После рекогносцировки намеченного ими объекта бесстрашная четверка направилась с нагорья Бетатакин вниз, через можжевеловые леса и песчаниковые холмы к пересечению с автострадой у Черной горы. За рулем — мисс Абцуг: она никому не могла доверить роскошный новый Бьюик Дока (9955 долларов). (Какую-нибудь машину, попросил Смит. Док пожал плечами: это же транспортное средство). Несмотря на возражения мисс Абцуг, они остановились у кафе на перекрестке, чтобы выпить кофе и перекусить.

Абцуг считала неразумным появляться в общественном месте так близко к месту их планируемой деятельности.

— Мы теперь преступники, — говорит она, — и нам надо начинать действовать, как преступникам.

— Это верно, — говорит Док, раскуривая вторую за этот день сигару. — Но Джорджу нужны его химикалии.

— Плевать, — говорит Джордж. — Главное — сделать нашу чертову работу и убираться поскорее ко всем чертям.

Бонни внимательно поглядела на него поверх сигареты. В это утро она была прелестна: свежа, как примула, огромные лиловые глаза блестят от возбуждения и хорошего настроения, роскошная грива прекрасных, пышных волос, блестящих, как спелый каштан, после тщательного расчесывания щеткой, сияет, отливая шотландской бронзой.

— Почему, — говорит она, пронзая этого неотесанного Хейдьюка лазерным лучом своего взгляда. — Почему это так получается, — выпустив кольцо дыма в волосатое его лицо, — что ты не можешь произнести ни одного цельного английского предложения без ругательств?

Смит рассмеялся.

Хейдьюк густо покраснел, что можно было заметить, несмотря на густое волосяное прикрытие и загар. Его улыбка была неловкой. — Вот, лажа, — сказал он. — Черт, я не знаю. Наверно… ну, блин, если б я не ругался, я б вообще не говорил. — Пауза. — Я б, наверное, и думать бы не мог, если б не ругался.

— Именно так я и думала, — сказала Бонни. — Ты вербальный калека. Тебе твои непристойности нужны вместо костылей. Непристойная брань — костыли для увечного ума.

— Дерьмо, — сказал Хейдьюк.

— Точно.

— К черту.

— Видишь?

— Ну, ну, — вмешался Док. — Спокойно, мир. У нас работа, и мы должны ее сделать, а утро уходит. — Он подозвал официантку, достал кошелек и убрал оттуда кредитную карточку.

— Наличные, — пробормотал Хейдьюк. — Только наличные.

— Верно, — заметил Док.

Им пришлось прокладывать себе путь сквозь толпы старательно работающих туристов и так же старательно бездельничающих индейцев к большой черной машине с номерными знаками штата Калифорния. Калифорния? Рано утром Хейдьюк с Бонни уже «одолжили» номерные знаки с туристских автомобилей из трех различных штатов и приладили их (временно) к своим машинам, полагая, естественно, что потеря будет замечена только через сотню-другую миль.

С Бонни за рулем они проехали вверх до перевала Черной горы. Выйдя их машины и вооружившись биноклями, они внимательно рассмотрели генплан системы добычи и транспортировки угля с удобной точки обзора у края дороги.

К востоку от них, за холмистой поверхностью гребня Черной горы, раскинулись непрерывно растущие угольные карьеры угледобывающей компании Пибоди. Они уже уничтожили четыре тысячи акров прекрасных пастбищ для овец и крупного рогатого скота; еще четыре тысячи взяты в аренду компанией «Народ Навахо» — официального представителя Управления по делам индейцев под юрисдикцией правительства США. Уголь добывался открытым способом с помощью гигантских электрических экскаваторов и драглайнов, самые мощные из которых имели ковш объемом 3600 кубических футов. Уголь доставлялся на обработку грузовиками к фабрике, находившейся неподалеку. Там его сортировали, мыли и складировали. Часть отправляли по специальному трубопроводу на тепловую электростанцию Лейк Мохейв в Неваде, остальное транспортировалось ленточным конвейером далее к складам башенного типа на конечной станции железной дороги, которая, в свою очередь, отправляла его еще дальше, за восемьдесят миль, к электростанции Навахо неподалеку от Пейджа.

