом, несбыточном..." [из повести молодого беллетриста; Аверченко, Первая дуэль].

8//37

На время им показалось, что совесть их ничем не отягчена, что все их любят, что они женихи, идущие на свидание с невестами. — О литературных ассоциациях данного места см. ЗТ 7//13.

8//38

— У меня самого была знакомая акушерка по фамилии Медуза-Горгонер... Один из них [из художников] по количеству растительности на лице был прямым заместителем Генриха Наваррского в СССР. — В начале XX века и позднее, в эпоху нэпа, была модной бородка "под Генриха IV" (фасон "Анри катр"); одним из известных носителей ее был нарком просвещения А. В. Луначарский. Ср. расссказ В. Ардова, где парикмахер, по ошибке сбрив с лица клиента почти все волосы, предлагает оформить немногое остающееся под "Анри катр" или эспаньолку [Чу 47.1929].

Мифологическая фамилия акушерки могла быть навеяна псевдонимом "Медуза-Горгона" из "Нового Сатирикона" [в НС 17,18, 31.1916 и др.]. В ИЗК упоминается "дантистка Медуза-Горгонер" [172]. Возможны также ассоциации с женщиной-врачом Страшунер, упоминаемой в "Египетской марке" О. Мандельштама, и ее предполагаемым прототипом — зубным врачом Страшунской-Хволес [см. комментарии к VI главе "Египетской марки" в кн.: О. Мандельштам, Соч. в 2-х тт., т. 2: 412].

8//39

...четыре художника... основали группу "Диалектический станковист". — Станковист, станковизм (от "станковая живопись") — термин из искусствоведческого языка 20-х гг. Существовало "Общество станковистов" (ОСТ), куда входили известные художники А. Гончаров, Д. Штеренберг, П. Вильямс и др.

8//40

Они писали портреты ответственных работников и сбывали их в местный музей живописи. — Намек на портреты вождей партии и правительства, равно как и местных руководителей меньшего ранга, массовое производство которых началось как раз в эти годы. Ср. хотя бы каталог выставки АХР в 1929, на которой один лишь художник Е. А. Кацман выставил портреты: Предсовнаркома Рыкова, председателя центральной ревизионной комиссии Владимирского, секретаря Минского окружного парткома Славинского, уполномоченного Наркоминдела в Белоруссии Ульянова и других официальных лиц [АХР, выставка "Искусство и массы", 21]. Об этой примете времени говорят "портреты государственных деятелей" в окнах "Гособъединения Рога и Копыта", а также требование уменьшить накладные расходы на календари и портреты в полыхаевском универсальном штемпеле [ЗТ 35; ЗТ 19]. Что в "ответственных работниках" можно видеть намек на портреты вождей, видно из возгласов мнимо-сумасшедшего Старохамского: "И ты, Брут, продался большевикам!"; "И ты, Брут, продался ответственным работникам!"[ЗТ 16]. Ильфу и Петрову не чужда манера отражать события центрального значения в виде происшествий на далекой периферии (см., например, ДС 3//3 — снос Красных ворот; ДС 34//6 — шахматные турциры).

Хотя под ответственным работником Плотским-Поцелуевым едва ли подразумевается конкретное лицо, имя это несомненно пародирует характерные для первой трети XX века аллитерирующие двойные фамилии: Скворцов-Степанов, Бонч-Бруевич, Горин-Галкин, Петров-Павлов и др. — довольно частые среди партийных деятелей, старых большевиков и политкаторжан. В пародиях встречались фамилии вроде "Попов-Попов", "Кишкин-Кошкин" [в рассказе И. Ильфа "Политграмота плюс корова", в кн.: А. Ильф, ПО (2004)]. Поиски имени для романного персонажа отражены в записной книжке Ильфа за май 1928, где имеются заготовки "Сольский-Плотский" (был писатель В. Сольский-Панский — см., например, его рассказ в ТД 09.1927) и "Плотский поцелуй" [см.: ИЗК 171,174,199].

8//41

Годы страданий начались с тех пор, как в город приехал новый художник, Феофан Мухин. — Шаблон из повествований о жизни некоего сообщества, нарушаемой появлением необычного члена или функционера: нового губернатора, архиерея, попечителя учебного округа, директора, невестки, жены (И ночи хладные часы / Проводит мрачный, одинокий / С тех пор, как польская княжна / В его гарем заключена; Пушкин) и др.

8//42

Заведующий гостиничным трестом... был сработан из овса... С течением времени Мухин стал употреблять также и другие злаки. Имели громовой успех портреты из проса, пшеницы и мака, смелые наброски кукурузой и ядрицей... — Соавторы прозорливо отметили начало тенденции, которой предстояла большая будущность в искусстве 30-х гг. Картины из злаков, гаек (см. далее в этой главе) и иных трудовых эмблем становились заметным явлением парадного, с ориентацией на народность и производство, стиля первых пятилеток. Е. Гинзбург (видимо, с какими-то неточностями в датах) рассказывает о "культе личности" одного из местных руководителей — секретаря Казанского обкома партии М. Разумова, чья карьера пошла в гору в 1930-1931. По словам мемуаристки, "в 1933 г., когда за успехи в колхозном строительстве Татария была награждена орденом Ленина, портреты Разумова уже носили с песнопениями по городу, а на сельхозвыставке эти портреты были выполнены инициативными художниками из самых различных злаков, от овса до чечевицы. Мы, близкие приятели Разумова, еще задолго до того, как аналогичная ситуация была описана Ильфом и Петровым, поддразнивали своего секретаря: — Михаил Осипович, вам ночью воробьи глаза выклевали. Посмотрите" [Крутой маршрут, кн. 1:17-18].

Живопись злаками была известна уже в середине 20-х гг. Е. Шварц вспоминает о своих встречах в 1926-1927 с директором ленинградского радиоцентра И. Н. Гурви-чем, который "был в прошлом левым художником, отказавшимся от красок. Его огромные полотна напоминали мозаику, только материал он применял особый: пшено, овес, рожь, ячмень" [Телефонная книжка, 373]. В журнале "Тридцать дней" сообщалось о семнадцатилетнем крестьянском самоучке, изготавливающем портреты М. И. Калинина и других вождей: "На фанеру наклеиваются столярным клеем различные семена, подобранные по цвету. Затем все это заливается лаком" [ТД 07.1927: 84].

8//43

Товарищ Поцелуев — известный работник центра, наш горожанин. Теперь из Москвы в отпуск приехал. — Осада местными художниками-портретистами приезжего знатного земляка — ситуация достаточно типичная, если судить по рисунку Б. Антоновского, занимающему целую страницу летнего номера юмористического журнала (номер относится к 1926, но уловленное карикатуристом явление к эпохе ЗТ скорее всего лишь усилилось): "Обильная жатва (Калиныч в отпуску). Калиныч. — Ну, теперь поработаем. Художники. — Ну, теперь подработаем". На рисунке — председатель ЦИК М. И. Калинин (обычно проводивший отпуск в своей родной деревне) работает в поле с серпом в руке. Вокруг него раскинули лагерь художники с мольбертами, причем по крайней мере на одном из своих изображений М. Калинин предстает в былинной позе, с серпом и молотом [См 33.1926].

8//44

Ему мешали воробьи. Они дерзко подлетали к картине и выклевывали из нее отдельные детали. — Пародийный отголосок легенды о художнике Зевксисе (V-IV в. до н. э.), изобразившем виноград столь реалистично, что птицы слетались его клевать. Другая вариация на эту тему — лошадь, которая "оглядывалась и ржала", везя овсяную картину в музей (см. выше в этой же главе). Птицы и лошадь, минуя художество, реагируют на сам материал, из которого выполнена картина. Торжество физической субстанции искусства над художественной игрой, прозаической безусловности над поэтической условностью — один из многочисленных мотивов, в которых находит выражение десакрализующий дух новой эпохи. Мы встречаемся с ним в ряде рассказов М. Зощенко (см.: "Энциклопедия некультурности" // Жолковский, Щеглов, Мир автора..., 60). Этот мотив еще раз проявится в реплике Мухина о высокой цене его картин ввиду дороговизны овса [см. ниже, примечание 46].

8//45

— Ну, как яровой клин?.. Посевкампания, я вижу, проходит удачно. На сто процентов! — Газеты 1928-1930 пестрят заголовками: "Обеспечение семенами ярового клина", "ЦИК СССР о подготовке к яровой посевкампании", "Яровой клин должен быть расширен на 9,3 процента" и т. п.

"На (все) сто процентов" в 20-е гг. ощущалось как неологизм: "Забастовка идет на все сто процентов", "План был выполнен на все сто процентов", "Пускай я ошибался в них на все сто процентов" [Селищев, Язык революционной эпохи]; "Прочитанное усваивается на сто процентов", — цитирует журналист селькоровскую рукопись, сетуя: "Это мы — город, газета, книга, докладчик — вклинили в словарь деревни этот стопроцентный штамп" [Меромский, Язык селькора]. Клише популярно у юмористов: "Людмила: Котик... Ты меня любишь? Вася: На все сто процентов!" [Катаев, Квадратура круга]; "Съел и выпил на все сто процентов" [из юморески О. Л. Д’Ора в См 1928].

8//46

— А овес-то нынче, — сказал Мухин певуче, — не укупишь. Он дорог, овес-то! — По-старинному ладная, округлая реплика Мухина опирается на знакомые русскому уху народные словечки и приспосабливается к новой действительности. В ней узнается стиль жалоб на дороговизну, какими обменивались обыватели былых времен; "Ржица-то, друг, нынче кусается", — замечает Иудушка Головлев [Щедрин, Господа Головлевы: Выморочный]; "Грибки-то нынче кусаются" [Белоусов, Ушедшая Москва, 329]; "Кусается судак-то нынче" [Тэффи, Великопостное]; "Уксус нынче дорог" [А. Бухов, Вещи на знатока // А. Бухов, Рассказы, памфлеты, пародии] и т. п. "Не укупишь" — такое же старинное, с "сермяжной" основой выражение; ср.: "Не укупишь, дорожится, черт" [Никулин, Московские зори, 1.4.14, действие в 1917]; "Конечно, матушку на базаре не укупишь" [Дм. Стонов, НМ 02.1926].

В реплике Мухина отразились жалобы извозчиков "на времена" [Леонов, Вор, 147], в особенности на вечную дороговизну овса. Вспоминая старую Москву, И. Эренбург пишет: "В речах извозчиков одно слово проступало — „овес“. Да, разумеется, они говорили об овсе, надрываясь от горя, они пришепетывали: „Прибавить бы гривенник — овес вздорожал”. Они жаловались, вздыхали или сквернословили, но из всех слов... только одно доходило до ушей седока... лейтмотив длинного пути от Лефортова к Дорогомилову — „овес”" [Люди, годы, жизнь, I: 63]. Те же жалобы передает Е. Зозуля: "Я говорю извозчику: — Милый, поезжай скорее. Он отвечает: — Что же скорее! Рубль положили, а скорее... Лошадь-то, чай, не машина... Куды ж ее загонять? Сами знаете, почем нынче овес... Что же вы думаете, овес задаром дают?!.." [Овес // Е. Зозуля. Я дома]. "Овес, эх, нынче дорог стал, барин, — заметил извозчик вскользь" [Катаев, Растратчики, гл. 5]. О. Мандельштам говорит даже об "овсяном голосе" извозчика [Египетская марка, гл. б].

8//47

...[В Москве] один художник сделал картину из волос. Большую картину со многими фигурами, заметьте, идеологически выдержанную, хотя художник и пользовался волосами беспартийных, — был такой грех. Но идеологически, повторяю, картина была замечательно выдержана. — Картины из волос, как и из семян, были реальностью. Т. В. Солоневич сообщает, что московский парикмахер Барухов сплел из волос клиенток портрет Ленина и картину "Штурм Зимнего дворца"; оба произведения он подарил Совнаркому [Т. В. Солоневич, Парикмахер Барухов. См.: Т. В. Солоневич, В берлинском торгпредстве; указано Д. Арансом]. Сведения, дошедшие до мемуаристки, уже отдают легендой; более точные известия о, так сказать, "трихографиях" (волосяных картинах) этого работника бритвы и ножниц мы находим в современной печати. Вот, например, заметка из "Огонька":

"Ленин в изображении трудящихся. Работы парикмахера Г. А. Борухова [sic], одна из которых, портрет В. И. Ленина, приобретена комиссией по увековечению памяти Владимира Ильича для музея, представляют интерес как вид искусства, в России совершенно нераспространенного.

Борухов вышивает волосом по шелку. Работа эта чрезвычайно трудная, кропотливая, требующая огромного напряжения, чрезвычайной тщательности и незаурядного художественного вкуса.

Длинный волос нашивается сначала сплошь по рисунку, причем с оборотной стороны закрепляется тщательно каждая отдельная волосинка. Сплошная масса волос коротко подстригается; затем [следует] стрижка неровная — получающиеся выпуклости и углубления создают нужные черты рисунка.

На изготовление такой работы, как портрет Ленина, Боруховым затрачено было свыше 200 рабочих часов.

Г. А. Борухов вышил кроме этого "Китаянку" и голову лошади — последняя приобретена одним из харьковских музеев.

Он работает сейчас над картинами, которые намеревается отправить текущей зимой на Парижскую выставку" [Ог 18.01.25].

Слава Барухова оказалась продолжительной. Через два года "Огонек" помещает его фотографию на фоне картины "Взятие Зимнего дворца", отправляемой, согласно подписи, на выставку в Америку [Ог 20.11.27].

Идеологическая выдержанность — важный критерий приемлемости в советской жизни и культуре 20-х гг. Видный коммунист Емельян Ярославский в обзоре очередной выставки АХР отмечает: "Несомненно, в этой выставке чувствуется гораздо большая четкость, большая идеологическая выдержанность; жюри безжалостно удаляло произведения, вызывавшие сомнения с идеологической стороны". (Среди вещей, которые рецензент особенно хвалит как "яркие, жизнерадостные", — картины, изображающие производственное совещание, посвященное урожаю, и подписку на государственный заем в деревне.) С. Третьяков не без иронии пишет о прейскуранте оплаты сценариев, обсуждавшемся в Госкино в 1925: "За оригинальный сценарий, вполне выдержанный и художественно и идеологически, — 1000 р.; за сценарий, выдержанный художественно, но идеологически не выдержанный, — 750 р.; за сценарий, который идеологичен, но не выдержан художественно, — 500 р.; за сценарий, не выдержанный ни художественно, ни идеологически — 150 р.". Данная терминология применялась и к людям. Мемуарист пишет: "В моем школьном аттестате [в 1929] в графе „Общественно-политическая работа" значилось: „Идеологически невыдержан — насаждал есенинщину". Каковы были последствия этой пометки? Летом я поехал в Москву поступать в университет. Меня не допустили даже к экзаменам". [Ем. Ярославский, К открытию выставки АХР, Пр 02.06.29; Записная книжка Лефа, НЛ 07.1928; Коряков, Живая история, 78.]

Противопоставление " партийный/беспартийный" всегда много значило в СССР, но никогда не было столь чревато последствиями, как в конце 20-х гг. В эпоху ЗТ беспартийный рабочий или служащий, если он не принадлежал к ценимой профессиональной элите, имел более низкую зарплату и меньше шансов на продвижение, первым увольнялся при сокращениях, последним получал комнату или путевку в санаторий и т. п. Беспартийность, особенно в сочетании с непролетарским происхождением, означала политическую ненадежность и гражданскую второсортность. "Беспартийные?.. И вы? И вы? Эх, ей-богу... Как же это так? Ну, шут с вами" — такими словами секретарь партячейки на Турксибе, вчерашний рабочий, встречает столичных журналистов. Далее он с натугой втолковывает им: "Я думаю... Если ты грамоту произошел хорошо... даже в гимназии и высче учился... но не партийный ты, не большевик... а живешь с нами... а мученье наше при тебе... — то и не человек ты есть!" [Вит. Федорович, Турксиб, Пр 21.07.29; его же, Конец пустыни, 42]. Более отверженными, нежели беспартийные, были в эту эпоху начинающихся пятилеток разве лишь всякого рода "бывшие люди", загонявшиеся в гетто, — лишенцы [см. ЗТ 12//8].

Кастовая замкнутость и высокомерие с одной стороны, приниженность и заискивание с другой были нормой взаимоотношений между партийными и беспартийными, контраст которой с принципами братства и демократии мало кому бросался в глаза. Такой вещи, как "морально-политическое единство советского общества" (выкованное позже, в эпоху зрелого сталинизма), в 20-е гг. еще не было, и в социально расслоенном обществе партийные должны были зорко следить за чистотой своих рядов, за четкостью перегородок — вплоть до ощущения себя как тайного общества, вроде масонов, чьи дела не должны приоткрываться для профанов-беспартийных. Типичный разговор того времени: "— Он одному беспартийному такую, понимаешь, штуку про партию ляпнул, что у нас вроде в организации зажим и всякое такое... — Беспартийному?.. Беда смутная и неостановимая неслась на Соустина..." [Малышкин, Люди из захолустья: В Москве]. То же в романе М. Чумандрина, действие в те же 1929-1930 г.: "„При беспартийном напорол всякой чертовни", — ахнул про себя Горбачев" [Бывший герой, 68]. И у П. Романова: "Не сболтнул ли он чего-нибудь лишнего в обществе беспартийных?.. Если ты близок с партийными, тогда особенно строго нужно держаться с беспартийными" [Товарищ Кисляков, гл. 23].

