На запретной территории
Июнь 2007 года
Журнал «Вода живая», Санкт-Петербург
Беседовала журналист и религиовед Анастасия Коскелло
Интервью с Александром Щипковым, помощником Председателя Совета Федерации, председателем Клуба православных журналистов.
– Вы пришли в Церковь в 1970‑е годы. Поменялись ли Ваши ощущения от Церкви, от Православия с тех пор?
– Поменялись, конечно. Тогда они были восторженно-неофитскими… Замечу при этом, что я никогда не употребляю слово «неофит» в уничижительном смысле. Неофитство – это дар Божий, это то, что человек ещё не заслужил, это то, что Господь даёт ему как бы «наперёд».
– Можете рассказать об этом состоянии исходя из Вашего опыта?
– Конечно, только исходя из своего опыта я и могу говорить. В период «неофитства» Господь даёт человеку почувствовать Его, – ещё только Его, а не Церковь. Просто ты неожиданно начинаешь чувствовать, что Он есть. Ты ещё не в состоянии сформулировать то, что произошло, как-то логично описать своё состояние, есть только ощущение, что есть ты и есть Он, Бог, и ты начинаешь с Ним разговор. Ты ещё не знаешь красоты канонических молитв, ты молишься стихийной, полубессвязной молитвой… Вообще это состояние эйфории, блаженства и одновременно тревоги и волнения перед открывающимся пространством.
– Вы думаете, это так у всех, кто приходит в Церковь?
– Уверен, что Бог однажды открывается каждому человеку. Лично. Персонально. Интимно. Другое дело, что один это первое обращение Бога к нему услышит и «подхватит», а другой – отвергнет или просто поленится на него ответить.
– А когда это состояние заканчивается?
– Когда ты начинаешь эту свою неоформленную молитвенную жизнь оформлять, структурировать и помещать в какие-то рамки.
– А можно без «рамок»?
– Нет, нельзя. Религиозная жизнь без рамок и дисциплины – путь в ересь. Обычно в Православной Церкви люди начинают регулярно ходить на литургию, вычитывать утреннее и вечернее правило, строго поститься, меняют одежду, прическу. Вообще неофит стремится к монашеству. От этого, кстати, окружающие начинают над ним посмеиваться: мол, смотри, шею сломаешь.
– Над Вами смеялись тоже?
– Конечно, как и над многими в такой ситуации. Но на самом деле, ничего тут смешного нет. Кажется, что неофитство – это только внешняя форма, а ведь за ней стоит очень важное содержание. Неофитство – это состояние «бесплатного» чувства Бога.
– А что приходит ему на смену?
– Ну а дальше – не то, чтобы ты становишься теплохладным, но это «бесплатное» состояние эйфории заканчивается. Дальше нужно прилагать усилия, работать. Причём, помня этот свой замечательный опыт, – и головой, и сердцем, – ты хочешь вернуть его, а это оказывается очень трудно. Особенно, когда есть какие-то неудачи и падения. Из-за них иногда даже отдаляешься от Бога.
– В чём это выражается? Перестаешь ходить в церковь?
– Ходить в церковь на богослужения очень важно, но церковная дисциплина – это в первую очередь внутренний порядок. Порядок, который ведёт тебя к Евхаристии. Но кто сказал, что православный человек – это только тот, кто регулярно ходит в церковь? А если у человека ног нет? Ну, допустим причащаться можно на дому… Но даже если он не причащается, разве можно исходя из этого утверждать, что он – не православный, не христианин? Он может всю жизнь сидеть в заточении или быть за что-то отлучён от причастия на двадцать лет. Мало ли как бывает в церковной жизни… Да даже если он некрещёный: ведь если человек крестится не в младенчестве, а в сознательном возрасте, значит он крестится по вере – то есть, он сначала обрёл православную веру и стал православным христианином, а потом уже принял крещение и вступил в Церковь со всеми добровольно взятыми на себя дисциплинарными обязанностями.
– То есть человек, отдаляясь от Бога, может оставаться христианином?
– Вся жизнь христианина – это вообще некая «синусоида», это постоянное борение, он то приближается к Богу, то от него отдаляется.
– Каких моментов больше?
– Равное количество. Как только опустишься, Бог напоминает о себе и помогает тебе опять подняться. Главное – не забывать в суматохе жизни просить у Него помощи и благодарить за эту помощь.
– А как вы считаете, изменилась ли Русская Православная Церковь с тех пор, как вы впервые пришли в неё?
– Тут надо сделать необходимое уточнение: Церковь со дня устроения её Иисусом Христом не меняется. Церковь – это, по мистической сути, не видоизменяемое явление. А внешне – конечно же, идёт исторический процесс, и Церковь в нём участвует. Видимая часть Церкви, конечно, меняется. Меняется язык, музыка, архитектура.