Смита, Хейдьюка, Абцуг и Сарвиса более всего интересовал ленточный конвейер, который казался им самым слабым звеном всей этой системы. Он протянулся на девятнадцать миль — от карьера до железнодорожной станции. На большей части этой дистанции конвейер был легко уязвим — он тянулся над самой землею, полускрытый можжевельником и пиниями, никем не охраняемый. На краю откоса он опускался до уровня автострады, где затем поднимался снова — над дорогой и к верхушкам четырех складских башен — силосов. Конвейерная лента катилась по валкам, и весь механизм приводился в движении электроэнергией.

Они сели, чтобы понаблюдать в движении этот гигантский механизм, перемещающий каждый день 50 000 тонн угля через столовую гору, на равнину и вверх к силосным башням. Пятьдесят тысяч тонн. Каждый день. Тридцать — сорок — пятьдесят лет. И все для того только, чтобы насытить электростанцию в Пейдже.

— Я думаю, мы имеем дело с серьезными людьми, — сказал Док.

— Это же не люди — ответил Смит. — Это же просто механический зверь.

— Да, это ты верно заметил, — согласился Док. — Мы имеем дело не с человеческими существами. Мы восстали против мегамашины. Мегаломаниакальной мегамашины.

— Никаких усилий, никакого пота. Нам тут все подготовили и оснастили. Мы используем этот чертов конвейер, чтобы взорвать эти паршивые башни. Не может быть ничего милее. Гляньте — это так чертовски просто, что я прямо нервничаю. — Мы привезем наш товар сюда, поближе к конвейеру. Бросим его на ленту, подожжем запальный шнур, набросаем сверху немного угля, и пустим его через дорогу и в башню. Ба-а-бах!

— Как ты рассчитаешь время?

— Это математическая задача. Нам нужно будет определить скорость этой штуки, измерить расстояние от нас до башен, и вычислить, сколько нам нужно будет запального шнура. Просто.

— Допустим, что кто-нибудь в это время работает в этих башнях, тогда что?

— Это просто риск, который мы, черт его дери, должны будем взять на себя, — сказал Хейдьюк.

— Кто это — мы?

— Ладно, там никого не будет наверху в этих башнях, но мы все равно позвоним в компанию, дадим им, может, минут десять, чтобы все оттуда убрались. Это будет справедливо.

Все замолчали. Тишина. Легчайший зефир коснулся сухой травы у них под ногами. В воздухе висел какой-то запах, четкий такой… острый металлический дух …

— Я не очень-то уверен во всем этом, — сказал Смит.

— Мне тоже это не нравится, — согласился и Хейдьюк. — В тысячу раз лучше забыть к черту всю эту штуку и идти рыбачить у Лошадиного ручья. Забудем эту Черную гору. Пусть эта компания обдерет ее догола. Кому какое дело, если через пять лет на пятнадцать миль вокруг Большого каньона ни черта не будет видно, так эти паразиты испоганят этот чертов воздух своими клятыми электростанциями? Лучше я буду цветочки собирать в горах над Теллуридом. Какого черта мы должны об этом беспокоиться?

— Да ясно, но только не нравится мне вся эта дурь со взрывами, — остановил его Смит. — Кто-нибудь может пострадать.

— Никто не пострадает. Если только они не начнут стрелять в меня.

— Это уголовное преступление, и, я скажу, нарушение федерального законодательства тоже, взрывать разные вещи. Верно, Док?

— Это правильно, — ответил Док. — Кроме того, — спокойно посасывая свою длинную сигару, поглядывая сквозь дым сначала на Хейдьюка, затем на Смита и снова на Хейдьюка — кроме того, это непопулярно. Испортим отношения с обществом. Анархия — не ответ.

— Док прав, — говорит Смит.

— Чертов мормон, — бормочет Хейдьюк. — Шел бы ты к своим Святым Последних Дней, откуда ты пришел. Ты, козел мормонский. Дерьмо последних дней.