Эту неприкрытую кастовую аррогантность партийной элиты в те годы кое-кто еще решался критиковать. "Не будь беспартийных, кого бы ты презирал?" — откликается на "комчванство" современная юмореска [КП 30.1926, из Кр]. Герой рассказа Л. Ваковского "Полнеба", беспартийный интеллигент, записывает в дневнике:

"Я не люблю сектантскую привычку коммунистов делать секреты из пустяков, скрывать от нас, беспартийных, обыкновеннейшие вещи, о которых пишут в газетах. Самое большое зло в наших вузах — чрезвычайная обособленность партколлективов. Беспартийные, если к тому же они не члены профсоюзов, ходят иностранцами. Они свободны даже от всяких общественных нагрузок. Они своекоштны, как кошки на крыше. Отсюда — всевозможные акты всевозможных упадочничеств. Нам трудно сохранять равновесие. Центр тяжести выше точки опоры. Мы умники, а не ваньки-встаньки" [КП 52.1929].

Беспартийность означала социальную неуверенность в себе: например, в романе С. Семенова милиционер задерживает пьяного, но когда возникает подозрение, что тот — партиец, спешит отступить [Наталья Тарпова, гл. 27]. При проверке документов в поезде пассажиру, предъявившему партбилет, почтительно говорят "достаточно" [А. Малышкин, Поезд на юг (1925)]. Чувство неполноценности особенно систематически прививалось интеллигенции, находя опору в ее историческом сознании долга перед народом. В пьесе А. Афиногенова "Страх" некто квалифицируется как "беспартийный христосик". В его же пьесе "Чудак" один из героев говорит: "Ты забыл, верно, кто мы такие? Мы — канцелярские крысы, беспартийные интеллигенты... Нам нужно молча идти своей дорогой".

Наделенная столь большой значимостью, оппозиция "партийный/ беспартийный" проникала в сферы, традиционно свободные от политики, порождая причудливые по нынешним меркам эффекты. В пьесе А. Глебова "Рост" (1927) деление на категории начинается со списка dramatis personae: "Коммунисты-рабочие", "Коммунисты-интеллигенты", "Беспартийные рабочие", "Крестьяне", "Беспартийные интеллигенты", причем члены одной семьи попадают в разные рубрики: муж — в первую, жена — в третью и т. п. К членам партии предъявляются более высокие требования: "После ужина я предлагаю своему собеседнику пачку сигарет, — рассказывает иностранный гость. — Он гордо отвечает: — Предложите моей жене, она беспартийная. Я не курю: настоящему коммунисту это не пристало" [Le Fevre, Un bourgeois au pays des Soviets, 47]; "Тебе в пивной сидеть охота — сиди. Ваше дело беспартийное" [кузнец - обывателю, Н. Погодин, Равнять ряды, Ог 04.12.27]. В романе С. Семенова героиня "не шутила, когда обмолвилась перед видным партийцем, что не может жить с беспартийным" [Наталья Тарпова, кн. 1:85-86]; коллизия этого романа состоит как раз в том, что героиня увлекается беспартийным интеллигентом-спецом ("потянуло на спеца", по тогдашнему выражению)3 . В некоторых анкетах по изучению половой жизни спрашивалось: "Удовлетворяете ли вы свои половые потребности с коммунисткой, проституткой или беспартийной?" [Chessin, La nuit qui vient de l’Orient, 135].

Излишне говорить, что юмористы не обошли эту тему своим вниманием. У М. Зощенко упоминается "беспартийный младенец Васька, пяти лет" [Два кочегара]. У М. Булгакова персонажи при знакомстве осведомляются: "Вы беспартийный?.. Вы партийный, товарищ? " [Зойкина квартира, акт 1] и т. п. Кастово-конспиративную мысль партийных отражает рассказанная М. Кольцовым "быль" о том, как на переполненном народом вокзале некто в очках долго ищет глазами кого-то. "Увидел вооруженного, кожаного, подошел к тому и строго секретно: „Товарищ, вы партийный?" Тот: „Да". Очкарик: „Где тут уборная?"" [С. Виноградская, в кн.: М. Кольцов, каким он был, 145]. На журнальной страничке юмора человеку в кожаной куртке, нагруженному книгами, встречный предлагает: "— Товарищ! Тебе не донести. Дай я пособлю. — Что ты! Как можно! Ты же беспартийный" [Кр, по КН 15.1929].

В одном из рассказов соавторов о городе Колоколамске герою снится, что ему, беспартийному, кланяются в ноги несколько партийных (о снах см. выше, примечание 23), и этот крамольный сон становится скандалом городского масштаба. Бендер в ЗТ 35 скажет: "Вы знаете, Зося... на каждого человека, даже партийного, давит атмосферный столб весом в двести четырнадцать кило".

8//48

Называлась она [картина] "Дед Пахом и трактор в ночном". — Тракторная тема получила сильный акцент в 1928-1930 в связи с переходом к индустриализации и коллективизации. Трактор становится эмблемой новой деревни: Демьян Бедный противопоставляет села вчера и сегодня как "Крест и трактор" [название его стихотворения (1929)]. Н. Тихонов афористически возглашает: "Танк и трактор — это война и мир нашей эпохи" [Шутники (1930)]. Трактор стал героем очерков, стихов, фильмов, плакатов, песен, картин. "Трактор... В газетах, в речах, в лозунгах его поднимали сегодня как орудие грозной, небывалой переделки. Извечно крестьянская даль сотрясалась под его железным ходом... Даже поэтики, эстеты... высказывали претензию на этот неуклюжий, но полезный механизм, со слюной спорили, как „обжить" его в стихах и прозе. Да, трактор — это было куда внушительнее автомобиля" [Малышкин, Люди из захолустья: Тают снега]. "Эстеты" не по доброй воле обживали трактор: деятелей искусства активно понуждали приносить дань производственной теме, в том числе писать трактора. Тракторная повинность устраивала ремесленников-конъюнктурщиков, но тяготила художников [см.: Le Fevre, Un bourgeois au pays des Soviets, 191].

Название "Дед Пахом и трактор в ночном" пародирует "советские лубки", подделывающиеся под фольклор, как и вообще продукцию мимикрирующих халтурщиков, перекраску ими старых моделей в советские цвета. Фраза звучит складно и органично, ибо в ней пересекается несколько привычных для тогдашнего читателя стереотипов.

В формальном плане мы узнаем здесь распространенный (независимо от агитпропа) тип двучленных заглавий, где по крайней мере первый элемент содержит имя собственное, часто с тем или иным атрибутом, например, "Дед такой-то...". Двучленность создается или (а) внутренней рифмой, или (б) союзом, или (в) тем и другим вместе.

Примеры: (а) народные и псевдонародные заглавия вроде "О Демьяне Бедном — мужике вредном" (Д. Бедный); "История Власа — лентяя и лоботряса" (В. Маяковский) и др.; "Дед Трудовой идет на хулиганов войной" (рубрика в юмористическом журнале 20-х гг.); (б) литературные заглавия типа "Татьяна Борисовна и ее племянник" (Тургенев); "Дедушка Мазай и зайцы" (Некрасов); "Дед Архип и Ленька" (Горький), "Стенька Разин и княжна" (фильм, упоминается в ЗТ 3) и т. п.; (в) "Работник Емельян и пустой барабан" (Л. Толстой); "О попе Панкрате, тетке Домне и явленной иконе в Коломне" (Д. Бедный) и т. п.

Названия со внутренней рифмой использовались агиткой, подделывающейся под раешник и лубок: "Как Кузьма набрался ума" (фильм, 1924); "Надулся Тит на новый быт" (лубок); уже известный "Дед Трудовой...." и т. п. Пахом — одно из стандартных имен крестьянина в агитпропе; ср. серию фильмов 1924: "Как Пахом, понюхав дым, записался в Доброхим"; "Как Пахом в селе Несмелом занимался летным делом"; "Как мужик Пахом в столице в небеса летал на птице" и т. п.; или приписываемые О. Мандельштаму стихи: Кулак Пахом, чтоб не платить налога, / Наложницу себе завел, или поэму Демьяна Бедного "Шефы в деревне", где фигурирует "середняк Пахом".

В плане содержания также узнаются традиционные мотивы — прежде всего "ночное" поэзии и прозы XIX в. Его признаки — звезды, лошади, невероятные рассказы у костра — представлены у Тургенева ("Бежин луг"), Никитина ("Ярко звезд мерцанье..."), И. Сурикова ("В ночном"), Чехова ("Счастье"), Бунина ("Кастрюк"), Короленко и у многих эпигонов деревенской темы.

Наложение злободневного "трактора" на традиционный субстрат "ночного" — не выдумка соавторов: оно уже наметилось в литературе 20-х гг. Новая механизированная деревня сопоставлялась со старыми деревенскими мотивами, в частности, трактор — с лошадью: "Новый конь" (подпись под фото, на котором машинист заливает из ведра воду в трактор = "поит коня"), "Механические табуны" (заглавие очерка о тракторах и комбайнах), "Песня о железном мерине" (детские стихи, где мальчик говорит трактору: Я б тебе конюшню / Чистую завел, / Ты на ней послушно / Ночку бы провел...) 4 . В очерках и стихах явственно проступает лирический образ "красного ночного" с трактором вместо лошади: "Давно ли — всего в 1929 году! — пробегали при свете звезд пугливые косяки донских скакунов. Теперь над землей свеча „Катерпиллера""; "Ночная пахотьба под серебряным просом звезд... Ночь расплывчатая, как китайская тушь, лежит на заволжской степи, где проходили детские годы Багрова внука, и на запыленном лице рулевого, который качается на металлическом лопухе сидения". Эти сопоставления полемичны по отношению к лошади и к поэзии "ночного", приветствуют их вытеснение тракторной цивилизацией [см. примеры в ЗТ 6//2]. В других случаях делаются наивные попытки примирить старое и новое, как в стихах селькоров, приводимых

С. Третьяковым: Месяц над степями / Как свеча горит, / Тракторов колонна / В комбинат спешит и т. п. Приравнивание трактора к лошади, которое мы видим во всех этих примерах, включая и "Деда Пахома", — вполне в духе времени, когда трудовая тематика включала обязательное одушевление машин [см. ЗТ 14//10].

Халтурщики-приспособленцы, всегдашняя мишень соавторов, спешили эксплуатировать эти скрещения "лошади" и "ночного" с колхозной тематикой. Это соответствовало их всегдашнему методу переделки старых штампов на новый лад. Ср. такие пародии на их продукцию, как статуэтка "Купающаяся колхозница" [ЗТ 9]; сценарий "Ее бетономешалка" в соавторском фельетоне "Секрет производства"; новогодние рассказы про "замерзающую пионерку" в фельетоне братьев Тур; юмореска Ивана Дитя "Спящий трактор. Глубоко актуальное, созвучное, идеологически выдержанное и согласованное с современностью либретто балета", где героиней является "красавица-Трактор".

[Названия фильмов — Советские художественные фильмы, т. 1; "Надулся Тит" — КН 01.1929; "Кулак Пахом" — Катаев, Алмазный мой венец; "Дед Трудовой" — Сты-калин, Кременская, Советская сатирическая печать; "Новый конь" — СФ 08.1930; "Механические табуны" — Б. Кушнер, Ог 30.06.30; "Давно ли" — Л. Пасынков, Ночной сев, КН 12.1930; "Ночная пахотьба"— Д. Фибих, Стальная лихорадка, НМ 07.1930; о романтике ночной работы на тракторе см. также И. Изгоев, Завоевание риса, КН 01.1931; "Месяц над степями" — Третьяков, Месяц в деревне, 140; "Ее бетономешалка" — Собр. соч., т. 2:104, 503; "Замерзающая пионерка" — братья Тур, Новогодняя тема (1926), в их кн.: Средь бела дня; "Спящий трактор" — Чу 13.1929.]

8//49

— Это звучит парадоксом, — заметил он [Мухин], возобновляя посевные манипуляции. — Реплика в ответ на трудный или неожиданный аргумент, характерная для обывательского стиля начала XX века 5 . Ответом "Это парадокс" подвергается сомнению довод собеседника (означая на языке тех дней примерно: "это несерьезно, нелепо"). Фраза была подмечена уже сатириконовцами: "— Горло не простудите? Мороженое холодное. — Да? — изумился доктор. — Это парадокс" [Г. Ландау, Человек общества, Ст 05.1912]; "Однажды я сказал [Сандерсу] с упреком: — Знаете? Вы даже ходите и работаете из-за лени... потому что вам лень лежать. — Он задумчиво возразил: — Это парадокс" [Аверченко, Ландау, Экспедиция в Западную Европу..., 11]. У того же Аверченко: "Ну это, положим, парадокс" [Кантарович и Гендельман, НС 08.1915].

К. В. Душенко указал комментатору на более близкое к ЗТ употребление данной фразы — в политическом отчете И. В. Сталина XVI съезду партии 27 июня 1930: "Это отдает даже парадоксом" [Соч., т. 12: 370]. Едва ли Сталин здесь оригинален: как все большевистские ораторы, он охотно подхватывал ходячие фразы. О реминисценциях из Сталина см. ЗТ 25//16; об отражении XVI партсъезда см. ЗТ 34//5.

8//50

Портрет из гаек! Замечательная идея! — Как и другие детали механизмов, гайка пользовалась в те годы повышенным вниманием, воспроизводилась на фотографиях ("Обточка гайки" [СФ 1930]), воспевалась в стихах (Ну как, скажите, / Мне не петь, / Ну как / Не нежить / Гайку? [Я. Гордон, Гайка, ЛГ 02.06.30]). Картина из гаек — не такое уж преувеличение. Стройматериалы, инструменты, детали машин использовались в эти годы для художественно-орнаментальных целей (например, венок от ВХУТЕМАСа на похоронах В. Маяковского был сработан из молотов, маховиков и винтов [Катанян, Распечатанная бутылка, 218]).

8//51

...Митрополит Двулогий благословляет чинов министерства народного просвещения в день трехсотлетия дома Романовых. — Митрополит Двулогий — лицо несуществующее. В нем кон-таминированы "двулогия" (вместо "дилогия") и Евлогий — имя видного церковного деятеля.

"Двулогия" — неологизм соавторов; ср. в их фельетоне "Великий канцелярский шлях" (1932): "...давно задуманного романа-двулогии, выпуск которого я хочу приурочить к пуску первой очереди московского метрополитена". В фельетоне "Урок словесности" (1932) упоминается "яркая, красочная и сочная четырехлогия „Лошадиные силы"" [Собр. соч., т. 3; Ильф, Петров, Необыкновенные истории..., 228].

Евлогий, архиепископ Холмский и Люблинский, позднее Волынский (1868-1946), будучи членом 2-й и 3-й Государственных Дум, находился в столицах, "на виду", выполняя различные церемониальные функции; например, он служил торжественные молебны при открытии и закрытии Думы. Поэтому он вполне мог благословлять "чинов министерства народного просвещения ", но вряд ли в столицах, поскольку членом 4-й Думы он не был и юбилейный 1913-й год провел у себя на Холмщине. В сан митрополита Евлогий был возведен в эмиграции в 1922. С 1921 он возглавлял Русскую тихоновскую православную церковь в Западной Европе [Шульгин, Годы, 63; отчет в Ни 26.1912; Евлогий, Путь моей жизни, 230-236].

8//52

Ему, должно быть, приснился... широкий пленум литературной группы "Кузница и усадьба". — Название группы, как и "Дед Пахом...", сочетает старые и новые элементы, напоминая одновременно об объединении пролетарских писателей "Кузница" (1920-1931), включавшем таких прозаиков, как Ф. Гладков и Н. Ляшко и о дореволюционном журнале "Столица и усадьба" с подзаголовком "Журнал красивой жизни" (1913-1917). Широкие (расширенные) пленумы — реалия 20-х гг., ср. "Расширенный пленум РАПП" [Из 24.04.29] и др.

Примечания к комментариям

1 [к 8//1]. Более поздний переводчик этого рассказа Е. Калашникова вводит и тарелочку ("У меня нет такого впечатления, что этот городишко уже выложен для нас на тарелочку и даже ложка рядом"), выводя тем самым наружу (видимо, неосознанно) тождество латентной метафорики у О’Генри и открытой — у соавторов. Возможная реминисценция из ЗТ — в романе В. Аксенова "Ожог": "Он построил всех на вершине холма и шпагой показал в низину, где лежал чистенький городок, словно торт с цукатами" [В. Аксенов, Собр. соч., т. 3, М.: Юность, 1994, 72-73].

2 [к 8//31]. Ассоциация "Думбадзе — Ялта" не была забыта и в советскую эпоху. Это видно из остроты о писателе официозного толка П. А. Павленко, который постоянно проживал в Ялте в 1940-е и 1950-е гг.: "...живет в Ялте так, как кто-то остроумно выразился, как Чехов и Думбадзе в одном лице" [Олеша, Книга прощания, 245].

3 [к 8//47]. "Захотелось свеженького. Потянуло на спеца. Знаем мы эти бабские штучки" [Б. Левин. Одна радость, в его кн.: Голубые конверты]. По знаменитому положению авторитетного теоретика секса А. Б. Залкинда, "половое влечение к представителю враждебного класса — это такое же извращение, как и влечение к крокодилу или орангутангу" [цит. в переводе по: Istrati, Soviets 1929,164; Chessin, La nuit qui vient de l’Orient, 134].

4 [к 8//48]. Стихи А. Сергеевой [Дружные ребята 08.1928; цит. в рубрике "Тараканы в тесте", См 24.1928]. Отметим метрическое тождество этих детских стихов со стихами Тракторов колонна... (ниже в этом же комментарии): трехстопный хорей, одним из семантических ореолов которого является деревенский быт, деревенское детство, ср. хотя бы знаменитое Вот моя деревня... И. 3. Сурикова [М. Л. Гаспаров. Метр и смысл, М., РГГУ, 1999, 58-62]. Отметим также мотив одушевления машин, типичный для данного периода [см. ЗТ 14//10].