– А люди?
– С этим сложнее. Конечно, можно, наверное, говорить о духе Церкви – не в смысле мистическом, а в смысле субъективного ощущения. Он создаётся из внешнего вида духовенства и мирян, из манеры говорить, общаться. В таком смысле дух Церкви, конечно, поменялся по сравнению с 1970‑ми годами.
– Каким образом?
– Тогда каждый, кто заходил в храм, испытывал чувство пусть минимального, но риска. Ощущение было, как в аэропорту: прошёл паспортный контроль – считай, уже улетел… Это было всё равно что оказаться на запретной территории. У старушек, которые в основном тогда были в приходах, может, такого острого чувства и не было – хотя тоже могло быть, ведь репрессии коснулись почти всех семей в стране. При этом я не утверждаю, что пришёл в Церковь в очень уж опасные времена: всё-таки, 1970‑е – это не 1920-е, за веру уже не закапывали заживо и не расстреливали.
– Когда эта атмосфера риска, о которой вы говорите, в начале 1990‑х исчезла, что пришло ей на смену?
– Это было сложное и путаное время. У меня лично возникло ощущение, что в мою Церковь пришли чужие люди – комсомольцы. Я очень ревностно к этому относился. Первое чувство было такое: «А по какому, собственно, праву?! Вы – чужие, Вы – внешние»…
Это было очень опасное чувство, потому что нет в Церкви «внешних». Интеллектуально я это и тогда понимал, – я знал, что Церковь по определению открыта для всех, – но вот эмоционально я с этим примирился не сразу.
– Что Вам в этом помогло?
– Только время. Это было как грипп – он ведь может и сам пройти, без лекарств.
– Но от гриппа-то можно и умереть…
– Да, можно. Поэтому, кстати, многие в тот период по причинам, о которых я упомянул, ушли из Русской Православной Церкви в различные самосвятские юрисдикции. Ушли, но вернутся. Не сами, так их дети вернутся. А для тех, кто остался, период 1990‑х был очень важным временем отстаивания своего права быть в Церкви. В результате многие, наконец, стали ощущать себя в Церкви хозяевами.
– Это хорошо?
– Почему нет? Мы любим свою Церковь, мы заботимся о ней, уважаем её правила и установления. Мы члены Церкви и мы хозяева в ней. Заботливые и рачительные. В Русской Православной Церкви, к сожалению, это чувство – быть хозяином в Церкви – не очень развито у мирян, да и у некоторых священников его пока нет. А если ты не чувствуешь себя полноценным хозяином дома, то ты и не берёшь на себя ответственность за этот дом.
– Многие, пришедшие в Церковь в 1960-1970‑е, с восторгом вспоминают о временах запретов, самиздата, кочегарок. Они говорят, что жить тогда было интереснее. Для вас это было так?
– Так говорят только те, кто наблюдал за процессом со стороны. Однажды Эда Моисеевна Береговская, в прошлом мой преподаватель стилистики французской литературы, сказала: «Саша, какая в те годы у вас в кочегарках была глубокая насыщенная жизнь!». Я ответил: «Кочегарка – это не только собрания поэтов, философов, художников, рок-музыкантов. Кочегарка – это грязь, водка, мат, ржавые экономайзеры, дикий, сутками непрекращающийся рёв насосов, крысы, сырость, утечки газа, аварии при минус двадцати. И абсолютно беспросветная уверенность в том, что так будет всегда».
– То есть сейчас для вас жизнь стала интереснее?
– Конечно, да.
Кладбище
26 апреля 2013 года
Газета «Октябрь», г. Таруса
Беседовала гл. редактор Галина Плущевская
Традиционно в весенние предпасхальные дни людей интересует довольно деликатная тема, которую не так часто затрагивают газеты, – тема кладбищ. Сегодня мы беседуем об этом с человеком, хорошо известным нашим постоянным читателям, – публицистом и общественным деятелем А. В. Щипковым.
– Александр Владимирович, Пасха 5 мая считается поздней?
– Да, в этом году у нас и Пасха поздняя, и зима долгая – снег до конца апреля пролежал. Но к Радонице на кладбищах уже всегда сухо, люди начинают прибираться на могилах, наводить порядок. Это очень хорошая традиция, свидетельствующая о том, что память об умерших очень важна. Причём она важна в разных смыслах. Во-первых, это уважение к предкам, к родителям, к дедам и бабушкам, память о предыдущих поколениях, которые строили нашу страну. Но есть и вторая составляющая, не менее, а может быть, и более важная, – это религиозная часть, о которой мы редко задумываемся.
– Что Вы имеете в виду?