— Ты не можешь оскорблять мою религию, — сказал Смит, ухмыляясь. — Это просто невозможно. И потом, я просто хотел сказать, — не думаю, что это хорошая идея. Этот твой тут динамит, я имею в виду.

— Это опасно, — поддержал его Док. — Мы можем кого-нибудь убить. И нас могут убить. Будут скверные PR

— Все остальное они уже пробовали, — проворчал Хейдьюк. — Они пробовали судиться, большие ихние дурацкие агитационные кампании, политику.

— Кто — они?

— Да эти — Движение американских индейцев, Комитет защиты Черной горы, все эти типы с кровоточащими сердцами.

— Ну-ка, теперь попридержи своих коней, — останавливает его Смит. — Я же не говорю, что нам нужно прекратить все это. А я говорю, я не уверен, что нам нужно то, что ты прячешь там у себя в машине пол спальниками. Я говорю, мы можем парой стальных клиньев пустить под откос состав с углем. Можем перерезать ограды, выпустить овец и лошадей пастись у рельсов. Мы можем взять у Дока его пила и поспиливать опоры линии электропередачи вдоль железной дороги. Это ее остановит. Она же работает на электричестве, разве нет? Мы можем сделать то же и с опорами ЛЭП, что ведет к карьерам; там эти здоровенные драглайны с десятиэтажный дом, они же тоже работают на электричестве. Понавешивали тут этих ихних проводов. Мы можем старой хейдьюковой пушкой наделать дырок в ихних трансформаторах, выпустить охлаждающую жидкость. Мы можем бросить несколько бревен на ленту конвейера, устроить им хорошую пробку. Мне не нравится динамит. Он нам не нужен.

— Давайте проголосуем, — предложил Хейдьюк. — Что вы скажете, Док?

— Никакого голосования, — заявил Док. — Мы не собираемся устраивать тиранию большинства в нашей организации. Мы действуем по принципу единства. Либо мы делаем что-то все вместе, либо не делаем этого вообще. У нас тут братство, а не законодательное собрание.

— Хейдьюк взглянул на Бонни, ища поддержки. Его последняя надежда. Она ответила ему твердым, спокойным взглядом; продолжая смотреть на него, она погасила сигарету.

— Я ж не говорю, что я прямо-таки совсем против, — вел свое Смит. — Я просто говорю — я не уверен.

— Дурь, вот что, — обернулся к нему Хейдьюк. — Ты говоришь, что готов совершать преступления, но ты не уверен, что мы эту работу делаем правильно. Вот что ты говоришь, Редкий.

— Нет, Джордж, я говорю, что мы должны быть внимательны к тому, как мы это делаем. Мы не можем быть правы, если будем делать наше дело неправильно. Хейдьюк вяло пожал плечами. Этот спор был ему противен. Они постояли, слушая грохот угольного конвейера, визг и скрежет машин на шоссе, отдаленный стук колес на железной дороге. На востоке, в десяти километрах от них, от угольных карьеров к небу поднималась пыль, затмевая яркое утреннее солнце гигантским облаком угольно-черных и почвенно-серых мельчайших частиц.

Пауза угрожала перерасти в паралич. Поэтому заговорила Бонни.

— Мужчины, — сказала она. — Суть в том, что …

— Иисусе Христе, — проворчал Хейдьюк.

— Суть в том, что мы все в этом деле вместе — к добру это или к худу. Мы уже натворили достаточно для того, чтобы угодить в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, — если нас когда-нибудь поймают. Поэтому вот что я скажу: давайте продолжать то, что начали. Давайте использовать все, что нужно — и все, что у нас есть.

Смит улыбнулся, немного грустно, глядя на этот розовощекий, ясноглазый сосуд наслаждений, затерянный здесь, навсегда оторванный от далекого Бронкса. В этих ее современных облегающих джинсах, этих брючках, выцветших, рваных, изношенных, потертых так, что они стали мягкими, как фланель. Они тесно прилегают к каждой аппетитной выпуклости ее тела. Это уж слишком, думал Смит. Черт побери, это уж просто невыносимо для нормального мужчины. Срочно назад, в Баунтифул. В Сидар Сити. К Зеленой реке. Туда, в родные края, к моим женщинам.