5 [к 8//49]. Впрочем, подобная реплика встречается уже в "Анне Карениной", причем вложена в уста персонажа, падкого на ходячие цитаты и выражения: "Нет уж, извини меня; это парадокс" [Стива — Левину, VI. 11].

 

9. Снова кризис жанра

9//1

Параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами... [два абзаца]. — Рассуждение о двух мирах следует форме, употребительной в жанре эссе, обычно в его начале. Мы имеем в виду "парадоксальное" противопоставление двух разновидностей внутри некоего казавшегося цельным понятия, проводимое через два почленно соположенных ряда дефиниций и афоризмов. Таково, например, предисловие к книге Тэффи "Человекообразные": "Человекообразное движется медленно, усваивает с трудом и раз приобретенное отдает и меняет неохотно. Человек ищет, заблуждается, решает, создает закон — синтез своего искания и опыта... Там, где человек принимает и выбирает, — человекообразное трудится и приспособляется..." и т. д. Таким же образом — сравнением людей с фамилией "Иванов" и "Иванов" — начинается рассказ И. Ильфа "Случай в конторе": "Ивановых великое множество. Ивановых можно перечесть по пальцам. Ивановы занимают маленькие должности. Это счетоводы, пастухи, помощники начальников станций, дворники или статистики. Ивановы люди совсем другого жанра. Это известные писатели, композиторы, генералы или государственные деятели" и т. д.

9//2

В маленьком мире изобретен кричащий пузырь "уйди-уйди", написана песенка "Кирпичики"... — Пузырь, упоминаемый здесь, — изобретение достаточно давнее:

"К короткому деревянному мундштуку прикреплена сморщенная резина; дуешь в мундштучок — и на конце его возникает шар; перестаешь дуть, то закрываешь, то открываешь отверстие в мундштуке, и воздух, выбиваясь из шара, издает гнусавый, капризный, ноющий звук, в котором действительно слышится „уйди, уйди“. Случалось, выйдешь на улицу, — и сразу со всех сторон доносится это прерывистое, пронзительное нытье" [Шефнер, Имя для птицы, 446].

На Сухаревке военного времени "резиновые чертенята с пунцовыми анилиновыми щеками умирали с пронзительным воплем: „Уйди, уйди!“" [Паустовский, Беспокойная юность, 290]. А. Гладков вспоминает "свистки „уйди-уйди“ у еще не снесенной Иверской" в середине 20-х гг. [Поздние вечера, 23]. На московских улицах 1927 года Чертики, пищащие "Уйди-уйди-у", / Пузырились, высунув красные жала [И. Сельвинский, Пушторг, 1.3]. Они назывались также "вербными чертенятами", так как были особенно звучны и заметны в Вербное воскресенье ("на Вербе"). В советские годы их днем стало Первое мая (личные воспоминания. — Ю. Щ.).

"Кирпичики" — лирическая баллада, большой хит эпохи нэпа:

На окраине где-то города Я в убогой семье родилась, Горе мыкая, лет пятнадцати На кирпичный завод нанялась. На заводе том Сеньку встретила, Лишь, бывало, заслышу гудок, Руки вымою и бегу к нему В мастерскую, накинув платок. Кажду ноченьку мы встречалися, Где кирпич образует проход. Вот за Сеньку-то, за кирпичики И люблю-то я этот завод... Тут война пошла буржуазная, Огрубел, опустился народ И по винтику, по кирпичику Растаскал опустевший завод...

[по кн.: Русские советские песни, 76; также в: Русский романс на рубеже веков].

Автор, вернее, редактор музыки — Вал. Кручинин [по другим же указаниям, см. Русский романс на рубеже веков, 359, — Б. Прозоровский]. Автор слов 1 — поэт Павел Давидович Герман (7-1952), написавший, помимо "Кирпичиков", романс "Только раз бывают в жизни встречи" (исполнялся А. Н. Вертинским), "Последнее танго" [см. ЗТ 20//14]и "Авиамарш" ("Мы рождены, чтоб сказку сделать былью..."). "ВРГАЛИ хранятся его стихотворения, среди которых „Заседание продолжается" и „Директивный бантик", написанные в 1933 по мотивам рассказов Ильфа и Петрова" [ИЗК, 216, примечания]. Наряду с "Маршем Буденного" и "Стенькой Разиным", "Кирпичики" были одной из популярнейших песен 20-х гг.

Об обстоятельствах рождения "Кирпичиков" существуют разноречивые сведения. По одним сведениям, песня была написана в 1923 Для эстрадного театра "Павлиний хвост" и впервые исполнялась его актерами [Русская советская эстрада, 237]. Чаще происхождение ее связывается с мейерхольдовским спектаклем "Лес" (1924), где одна из любовных сцен между Петром и Аксюшей шла под исполняемый тремя баянистами вальс "Две собачки" (музыка С. Бейлинзона). "Эта лирическая сцена под гармошку имела такой успех, что именно из нее родилась современная песенка „Кирпичики"" [Ильинский, Сам о себе, 259; то же в кн.: Глумов, Нестертые строки, 109, и В. Ардов, Этюды к портретам, 233]. Писатель А. Яковлев сообщает: "Знаменитые „Кирпичики" облетели Москву в три месяца: в феврале прошлого [очевидно, 1925] года на юбилейном вечере по случаю 100-летия Малого театра группа молодых актеров впервые пропела эту песенку, а во время первомайских торжеств „Кирпичики" уже распевались за Пресненской заставой фабричными девушками" [Московские частушки, КН 01.1927].

Так или иначе, в 1925-1926 "Кирпичики" пела уже вся страна, и их дальнейшая жизнь складывалась по законам фольклора. Часто опускались последние четыре куплета авторского текста о послевоенном восстановлении завода. С другой стороны, как и вокруг других популярных тогда песен, возникали варианты на темы дня: о растратчиках, алиментах и проч., а также переработки в духе жестокого романса. Песенку подхватили эстрадные сатирики; как рассказывает И. Набатов, "куплетист Креминский выступил с пародией, которая называлась „Кирпичиада". Он показал, как эту песню пели бы в опере, оперетте, в русском хоре, как ее изобразила бы цыганская певица, как исполнили бы ее в художественном чтении и, наконец, в драме" [Набатов, Заметки эстрадного сатирика, 40; Симаков, Народные песни]. Многие сетовали на вездесущность и навязшую в зубах банальность "Кирпичиков". В фельетоне известного писателя Вас. Андреева жилец коммунальной квартиры жалуется на соседа, ежедневно играющего эту мелодию на гнусавой скрипке: "Нет, ты пойми. Я встаю с постели — „Кирпичики", прихожу со службы — то же. Пью чай, обедаю, сплю — все под „Кирпичики"" [См 24.1926].

Новейшее исследование происхождения "Кирпичиков", их различных версий, бытования и переделок произведено С. Ю. Неклюдовым [Неклюдов, "Все кирпичики да кирпичики..."; с исчерпывающей библиографией].

Репертуарными органами и культурными инстанциями песня критиковалась за "мещанство". М. Кольцов, смело заступаясь за "Кирпичики", указывал, что по теме они близки к "Цементу" Ф. Гладкова: "Тема одна: восстановление завода инициативой и руками революционных рабочих. У Гладкова — Глеб и Даша, в „Кирпичиках" — Сенька и Маруся" [Как мы веселимся, в кн.: М. Кольцов. Конец, конец скуке мира] 2 . Ср. в том же абзаце ЗТ упоминание о "толстовке-гладковке". К. Федин в разговоре с Р. Гулем объяснял официальное неодобрение песни тоталитарной ревностью: "— И „Марш Буденного" и „Кирпичики" умерли потому, что уж очень все их пели, а власти наши не любят, когда нация хоть на чем-то объединяется, пусть даже на песне (буквальные слова Федина, Р. Г.)" [Гуль, Я унес Россию; разговор в 1928; курсив Р. Гуля]. Из этого свидетельства, помимо вывода о ясном понимании К. Фединым духа советского режима, можно заключить, что к 1930, когда о них упоминают соавторы, повальное увлечение "Кирпичиками" уже находилось на спаде.

По мотивам "Кирпичиков" был сделан одноименный фильм, в котором роман работницы Маруси и кочегара Семена развертывался на историко-революционном фоне [Советские художественные фильмы, т. 1; вышел в конце 1925, имел большую прессу)]. Как видим, адаптация этой песенки к задачам "реконструктивного периода", по поводу которой шутят соавторы, недалека от реальности.

9//3

На пузыре "уйди-уйди" изображается Чемберлен, очень похожий на того, каким его рисуют в "Известиях". В популярной песенке умный слесарь, чтобы добиться любви комсомолки, в три рефрена выполняет и даже перевыполняет промфинплан. — Чемберлен, антигерой советской политической пропаганды, изображается на месте прежнего черта [см. выше, примечание 2]. Карикатуристы и устроители политкарнавалов придавали британскому министру сходство с чертом, делая особый упор на монокль, крючковатый нос и злобное выражение лица. Соавторы часто иронизируют по поводу советских новшеств, скроенных по старым образцам, хотя это во многом и их собственный метод: для ДС/ЗТ характерны образы, ситуации, предметы, подпадающие сразу под несколько историко-культурных стереотипов [см. об этом Введение, разделы 4 и 6, а также многие из комментариев].

Промфинплан, или техпромфинплан, — "комплексный годовой план производственной, технической и финансовой деятельности предприятия, конкретизирующий показатели пятилетнего плана" [БСЭ, 3-е изд., т. 25]. В 1929-1930 данный термин фигурирует едва ли не на каждой странице журналов и газет в тех же выражениях, что и в ЗТ: "В выполнении, а по ряду участков даже перевыполнении промфинплана первого года пятилетки одну из решающих ролей сыграло соцсоревнование"; "Соцсоревнование поможет выполнить и перевыполнить промфинплан" [Л. Полонская, На передовых позициях, КН 01.1930; Б. Анибал, Время, дела и люди, НМ 10.1930 (плакат на фабрике)].

9//4

И пока в большом мире идет яростная дискуссия об оформлении нового быта, в маленьком мире уже все готово... — Дискуссий о формах нового быта в эпоху ЗТ велось немало. Подвергались пересмотру все аспекты жизни, от семьи и брака до мебели и домашнего хозяйства. Радикальные проекты новых форм общежития находили сторонников в высоких сферах государства и партии. А. В. Луначарский писал:

"Семейная жизнь претерпит очень большие изменения. Можно сказать, что в социалистическом городе семья старого типа окажется совершенно отмененной. Разумеется, будет по этому поводу и шипение относительно „свободы любви", „разврата" и т. д. Но мы пройдем мимо всего этого шипения, помня те великие заветы социалистических учителей о новых свободных формах отношений между полами, которые неразрывно связаны с социализмом".

Далее автор поясняет на примере Магнитогорска, какие перемены он имеет в виду, с одобрением описывая проекты отделения детей от родителей и общественного их воспитания, постройки огромных домов-коммун на 1,5-3 тысячи человек и т. д. [СССР строит жизнь, достойную человека, Ог 10.02.30]. Пресса сообщала о проектировке грандиозных "жилых комбинатов", "45 км социалистических селений" и т. п. [Города грядущего, ЛГ 17.03.30].

Конец 20-х и начало 30-х гг. знаменуется массовыми попытками создания коммун — "лабораторий нового быта", основанных на равенстве, совместном труде и досуге, отказе от личных денег и собственности. Типичный случай — общежитие, устроенное в бывшей ленинградской синагоге: "Личное имущество каждого обобществлено вплоть до одежды. В столовой на столе стоит ящик с деньгами — каждый коммунар может взять отсюда на карманные расходы. Впрочем, в последнее время шкатулка пустует... В коммуне есть один ребенок. За годовалой коммунаркой ухаживает специально освобожденная коммунарка" [Арк. Млодик, Ударники быта, Ог 28.02.30]. Коммуны отражены в литературе тех лет, например, в пьесе Н. Погодина "Дерзость", в романе В. Каверина "Скандалист" (главка "Давление времени") и др. Наступление сталинского тоталитаризма положило конец этим новым формам общежития, исчезнувшим почти повсеместно к 1932 [см.: Stites, Revolutionary Dreams, 205-222].

Другие известные аспекты тогдашней борьбы за революционный быт — массовые формы общественного питания, призванные освободить женщину от "кухонного рабства" , для чего строились грандиозные фабрики-кухни [см. ЗТ 8//28]; кампания за ясли [ЗТ 6//20]; изживание "буржуазных" влияний в сфере одежды и моды (шелковые чулки, галстуки, пудра [ДС 37//11]); левые течения в вопросах брака и семьи [ЗТ 12//13; ЗТ 13//14].

9//5

...Галстук "Мечта ударника", толстовка-гладковка, гипсовая статуэтка "Купающаяся колхозница" и дамские пробковые подмышники "Любовь пчел трудовых". — Подобно картине "Дед Пахом и трактор в ночном", предметы эти пародируют приспособление старых шаблонов к современности. Ср. сходные остроты: "И танцы бывают революционные. Например, мазурка „Отдыхающий крестьянин" или вальс „Волшебная смычка"" [Шкваркин, Вредный элемент]. "Толстовка-гладковка" названа по имени Ф. В. Гладкова (носившего толстовки) и отражает типичные для 20-х гг. попытки заменять старых классиков новыми, пролетарскими. Соавторы высмеивают эту тенденцию не раз (ср. ДС 18//7: Жаров на месте Пушкина).

"Любовь пчел трудовых" (1924) — сборник повестей и рассказов Александры Коллонтай. Автор книги — видная революционерка, член партии большевиков, дипломат; в 1923-1945 советский посол в Мексике и в скандинавских странах. Была известной деятельницей русского феминизма, занималась литературой. В ее сентиментальных, но довольно откровенных по тому времени повестях, вызывавших в 20-е гг. бурные дне-куссии, разрабатывалась тема свободной любви передовых мужчин и раскрепощенных женщин.

9//6

[Журнальный отдел] "Шевели мозговой извилиной" — Отдел "Шевели мозгами" существовал в журнале "Чудак" в 1928-1930. Одна из серий огоньковской "Викторины" называлась "Шевельните мозгами" [Ог 29.01.28].

9//7

Мой первый слог сидит в чалме, / Он на Востоке быть обязан... / Второй же слог известен мне, / Он с цифрою как будто связан... / В чалме сидит и третий слог, / Живет он тоже на Востоке. / Четвертый слог поможет бог / Узнать, что это есть предлог. — Творение Синицко-го близко следует слогу стихотворных шарад из массовых журналов 1920-х гг., с их неумелым, корявым языком и в особенности обилием слов-затычек, призванных заполнять метр (известен мне, как будто, поможет бог узнать). Чтобы судить о верности соавторской пародии, приведем три подлинных образца жанра [из раздела "Ребусы, шарады и задачи", КН 15-16 и 24.1925].

1. Согласную букву поставим вперед, За ней — что при свете за нами идет. Художник-писатель один у нас был — Он долго за Каспием жил, — Его-то фамилию дальше поставим И все прочитать вас заставим: Читайте внимательно, внемлите звукам. Того, кого предали смерти и мукам За дело народа еще в старину — Здесь имя и прозвище будет ему. 2. Для первого шарады слога Одно животное возьмем, И, не задумываясь много Мы им слог первый назовем. Стиха есть форма, — слог второй, Восторг им раньше выражался, В нем царь небесный иль земной Всегда поэтом восхвалялся... Для слога третьего возьмите Две буквы в нашем алфавите... В игре бильярдной слог четвертый У игрока всегда бывает, В азарте, всех пославши к черту, Он шар им в лузу загоняет. А все — один из стаи славных Коммунистических орлов. Он был за всех людей бесправных Всегда на бой идти готов. 3. Первым ноту называем, А вторым все подтверждаем. Третье — только знак согласный В букваре идет за гласной. А четвертый — часть лица, Коль прочтем его с конца. Все — строитель просвещенья При особом здесь значеньи 3 .

9//8

— Идеология заела, — услышала она бормотание деда, — а какая в ребусном деле может быть идеология? — Переход к индустриализации сопровождался резким усилением идеологического давления на все сферы жизни. Это немедленно сказалось на массовой культуре, в первую очередь на иллюстрированных журналах, которые до того являли довольно пеструю и занимательную картину. Между "Огоньком" и "Красной нивой" за 1926-1928 и за 1930-1931 — целая пропасть. Широкий спектр очерков из современной жизни, зарубежных корреспонденций, научно-популярных статей, исторических и литературных курьезов, путевых зарисовок и пр. внезапно сменяется казенным единообразием производственной тематики, проникающей во все поры журналистской продукции. Эта смена установок видна на примере "Викторины" 4 — любимой читателями игры "Огонька", с января 1929 одиозно переименованной в "Индустриалу".

"Викторина" предлагала читателю вопросы общекультурного характера: "Что такое архипелаг? В какой книге действующее лицо — Шахерезада? Почему в северо-западной Европе мягкий климат? Какое метательное орудие само возвращается к бросившему его? Сколько председателей ЦИКа СССР? Какая форма государственного правления сейчас в Венгрии? Что значит "Страдивариус"?" и т. п.

"Индустриала" ожидает от читателей эрудиции иного рода и порой звучит как юмор: "Какой город первым перевыполнил подписку на заем „Пятилетка в 4 года“? Какое условие должно выполнить предприятие, чтобы в первую очередь быть переведенным на 7-часовой рабочий день? На какой, единственной в СССР, ферме применяется удой коров электрическим способом? Какое предприятие явилось инициатором рабочего шефства над учреждениями? Выполнили ли мы в этом году план весенней путины? С каким союзом сливается союз сахарников? Какой газетой организована всесоюзная перекличка скрытых ресурсов промышленности? Расшифруйте МБРЛ (ВОМТ)" и т. д. У участников игры предполагается феноменальная память на цифры и способность предвидеть будущее: "Во сколько раз возрастет к концу пятилетки число городов, имеющих автобусное сообщение? Какое количество апатитов будет добыто в текущем году, и какое — в следующем? Продукция какой отрасли промышленности будет утроена в третьем году пятилетки?" [Ог 1928 и 1930] и т. д.