– Дело в том, что членами Церкви являются как живые люди, так и уже умершие. Это парадокс христианства.
– У Бога мёртвых нет?
– Совершенно верно. И это не просто фигура речи. Дело в том, что между нами и нашими умершими родителями и вообще родственниками сохраняется прямая связь. Люди эту связь всегда чувствовали: и в дохристианский период, и в эпоху христианства. Отношения живых и умерших строятся следующим образом. Люди грешны, и, умирая, они нуждаются в помощи живых. И эту помощь мы реально можем им оказать. Мы молимся о них. В церкви мы подаём записки «Об упокоении». Это не пустой ритуал, это наши молитвы о них, в помощь им в их иной жизни. Выделены даже определённые дни для этого – например, суббота считается поминальным днём. В году в круге православных праздников есть Родительские субботы. И народ помнит об этом; в этот день обычно в храме много народу, все приходят, подают записки о поминовении.
– Что представляет собой поминовение усопших?
– Их инобытие нам неведомо, незнакомо. Мы не можем себе представить, в каком они там состоянии. Но поскольку люди грешны и грешными умирают, они в этой нашей помощи нуждаются. Точно так же, как и мы будем нуждаться в молитвенной помощи после нашей смерти. А с другой стороны, и они молятся о нас, думают о нас, переживают. В трудные минуты жизни кого вспоминает даже старик? Маму! Естественно, самый близкий контакт у нас с матерью. Эта связь и после смерти неразрывна. Но это касается не только матери и отца – вообще всех родственников. Эта связь направлена в обе стороны. И в наших молитвах мы с ними как бы беседуем.
Основное место молитвы – это, конечно, храм. Тут мы молимся все вместе, а общая молитва имеет большую силу. Но молиться можно где угодно – дома, в дороге, в лесу, и особенно на кладбище. Сюда приходят «помянуть», то есть вспомнить. А что такое «вспомнить»? Это молитва. Им там нужна наша молитва, а не вино с печеньем.
И, конечно, на могиле должен быть порядок – зримое проявление нашего отношения к нашим умершим. Есть на кладбищах могилы очень ухоженные, причём не обязательно с дорогими памятниками. Они сразу видны: человек приходит, стрижёт траву, сыплет песочек, пытается это место как-то обустроить. Если могила в запущенном состоянии, это означает одно из двух: либо никого из близких в живых не осталось, либо это небрежение со стороны родственников, которые похоронить похоронили, но больше не появляются. Могилки проваливаются, на них стоят покосившиеся кресты, ещё со дня похорон, которые в конце концов падают.
В связи с этим мне приходит мысль о том, что нам в Тарусе необходимо поменять своё отношение к кладбищам.
– Каким образом поменять?
– У нас в городе два кладбища. Вообще-то даже три. Нельзя забывать о кладбище на Воскресенской горе. Это кладбище было ликвидировано. К сожалению, таких случаев по стране было невероятное количество. Уничтожали кладбища, тем самым уничтожая память. На кладбищах строили дома, заводы, разбивали парки. Когда восстановили Воскресенский храм, православные собрали уцелевшие надгробия, поставили замечательный каменный поклонный крест. Этот крест, как и могила Борисова-Мусатова, – всё, что осталось от того кладбища.
Ведь и Марина Цветаева завещала поставить себе камень не абы где, а именно на кладбище, по которому часто бродила в детстве. Из-под этого кладбища в Оку вытекает источник. Недавно возникло странное поветрие – вешают возле этого источника тряпочки, пакеты, верёвочки. Смысла в этом нет никакого, а выглядит грязно и дико. Я бы на месте учеников 2‑й школы взял это место под опеку и следил за чистотой источника, Марининого камня и могилы Борисова-Мусатова.
Второе – старое городское кладбище, которое пребывает у нас в очень неплохом состоянии. Благодаря тому, что оно старое, что там похоронено много тарусян, есть захоронения знаменитых людей, оно довольно обихоженное. Несколько лет назад появилась при кладбище часовня. Хотя и на этом старом кладбище есть, конечно, свои проблемы.
Третье кладбище новое. Пока оно небольшое, но люди, к сожалению, умирают, и оно довольно быстро растёт, поднимается в гору, отвоёвывает опушку леса. И вот я обратил внимание, что вначале это кладбище было строго распланировано, были аккуратные дорожки. Но сейчас исчезли поперечные дорожки, планировка нарушается, и такое ощущение, что кладбище начнёт развиваться стихийно, что, наверное, не очень хорошо, потому что кладбище должно быть организовано так, чтобы оно было удобным для прогулок.
– Для прогулок?