— Бонни, — говорит он, вырываясь из своей задумчивости. — Бонни, ты имеешь в виду динамит?

Бонни одарила его сладчайшей из своих улыбок. — Все, что скажете.

Смит растаял в слякоть. — Солнышко, — говорит он, — я с тобой — хоть на край света. Я весь — за Абцуг, от А до Я.

Слава тебе, Господи, — говорит нетерпеливый Хейдьюк. — Наконец-то мы дело говорим. Док?

— Друзья, — говорит Док. — Я не верю в правило большинства. Вы знаете это. Я не верю также и в правило меньшинства. Я против всех форм руководства, в том числе и хорошего руководства. Я стою за консенсус в нашем сообществе. Каким бы он ни был. Куда бы он ни вел. До тех пор, пока мы следуем нашему основному правилу: никакого насилия по отношению к человеку. Обратите внимание — вон там, под Juniperus osteosperma, — это же Verbesina enceliodes в полном цвету.

— Который это бурьян? — спрашивает Бонни.

— Вы имеете в виду Juniperus monosperma, Док, — говорит Смит. — Взгляните-ка еще раз.

Док Сарвис опустил очки и взглянул еще раз. — Ну, конечно, конечно. Monosperma. Совершенно верно. Не такие мохнатые листья. Ягоды коричневые и более крупные.

— Поехали, — говорит Хейдьюк, ущипнув Бонни за плечо не слишком нежно.

Они поехали на восток через заросли кустарника, чтобы поближе взглянуть на открытую разработку угля. Они проезжали намывы песка, заросли полыни, хижины индейцев с дверными проемами, обращенными, как по команде, к восходящему солнцу; они миновали стадо овец, пасшееся под присмотром малыша на коне, и направились дальше, к огромной туче пыли, освещенной солнцем, в обширную сумятицу и суетливое движение больших машин. Первое, что они увидели, были параллельные отвалы вывернутой земли, камней и перевернутая почва — никогда уж больше она не будет взращивать и лелеять корни травы, куста или дерева (в пределах продолжительности жизни проданного с молотка, преданного и обманутого народа индейцев-навахо).

Потом они увидели могучий самосвал Эвклид с кабиной двадцать футов высотой. Он двигался прямо на них, сверкая фарами, изрыгая клубы черных отработанных дизельных газов и завывая сиреной, как раненый динозавр. За рулем сидел фермер, вывернутый с корнем из родной почвы, из Оклахомы или, быть может, из восточного Техаса, потянувшийся сюда в поисках сладкой жизни. Он пялился на них сквозь дымчатые защитные очки, грязный респиратор висел у него на шее. Бонни едва успела увести свою большую машину с дороги, чем и спасла их жизни.

Оставив машину в тени под прикрытием группы пиний, банда пошла пешком на ближайший холм, вооружившись полевыми биноклями.

То, что они увидели с холма, вряд ли возможно описать каким-нибудь из земных языков. Бонни подумалось о каком-то вторжении марсиан, Войне Миров. Капитан Смит вспомнил об открытом карьере Кеннесотта («крупнейшем в мире») неподалеку от Магны, Юта. Доктор Сарвис думал об огненной равнине, об олигархах и олигополии: угледобывающая компания Пибоди — только одна ветвь компании Анаконда Коппер; эта, в свою очередь, лишь сучок на гигантском дереве Юнайтед Стейтс Стил; а последняя сплетается в кровосмесительных объятиях с Пентагоном, ТВА, Стандарт Ойл, Дженерал Дайнемикс, Датч Шелл, И. Г. Фарбениндустри и пр., и пр. Весь этот конгломерат компаний, этот картель, как гигантский спрут, охватил своими щупальцами половину планеты Земля. Его мозг — банк данных компьютерных центров; его кровь — денежные потоки; его сердце — ядерный реактор; его язык — непрерывный технотронный ряд цифр, напечатанных на магнитной ленте.