В журнале "Тридцать дней" публиковались "земфабры", или картинки с вопросами — ср. загадочную картинку Синицкого: "Где председатель этого общего собрания рабочих и служащих, собравшихся на выборы месткома насосной станции?" [ЗТ 14]. Здесь требовались уже не только знания, но и искусство политически правильных оценок: "В связи с какой общественно-политической кампанией приехали шефы в село?.. Правильно ли учтены нетрудовые элементы?.. Хорошо ли проводится хлебная кампания?.. Правильно ли распределен сельхозинвентарь?.. Успешна ли в селе антирелигиозная пропаганда?.. Развита ли в этом учреждении самокритика?" и т. п. [ТД 04.1929].

Индустриальная тематика все более захлестывала сферу развлечений: "На стенах серии портретов, книг (без фамилий авторов), фотографий заводов, строительств, карт, — все это материалы для угадывания" [К. IL, Что на афише? ТД 07.1930]. Раздавались требования политизировать шахматные отделы журналов [Шахматы или пятилетка, Смена 10.1931; в кн.: Белинков, Сдача и гибель. ..,417]. Идеологизация коснулась даже детских садов, где изгонялись традиционные игры и книжки (например, сказки К. Чуковского) и насаждались игры на темы пятилетки [Fischer, Му Lives in Russia, 56-57]. Среди других детских забав критика обрушилась на оловянных солдатиков как на "игрушку скучную, бесполезную" [Л. Кассиль, Республика малышей, КН 16.1930].

Идейно выдержанные ребусы и шарады предвосхищены в романе "Боги жаждут" А. Франса. Художник изобретает "колоду революционных карт, где короли, дамы, валеты заменены Свободами, Равенствами, Братствами" и т. д. [гл. 3]. Подобная адаптация разных предметов часто вышучивается в советские годы. Колода политически злободневных карт, с отражением народностей СССР, предлагается в юмористическом журнале, где активно печатались Ильф и Петров [Обновленные валеты, Чу 49.1929]. В фельетоне М. Кольцова, посвященном проблемам питания, один изобретательный деятель нарпита "переменил названия блюд на карточке. Вместо „бефа Строганов", „котлет маре-шаль" и „щей суворовских" появились „кашабуденновская", „битки Красный Перекоп" и „крем проклятье убийцам Карла Либкнехта и Розы Люксембург"" [Битки с макаронами (1928)]. В "Жизнеописании С. А. Лососинова" С. Заяицкого заглавный герой задумывает создание "новых, революционных ругательств": "Вместо „едят тебя мухи с комарами" [предлагается говорить] „едят тебя эсеры с меньшевиками"... Вместо „собачий сын" — „помещичий сын" и т. п."[III.4]. Политизированные бытовые ругательства, впрочем, уже были реальностью, отражаемой фельетонистами [см. ЗТ 12//8]. Неожиданный отказ редактора принять продукцию Синицкого (далее в этой главе) напоминает о неудаче персонажа романа "Боги жаждут" — бывшего откупщика Бротто, зарабатывающего на жизнь продажей картонных марионеток. Владелец лавки, куда Бротто сбывает своих "плясунов", в один прекрасный день отвергает их из-за устрожения идеологического климата: оказывается, что они кое-кому кажутся контрреволюционными [гл. 12].

Фигура "человека-ребуса", которого "идеология заела", намечена в ИЗК 183, 193. Занятие Синицкого 5 напоминает странные и редкие профессии персонажей Диккенса (таких, например, как кукольная швея и специалист по скелетам в "Нашем общем друге"). Пара "дед и внучка" — также диккенсовская (Нелл и дед в "Лавке древностей"). Помимо параллели с Ч. Диккенсом, выбор деда (а не отца) обусловлен особой ролью, которую играют персонажи типа Синицкого в сатирическом мире соавторов. Старик-ребусник с наружностью гнома, удаленный на два поколения от большинства героев романа, принадлежит к ряду заведомо несознательных и "негибких" фигур, минимально способных к адаптации, к пониманию, не говоря уже об исполнении, все устрожающихся идеологических требований. Другие персонажи этого ряда — старухи в доме призрения, терроризируемые лозунгами и радио [см. ДС 8//10]; старый монархист Хворобьев; ученая собака в знаменитом "Их бин с головы до ног"; иностранцы [см. ЗТ 28//9]; индийский философ [см. ЗТ 33//2] и др. Беря в обработку подобный неподатливый, бесполезный для нового мира материал, машина индоктринации комически обнаруживает собственную слепоту и тупость.

9//9

— "В борьбе обретешь ты право свое" — это эсеровский лозунг. — Данное изречение, популярное до революции среди гимназическо-студенческой молодежи (принадлежит философу И. Г. Фихте), и в самом деле было лозунгом партии эсеров. Им выражалась приверженность партии к методам террора. В автобиографической повести А. Воронского эсеровский агитатор упрекает социал-демократов за слишком мирную тактику: "Так не добывают землю и волю. Ее берут с бою: „В борьбе обретешь ты право свое“" [За живой и мертвой водой, 296].

Профаны, путаясь в различиях между левыми партиями, нередко принимали это изречение за лозунг большевиков. Как вспоминает Л. Утесов, одесситы, "люди Пересыпи и Слободки [в начале XX века] еще слабо разбира[лись], в чем разница между эсерами и эсдеками. Лозунги „В борьбе обретешь ты право свое“ и „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“ звуча[ли] для них одинаковым призывом к борьбе" [Одесса моего детства // Л. Утесов. Спасибо, сердце!, 19]. Даже бывший член Думы октябрист С. И. Шидловский, осуждая большевизм, пишет: "Воистину, только учение, кладущее в свою основу начало „в борьбе обретешь ты право свое", и могло создать такое положение" [Воспоминания, т. 2:167]. Политически отсталый ребусник Синицкий, таким образом, совершает уже известную, типичную ошибку.

9//10

Длинные стеклянные цилиндры с сиропом на вертящейся подставке мерцали аптекарским светом. — Сравнение буфета минеральных вод с аптекой имеет в виду аптечные витрины (обычные до революции, но сохранившиеся и при советской власти — старые одесситы помнят их в 20-е гг.), украшенные сосудами с разноцветными жидкостями:

"В „Аптеке провизора Вестберга", как и во всех приличных аптеках, на подоконниках окон, внутри, стоят лампы; тут они электрические, в более отдаленных местах города — керосиновые. И перед каждой лампой, между нею и наружным стеклом, укреплен большой сосуд с цветным раствором. Иногда это плоская стеклянная ваза в виде огромной круглой фляжки, иногда пузатый шар — красный, желтый, синий (никогда я не видал ни зеленых, ни фиолетовых таких шаров; не знаю уж, чем это объясняется; должно быть, не было достаточно стойких на свету и дешевых цветных растворов). Лучи лампы проходят сквозь окрашенную воду и падают на улицу. По этим цветным шарам, да еще по тяжелым, черным с золотом и киноварью, двуглавым орлам, тем или иным способом укрепленным над дверью, каждый уже издали знал: вот аптека!" [Успенский, Записки старого петербуржца, 68]; "Большие алхимические бутыли в окнах, покатые, овальные со стеклянными остроконечными пробками... Синий-пресиний сосуд; таинственно, ядовито-зеленый; оранжево-желтый. Покатые, внизу широкие, повыше вдруг узенькие со стеклянной, большой пробкой... На углу — обоими крылами в сторону — висит, точно сорваться хочет, выпуклый орел. Аптека" [Горный, Ранней весной, 225-226]; "Они [бутыли в аптечной витрине] символизируют микстуру", — кратко поясняет Ю. Олеша [Ни дня без строчки, 113].

9//11

И молодой человек... увлек Зоею под тусклую вывеску кино "Камо грядеши", бывш. "Кво-Ва-дис". — Название кинотеатра, даже если оно вымышлено, имеет корни в киноиндустрии. До революции в России показывался заграничный фильм "Quo vadis? — Камо грядеши? " по роману Г. Сенкевича, снятый с большой по тем временам пышностью [см.: Луначарская-Розенель, Память сердца, 386]. "Камо грядеши", видимо, задумано как того же типа приветствие входящим, что похоронная контора "Милости просим", столовая "Дай взойду" и т. д. [см. ДС 17//2].

9//12

— Привет первому черноморцу! — Первым человеком, встреченным антилоповцами при въезде в город, оказывается Корейко. Какая сюжетная изобретательность со стороны соавторов! В этой встрече отражается особенность мира ДС/ЗТ (а также "Кандида", романов Диккенса, "Доктора Живаго" и др.) — частота "случайных" встреч героев в различных точках пространства [см. Введение, раздел б]. Но самое поразительное в том, что, наряду с этой общей чертой поэтического мира Ильфа и Петрова, сюда вписан и персональный мотив Корейко, а именно, мимикрирование под среднего совслужащего, стремление к невыделимости из массы [см. ЗТ 4//1 и 5]. Ведь "первый черноморец" — это такая же среднестатистическая анонимная единица, как "стотысячный покупатель", "миллионный пассажир", "первый новорожденный года", "двухтысячный трактор" и т. п.

9//13

— Теплые морские ванны еще работают? — Достопримечательность, упоминаемая во многих произведениях об Одессе, например: "Насилу забежал в теплые морские ванны — и прямо к вам" [Бабель, Закат]; "Когда все в Одессе разрушится, морские ванны будут сиять и переливаться светом. Одесситы любят морские ванны" [ИЗК, 179].

До революции в Одессе были морские ванны Гойковича, Исаковича, Кулинена и Гроссмана, все четыре заведения — вблизи знаменитой лестницы, соединяющей Николаевский бульвар с портом. Теплые морские ванны имелись также при купальнях на Ланжероне, Малом и Среднем Фонтанах [Одесса 1794-1894,562]. Ср.: "Заведения теплых морских ванн Гойковича, Гроссмана и Тригера" [цит. по путеводителю 1905 в кн.: А. Ильф, ЗТ, 423].

9//14

Ох уж мне эти принцы и нищие! — "Принц и нищий" — роман Марка Твена, высоко ценившийся писателями южной школы (с восхищением разбирает его, например, Ю. Олеша в "Ни дня без строчки").

Примечания к комментариям

1 [к 9//2]. Зародыш будущих "Кирпичиков" некоторые комментаторы видят в старинной фабричной песне: Вы заводы мои, / Заводы кирпичные, / Горемычные... [Русский романс на рубеже веков, 359; см. также Песни русских рабочих, 41]. Кирпичный завод — известный объект в русской культурной мифологии: туда уходит, взыскуя искупительного труда, барон Тузенбах в чеховских "Трех сестрах"; как пример загрязнения индустрией природы, кирпичный завод фигурирует также в "Крыжовнике".

2 [к 9//2]. Некоторые критики всерьез считали роман Ф. Гладкова переработкой "Кирпичиков" [Н. Юргин в "Комсомольской правде"; см. См 30.1926, 11].

3 [к 9//7]. Ответы: (1) С, Тень, [Н. Н.] Каразин = Стенька Разин. (2) Вол, Ода, Р, С, Кий = Володарский. (3). Ре, Да, К, Тор (из "Рот") = Редактор.

4 [к 9//8]. Игра в вопросы — ответы была позаимствована огоньковцами из немецкого журнала "1Лш", где она носила название "Was und Wie? ". Название "викторина" было изобретено М. Кольцовым — по имени известной танцовщицы Викторины Кригер [Дейч, День нынешний и день минувший, 61].

5 [к 9//8]. Фамилия Синицкий позаимствована соавторами у известного в те годы автора брошюр и книг по педагогическим и социальным вопросам ("Трудовая школа" и др.). В печати упоминался также крестьянин Синицкий Н. 3., "усовершенствователь хроматических трехрядных гармоник в России" [Ог 27.05.28].

 

10. Телеграмма от братьев Карамазовых

10//1

...Нищий схватил Александра Ивановича за руку и быстро забормотал: — Дай миллион, дай миллион, дай миллион! — Бред нищего "Дай миллион" мог напомнить Корейко о годах его смелых финансовых афер. Во времена гиперинфляции миллион был неслыханно малой денежной единицей, о чем напоминает песенка: Залетаю я в буфет, / Ни копейки денег нет, / Разменяйте десять миллионов... [ЗТ 4]. На московской Сухаревке мальчишки-разносчики воды кричали: "Холодная вода, миллион стакан, кому угодно? "[Борисов, 75 дней в СССР, 44]. В рассказе М. Слонимского "Машина Эмери" (1924) беспризорник, как и Паниковский у Корейко, троекратно требует у женщины: "Дай „лимон!". Из записной книжки Ильфа: "Нищий — дай миллион" [ИЗК, 307].

10//2

"Графиня изменившимся лицом бежит пруду". — О реальной телеграмме, послужившей источником этой, романной, В. Ардов сообщает: "Однажды Ильф раздобыл издание, где воспроизводились все документы, сопутствовавшие смерти Льва Толстого. Эта книга его очень заинтересовала... „Графиня изменившимся лицом бежит пруду" — фраза из телеграфной корреспонденции столичного журналиста, присутствовавшего на станции Астапово в ноябре 1910 года". Из телеграммы Н. Б. Эфроса в газету "Речь": "Узнал несколько подробностей покушения графини: не дочитав письма, ошеломленная бросилась сад пруду; увидавший повар побежал дом сказать: графиня изменившимся лицом бежит пруду. Графиня, добежав мостка, бросилась воду..." [В. Ардов, Чудодеи // Воспоминания об Ильфе и Петрове; Смерть Толстого, 40].

10//3

"Малая Касательная 16 Александру Корейко..." — Название улицы явно связано с выражением "мало касаться (кого-то)" или "иметь малое касательство". Ср. немного ниже: "Он [Корейко] начал уже привыкать к мысли, что все случившееся нисколько его не касается..." В Одессе была Косвенная улица, позже переименованная в Стену [см. Ильф А., ЗТ, 421]. Она фигурирует в повести соавторов "Светлая личность", а также в ИЗК, 143.

10//4

— Бочках, — шептал он... — Братья Карамазовы. Просто свинство какое-то. — Отзвуки сатириконовского стиля? Ср. финал рассказа А. Аверченко "Городовой Сапогов" [цит. в ДС 30//19].

10//5

— Самое главное, — говорил Остап... — это внести смятение в лагерь противника... Его надо морально разоружить, подавить в нем реакционные собственнические инстинкты. — "Надо внести ужас в стан противника" [ИЗК, 297, 307]. Остальные выражения — известные штампы газетно-идеологического языка. В то же время эти тактические, с военным оттенком (лагерь, стан) поучения примыкают к "батально-плутовскому" гнезду бендеровских мотивов [см. ЗТ 2//30].

10//6

Балаганов, Паниковский и Козлевич чинно сидели в красных плюшевых креслах с бахромой и кистями. — Эту черту черноморской гостиницы мы встречаем в одесских зарисовках другого автора, относящихся к 1936: "Красный плюш и черные ножки бесконечно неудобных кресел и тройного дивана в номере гостиницы" [Эйзенштейн, Автобиогр. зап., Избр., т. 1: 513]. Красный плюш — реликт дореволюционной мебели; ср.: На истертом красном плюше кресел [Ахматова (1912)] или Где плюшевые красные диваны? [А. Тарковский, Вещи (1962)]. Гостиница "Карлсбад", где происходит действие, — по-видимому, "Лондонская", лучшая гостиница Одессы [см. примечания в кн. А. Ильф, ЗТ, 421].

10//7

...Гравюра "Явление Христа народу". — "Явление Христа народу" — колоссальная по размерам картина Александра Андреевича Иванова (1806-1858), писалась художником с 1837 до конца жизни, находится в Третьяковской галерее в Москве. Несомненны тематические созвучия гравюры с фигурой Бендера во втором романе. Ср., например, заявление последнего о том, что ему "пришлось в одном городишке несколько дней пробыть Иисусом Христом" [см. ЗТ 17//7]; вкладываемые в его уста слова Иисуса [см. ДС 31// 13; ЗТ 3//25]; шутку о встречах с пальмовыми ветвями [ЗТ 7//21]; спасение Паниковского от самосуда толпы, напоминающее о сцене с грешницей [см. ЗТ 12//9]; признание Бендера в том, что Иисуса Христа из него не получилось [ЗТ 35//17], равно как и общую схему взаимоотношений Бендера с окружающими, которых он застает в моменты кризисов, покоряет своим личным магнетизмом, "ведет" за собой, наказывая их обидчиков и воплощая собой опасные в конформистском обществе черты — свободу и неортодоксальность [см. Введение, раздел 3, а также ЗТ 31//1].

 

11. Геркулесовцы

11//1

Как ни старались часто сменявшиеся начальники изгнать из "Геркулеса" гостиничный дух, достигнуть этого им так и не удалось. Как завхозы ни замазывали старые надписи, они все-таки выглядывали отовсюду... [до конца абзаца]. — В начале 20-х гг. многие гостиницы, рестораны, гимназии, церкви и т. п. были наскоро переоборудованы в советские канцелярии. В "Дьяволиаде" М. Булгакова (1924) описываются учреждения, где рядом с новыми надписями: "Справочное", "Начканцуправделснаб" — проступают старые: "Отдельные кабинеты", "Дежурные классные дамы", "Дортуар пепиньерок" ит. п. Интересно, что начало этой традиции удается локализовать с полной точностью: время — октябрь 1917, место — учреждение № 1 советской России — кабинет В. И. Ленина в Смольном институте. На его двери значилось "Классная дама". На других дверях штаба революции виднелись "фарфоровые овальные дощечки с надписями „девичья” или „гранд-дама”" [Лапшин, Художественная жизнь Москвы и Петрограда, 207; Жига, Начало, 25].