– Да-да… На кладбища нужно приходить гулять. В этом нет ничего странного. Гулять можно не только в парках или по набережным – на кладбища тоже нужно ходить, и обязательно с детьми, потому что это напоминание и нам самим, и нашим детям о бренности нашей жизни и прививание детям памяти о предках. Кладбищ не надо бояться. У нас распространены суеверия о том, что кладбище – это некое страшное место, что лишний раз туда лучше не заходить, детей с собой не брать и так далее. Это в корне неправильно. Я, например, люблю приходить на кладбище поздним вечером, в сумерках.
– Почему?
– Объясню. Мы с женой установили на своих родных могилах фонарики. Приходим вечером, зажигаем в них свечи, читаем мирянским чином панихиду, и когда уже идём к выходу, свечки в этих фонариках мерцают долго-долго, будто они нас провожают. Наши кресты в дальнем конце кладбища, но фонарики видны даже от входа, это очень красиво.
Эти фонарики – не просто украшения. Это лампады. Как в церкви, когда лампада и свеча возжигаются, символизируя нашу жертву и нашу память. Мы молимся, ставим свечки: на канон – отдельный столик для свеч – ставятся свечи в память об умерших, на остальные подсвечники – с молитвой о живых. Тот же смысл и в фонариках-лампадах. Просто обычные лампады довольно сложно возжигать на кладбищах – там ветер, дождь, а фонарики эти очень удобны. Свечи в них горят три-четыре часа.
При советской власти всё это было утрачено, а в старину на кладбищах устанавливали лампады. На деревенских кладбищах были специальные деревянные сооружения-«скворечники», в городах на богатых могилах делали каменные ниши. Это наша русская традиция, и её нужно возродить. И вечером, особенно в праздники, на Рождество, например, на Радоницу, на Троицу, даже в, казалось бы, не религиозный праздник 9 Мая, но связанный с народной памятью, эти лампадки-фонарики будут долго мерцать и согревать могилы. Очень красиво. Мне кажется, было бы очень хорошо, если бы мы у себя в Тарусе попробовали это возродить. Замечу попутно, что замечательная традиция вечного огня на братских могилах имеет те же самые корни и тот же самый глубоко религиозный смысл.
А есть целый ряд совсем нелепых кладбищенских примет, которые мне приходилось слышать. Например, что зимой не ходят на кладбища. Это полная чушь. Снежком, дескать, могилки припорошило – не надо их тревожить. Действительно, я обратил внимание, что зимой кладбища посещают мало, но это не потому, что мёртвых «не надо тревожить» – просто лень прихватить с собой лопату и расчистить дорожку к могиле. Это требует некоторых усилий. Но ведь усилия, которые мы прилагаем, чтобы расчистить снег или выкосить летом траву, – это тоже форма нашего уважения к усопшим. Теперь мы можем только молиться о них и хоть что-то сделать физически: убрать листья, посадить цветы, почистить снег и т. д.
Что меня совершенно удручает на Новом кладбище – это мусор. На Старом кладбище, кстати, порядка больше, но на Новом… Позади идёт овраг, и весь мусор: старые венки, пакеты, бутылки – всё в овраге. Хотя на кладбище установили мусорный контейнер, мой сосед по кладбищу – наши родные могилы рядом – Василий Ефремов много хлопотал по этому поводу. Но контейнер-то установили, а в овраг кидают. Людям кажется, что они выкинули бутылку – и там её никто не увидит. Так поступают дети – глазки руками закрывают и думают, что их не видят. Бог-то это видит, от Него не спрячешься. Отсюда и выражение «всё тайное становится явным». Этот мусор – неуважение к нашим покойникам, которые тут лежат! Вся задняя часть кладбища превратилась в отхожее место. Чего тогда стоят наши старания по наведению порядка на своих могилах? Кладбище – это как одна общая могила всех тарусян, здесь похороненных. Мы с сыновьями периодически выгребаем этот мусор, но порой уже не справляемся, так его бывает много!
И потом, есть одна вещь, совершенно, на мой взгляд, чудовищная и недопустимая. Люди обновляют могилы, устанавливают памятники, заменяя ими временно поставленные в момент захоронения кресты. И кресты эти они выбрасывают. Выбрасывать крест – кощунство. Это очень важный символ в христианстве, мы ведь осеняем себя крестным знамением, носим крест на себе. Небрежение к кресту вообще-то очень опасно. И для тех, кто его выбрасывает, в первую очередь. Это прямое надругательство над Христом, над его крестными муками.
– А как в таких случаях людям правильно поступать?
– Конечно, ни в коем случае не выбрасывать крест в мусор. Надо забрать крест и сжечь его дома.