Что касается Джорджа Хейдьюка, его мысли были самыми ясными и простыми: он думал о Вьетнаме.

Сквозь тучу пыли, рев, суматошное движение они с трудом могли разглядеть карьер глубиною, пожалуй, футов двести, шириной футов четыреста и с милю длиной. С одной стороны его ограничивала стена угля, — там электрические экскаваторы с десятиэтажный дом, как сказал Смит, вгрызались в землю, вырывали окаменелой породы из ее ложа под почвой и песчаником, грузили десятитонные куски в кузова самосвалов. За этим первым механизмом, дальше по карьеру, виднелась верхушка стрелы, кабели и шкив другого захватчика за работой, закопавшегося так, что его почти не было видно. В южном направлении видна была третья машина, еще грандиознее. Она не перемещалась на колесах, как самосвал, или на бесконечных гусеницах, как трактор; она «шагала» к своей цели, медленно переставляя одну «ногу», затем другую. «Ноги» представляли собою пару стальных плит, похожих на понтоны, каждая размером с корабль; машина поднимала ногу с помощью эксцентрической передачи, продвигалась вперед, ставила ее, и цикл повторялся. Переваливаясь, как утка, гигантская конструкция, включающая энергетический узел, кабину оператора, шасси, надстройку, кран, кабели и ковш для руды, раскачивалась из стороны в сторону. Как шагающий завод. Машина приводилась в действие электродвигателем; по мере ее продвижения вперед отдельная бригада занималась ее «пупочным питанием» — кабелями толщиною с мужское бедро, по которому подавалась энергия, приводящая ее в движение, — достаточная, хвалились конструкторы машины, для того, чтобы осветить город с населением 90 000 человек. Бригада кабельщиков, четверо мужчин с грузовиком, содержала в порядке линию электропередачи и трансформаторную подстанцию, смонтированную на стальных санях и следующую за драглайном. Гигантская Землеройная Машина: Аризонская ГЗМ.

Мы такие маленькие, думала Бонни. Они такие огромные.

— Ну и что из того? — спросил Хейдьюк, улыбнувшись ей сияющей белозубой улыбкой.

Смотри-ка, у этого грубияна есть интуиция, подумала она, приятно удивленная. Только вообрази: он — и интуиция? Или я сказала это вслух?

На обратном пути к железнодорожному полотну они ехали по неровной дороге, следуя за неподвижным змеем с перистальтирующим кишечником — угольным конвейером. Хейдьюк внимательно следил за каждым изгибом и поворотом, каждой промоиной и намывом, каждым оврагом и обрывом, каждой можжевеловой зарослью или дубовой рощицей, и наносил все это на свой план.

Доктор думал. Все эти фантастические усилия — гигантские машины, сети дорог, карьеры, бесконечная лента конвейера, трубопроводы, шламопроводы, загрузочные башни, железная дорога и электропоезда, теплоэлектростанции на угле стоимостью в сотни миллионов долларов; уничтожение целых ландшафтов, разрушение исконных индейских домов и пастбищ, индейских святынь, их кладбищ и усыпальниц; отравление последнего источника и хранилища чистого воздуха для всех соседствующих сорока восьми Соединенных Штатов; истощение драгоценных запасов чистой воды — весь этот титанический труд, и головоломные расходы, и все это разрывающее сердце непоправимое оскорбление земли, и небес, и вод, и человеческой души, — для чего? Все это — для чего? Как, всего лишь для того, чтобы зажечь лампочки в пригородах Феникса, еще не построенных, включить кондиционеры Сан-Диего и Лос-Анжелеса, осветить парковочные площадки супермаркетов в два часа ночи, дать энергию заводам для производства алюминия, магния, винил — хлорида и меди, зарядить неоновые трубки рекламы, придающей смысл и значение (другого значения и нет) Лас-Вегасу, Альбукерку, Таксону, Солт Лейк Сити, всем этим метрополиям южной Калифорнии? Чтобы поддерживать эту фосфоресцирующую, как разлагающийся труп, славу (а больше никакой славы и не осталось), именуемую Центр Города, Ночь, Город Чудес, США.