Начало главы имитирует "Воскресение" Л. Толстого: "Как ни старались люди, собравшись в одно небольшое место несколько сот тысяч, изуродовать ту землю, на которой они жались, как ни забивали камнями землю, чтобы ничего не росло на ней, как ни счищали всякую пробивающуюся травку... — весна была весною даже и в городе. Солнце грело, трава, оживая, росла и зеленела везде, где только не соскребли ее, не только на газонах бульваров, но и между плитами камней..." [курсив мой. — Ю. Щ.]. Эти вводные фразы "Воскресения" были свежи в памяти публики в 1930-1931 благодаря только что поставленному спектаклю МХАТ, где их произносил народный артист СССР В. И. Качалов, исполнявший роль "от автора".

11//2

Служащие помельче занимались в рублевых номерах четвертого этажа, где останавливались в свое время деревенские батюшки, приезжавшие на епархиальные съезды... и т. д. — Соавторы пользуются формой, принятой при описании гостиниц. Ср.: "В этих приютах останавливались по большей части иногородные купцы, приезжавшие в Москву по делам, со своей квашеной капустой, с соленой рыбой..." и т. д. [Щедрин, За рубежом, гл. 4]; "Эта гостиница не считалась самой дорогой, но в ней всегда останавливались очень солидные коммерсанты, преимущественно иностранцы, артисты, писатели, журналисты, приезжающие из провинций помещики..." [Колесников, Святая Русь, 208]; "Здесь... в номерах жили коммивояжеры, торговцы, интенданты, нажившиеся на военных поставках, здесь шиковали дворяне, приезжавшие из своих имений в губернский город покутить" [Н. Коробков, Нежные воспоминания детства // Ты помнишь, товарищ...].

11//3

В белых ваннах валялись дела... [до конца абзаца]. — Новелла Поля Морана "Ночь в Порто-фино-Кульм" дает сходную деталь при описании номеров нью-йоркской гостиницы "Уолдорф-Астория", занимаемых приезжим знаменитым писателем: "Ванная комната служила архивом, и ванна была полна рукописей и писем; пишущая машинка стояла на сиденье туалета" [Моран, Закрыто ночью (русский перевод 1927)].

11//4

В одном из таких номеров, в номере пятом, останавливался в 1911 году знаменитый писатель Леонид Андреев. — Л. Андреев бывал в Одессе, см. его очерк "На юге" [Поли. собр. соч., т. 6].

Как на дверях и стенах "Геркулеса" проступают старые надписи, так и в его описании различимы несколько известных мотивов, в частности:

(а) "несмываемые, нестираемые слова, пятна, изображения" — как кровь на руке леди Макбет или самовосстанавливающиеся буквы на шагреневой коже в романе Бальзака. Пародию на тот же мотив находим в ДС 2: несмываемая неприличная надпись на бюсте Жуковского;

(б) "старый дом, замок, парк или отель", населенный тенями прежних владельцев, хранящий память о некогда разыгравшихся в нем драмах, периодически пробуждающийся к призрачной жизни, приносящий несчастье новым обитателям (ср.: Я. Полонский, "Миазм"; А. Ахматова, "Поэма без героя"; Стивен Кинг, "Сияние" и др.). Демонологические мотивы и далее связываются с "Геркулесом" и другими советскими учреждениями [см., например, ЗТ 15//6 и 9; ЗТ 24//15 и 16, и др. ].

11//5

...Обвинения, будто бы именно он [Л. Андреев] повинен в том, что т. Лапшин принял на службу шестерых родных братьев-богатырей... — Кумовство и семейственность — одна из главных мишеней антибюрократической сатиры. Ср., например, загадку: "Деверь да сват, да сватов брат, да племянников трое. Что такое?" (ответ: Учреждение [Загадки и разгадки Савелия Октябрева, Кр 20.1927]). Или юмореску: Он был управляющим банком, / Служили с ним жинка и дочь. / Когда Эркака разузнала, / Родню прогнала она прочь. // Пошел управляющий банком, / Кутил с Эркакою всю ночь. / И вскоре на службе мелькали / Опять его жинка и дочь [подпись: Ар., Кр 40.1927]1 . По мнению одного фельетониста, вездесущий плакат "Посторонним вход запрещен" должен быть заменен на Вход запрещается своим — / Родным до пятого колена [Исправленный плакат, Пу 31.1927].

Остроумное совмещение кумовства с чисткой [о последней см. ЗТ 4//10] мы встречаем на карикатуре В. Козлинского "На чистке в „своем" учреждении". На рисунке — зал, комиссия по чистке; отчитывается глава учреждения: "Надеюсь, что биографию мою рассказывать не надо, так как здесь все мои родственники, и они знают мою жизнь" [Чу 28.1929]. Ср. другой пример юморески с совмещением двух злободневностей в ЗТ 8//20.

Шестеро братьев-богатырей — из сказок Пушкина: Входят семь богатырей, / Семь румяных усачей... и Эти витязи морские / Мне ведь братья все родные... [Сказка о мертвой царевне, Сказка о царе Салтане]. Ср. другие контаминации сказочного с советским: "У лейтенанта было три сына..." [ЗТ 1//31], "кулак Кащей" [ЗТ 25], и др.

11//6

...Т. Справченко в заготовке древесной коры понадеялся на самотек, чем эти заготовки и провалил... — Древесная кора — традиционный источник питания в голодные годы (см. об этом хотя бы Повесть об Улиянии Осорьиной, XVII в.). "Заготовка" ее вызывает в памяти катастрофический голод начала 1930-х гг., хотя апогей его приходится на 1932-1933, а роман вышел в 1931. Данное место, однако, может истолковываться как пророческий намек в духе черного юмора на уже имевшие место в 1930-1931 продовольственные затруднения, не раз упоминаемые в ЗТ. О другом подобном намеке на актуальные процессы в деревне ("Рога и копыта") см. ЗТ 15//6. Нападки на "самотек" типичны для эпохи усиливающейся централизации, "завинчивания гаек" в народном хозяйстве (см. выступления И. Сталина в конце 1929).

Справченко — фамилия, образованная от "справки" по той же модели, что Савка — Савченко, Аверкий — Аверченко и т. п. Проникновение советских понятий, бюрократизма и агитпропа в малоподходящие сферы — классику, интимную жизнь, природу, имена собственные — дает у соавторов множество забавных гибридов: Гигиенишвили, Кассий Взаимопомощев, Крайних-Взглядов, Гуинпленум [из записей И. Ильфа; ИЗК, 140, 242,269; есть там и Справченко, 150].

Характерно для соавторов ДС/ЗТ, что подобный, по видимости абсурдный, способ пополнения фонда фамилий опирается на некоторые реальные традиции прошлого и тенденции настоящего: с одной стороны, было множество так называемых "семинарских" фамилий, как Десницкий, Преображенский и т. п., с другой — в советскую эпоху часто возникали революционные фамилии (Коммунистов, Октябрев, Тракторов) и имена (Владлен, Октябрина, Смычка и т. п.). Присваивая себе право на имятворчество, бюрократическая стихия в мире ЗТ как бы поднимается до уровня христианства или революции, обладавших таким правом. Нет нужды говорить, что это уподобление бюрократии великим социально-историческим и духовным движениям имеет издевательский смысл.

11//7

Ас недавнего времени в комнате номер 262... засела комиссия по чистке в числе восьми ничем не выдающихся с виду товарищей с серенькими глазами. Приходили они аккуратно каждый день и все читали какие-то служебные бумаженции. — Начало чистки в госучреждении сходными словами описано в современном очерке:

"В первых числах июля в эти наркоматы пришли скромные люди с туго набитыми портфелями — инструктора РКИ, и скромные люди без портфелей — рабочие московских фабрик и заводов. Люди эти тихо уселись за столы в отведенной им комнате, на дверях которой появилась надпись: „Здесь заседает комиссия по чистке госаппарата"" [Т. Тэсс, Чистка наркоматов, Ог 30.06.29; курсив мой. — Ю. Щ.].

11//8

Однако это был не аврал, а перерыв для завтрака... — Разве вы не видите, товарищ, что я закусываю? — сказал служащий, с негодованием отвернувшись от Балаганова. — "Разве вы не видите..." — типичные слова бюрократа, ложно ссылающегося на занятость, общее место антибюрократической сатиры с давних времен. "Разве господин не видит, что я занят?" — кричит у А. Стриндберга начальник канцелярии, отрываемый посетителем от трубки и газеты [Красная комната (1879), гл. 1]. Из советской сатиры: "Товарищ секретарь, — почти почтительно начал неизвестный. — Вы же видите, что я занят, извольте подождать" [Свэн. Обыкновенная история // Сатирический чтец-декламатор]. "Товарищ... неужели вы не видите, что я занят? Обратитесь к делопроизводителю" [М. Булгаков, Дьяволиада, гл. 4]. Адольф Николаевич Бомзе вместо обычного эвфемизма "я занят" открыто говорит "я закусываю". Заметим также остроумный термин "перерыв для завтрака", в котором мотив занятости совмещен с другим фактом учрежденческой жизни — что совслужащие начинают рабочий день с закусок, чтения газет и посторонней болтовни [см. ЗТ 4//14]. Слова Бомзе о занятости находим в ИЗК, 126.

11//9

Разговоры Бомзе с сослуживцами. — Неприязнь совслужащих к властям, равно как и старательное ее сокрытие перед посторонними, в изображаемую эпоху были явлением достаточно типичным. Французский журналист рисует почти в точности те же сцены, что и ЗТ:

"Страх перед ГПУ заставляет [служащих] хранить молчание, когда разговор идет о партии или правительстве, но те, с которыми я познакомился поближе, были со мной достаточно откровенны. Большинство питает к режиму глухую ненависть, вызванную не столько материальными лишениями, сколько моральной атмосферой, созданной в государстве. Слова: комячейка, завком, домком, ГПУ — звучат для них кошмаром... Встречаясь с вами впервые, эти люди обычно прославляют советскую власть, восторгаются строительством социализма и рассказывают вам, как много они трудятся. Но при более близком знакомстве оказывается, что (за исключением немногочисленных коммунистов и сочувствующих) эти убеждения и служебное рвение — не настоящие, а показные. Смотря по обстоятельствам, эти люди быстро переходят от самого пылкого воодушевления к самой беспощадной критике. Тот, кто вчера бурно восхищался последней статистической сводкой по экономике, сегодня встречает вас словами: „Вы же видите, в кооперативах нет хлеба! Нами правят идиоты. Я всегда говорил, что большевики приведут нас к полному краху. Как от них избавиться? Как, я вас спрашиваю?“" [Marion, DeuxRussies, 88, 95].

О подобном двуличии совслужащих говорят также Т. Драйзер и П. Истрати [Dreiser, Dreiser Looks at Russia, 121-122; Istrati, Soviets 1929, 53]. Тонкие и глубокие наблюдения над этим феноменом мы находим в статье Ф. Степуна "Мысли о России" [Современные записки, 19.1924, выдержки в кн.: Чудакова, Жизнеописание М. Булгакова, 162-163].

Как обычно, характерные явления советской жизни совмещены у соавторов с литературными прототипами. Ср. отзывы Бориса Друбецкого о Михаиле Кутузове, попеременно критические и восторженные, в зависимости от собеседника [Война и мир, Ш.2.22], и далее такое же поведение князя Василия: "— Я говорил всегда, что он [Кутузов] один способен победить Наполеона... Я удивляюсь только, как можно было поручить такому человеку судьбу России" [IV. 1.2].

Фамилии многих сотрудников "Геркулеса", в том числе и Бомзе, имеют дореволюционные и частнокоммерческие связи, указывая на мимикрийный характер этого советского учреждения [см. ЗТ 4//12].

11//10

Удалось повидать совхоз. Грандиозно. Зерновая фабрика! Вы себе не представляете, голубчик, что такое пятилетка, что такое воля коллектива! — В литературе первых пятилеток герои часто выражают от души идущий интерес к индустриальным новшествам и говорят о сугубо технических процессах тоном личной взволнованности. Эта позиция, отвечающая общей установке тех лет на созвучность личных переживаний производственным задачам, усиленно культивировалась в печати и в жизни. М. Шагинян пишет: "Мне показали новую аппаратную машину Хартмана, только что выписанную из Германии. Она упоительно расчесывает шерсть" [Дневники 1917-1931,144]. В рассказе Б. Левина "Голубые конверты" инженер-строитель пишет любимой женщине: "Стройка работает круглые сутки. Ночью все залито светом, стучат пневматические молоты, свистят паровозы, гремит железо. Завод растет, как в сказке... Четыре станка установлены и на следующей неделе начинают работать... К апрелю мы установим половину, а к октябрю 1930 г. — всю тысячу! В первый год нам предложено выпустить 25 тысяч тракторов... И мы установим эти станки, и тракторы выйдут в поле..." и т. д. В романе Л. Никулина "Московские зори" коммунист Алиев в частном разговоре ораторствует: "Кузница — это все. Хорошо работает кузница — значит, с полной отдачей работают механические цехи. Девятитонный молот видели в работе? Интересно, правда?А представляете себе тринадцатитонный! Мечта! Только у нас на заводе пока нету" и т. д. [II. 1.6; действие в 1934]. Этот стиль подхватывает и Зося Синицкая: "Мне Александр Иванович очень интересно описал. Этот поезд укладывает рельсы. Понимаете? И по ним же движется. А навстречу ему, с юга, идет другой такой же городок. Скоро они встретятся. Тогда будет торжественная смычка... Правда, интересно?" [ЗТ 24; курсив везде мой. — Ю. Щ.\.

У многих представителей интеллигенции подобный энтузиазм был неподдельным; например, О. М. Фрейденберг рассказывает, как профессор-классик И. Г. Франк-Каменецкий "в марте 1930 г. отправился с антирелигиозной бригадой в колхозы. Он сильно увлекался колхозами, теоретизировал, говорил наивные благоглупости и выступал публично" [Пастернак, Переписка с Ольгой Фрейденберг, 131].

Как всегда, соавторы налагают злободневный советский мотив (пятилетка, коллективизация) на дореволюционный субстрат. В панегирике совхозу узнаются маньериз-мы дворянско-интеллигентской речи конца XIX в. "Вы не поверите, голубчик, до какой степени вкусны здесь персики!" — пишет А. Чехов А. Суворину из Сухума (25 июля 1888). Выражениями "Вы не можете себе представить", "голубчик" пересыпаны диалоги чеховской повести "Три года" (1895; см. речь Панаурова и письмо Лаптева в главе 1). Другие остроумные контаминации советской речи с дореволюционной см. в ДС 13//10 (статьи Маховика), ЗТ 1//24 (размышления председателя горисполкома), ЗТ 28//4 ("Торжественный комплект") и др.

11//11

Зачем строить Магнитогорски... — Магнитогорск — металлургический центр на Урале, возникший в 1929-1931, одна из больших строек первой пятилетки. Стал символом индустриализации, был окружен романтическим ореолом в литературе и публицистике. Строительству Магнитогорска посвящались романы, пьесы, стихи, песни, среди них "Время, вперед!" В. Катаева (1932), "Hourra L’Oural!" Л. Арагона (1934) и мн. др.

11//12

"По старой калужской дороге, на сорок девятой версте". — Старинная песня о разбойнике, убившем в лесу женщину и ее младенца и за то испепеленном молнией:

По старой Калужской дороге, Где сорок восьмая верста, Стоит при долине широкой Разбитая громом сосна.... Шла лесом тем темным бабенка, Молитву творила она; В руках эта баба ребенка, Малютку грудного несла...

и т. п. Песня входила в репертуар Н. Плевицкой и И. Юрьевой [текст в кн.: Чернов, Народные русские песни и романсы, т. 2; Савченко, Эстрада ретро, 345]. Как и другие популярные песни эпохи нэпа, подвергалась злободневным переделкам, например: Ограбили поезд (о, боги!) / Бандиты в ночной темноте / "По старой калужской дороге / На сорок девятой версте/" [К. Шелонский, Варианты русских песен, См 24.1926].

11//13

Шел трамвай девятый номер, / На площадке ктой-то помер, / Тянут, тянут мертвеца, / Ламца-дрица. Ца-ца. — Из частушек, распевавшихся в эпоху нэпа, но, как и многое в нэпе, ведущих свое происхождение от прежних времен. В стихах слышен отголосок пушкинского "Утопленника". Рефрен ("Ламца-дрица..."), восходящий к цыганским песням, применялся в куплетах разного содержания, часто с примесью скабрезности, антисемитизма и черного юмора. М. Жаров в молодости исполнял злободневные песенки с этим рефреном в нэповском кабаре "Нерыдай"; А. К. Гладков вспоминает о куплетистах Громове и Мили-че, "поющих на мотив „Ламца-дрица" об абортах, алиментах и Мейерхольде" [Жаров, Жизнь, театр, кино, 147; Гладков, Поздние вечера, 23]. Рефрен вставили даже в русский текст повсеместно популярной оперетты " Баядерка", где раджа, объясняясь в любви принцессе, поет: "Я люблю вас без конца — ламца-дрица а ца-ца" [НМ 05.1929,143].

Приводимое в ЗТ четверостишие мы встречаем также в повести В. Каверина "Конец хазы" (1924), где его напевает проститутка [гл. 9].

11//14

Когда Полыхаев находил вдруг у себя на столе бумажку, касающуюся экспортных кедров или диктовых листов, он... некоторое время даже не понимал, чего от него хотят. — Насколько верно воспроизводят соавторы известные черты совбюрократов, можно видеть из записок П. Истрати: "Начальники, принимающие решения, имеют дело лишь с бумажками, которые они не в состоянии читать, не говоря уже о понимании..." Он рассказывает о начальниках, подписывающих бумаги резиновым штемпелем [Istrati, Soviets 1929,55-56]; см. ЗТ 19//1.