– Очень многие люди традиционно посещают кладбища на Пасху, которая вот-вот наступит. Другие говорят, что этого делать нельзя, что можно приходить только на Радоницу, через десять дней после Светлого Христова Воскресенья, во вторник, следующий за Светлой седмицей. Как к этому следует относиться православному христианину?
– Я попытаюсь коротко объяснить, откуда появилась традиция не ходить на кладбище в Пасху, а приходить на Радоницу.
Пасха – это день воскресения Иисуса Христа, величайшее событие, которое празднуется народом на протяжении недели – Светлой седмицы. Поётся пасхальная молитва «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав». Здесь говорится о том, что Христос даровал жизнь всем умершим, «сущим во гробех», то есть лежащим в гробах, похороненным. И в эту неделю как бы нет разницы между живыми и мёртвыми, мы объединены общей радостью, общим праздником. В эту неделю мёртвые перестают быть мёртвыми, они живы. В этом главный смысл Пасхи – утверждение победы жизни над смертью, утверждение, что все мы живы и когда-нибудь воссоединимся.
Поэтому в эти пасхальные дни не совершаются поминальные богослужения. Некого поминать – все живы и все мы вместе! Глубочайший и очень радостный смысл этого главного христианского праздника. Вот отсюда-то и пошла народная традиция на Пасху не ходить на кладбище. Ходить можно, но не совершаются поминальные молитвы. А вот Радоница – это первый день поминовения усопших после Пасхи. Радоница переводится как Радость. Мы приходим на кладбище с радостью от того, что мы испытали за эти пасхальные дни. Поэтому Радоницу называют ещё и Пасхой мёртвых.
Так что приходить на кладбище можно в любой день в году. Никаких запретов не существует. Хоть каждый день.
Десять заповедей
4 сентября 2013 года
Газета «Октябрь», г. Таруса
Беседовала гл. редактор Галина Плущевская
В 2013 году по благословению благочинного Тарусского о. Леонида Гвоздева в Тарусе установили два поклонных креста на въезде в город – со стороны Серпухова и со стороны Калуги. Многие выражали удивление, кто-то даже неудовольствие: собственно, зачем и почему? О поклонных крестах, десяти заповедях и влиянии православной этики на общество размышляет наш постоянный автор – публицист и общественный деятель А. В. Щипков.
– Александр Владимирович, какой смысл заключён в традиции ставить при дороге поклонные кресты?
– У верующих разных конфессий есть традиция установки религиозных символов на тех территориях, где они живут. Возьмём хотя бы мусульман. В их традиции строительство в том или ином городе мечети означает, что это место принадлежит приверженцам ислама. Скажем, если в городе, традиционно не исламском, открывается мечеть, это обозначает право мусульман на пребывание здесь. Таковы традиция и психология их религиозного сознания. С этим нельзя не считаться, это нужно учитывать. Но ведь это относится и к другим религиям. Православные христиане тоже всегда отмечали территорию своего обитания – и строительством храмов, и установкой поклонных крестов. Они обозначают границы того поселения, где живут русские православные люди, но в то же время кресты – это знаки, оберегающие людей, живущих в этой местности, от всяких бед и напастей. Таким образом, в Тарусе просто возрождена древняя православная традиция, и очень хорошо, что эти поклонные кресты установлены.
– Но, может быть, обозначать таким образом свою территорию сегодня уже не так актуально? Времена меняются, XXI век на дворе.
– Таруса находится в центре России, мы живём на своей исконной земле и обозначаем этим не столько территориальные границы, сколько границы своей культуры. Мы показываем другим народам и напоминаем самим себе, к какой религиозной и культурной традиции принадлежим.
Любая религия связана в первую очередь с вещами мистическими. Она связана с идеей личного спасения, спасения души человека для вечной жизни. Но религия также неразрывно связана и с формой общественного устроения нашей жизни. И личная, и общественная, и государственная жизнь опираются на традиционные этические нормы, которыми мы руководствуемся в своей жизни: в семье, в общении с соседями, во взаимоотношениях внутри общества и во взаимоотношениях народа и власти. Корни этих этических норм – в религии. Сначала появляется религия, затем на её заповедях строятся этические нормы, которые становятся основой культуры народа. Искусственное изменение этических норм приводит к повреждению культуры и нарушению социального равновесия, то есть к росту агрессии, бандитизма и т. д. Наша современная этика своими корнями уходит в православие.
– А православная христианская этика основывается на десяти заповедях.
– Да, десять заповедей никто не отменял. Неважно, понят их люди наизусть или нет, читали они их или не читали – в жизни они всё равно на них опираются. Обратите внимание на такую любопытную вещь: и верующая часть общества, и нерелигиозная его часть находят между собой общий язык, точки соприкосновения, несмотря на существенную разность мировоззрения. Это происходит вследствие того, что у всех нас одна и та же этическая основа поведения – десять заповедей. Это можно признавать или не признавать, но это так.