Они остановились на минутку у железнодорожного полотна. Рельсы описывали огромную кривую через Землю Навахо по направлению к электростанции в Пейдже, семьдесят миль за горизонтом. Они крепились к бетонным шпалам, уложенным на полотно из щебня. Наверху, на кронштейнах деревянных опор, висело нечто вроде высоковольтных троллейбусных проводов. И экскаваторы, и ленточный конвейер, и железная дорога — все это требовало электроэнергии. Неудивительно (думала Бонни) что им пришлось специально построить целую новую электростанцию только для того, чтобы снабжать энергией электростанцию, которая была той самой электростанцией, обеспечением которой занималась эта электростанция — головоломные чары инженеров по освоению новых земель.

— Знаете, что я думаю? Проще простого. Разместим заряд здесь, заряд там, размотаем сотню ярдов провода, установим взрыватель, Бонни положит свои белые ручки на ударник –

— Не говори об этом, — перебил его Док. — Сенсоры …

Летние туристы проносились в своих двухтонных пикапах всего в полумиле от них, буксируя прицепы на пневматике, катера на колесах, багги с широкопрофильными шинами или лодки на верхнем багажнике, некоторые ехали на мотоциклах Кавасаки… Четверка махала им вслед. Леди с голубыми волосами, в темных очках с блестящими оправами тоже махали им, сверкая зубными протезами.

Вернувшись в лагерь а Национальном памятнике природы Навахо, они расстелили карты под вечно шепчущими пиниями на столе для пикников и начали разрабатывать планы. Можжевельник горел и мигал в камине, не давая остынуть кофейнику. Легкий, сладковатый аромат древесины, чудесное благоухание кофе, и запах чего-то еще: Хейдьюк снова уловил запах травки.

Он глянул на Абцуг.

— Брось эту дрянь в огонь.

— Ты же пьешь пиво.

— Я всегда пью пиво. На меня пиво ни черта не действует. Оно не влияет на мои суждения. Кроме того, пить пиво разрешается законом. Нам сейчас как раз не хватает, чтоб нас поймали из-за наркотиков. Один из этих смотрителей обязан появиться здесь в любую минуту. Запах этой горящей травки слыхать за полмили.

— Бонни пожала плечами.

— Док, вы что, совсем не можете подействовать на эту женщину? Заставьте ее бросить эту проклятую сигаретку в огонь.

— Ладно, ладно, ладно уже. — Бонни погасила свою маленькую сигаретку о столешницу и припрятала остаток в трубочку от Тампакса. — Господи, ты так нервничаешь. Что с тобой?

— Что с тобой? — спросил Хейдьюк.

Док задумчиво смотрел в вечерний лес. Смит разглядывал свои ногти. Бонни опустила глаза.

— Мне страшно, — сказала она.

Наступила неловкая тишина.

— Ну, черт, мне тоже страшно, — ответил Хейдьюк. — Поэтому мы должны быть очень — очень — очень осторожны.

— Хорошо, — сказал доктор Сарвис. — Достаточно. Давайте продолжим нашу вечернюю программу.

Солнце садится. Старая луна взойдет около полуночи.

Это будет сигналом.

Док стал негромко напевать на мотив «Зеленые одежды»:

— О, скажу вам, Син O'Фаррел,

Быть готовы мы должны,

Чтобы быть во всеоружьи

В час стареющей луны.

— Верно. И не забыть бы нынче вставить синие линзы в наши фонарики.

— Зачем это?

— Свет фонариков сливается с лунным светом. Не так заметно. Дайте мне вон ту карту, Док.

Они еще раз обсудили возможные планы. Хейдьюк, стараясь извлечь максимум выгоды из их единственного явного преимущества — неожиданности — предлагал свой «Большой Удар»: взять все сразу — железную дорогу, поезд с углем, экскаваторы, силосные башни, и ленточный конвейер — на восходе луны. Больше никогда, убеждал он, не будет уже такого шанса; все это начнут караулить и охранять: вооруженные мужчины станут патрулировать дороги, вертолеты — взрезать небо. Никогда уж не представится такая блестящая возможность. Остальные возражали, колеблясь, выдвигали разные трудности, предлагали альтернативы; Хейдьюк безжалостно разгромил их все.