Фамилия директора "Геркулеса" предвосхищена в записи Ильфа "Огонь-Полыхаев" [ИЗК, 199].

11//15

Мелкая уголовная сошка вроде Паниковского написала бы Корейко письмо: "Положите во дворе под мусорный ящик шестьсот рублей, иначе будет плохо"... — Ср. у Бабеля.: "Многоуважаемый Рувим Осипович! Будьте настолько любезны положить к субботе под бочку с дождевой водой... и так далее. В случае отказа... вас ждет большое разочарование в вашей семейной жизни" [Как это делалось в Одессе (1923)].

Сходная записка приводится в "Конце хазы" В. Каверина [гл. 5]; еще одно совпадение с повестью Каверина имеется в ЗТ двумя абзацами ранее [см. выше, примечание 13].

11//16

Соня Золотая ручка... прибегла бы к обыкновенному хипесу... — Соня Золотая Ручка (Софья Блювштейн) — героиня криминальной хроники конца XIX в., женщина с богатой авантюрной биографией, "Рокамболь в юбке". За кражи и ограбления была осуждена на каторжные работы; провела почти три года в ручных кандалах, подвергалась телесным наказаниям. Несколько раз совершала побеги, то переодеваясь, то обольщая тюремщиков. Личность и подвиги Сони Золотая Ручка сделали ее каторжной знаменитостью, ее сувенирные фотографии на фоне декораций (цепи, наковальня, кузнец с молотом) были предметом сбыта пассажирам заходивших на Сахалин пароходов. А. П. Чехов и В. М. Дорошевич встречались с Соней Золотая Ручка и оставили ее портрет в своих очерках [Чехов, Остров Сахалин; Дорошевич, Сахалин, ч. 2]. В XX в. ее легенда возродилась на экране (серия не менее чем из семи фильмов "Сонька — золотая ручка", студия Абрама Дранкова, в главной роли Н. Гофман, 1912-1915).

Объяснение слова "хипес" ("хипис") дает А. И. Куприн: "...,,хипис“... — кража..."; "...„хиписницы“... или „кошки"... ходят по магазинам во время распродаж и ликвидаций и, пользуясь толкотней, всегда находят возможность прицепить к изнанке ротонды штуку материи или моток кружев. Также „кошки" не брезгуют и тем, чтобы соблазнить какого-нибудь уличного селадона, напоить его... и потом обобрать при помощи постоянного друга сердца, который на их жаргоне называется „котом" "[Киевские типы: Вор (1898)]. В эпоху ДС/ЗТ, по-видимому, практиковался прежде всего этот второй род хипеса, типичной жертвой которого бывали растратчики [см. В. Сивачев, Весенний случай (рассказ), КН 23.1927; Катаев, Растратчики, и др.].

11//17

Возьмем, наконец, корнета Савина. Аферист выдающийся... Приехал бы к Корейко на квартиру под видом болгарского царя, наскандалил бы в домоуправлении и испортил бы все дело. — Николай Герасимович Савин (1858-после 1933) — авантюрист, легендарная фигура криминальной хроники конца XIX-начала XX в. Похождения Савина имели международный масштаб и резонанс, он легко пересекал границы и океаны, появляясь то в европейской России, то в Америке, то в Китае. Впрочем, в истории его жизни пока трудно провести четкую границу между правдой и вымыслами в стиле Мюнхгаузена и Казановы, каковые он сам распространял о себе в многочисленных мемуарах и интервью. Если рассказы эти достоверны хотя бы наполовину, то деятельность Савина следует считать уникальным эпизодом в новейшей криминальной истории. Он уверял, среди прочего, что был знаком со многими монархами Европы и награждался орденами всех стран, поддерживал дружеские отношения с Л. Н. Толстым 2 , участвовал в русско-турецкой (1877-78) и испано-американской (1898) войнах...

Согласно рассказам Савина, он учился в Катковском лицее в Москве и провел молодость в среде блестящей военной молодежи того круга и поколения, что представлены графом Вронским, героем "Анны Карениной". Он со вкусом повествует о буйных проделках тех лет, об избиениях "штафирок" и издевательствах над евреями-кредиторами, о попойках и галантных похождениях в обществе высоких особ и т. п. Видимо, уже в эти годы развилась склонность Савина к крупным и дерзким аферам, вроде похищения драгоценных икон из Мраморного дворца, в чем главную роль играл великий князь Николай Константинович (за эту историю пожизненно высланный из столиц), а Савин будто бы взял на себя реализацию похищенного 3 . В числе других подвигов Савина, о которых рассказывают он сам и другие лица, — подделка банкнот, одурачивание европейских ювелиров и банкиров, продажа фиктивных земель и поместий, преподнесение в дар высоким особам взятых напрокат лошадей и проч. Неоднократно подвергался арестам, бежал из ссылки и тюрьмы за границу, был депортирован в Россию и вновь бежал. Сам он иногда склонен приписывать этим злоключениям политическую подоплеку, изображая из себя революционера, близкого к "Народной Воле".

В апокрифической биографии Савина видное место занимает "болгарский" эпизод 1886-1887, когда он под именем графа де Тулуз-Лотрека будто бы выхлопотал у парижских банкиров крупный заем для болгарского правительства. В благодарность, утверждает Савин, премьер-министр Стамболов предложил ему выдвинуть свою кандидатуру на болгарский престол 4 . Савин предложение принял, был назначен царем (точнее, князем) Болгарии и поехал в Стамбул для конфирмации султаном Абдул-Гамидом. Там его постигла катастрофа, когда во время обеда в высшем обществе его узнал бывший парикмахер, знакомец по Петербургу. Неудачливый монарх был арестован и в очередной раз препровожден под конвоем в Россию. Еще один известный эпизод биографии Савина связан с Дальним Востоком, где он возглавил колонию беглых каторжников и авантюристов для эксплуатации золотоносных участков (так называемая "Желтухинская республика"). Савин выдвинул немало фантастических проектов, вплоть до плана завоевания Индии; известно, что с некоторыми из них он обращался к русскому царю, причем, как пишет Н. П. Карабчевский, за какие-то недопустимые в отношении монарха высказывания Савин приговаривался к заключению. В1921-1922, по свидетельству Ю. Галича, Савин жил во Владивостоке, безуспешно пытаясь выхлопотать себе министерский портфель в белогвардейском приамурском правительстве. После этого обосновался в русском эмигрантском Шанхае, где, по словам корреспондента А. Швырова, "был желанным гостем в советском консульстве".

В. А. Гиляровский, встречавшийся с Савиным в конце 1880-х гг. в Москве, описывает его как "красавца мужчину, одетого по последней моде". В 1922 же году во Владивостоке Савин, по рассказу Ю. Галича, выглядел так:

"Его сиятельство был во френче с золотыми погонами, в длинных брюках кавалергардского образца. На груди, рядом с Владимиром и медалью за турецкий поход, висела золотая цепочка и тесьма от пенсне. Был он высок, худощав. Слегка крючковатый нос, на котором вилось несколько седых волосков, придавал ему сходство со старым стервятником. Редкий пушок на голове, длинные усы, борода были с желтой проседью. Лицо в сетке морщин и только глаза, маленькие острые глазки, из-под мохнатых бровей, сверкали юношеским задором и блеском, несмотря на все, пожалуй, семьдесят лет..." В 1929 в Шанхае: "...высокий, костистый старик с толстовской бородой, сутулый, но все еще бодрящийся. На нем мягкая шляпа, пережившая не один шанхайский тайфун, и помятый, старенький костюм".

По словам мемуариста, "в нем не было большого ума, но бездна энергии, ловкости, тщеславия, эгоизма и, одновременно, русского самодурства, русского легкомыслия, плутовства и какой-то особой чувствительности, свойственной многим авантюристам".

В своих рассказах, выдержанных во вкусе наихудшей великосветской повести, Савин путает имена и события и излагает одни и те же эпизоды по-разному.

Очерки и книги о Савине слишком во многом опираются на его собственные показания, источник, мягко говоря, ненадежный. Подлинное жизнеописание Савина, где небылицы были бы отделены от фактов, потребовало бы серьезных исследований с привлечением архивов. Известность его была широка: уже в 1898 А. И. Куприн называет Савина в числе наиболее знаменитых российских аферистов, в одном ряду с Сонькой Золотой Ручкой и Шпейером. В. Гиляровский в начале XX века состоял в переписке с Савиным, отбывавшим один из своих тюремных сроков, и, по его словам, располагал рядом савинских рукописей. Когда писался роман, Савин был еще жив: в самом начале 30-х гг. английская журналистка Стелла Бенсон брала у него продолжительные интервью в Гонконге, где престарелый "граф де Тулуз-Лотрек" перебивался по больницам, ночлежкам и домам призрения, не утратив, однако, своей всегдашней бравады и вкуса к жизни.

[Savine and Benson, Pull Devil — Pull Baker; Гиляровский, Корнет Савин, газ. "Голос Москвы", № 292, 1912, цит. по кн.: Гиляровский, Соч., т. 2; Куприн, Киевские типы: Вор; Карабчевский, Жизнь и суд, 121; Ю. Галич, Русский Рокамболь // Ю. Галич, Императорские фазаны; А. Швыров, Опять корнет Савин... Новые похождения знаменитого авантюриста (от нашего шанхайского корреспондента), ИР 02.02.29.]

"Аферист" — слово, получившее свой современный смысл (жулик, мошенник) в 1890-х гг. По словам Куприна, "на языке воров оно имеет значение, весьма различающееся с общепринятым", подразумевая мошенника, и притом высокого класса. Ранее это слово (из фр. affairiste) звучало не так резко, им обозначался не обязательно жулик и пройдоха, но "беззастенчивый делец, интересующийся прежде всего прибылью" (словарь Le petit Robert). Так употребляется оно у Тургенева: "Отец Паклина был... мещанин, дослужившийся всякими неправдами до чина титулярного советника, ходок по тяжебным делам, аферист" [Новь, гл. 1]; в таком же смысле использовано слово "аферист" в его рассказе "Старые портреты" [Отчаянный, гл. 5].

11//18

...За желтой перегородкой сидели Чеважевская, Корейко, Кукушкинд и Дрейфус... — ...Спокойствие. Я угадаю сам. Который же из четырех? — Эпизод неудачного угадывания отражает постоянную тему Корейко: стандартность, невыделимость из массы [см. ЗТ 4//1 и 5]. Остапу не удается распознать Корейко, поскольку миллионер не имеет особых примет. Угадывание обставлено довольно эффектно — как трудная задача; учрежденская перегородка служит своеобразной рамкой, которой обведены условия задачи. Ср. сходную мизансцену в ЗТ 29, где, как и здесь, Бендеру придется извлекать Корейко из массы строителей Турксиба и где его местонахождение также окружено подобием рамки (трибуна).

11//19

Предел его ночных грез — покупка волосатого пальто с телячьим воротником. — Очевидная аналогия с Башмачкиным. Ср. у В. Катаева: "Люди, фантазия которых никак не простирается свыше ста рублей наличными и глубже шубы с выдровым воротником" [Поединок (1925)].

Примечания к комментариям

1 [к 11//5]. Вариация на тему известного романса (слова П. И. Вейнберга, музыка А. С. Даргомыжского): Он был титулярный советник, / Она — генеральская дочь; / Он робко в любви объяснился, / Она прогнала его прочь. // Пошел титулярный советник / И пьянствовал с горя всю ночь, /Ив винном тумане носилась / Пред ним генеральская дочь... Была знаменита кукольная пантомима по нему, созданная молодым Сергеем Образцовым. Эркака — расценочно-конфликтная комиссия [см. ЗТ 8//19].

О злоупотреблениях родственными связями блестяще писал Михаил Кольцов в фельетоне "Родственники", цитируя подлинные или выдуманные пословицы: "Свояк свояка видит издалека" , "Плохо без дяди в Ленинграде" и "Родственника могила исправит". Стоит кому-либо поступить на работу, целые когорты родственников начинают нажимать на него в целях собственного трудоустройства:

"Разные отрасли родственников выбирают себе разные служебные специальности. Почтенные отцы и тести любят скромные, но солидные места кассиров. Зятья и шурья обычно лезут в управделы. Угрюмые дяди и отчимы тянутся к должности завхозов. Бойкие племянники просят устроить их председателями месткомов. Шустрая кузина мечтает стать платным редактором стенгазеты. Муж вашей няни, той, что якобы вскормила вас и сберегла от слабоумия, — хотя и не родственник, все же энергично прет в заведующие складом.

Замечено и доказано, что никогда родственник не водится в одиночку. Всегда плывет он воблой, многоголовой саранчой, все уничтожая и все пожирая на своем пути, пока служебному главе родственного клана, выше всех стоящему на служебной лестнице, не будет нанесен сокрушительный удар в виде снятия или переброски по службе. Тогда плотная, компактная родственная масса хлипко оползет, рассыплется, как бочка, потерявшая обручи. Нужно довольно много времени, чтобы разбросанные в разные стороны родственные клепки опять воссоединились в стройное целое..." [Чу 11.1929].

2 [к 11//17]. В указателе к 90-томному Поли. собр. соч. Л. Н. Толстого имя Савина отсутствует, равно как и во всех известных нам мемуарах и дневниках, имеющих касательство к биографии Толстого.

3 [к 11//17]. Этот скандал описан рядом мемуаристов, но без упоминаний о Савине. Графиня М. Клейнмихель называет в качестве сообщника великого князя некоего капитана Варпаховского [Из потонувшего мира, 61-67].

4 [к 11//17]. Эту версию Савин рассказал Стелле Бенсон; в разговоре же с одним соотечественником двенадцатью годами ранее он изложил дело иначе: "Он разыграл из себя впервые ожидавшегося в Софии князя Фердинанда Кобургского" [Галич, Императорские фазаны, 174]. "Из других источников, однако, известно, что Савин, приехав в Софию, записался в книге для приезжающих великим князем Константином Николаевичем. Об этом было доложено русскому резиденту в Софии. Тот приехал в отель, взглянул и приказал выслать корнета Савина под конвоем в Россию" [Швыров, Опять корнет Савин, 20].

 

12. Гомер, Мильтон и Паниковский

12//1

Я толкаю его в левый бок, вы толкаете в правый. Этот дурак останавливается и говорит: "Хулиган!" Мне. "Кто хулиган?" — спрашиваю я. — Хулиганы, их террор в отношении законопослушных граждан были — наряду с беспризорничеством, нищетой студенчества, растратами и др. — одной из социальных язв 20-х гг., освещавшейся в бесчисленных статьях, рассказах, фельетонах, стихах и юморесках. Опасность быть ограбленным и искалеченным, идя вечером по пустынной улице, была более чем реальной. Графически образ хулигана был вполне отработан в агитплакатах и на карикатурах; из антилоповцев к этому архетипу, по-видимому, ближе всех по внешности Балаганов [см. ЗТ 25//3, сноска 2].

12//2

Поезжайте в Киев и спросите там, что делал Паниковский до революции... Поезжайте и спросите! И вам скажут, что до революции Паниковский был слепым. — Ср. ту же одесско-еврейскую экспрессивную речь у персонажей Шолом-Алейхема и Бабеля: "Поезжайте на праздник пурим в Касриловку"; "О похоронах этих спросите у кладбищенских нищих. Спросите о них у шамесов из синагоги..."; "О нас пусть спросят в Екатеринославе... Екатеринослав знает нашу работу" [Шолом-Алейхем, Касриловка; Бабель, Как это делалось в Одессе; Конец богадельни]. У сатириконовской школы эта фраза звучит уже как стилизация: "Вы можете спросить всякого уличного мальчика: уличный мальчик! Чем известна фирма Пинхуса Розенберга? И уличный мальчик ответит вам: синим бархатом!" Или у

В. Катаева: "Можете спросить каждого, и каждый вам скажет, что мадам Стороженко таки что-нибудь понимает в фрукте" [Аверченко, Пинхус Розенберг; Катаев, Хуторок в степи, Собр. соч., т. 5: 515].

Данный риторический оборот (и, в частности, совет "Поезжайте туда-то...") прослеживается в литературе о ловкачах и плутах. В комедии К. Гольдони "Слуга двух господ" главный герой на вопрос нанимателя о рекомендации отвечает: "Справку? Пожалуйста. Для этого вам стоит съездить в Бергамо, там вам про меня всякий скажет". В одном из диалогов Лукиана рассказчик небылиц предлагает собеседнику расспросить о его подвигах, если тому когда-нибудь случится быть в Коринфе [Любитель лжи, или Невер, 30].

12//3

...Я был богатый человек. У меня была семья и на столе никелированный самовар. А что меня кормило? Синие очки и палочка. — Синие очки как принадлежность жулика упоминаются в очерках В. Г. Короленко [Современная самозванщина, 294]. Там же фигурирует используемая самозванцем форменная фуражка с кокардой [323]; как мы знаем, милицейская фуражка с гербом города Киева есть у Бендера [ЗТ 6; ЗТ 14].

Самоварный мотив — очередной штрих еврейского фона у Паниковского, символ буржуазного благополучия. Ср.: "Если бы смерть задавила богатых... то Чарна теперь сидела бы у себя в хорошей комнате, и на столе у нее уже кипел бы самовар — вот такой самовар" [Юшкевич, Король, 287]. Связано скрытой нитью с сервировкой чая, будущей обязанностью Паниковского-курьера в "Рогах и копытах" [см. ЗТ 15//8].

Мнимо-слепой грабитель есть в романе Т. Готье "Капитан Фракасс" [гл. 15]. Ср. запись Ильфа: "Слепой в сиреневых очках — вор" [ИЗК, 297].