Первые четыре заповеди регламентируют наши отношения с Богом. Они как бы не касаются неверующих людей. Если вам интересно, вы легко можете найти их в Интернете, и я сегодня не буду о них говорить.
Но есть ещё шесть заповедей – они касаются всех, потому что они регламентируют взаимоотношения людей.
5. Почитай отца твоего и мать твою.
6. Не убий.
7. Не прелюбодействуй.
8. Не укради.
9. Не лжесвидетельствуй.
Эти заповеди касаются всех – и верующих, и неверующих. Любой понимает, что он не прав, если преступает одно из этих правил.
– А как понимать десятую заповедь? Что значит «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни вола его, ни осла его…»? Ведь уже сказано: не кради, не прелюбодействуй…
– Смысл этой последней заповеди прост: не завидуй. Зависть – страшная вещь. Это чувство, которое разрушает жизнь человека. Она приравнена к воровству и даже убийству. Это не случайно. Зависть уничтожает человека изнутри, она его гнетёт и разъедает.
Но это наше отступление совсем не для проповеди. Мне просто хотелось бы подчеркнуть, что эти шесть заповедей, регламентирующие отношения между людьми, – универсальны как для верующих, так и для неверующих. И те, и другие их признают. Этическая основа у нас одна. И культура, основанная на этой этике, у нас одна. Так что установление поклонных крестов на въезде в Тарусу – глубоко символичный акт. Этим мы напоминаем себе, кто мы есть и как мы намереваемся здесь жить.
– Перед самым празднованием 1025‑летия Крещения Руси, где-то в середине июля Патриарх Кирилл обратился к пастве. О чём он говорил, на что хотел обратить наше внимание?
– Святейший Патриарх Кирилл говорил о том, что в Европе идёт очень опасный процесс – нарушение нравственных правил постепенно начинает возводиться в ранг государственных законов. Он имел в виду разрешение на однополые браки во Франции. Гомосексуализм однозначно осуждается абсолютно во всех религиозных системах. Норма сексуальных отношений – это отношения между мужчиной и женщиной. Во Франции нарушение этой нормы узаконили. И Патриарх указывает, что это первый шаг к нарушению нравственной гармонии в человеческом обществе. Гомосексуализм – это нарушение 7‑й заповеди – «не прелюбодействуй». Ведь эта заповедь касается не только прелюбодейства с противоположным полом. То есть Франция фактически сделала попытку отменить одну из заповедей. Возможно, они попытаются отменить ещё какую-либо заповедь.
Всё это не что иное, как попытка изменить фундаментальные принципы человеческих взаимоотношений. Слом традиционной этики ослабляет людей точно так же, как их ослабляет нарушение экологических норм.
Именно поэтому государственное законодательство должно опираться на нравственные нормы. Любой закон призван регулировать отношения в обществе и помогать людям, поддерживать их. А здесь получается, что человека уничтожают.
– Вероятно, не всем понравилось это выступление Патриарха Кирилла?
– Это было резонансное выступление, на которое тут же отреагировали и в России, и наши «доброжелатели» на Западе. Они выражали огромное неудовольствие.
Законодатели всех уровней должны помнить, что на них лежит огромная ответственность. И наши, местные тарусские депутаты, принимая то или иное решение, тоже должны помнить: любое их постановление должно опираться на этические нормы, о которых мы сегодня говорим. От этого зависит качество жизни людей, избравших их во власть.
Сколько верующих в России?
15 ноября 2011 года
Журнал «Фома»
Беседовал журналист Алексей Соколов
Известный публицист Александр Щипков уверен, что уровень общей религиозности в современной России и в СССР одинаков, а новые гонения возможны сегодня так же, как они были возможны за год до Октябрьской революции.
– Александр Владимирович, позвольте начать с общего вопроса. Так было в 1990‑е годы второе Крещение Руси или нет?
– Было, но исключительно в метафорическом смысле. Это образное выражение пришло на смену уже основательно заштампованной «дороги к Храму». Единственное Крещение Руси состоялось более тысячи лет назад, а всё, что было потом, – уже христианская история нашей страны со всеми её сложностями, издержками, тёмными страницами и многочисленными победами.
В православии человек получает крещение раз и навсегда. Крестили – всё, ты теперь член Церкви. Думаю, что о церковном организме, о Поместной Церкви можно говорить точно так же. Потому что в обратном случае возникает вопрос: а что же такого случилось в 1991‑м или в 1988‑м годах? Дух Святой сошёл на Россию? Я бы так не сказал, потому что иначе произошло бы какое-то масштабное просветление, которого на самом деле не было.