12//4

Раньше я платил городовому на углу Крещатика и Прорезной пять рублей в месяц, и меня никто не трогал... Фамилия ему была Небаба, Семен Васильевич. Я его недавно встретил. Он теперь музыкальный критик. — Городовой — нижний чин полиции, служивший в городах по вольному найму, обычно из отставных солдат и унтер-офицеров. В общественном мнении и литературе сложился образ городового как тупого и жестокого слуги деспотического строя. Городовые — "наглые, в белых нитяных перчатках, опора режима и порядка" [Никулин, Московские зори, кн. I: 325] — были для либеральной интеллигенции объектом поношений и насмешек. "Москвичи шутливо относили их к нечистой силе, считая, что в лесу есть леший, в воде — водяной, в доме — домовой, а в городе — городовой" [Телешов, Записки писателя].

Сходная острота — в ДС 8: "Прежнего [заведующего домом собеса] за грубое обращение с воспитанницами сняли с работы и назначили капельмейстером симфонического оркестра".

Параллель (если не прямой источник) к превращению городового в музыкального критика — в предисловии Ф. Сологуба к 5-му изданию "Мелкого беса". Автор упоминает слухи о дальнейшей судьбе Передонова, посаженного в психиатрическую больницу за убийство приятеля-чиновника. "Одни мне говорили, что Передонов поступил на службу в полицию... От других же я слышал, что в полиции служил не Ардальон Борисович, а другой Передонов... Самому же Ардальону Борисовичу на службу поступить не удалось, или не захотелось, он занялся литературной критикой. В статьях его сказываются те черты, которые отличали его и раньше". Ср. также: Кто был городовым, идет в профессора [Вл. Соловьев, Дворянский заем (1891)]. Парадоксальное преображение (смена личности или профессии), выдающее истинную натуру персонажа, — широко распространенный мотив, восходящий еще к овидиевым "Метаморфозам", который некоторые исследователи поэмы называют "кларификацией".

Ср. также эпиграмму Марциала на хлебопека, ставшего стряпчим, но не расставшегося с прежними привычками [VIII. 16]; сатиру Эндрю Марвелла на лекаря, ставшего судьей ("The Doctor Turned Justice"). Сопоставление такого рода в риторической (не облеченной в сюжет) форме находим в очерке В. Дорошевича. Полицейский пристав, истязающий арестантов, предан опере и сожалеет, что не стал певцом. "И человек с такими тонкими музыкальными вкусами был приставом. И каким!" [И. Н. Дурново, в кн.: Дорошевич, Избранные рассказы и очерки, 261].

К городовому Ильфа и Петрова близок папаша Прентан в романе Ги де Мопассана "Монт-Ориоль" — бывший тюремщик, ставший в конце концов "попечителем, почти директором" курорта минеральных вод. Как шутит один из героев романа: "Для него ничто не изменилось, и он начальствует над больными, как раньше — над своими заключенными. Ведь лечащиеся водой — это не кто иные, как заключенные, ванные кабинеты — тюремные камеры, душевая — каземат, а помещение, где доктор Боннфий промывает желудок посредством зонда, — камера пыток" [1.4]. Метаморфоза царского городового в советского музыкального критика, равно как и тюремщика в директора курорта, — это, так сказать, кларификация наоборот, где мишенью сатиры является не превращаемый, а тот, в кого превращаются (в ЗТ - советский официозный критик и искусствовед; в одном фельетоне соавторов такой деятель упоминается как "Гав. Цепной").

Оригинальный вариант данной остроты мы находим в сатириконовской юмореске, где роль перемены профессии играет переселение души: "На одном спиритическом сеансе у знакомых мы вызывали душу одного околоточного, жившего в Москве во времена Власовского. Оказалось, что она живет теперь в теле одного видного литературного критика, приписанного к социал-демократическому участку" [Вл. Азов, Рассуждение об околоточных надзирателях, Ст 21.1912, "полицейский" номер].

Отчество и фамилия городового-критика, возможно, взяты из "Былого и дум" А. Герцена, где фигурирует знакомый автора (но не полицейский) Дмитрий Васильевич Неба-ба [II. 18].

12//5

По лицу Паниковского бродила безобразная улыбка. — Сходная характеристика — в ИЗК, 223 (1928-1929).

12//6

В городском саду перестал бить фонтан. — О временно переставшем бить фонтане рассказывает Альфред Джингль в связи с эксцентрическим самоубийством некоего испанского гранда: "Вдруг перестал бить фонтан на главной площади — недели идут — засорился — рабочие начинают чистить — вода выкачана — нашли тестя — застрял головой в трубе — вытащили, и фонтан забил по-прежнему" [Диккенс, Пиквикский клуб, гл. 2; о роли фигуры Джингля в формировании образа Бендера см. ДС 5//15].

12//7

Простите, мадам, это не вы потеряли на углу талон на повидло? Скорей бегите, он еще там лежит. — Фраза стоит в одном ряду с "Штанов нет", "Пиво отпускается только членам профсоюза" и другими рассеянными по роману намеками на товарные затруднения эпохи пятилеток. В ней сгущенно отражены дефицит товаров, заменяемых суррогатами, и карточная система, действовавшая в 1930-1934. "В 1930 сахар прекратил свое существование как продовольственный товар; он стал роскошью, отпускаемой лишь привилегированным иностранцам и иногда рабочим, но лишь в строго рационированном порядке", — свидетельствует в своей книге об СССР американский инженер [Rukeyser, Working for the Soviets, 89]. "В то время на кухнях коммунальных квартир непрерывно говорили о повидле, заменявшем дорогой сахар" [из комментариев Н. Я. Мандельштам к "Путешествию в Армению" (1931-1932); цит. по кн.: О. Мандельштам, Соч. в 2 томах, т. 2: 427; курсив мой. — Ю. Щ.\. О карточках, талонах и "заборных книжках" 30-х годов вспоминает другой американец в СССР, описывая "крупного размера книжки с талонами самых разнообразных и сложных цветовых рисунков" [Fischer, Му Lives in Russia, 33-34]. Потеря или кража карточки была для многих катастрофой, находка карточки или талона — невиданной удачей, на чем и играет Бендер, расчищая себе путь сквозь толпу.

12//8 Пусти, тебе говорят, лишенец! — Лишенцы (произносилось "лишонцы") — лица, квалифицируемые как классово чуждый, нетрудовой элемент, и в силу этого лишенные избирательных прав. Феномен лишенчества, наряду с оппозицией "партийности/беспартийности" [см. ЗТ 8//47] — одно из самых жестоких проялений сословной нетерпимости в 20-е-30-е гг. Лишенец — человек, наказуемый не за провинности, а за то, кем он родился на свет. В число лишенцев попадали кулаки, нэпманы, торговцы, служители культа, бывшие служащие и агенты царской полиции, бывшие помещики и иные элементы, критерий отбора которых не всегда был четко определен. В кастовом обществе эпохи первых пятилеток лишенцы рассматривались как парии и законный объект глумления: "Лица, лишенные избирательных прав, могут голосить, но не голосовать", — таков плакат на Трехгорной мануфактуре, изображающий кулака и священника в виде свиньи и курицы [КП 11.1929]. Лишенцы не могли быть членами профсоюзов, состоять на советской службе, работать на фабриках и заводах; их дети не могли учиться в университетах и служить в Красной армии. Им было отказано в продовольственных карточках и государственном медицинском обслуживании. Литератор Ю. Елагин так описывает статус лишенцев:

"Наша семья была причислена к чуждым и классово-враждебным элементам по двум причинам: во-первых — как семья бывших фабрикантов, т. е. капиталистов и эксплоататоров, и во-вторых — потому что мой отец был инженером с дореволюционным образованием, т. е. принадлежал к части русской интеллигенции, в высшей степени подозрительной и неблагонадежной с советской точки зрения.

Первым результатом всего этого было то, что летом 1929 г. нас всех лишили избирательных прав. Мы стали „лишенцами". Категория „лишенцев" среди советских граждан — это категория неполноценных граждан низшего разряда. Их положение в советском обществе во многом напоминало положение евреев в гитлеровской Германии. Государственная служба и профессия интеллигентного труда были для них закрыты. О высшем образовании не приходилось и мечтать. Лишенцы были первыми кандидатами в концлагеря и в тюрьмы. Кроме того, во многих деталях повседневной жизни они постоянно чувствовали униженность своего общественного положения. Я помню, какое тяжелое впечатление на меня произвело то, что вскоре после лишения нас избирательных прав к нам на квартиру пришел монтер с телефонной станции и унес телефонный аппарат. „Лишенцам телефон иметь не полагается", — сказал он" [Елагин, Укрощение искусств].

О недоступности для лишенцев высшего образования см. глумливое свидетельство современного очеркиста:

"В этом году от детей нэпманов, лишенцев заявления о приеме не принимались вовсе. Но классовый враг не дремлет и здесь. Под разными прикрытиями пытался и пытается он проникнуть в советский ВУЗ. Здесь не обошлось без курьезов. В приемную комиссию одного нашего ВТУЗа явился самолично некий гражданин. Сын торговца, лишенец. Снисходительно улыбаясь, он говорит члену приемочной комиссии:

— В ВУЗы, я слышал, очень мало подано заявлений от поступающих. В ваш институт, кажется, тоже. Так вот, хочу предложить вам свои услуги. Может, примете заявление?

Это тип, рассуждающий прямо и откровенно, даже наивно. На безрыбье, мол, и рак рыба, может и пройдет... Однако его пришлось разочаровать. Ибо нэпманский „рак“ вряд ли попадет в наш ВУЗ раньше, чем „рак свистнет"" [К. Званцев, У дверей вуза, КП 36.1929].

По данным советской печати, в 1929 в стране было около трех миллионов лишенцев [Л. Рябинин, Фильтр для классовых врагов, Ог 27.01.29]. В связи с общим ухудшением экономического положения многие из них потеряли какие бы то ни было средства к жизни. Кто мог, продавал остатки прежнего имущества; другие голодали и перебивались подаяниями. Полностью очистить улицы от неблагообразных элементов властям никак не удавалось: едва было начала сокращаться беспокойная и опасная армия беспризорников, как на смену ей двинулась новая волна отверженных — на этот раз смиренных, униженных и апеллирующих к гуманным чувствам населения. Зарубежные наблюдатели отмечают рост нищенства на улицах больших городов; эти новые нищие тянутся за сочувствием к иностранцам, просят милостыню по-французски и по-немецки, доедают объедки в ресторанах... В попытках избавиться от подобных компрометирующих зрелищ широко практикуется выселение лишенцев из домов и административная высылка их из столиц в отдаленные районы, где их ожидала еще более суровая жизнь. По словам И. Эренбурга, студенты, приезжавшие на стройку в Томск, "забирались в дома, где доживали свой век несчастные лишенцы. Они делились с лишенцами паечным хлебом и сахаром, и лишенцы их пускали в свои каморки, полные пыли, моли и плесени" [День второй, гл. 4].

При зачислении в лишенцы в эту отверженную категорию попадала и мелкая сошка царских учреждений: бухгалтеры, машинистки и т. п., а также врачи, инженеры и другие якобы враждебные элементы. Критикуя такие перегибы, фельетонист рассказывает, как в избирательную комиссию пришел банщик Сандуновских бань, заплакал и сказал: "Совесть заела. Я Рябушинскому спину по субботам мочалкой шаровал. Вяжите и меня. Все равно" [А. Зорич, Пескари, Чу 06.1929]. Автор этого фельетона — один из тех советских журналистов, которые оставались верны традиционному гуманизму русской литературы. В целом же для советской печати и юмористики тех лет характерно безжалостное и злорадное отношение к людям, лишенным каких бы то ни было прав и куска хлеба.

По аналогии с "лишенцем" возник и термин "вычищенец" (по такой-то категории чистки).

В записной книжке Ильфа находим записи: "Умалишенец"; "На почтамте оживление. „Дорогая тетя, с сегодняшнего дня я уже лишонец""; "За что же меня лишать всего? Ведь я в детстве хотел быть вагоновожатым! Ах, зачем я пошел по линии частного капитала!" [ИЗК, 274, 283].

Комизм слов Бендера состоит, видимо, в том, что "лишенец" употребляется как бранная экспрессивная кличка на -ец вроде "поганец", "убивец", "стервец" (очередная контаминация советского термина с чем-то нарочито аполитичным). Отражена здесь также манера тогдашних обывателей пускать в ход в бытовых склоках политические ярлыки. В рассказе В. А. [Ардова?] "Случай в трамвае" пассажир битком набитого трамвая ругает соседку: "Барыня!.. Должно лишенка. Ишь ведь каблуки какие... Лишенка, лишенка и есть... Таких мы в 18-м году прямо к стенке ставили. И стоит!" Заступаясь за женщину, другой пассажир ругает первого " Кулак!", а за этим следует перебранка всего трамвая [см. ЗТ 32//11], во время которой едущие перебирают весь набор расхожих политических ругательств.

"Долго еще пассажиры ссорились между собой, называя друг друга бюрократами, головотяпами, совдураками, шкурниками, рвачами, вредителями, подхалимами, белобандитами, бузотерами, подкулачниками, контрами, наймитами, царскими прихвостнями, гидрами буржуазии, мировыми акулами, несознательными, темной силой и мистиками. И — самое интересное — почти отпали обычные ругательства, вроде дурака, чорта, сволочи и тому подобных. Пассажиры старались выразиться по-газетному, по-газетному охарактеризовать своего противника" [Чу 50.1929. См. также ДС 13//15, сноска 2].

12//9

Бендер под видом милиционера выручает Паниковского. — Эпизод построен по известной приключенческой схеме. В "Пятнадцатилетием капитане" Ж. Верна дикари держат в плену путешественников, но их спасает оставшийся на свободе участник экспедиции — негр Геркулес. Он является в деревню под видом знаменитого знахаря и колдуна и уводит пленников якобы для принесения их в жертву богу дождя [II. 16: Мганга]. В "Принце и нищем" М. Твена Майлз Хендон спасает принца, несправедливо обвиненного в краже, от разъяренной толпы, уводя его со словами: "Этим должен заняться закон". Спасение героя от суда Линча под видом ареста — кульминационная сцена в "Квартеронке" Майн Рида. Аналогичную хитрость применяют жулики в рассказе О’Генри "Джефф Питерс как личный магнит": Энди Таккер, выдавая себя за детектива, уводит своего партнера, пойманного законопослушными гражданами, и оба благополучно скрываются.

Вместе с тем трудно не заметить в этой сцене ЗТ параллелизма с евангельским рассказом об Иисусе и грешнице [Ин. 8.3-11]. Фарисеи хотят побить женщину камнями, Иисус же предлагает тому из них, кто без греха, первым бросить в нее камень (Бендер предлагает гражданам записываться в свидетели); толпа (как и в ЗТ) начинает редеть: "Они же, услышав то и будучи обличаемы совестью, стали уходить один за другим, начиная от старших до последних; и остался один Иисус и женщина, стоящая посреди. Иисус, восклонившись и не видя никого, кроме женщины, сказал ей: женщина! где твои обвинители?.. Иди и впредь не греши". Стоит напомнить, что именно Паниковскому адресовал Бендер аналогичное наставление в начале романа: "Влезайте... Но больше не грешите..." [ЗТ 3]. О других параллелях Бендера с Христом во втором романе см. ЗТ 10//7.

12//10

Еще один великий слепой выискался — Паниковский! Гомер, Мильтон и Паниковский! Теплая компания!.. Я вам устрою сцену у фонтана. — "Великий слепой" — по аналогии с "великий немой", как называли ранний кинематограф [см. ДС 30//8].

Вопросы огоньковской "Викторины", иллюстрирующие тогдашнюю популярность мифа о "слепом Мильтоне": "20. Какие мировые поэты были слепыми?". Ответ: "Гомер, Оссиан, Мильтон"; "32. Как писал Мильтон свою знаменитую поэму „Потерянный и возвращенный рай“?" Ответ: "Вследствие своей слепоты диктовал ее" [Ог 15.07.28, 30.09.28].

Ср. тот же риторический жест: "Подумаешь, какой поэт выискался! Клопшток проклятый!" [Н. Бвреинов. Кухня смеха // Русская театральная пародия, 653]; "Тоже выискался Руссо!" [Мандельштам, Египетская марка, гл. 5]. Ср. обращение Бендера к другому из своих спутников: "Как ваша фамилия, мыслитель? Спиноза? Жан-Жак Руссо?.." [ЗТ 1].

Сцена у фонтана — из "Бориса Годунова" Пушкина.

12//11

Прелестная пара: Балаганов в весе петуха, Паниковский в весе курицы! Однако, господа чемпионы, работники из вас — как из собачьего хвоста сито. — Шутка в духе тогдашних классификаций спортсменов. Ср. вопрос огоньковской "Викторины": "26. Что такое „вес мухи?“" Ответ: "Вес наиболее легких боксеров-легковесов (до 51 кило)" [Ог 29.01.28]. Ильф и Петров охотно пользуются спортивным жаргоном. Ср. ДС 34//27 ("пижоны"); ЗТ 6//22 (борьба); ЗТ 24//9 ("чулки") и др.

"Собачий хвост" связан с тем, что сита делались из конского хвоста. "Господа чемпионы" вызывают в памяти пушкинское "господа енаралы" в обращении Пугачева к сообщникам [Вентцель, Комм, к Комм., 255].

12//12

Звезда говорила со звездой по азбуке Морзе, зажигаясь и потухая. — Из Лермонтова: И звезда с звездою говорит.