Часто публицисты, говоря о «втором крещении», уверяют, что именно политические изменения повлияли в 1991 году на духовное и религиозное состояние граждан. А это в принципе неверно. Наша духовная внутренняя религиозная жизнь не может зависеть от политических процессов, а только от тех, которые идут внутри каждого христианина и внутри Матери-Церкви. Конструируя модель «второго крещения» и увязывая её с политикой, мы попадаем в ловушку. И можем дальше наделать много неправильных выводов.
– Но ведь можно вспомнить тот ажиотаж вокруг Церкви, который царил в первые постперестроечные годы. Толпы желающих креститься каждое воскресенье… Число людей, одевших тогда крестик, возросло в разы.
– Думаю, верующих после 1991 года больше не стало. Равно как не стало их меньше. Здесь моя позиция понравится, конечно, не всем, однако, у меня есть свой собственный подход к расчётам в этой области.
Вот смотрите, в советские годы официальная статистика показывала, что неверующих – 85 %, а верующих – 15 %. После 1991 года социологи начали рисовать кривую стремительного роста: якобы число религиозных людей к концу 1992 года выросло до 60 %, а вскоре и до 80–85 %. Возникает логичный вопрос: а откуда эти «новые верующие» взялись? Что за причина породила этот религиозный взрыв?
Я изучал провинциальные авторефераты кандидатских диссертаций по научному атеизму 1960‑х и 1970‑х годов, где приводились результаты региональных замеров. Эти цифры заметно превышали общие показатели по СССР (85 на 15). Например, на Орловщине – 20 % верующих, а на Ставрополье, в районе повышенной религиозности, – 40 %. Наверняка эти цифры в полтора-два раза были приуменьшены в угоду идеологии. Эти цифры натолкнули меня на мысль о том, что советская атеистическая социология прекрасно знала уровень общей религиозности в СССР. И этот уровень соответствовал 85 % процентам. Советской пропаганде ничего не оставалось делать, как просто исказить данные. А сегодня цифры встали на своё место, вот и всё.
Вывод простой: не было никакого взрыва религиозности, не было никакого «второго крещения». Более того, я уверен, что и во всём остальном мире, в любой религиозной традиции уровень религиозности примерно такой же – 85 на 15. Я говорю об этом уже двадцать лет, коллеги-социологи помалкивают и продолжают писать диссертации о причинах несуществующего феномена – религиозного взрыва 1988–1992 годов. На самом деле куда более интересная и важная тема – качество веры у этих 85 %. Вот здесь – непаханое поле и для учёных, и для Церкви.
– И что вы можете сказать о качестве веры, о её нынешнем состоянии?
– Из советской эпохи русский человек вышел с раненым религиозным сознанием. Ни в коем случае нельзя ни смеяться над его суеВЕРИЕМ с элементами язычества, ни высокомерно осуждать его за это. Этих людей не надо приводить к вере, они уже верующие, уже православные. Им нужно просто помочь. С ними надо работать абсолютно по-другому: просвещать, разъяснять особенности православного учения и любить их. Для этого, собственно, нам и нужны новые и новые храмы. Я являюсь горячим сторонником храмостроительства. Противники спрашивают – где для них верующие? Я отвечу – в соседних домах. Вера качественно меняется на глазах, становится осмысленнее, твёрже, и людям нужны храмы в шаговой доступности.
– Вы говорите, что качество меняется, что на это повлияло? Ведь уровень образования растёт медленно, этот процесс измеряется десятилетиями…
– Главный источник перемен сегодня – отсутствие страха. Ведь все годы советской власти наша вера была придавлена страхом. За неё надо было платить, и платить были готовы, в принципе, все, но разную цену. Один был готов заплатить жизнью, став мучеником, другой – сесть в лагерь, став исповедником, третий – потерять престижную работу, четвёртый – пойти на конфликт с семьёй. Самый робкий тайно крестил своего ребенка. Но это тоже было рискованно и опасно – можно было схлопотать «выговор по партийной линии» или лишиться очереди на квартиру. Кто помнит, сколько всё это стоило, понимает, что отсутствие этого страха – колоссальное достижение.
– Выходит, если опять начнутся гонения, все вернётся на круги своя и нынешние достижения Церкви пропадут впустую?
– Если за религию снова начнут преследовать, то пойдёт волна отречений от веры. Человек – слабое существо. Но всё же выросло целое поколение, для которого вера – неотъемлемая часть жизни. Это поколение будет готово отстаивать право верить и право передавать веру своим детям. И это качественное изменение никуда не денется.
Я глубоко убеждён в том, что многие действия Патриарха Кирилла объясняются его долгом успеть сделать как можно больше за то время, которое Господь отвёл нашей Церкви на свободу. Ведь политические изменения могут произойти с такой же катастрофической быстротой, как и в 1917 году. Кто бы мог подумать в 1916‑м, что всё так резко изменится? Ведь тогда был пик патриотизма, страна почти побеждала в войне, шёл Собор, бурлила богословская мысль!
Каких только объяснений я ни читал по поводу увеличения количества епархий – экономических, политических, аппаратных. А ведь это делается в первую очередь для укрепления Церкви Христовой. Ведь чем больше и мощнее епископат, тем сложнее его уничтожить, тем сложнее прервать апостольскую цепь хиротоний. Просто больше времени уходит на уничтожение епископата.
На нынешние двадцать лет свободы я смотрю как на некую временную передышку, которую мы должны максимально эффективно использовать для укрепления Церкви.
– И всё-таки это рассуждения уже с высоты дня сегодняшнего, а как всё это виделось тогда, в первые годы свободы? Оправдались ли тогдашние ожидания?
– Мне трудно ответить на этот вопрос, потому что сам я принадлежал к очень специфической социальной прослойке «православного подполья». В 1970‑1980‑е мы были молоды и мыслили радикально, стараясь, как говорил Солженицын, «жить не по лжи»: работали кочегарами и свободно ходили в храм.
Я вылетел из института за свои взгляды, ушёл рабочим на завод и тем самым получил полную свободу: мог практически ничего не бояться, свободно ходить в церковь, читать, что хочу, и говорить, что думаю. Поэтому лично для меня случившийся к концу 1980‑х переход не стал слишком резким. Но, конечно, масштаб событий я ощущал. Помню прославление Иоанна Кронштадтского, первый массовый крестный ход в Ленинграде. Тогда как раз впервые вышли на улицу те самые «перевёрнутые» 85 % населения. Это было невероятное событие, половина Петроградки была запружена народом.
– Сегодня тогдашнее увлечение христианством называют модой.
– Это ошибка. Вера и мода – вещи несовместимые. Вера – это то, что у человека внутри, а мода – внешняя оболочка. Мода может существовать на храмовую архитектуру, песнопения, иконопись или на платки, рюкзачки за спиной и так далее. А сама вера – либо она есть, либо её нет.
Существуют расхожие представления о «настоящих и ненастоящих» верующих. Для первых даже используются особые клише: «ярый католик», «ортодоксальный иудей», «правоверный мусульманин». О православном говорят: «глубоко верующий». Но есть ли прибор, способный измерить глубину веры? Ведь вся глубина заключается в одном единственном знании: Бог есть. У человека, вчера принявшего Христа, такая же глубина веры, как и у Патриарха. А вот религиозный опыт у них разный. Его приобретают временем, страданиями, испытаниями… ему научаются, и с годами приходит то, что называют степенью воцерковленности, то есть вхождением в Церковь и пониманием себя как части церковного организма.
– Однако именно в 1990‑е на волне роста числа верующих внутри них началось деление. Эти «старые», а эти «новые». Эти «интеллигенты», а эти «из народа». И даже приходы церковные стали разделяться по категориям: военный, интеллигентский и так далее. Это какая-то специфика эпохи или так было всегда? И насколько это в принципе верно?
– Думаю, всегда было что-то подобное, просто в 90‑х процесс разделения стал заметнее. Количество приходов резко увеличилось, стали приходить новые люди, рукополагаться новые священники: бывшие политработники, офицеры, инженеры. Они приносили с собой частичку своего мира и тем самым меняли сложившийся уклад. Дело в том, что Церковь при советской власти представляла собой параллельный мир, в котором мы находили прибежище. А нынче церковная жизнь изменилась кардинально. Мы уже не параллельная реальность, мы стали основной реальностью этого мира вместе с новыми членами Церкви и обновлённым клиром.
– Однако порой возникает непонимание между старой паствой и новым клиром.
– Это проблема становления приходской общинной жизни, и решить её можно, по моему мнению, через выборность духовенства. Сейчас это невозможно по целому ряду обстоятельств, но, конечно, идеально, когда община из своей среды выбирает человека для священнослужения, обращается к правящему архиерею и после испытания этого человека рукополагают именно для этой общины.
– А что бы Вы назвали главной проблемой Церкви за последние 20 лет?
– Очень трудный вопрос, но я рискну на него ответить. У нас сегодня говорят о сращении Церкви и власти – мол, союз с властью разрушит Церковь. Всё это полная ерунда! Искушение властью больше надуманно, чем существует в реальности. На самом же деле главная угроза для Церкви не во власти, а в деньгах. Искушение деньгами, стремление заработать на религии – вот что сегодня действительно угрожает Церкви, а все остальные проблемы (в том числе в отношениях с властью) – лишь производные от этого.