12//13

Еще недавно старгородский загс прислал мне извещение о том, что брак мой с гражданкой Грицацуевой расторгнут по заявлению с ее стороны и что мне присваивается добрачная фамилия О. Бендер. — Объявления о расторжении браков в 1927-1930 строились по стандартной форме: "Сафоновский орган ЗАГС сообщает, что брак гр. Подгорецких Н. Я. и Е. А. по заявлению супругов прекращен 26 апреля 1927 г. за № 34. Гр-ке Подгорецкой присвоена добрачная фамилия Жилина". Последняя формула применялась и к мужу, даже если он в браке не менял фамилии: "Гр-ну Саввину присвоена фамилия Саввин", "Гр-ну Вейсгейм присвоена фамилия Вейсгейм" [Из 07.05.27]. Слово "добрачная" в этом случае опускалось; этот шутливый штрих Бендер добавляет к официальной формуле уже от себя.

Расторжение брака было в те годы формальностью, выполняемой безо всяких усилий. Развод был возможен в одностороннем порядке. "Развестись в России проще, чем выписаться из домовой книги", — писал крупный юрист И. Ильинский по поводу семейно-брачного законодательства, принятого в конце 1926. Средняя продолжительность брака в 1927 была 8 месяцев; иные пары, "записавшись" в субботу, разводились в понедельник, а то и на другой день после регистрации (см. ряд рассказов и комедий М. Зощенко). Видные идеологи любви и секса, вроде А. М. Коллонтай, требовали радикально упростить отношения полов; Коллонтай приписывалась максима, что вступить в любовную связь должно быть не сложнее, чем выпить стакан воды. Неверие в традиционный институт брака настолько укоренилось, что, например, старый большевик, нарком юстиции Д. Курский, докладывая съезду Советов о новом брачном законодательстве, с удовлетворением констатировал, что семья разлагается, и буквально извинялся за то, что какие-то элементы этого отжившего института приходится временно, в качестве компромисса, оставить в силе. Эти установки эпохи нашли отражение в семейной драме Лоханкиных [ЗТ 13].

Следует подчеркнуть, что в основе "сексуальной эмансипации" 20-х гг. было больше идеологической принципиальности, чем половой распущенности, и она вполне уживалась с пуританскими взглядами в духе XIX в.1

Раздавались и протесты против чрезмерного радикализма в брачном и половом вопросе. В деревне, по данным печати, преобладало более уважительное отношение к семье, и процент разводов был незначителен по сравнению с городом. Некоторые видные коммунисты, как А. А. Сольц или Д. Б. Рязанов, высказывались за более консервативный подход к браку и семье. Эти дискуссии и поиски новых форм бытовых взаимоотношений нашли отражение на страницах многих литературных произведений.

Примечание к комментариям

1 [к 12//13]. Так, М. Фишер передает свой спор с комсомолкой, которая, настаивая на своем праве выходить замуж хоть каждый день, в то же время осуждает иностранца, проводившего домой с вечеринки советскую девушку вместо своей жены [Fischer, Му Lives in Russia, 73-74].

 

13. Васисуалий Лоханкин и его роль в русской революции

13//1

Ровно в шестнадцать часов сорок минут Васисуалий Лоханкин объявил голодовку. Он лежал на клеенчатом диване, отвернувшись от всего мира... в подтяжках и зеленых носках, которые в Черноморске называют также карпетками. — Сюжет Лоханкина намечен в записях Ильфа: "Человек объявил голодовку, потому что жена ушла" [ИЗК, 171]. Голодовка — типичное средство протеста политзаключенных [см. Зензинов, Пережитое, 359; Солженицын, Архипелаг Гулаг, т. 1: 468 сл., и др.]. На уход жены Лоханкин отвечает в духе тех интеллигентов, сыгравших "роль в русской революции", отголоском которых является его образ [см. ниже, примечание 6]. Попытки прибегать к этому средству в советских условиях не поощрялись; например, в фельетоне "Правды" высмеивается хозяйственник, объявивший голодовку в ответ на увольнение с работы [Пр 04.01.29].

В автобиографической повести В. Катаева "Хуторок в степи" отец героя, учитель В. П. Бачей, лежит на кровати "поверх марсельского одеяла, поджав ноги в белых карпетках" ; о марсельском одеяле у Лоханкина см. ЗТ 21//2. Ср. сходную глоссу одесского языка у другого писателя-одессита: "Деревянные сандалии, называвшиеся в Одессе стукалками" [Козачинский, Зеленый фургон, 243].

"Революционный" мотив голодовки совмещен с обломовским диваном, известным атрибутом российских бездельников и лишних людей. Еще в юмористике 10-х гг. диван осознается как стереотип и символ; в одной пьесе при поднятии занавеса на сцене представал человек, лежащий на диване, и произносил монолог: Я — господин Иванов, / Я пролежал уже десяток диванов... и т. д. [Н. Н. Вентцель, Лицедейство о господине Иванове (1912), в кн.: Русская театральная пародия]. В стихотворении Саши Черного "Интеллигент" (1908) герой, подобно Лоханкину, страдает на диване, повернувшись спиной к обманувшей надежде. Как известно, диван играет сходную роль и в " Зависти" Ю. Олеши.

Лежащий на диване или кровати герой в качестве начальной мизансцены (романа, рассказа, главы и т. п.) представлен в "Обломове", в комедии Н. А. Некрасова "Осенняя скука", в романе А. Ф. Писемского "Люди сороковых годов" (кожаный диван [II. 1]), в рассказе И. Н. Потапенко "Почтмейстер и колбаса" (клеенчатый диван, как в ЗТ) и др. Не исключена реминисценция из "Войны и мира", ср: "...она [княжна Марья] лежала на диване лицом к стене..." [III.2.10].

Фамилия "Лоханкин" записана в ИЗК, 198. Персонаж по имени Васисуалий Лоханкин впервые появляется у соавторов в качестве гробовщика в рассказе из серии "Необыкновенные истории из жизни города Колоколамска" [Чу 03.1929]. Фамилия могла быть позаимствована из пьесы А. Н. Толстого "Чудеса в решете" (1926), где фигурирует Лоханкин — "клубный жучок, или марафон". Псевдоним "Васисуалий Теткин" встречается в "Новом Сатириконе" (например, под стихами в НС 03.1915; более ранняя его форма — "Вильгельм Теткин"). Прозвище "Васисуалий" носил довольно известный церковный функционер начала XX века,

"весьма любопытный как тип „хитрого мужичонки" человек, чиновник особых поручений при Победоносцеве, Вас. Скворцов, редактор „Миссионерского обозрения"... Фигура интересная. Отчасти комическая, — над ним и свои подсмеивались... Официальный миссионер, он славился жестокостью по „обращенью" духоборов и всяких „заблудших" в лоно православия. Вид у него был мужичка не без добродушия, но внутри этого „Васисуалия" 1 (по непочтительной кличке) грызло тщеславие: давно мечтал стать „генералом" (дослужиться до „действительного"...)" [Гиппиус, Дмитрий Мережковский, 93-94; указала О. Матич].

13//2

Жена бросала в крашеный дорожный мешок свое добро: фигурные флаконы, резиновый валик для массажа, два платья с хвостами и одно старое без хвоста, фетровый кивер со стеклянным полумесяцем, медные патроны с губной помадой и трикотажные рейтузы. — Эти принадлежности женского туалета заслуживают реального комментария ввиду своей важности для истории моды. Пока же ограничимся мотивной параллелью — хотя и менее колоритной — из расссказа Б. Левина "Одна радость", где жена тоже уходит от мужа: "— Ты мне противен. Я с тобой ни одной минуты не останусь больше... — повторяла она и поспешно запихивала в чемодан простыни, наволочки, одеколон" [Левин, Голубые конверты].

13//3

— Но почему же, почему? — сказал Лоханкин с коровьей страстностью. — Ср.: "— Но почему же, почему? — спрашивал, ходя по пятам за рассерженной сестрою, Виталий Павлович" [М. Кузмин, Мечтатели, 1.6]. Совпадение любопытно на фоне общего сходства между Лоханкиным и героем Кузмина, который также имеет тряпичный характер, брошен женой, надоедает ей расспросами: "Любишь ли ты меня?", "Ты меня выгоняешь?" и т. н. [1.7], угрожает уехать [там же] — ср. лоханкинское: "...уйду я прочь и прокляну притом" (ЗТ 21) — и требует уксусной эссенции, чтобы отравиться [1.8]. Популярная повесть М. Кузмина, печатавшаяся в 1912 в "Ниве", могла дать соавторам штрихи для портрета бесхарактерного интеллигента, ставящего себя в унизительные положения.

13//4

Задрожала фараонская бородка. — Стилизованная заостренная или в виде бруска бородка — черта богов и фараонов на древнеегипетских изображениях; встречается также у сфинксов. В советское время мода на подобные бородки (плюс пенсне) сохранялась в основном среди старорежимных интеллигентов, изображенных, среди прочего, на рисунках Н. Радлова к книгам М. Зощенко ("Лишние люди", Л., 1930, "Личная жизнь", Л., 1934 и др.). Герой И. Эренбурга Алексей Тишин наделен и бородкой, и пенсне [Хулио Хуренито, гл. 5; см. ниже, примечание 6]. Иностранец в 1933 отмечает, что бороду в городах уже не носят, хотя иногда на улице можно встретить "хорошо одетого господина с маленькой заостренной бородкой, с портфелем — вероятно, это профессор или судья, служивший и при новом, и при старом режиме" [Oudard, Attrait de Moscou, 30, 32; то же в 1927: Noe, Golden Days, 53].

В одном из очерков Л. Андреева интеллигент лоханкинского типа характеризуется следующим сравнением: "Тощий, как фараонова корова, и ненасытный, как она..." [О российском интеллигенте, Поли. собр. соч., т. 6:174; курсив мой. — Ю. Щ.]. Ср. соответствующие мотивы в образе Васисуалия: "отвратительное мычание" [ниже в ЗТ 13], "...повторил Лоханкин коровьим голосом" [ЗТ 21] и в особенности: "— Но почему же, почему? — сказал Лоханкин с коровьей страстностью" [см. выше, примечание 3], вслед за чем почти сразу идет фраза: "Задрожала фараонская бородка". Таким образом, Васисуалий сочетает черты фараона и коровы, и слова "фараонова корова" прозрачно зашифрованы в лоханкинских пассажах романа.

С фараоновыми коровами связан и лоханкинский мотив голодовки. Он отсылает нас к библейскому рассказу [Быт. 41,1-31], где фигурируют тощие коровы, аллегория засушливых годов. С голодным годом — правда, без участия фараоновой коровы — ассоциируется и бородка А.С.Тишина, этого собрата Васисуалия по социальной прослойке: "Показательней] русск[ий] интеллигент с жидкой, как будто в год неурожая взошедшей бородкой" [Хулио Хуренито, гл. 5].

Этот узел библейских ассоциаций в обрисовке интеллигента позволяет предположить знакомство соавторов с очерком Л. Андреева и сублиминальное применение к Лоханкину андреевского выпада в адрес интеллигента.

Между "коровой" и "фараоном" существуют и другие переклички, менее заметные, отдельные от интеллигентского топоса. Как известно, ругательным прозвищем полицейского во французском языке служит vache — корова (ср. знаменитое "Mort aux vachest" в "Кренкебиле" Анатоля Франса), а в русском— "фараон". Видимо, эта ассоциация двух понятий в начале XX в. была живой и ощутимой, иначе пришлось бы считать простым совпадением, например, стихотворение в "полицейском" (целиком посвященном сатире на полицию) номере "Сатирикона". Обращенное к полицейскому, оно кончается словами: И мудрено ли, что народный глас / Тебя равняет к древним фараонам?, после чего следует подпись " Гудим Бодай-Корова" [Ст 21.1912, 2].

13//5

Упиваясь своим горем, Лоханкин даже не замечал, что говорит пятистопным ямбом... — Переход персонажа с прозы на стихи, причем не цитируемые, а оригинальные — едва ли не уникальный случай в русской литературе (если не считать водевилей). Вне русской почвы можно указать некоторые параллели, например, диалог Лукиана "Менипп", где заглавный герой после посещения преисподней (где он общался с Гомером и Еврипидом) говорит цитатами из трагедий и "Одиссеи", вызывая этим досаду собеседника: "Да перестань ты говорить ямбами; ты, видно, с ума сошел"; прозаические сцены "Генриха IV " Шекспира, где подобное происходит дважды, оба раза в трактире: когда Фальстаф изображает короля [1.2.4] и когда пьяница Пистоль врывается, размахивая шпагой и произнося угрожающие ямбы, полные шутовской риторики [II.2.4]; повесть Жюля Ромэна "Приятели" (Les Copains, 1922), где бродяга, подбирающий окурки, вдруг начинает говорить александрийскими стихами [гл. 2]. Два последних примера сходны с ямбами Ло-ханкина в том, что стихи предстают как нарочито неумелые, с преувеличениями, нескладицей, повторениями, прозаизмами, нарушениями размера. Как более косвенную аналогию можно упомянуть то место в "Даре" В. Набокова, где пятистопные ямбы неожиданно вводятся в цитату из Маркса, "чтобы было не так скучно".

Декламация трагедийных стихов в бытовой обстановке типична для старых актеров [например: Д. Т. Ленский. Лев Гурыч Синичкин; А. М. Федоров. Гастролеры // в кн.: Писатели чеховской поры, т. 2].

В более широком плане параллелями к ямбам Лоханкина являются всевозможные перескоки в разговоре с обычного языка на выспренний, ученый, формальный. Таковы монологи некоторых персонажей Рабле (любимого писателя Ильфа) и Мольера; речь Несчастливцева у Островского (см. ниже), Фомы Опискина в "Селе Степанчикове", Гаева в чеховском "Вишневом саде" и др.

Белыми пятистопными ямбами без деления на стихотворные строки написана поэма М. Горького "Человек". С лоханкинскими ямбами она сходна лишь общей выспренностью тона: "И, облаку заразному подобна, гнилая Пошлость, подлой Скуки дочь, со всех сторон ползет на Человека, окутывая едкой серой пылью и мозг его, и сердце, и глаза..." и т. п.

Примерно тридцать белых ямбов, произносимых Лоханкиным в трех главах романа (13-й, 21-й и 24-й), пародийны, однако имитируют не конкретные тексты, а усередненный "возвышенный стиль", составленный из классических штампов. Ближайшим источником последних является трагедия, писанная белым пятистопным ямбом, — жанр, в русской драматургии связываемый с именами Пушкина, А. К. Толстого, Л. А. Мея и др. Употребление Лоханкиным этого размера следует рассматривать как развитие темы "трагедии русского либерализма" и склонности Лоханкина "страдать величаво, упиваясь своим горем". Кроме реминисценций из "Маленьких трагедий", "Бориса Годунова", "Царя Федора" и др., мы находим в ямбах Лоханкина и другие клише, восходящие к драме и лирике XIX в. Параллели между стихами Лоханкина и этими текстами могут быть прослежены, с одной стороны, в плане лексики и стиля, с другой — в метрикосинтаксических схемах, т. е. в типовых сращениях метрических позиций с заполняющими их синтаксическими конструкциями и словами. Ради обозримости лоханкинские ямбы будут рассмотрены не по мере их появления в трех разных главах, а в один прием.

Все пятистопные 2 строки Лоханкина имеют словораздел после 2-й стопы, в то время как в классических ямбах это лишь преобладающий, но далеко не единственный случай. Такое единообразие, видимо, объясняется желанием пародистов дать наиболее хрестоматийный вариант ямба.

Сокращенные названия драм Пушкина, А. К. Толстого и Л. А. Мея: БГ — "Борис Годунов", КГ — "Каменный гость", МС — "Моцарт и Сальери", ПЧ — "Пир во время чумы", РУ — "Русалка", СР— "Скупой рыцарь"; ДЖ — "Дон Жуан", СИ — "Смерть Иоанна Грозного", ЦБ — "Царь Борис", ЦФ — "Царь Федор Иоаннович"; ЦН — "Царская невеста".

ЗТ 13. Волчица ты... Тебя я презираю. — Метрико-синтаксическая схема первого полустишия (Волчица ты....) широко представлена в трагедиях: Царевич я. Довольно, стыдно мне... [БГ]; Безумец я. Чего ж я испугался? [БГ]; Убийца ты. Волхвы тебе сказали... [ЦБ 5]; Мучитель я! Мой сын, убитый мною... [СИ 4]; Антихрист он! Всех наших бед заводчик [СИ 4] и мн. др. "Презираю" — памятно по проклятиям умирающего Валентина сестре: Прочь, тебя презираю, / Тебя презираю, / Позором себя ты покрыла, / Так будь же ты проклята... [Ш. Гуно, Фауст].

К любовнику уходишь от меня. — Слово любовник воспринимается здесь как элемент стиля XIX в. Обильно представлено у Пушкина — ср.: Мой верный друг, мой ветреный любовник [КГ] и др.

К ничтожному Птибурдукову нынче / ты, мерзкая, уходишь от меня. — Метрикосинтаксическая параллель ко второму стиху: Ты, бешеный, останься у меня [КГ]. Эпитет "ничтожный" (в частности, с одушевленным или собственным именем) характерен для романтического стиля: Но для толпы ничтожной и глухой... [Пушкин].

Так вот к кому ты от меня уходишь! — Ср.: Так вот зачем тринадцать лет мне сряду... [БГ]; Так вот где таилась погибель моя! [Пушкин, Песнь о вещем Олеге]; Так вот кого любил я пламенной душой [Пушкин, Под небом голубым...]; И вот зачем я нынче не играю [Лермонтов, Маскарад]; Все кончено! Так вот куда приводит / Меня величья длинная стезя [СИ 1].

Волчица старая и мерзкая притом! — Слово-затычка "притом" звучит неожиданно прозаично на фоне трагедийных ямбов. Перебои высокого стиля прозаизмами (которые и далее случаются у Лоханкина: Уйди, Птибурдуков, не то тебе по вые, / по шее то есть, вам я надаю.