— Слушайте, — говорил он, — это же так просто. Минируем мост через каньон Кайбито. Абцуг вовсе не нужно сидеть там одной всю ночь. Мина взрывается от давления: как только локомотив ее коснется — ба-бах! Это снесет одним ударом и мост, и состав с углем, и железную дорогу. Наверное, и линию электропередачи тоже; если нет, мы эту заразу обработаем позже цепной пилой Дока, как предлагал Смит. Тем временем в карьере я заложу заряды в двигатели этих драглайнов. Тр-ра-ах! Выведены из строя на месяцы. Простой, ребята. Пока я буду это делать, вы, старина Док, и Абцуг, и Смит, — вы, друзья, загружаете конвейер зарядом взрывчатки с пятиминутным запалом и посылаете его к силосам. Та-ра-рах! И возвращаетесь сюда в лагерь. Живете несколько дней. Ходите в походы, ездите на экскурсии в Бетатакин, Кит Сил. Потом тихонько уезжаете. Не привлекая внимания. Следите за полицейскими штата, переодетыми в индейских хиппи. Убедитесь, что за вами не следят. Никакой этой дурацкой травки в машине. Ведите себя, как туристы. Абцуг, ради Бога, одень платье. Док — ну, о Доке нам нечего волноваться: даже в детских ползунках он будет выглядеть гордо. (Док сердито нахмурился). Выбрось этот номерной знак Калифорнии. Если тебя остановит славный полицейский — улыбнись ему нежно. Попытайся запомнить, что полицейский — друг человека. Будь вежлива с этим сукиным сыном. Встретимся снова через месяц, когда пыль осядет. Там, в стране каньонов. Делать там нашу чертовски важную работу. Будут вопросы?

— Все это насилие, — сказал Док. — Мы же законопослушные граждане.

— Есть ли что-нибудь более американское, чем насилие? — Хейдьюк хотел получить ответ. — Насилие — это такое же американское блюдо, как итальянская пицца.

— Как китайская лапша, — сказала Бонни. — Мексиканское чили. Норвежские рогалики и лосось.

— Я не люблю возиться с динамитом, — говорит Смит. — Кто будет устанавливать заряд для силосов, пока ты будешь там валять дурака с этими драглайнами за девятнадцать миль к востоку оттуда.

— Я подготовлю заряд. Все, что вам с Доком нужно будет сделать — это положить его на ленту конвейера и поджечь запал. Абцуг будет караулить. Потом сразу в машину — и наутек. Когда заряд сработает, вы должны быть за две мили оттуда, по дороге сюда. Только убедитесь, что запал горит. — Хейдьюк глянул на них; огонь тихонько потрескивал. Снова сумерки.

— Джордж, — сказал наконец Док. — Вы такой энтузиаст. Вы меня пугаете.

Хейдьюк ухмыльнулся своей варварской улыбкой, принимая это за комплимент.

— Я и сам боюсь.

— Да, и, кроме того, ты не все продумал, — сказала Бонни. — Что ты скажешь, Лоуренс Аризонский, о том, когда –

— Зовите меня Рыжий Рудольф.

— … когда ходят поезда, Рудольф? Сколько человек в бригаде? А о них ты подумал? А если поезд доедет до моста прежде, чем мы осуществим остальную часть плана, что тогда? Вот тут наступает твой момент неожиданности.

— Я свое домашнее задание сделал. Груженые поезда отходят от железнодорожного узла Черная гора дважды в день — в 6.00 и 18.00. Из Пейджа они уходят порожняком в полдень и полночь. Таким образом, поезд проходит любую точку трассы каждые шесть часов. Мост через каньон Кайбито приблизительно посредине между конечными станциями. Груженые поезда проходят по нему где-то около 8.00 и 20.00

— Говори по-человечески.

— То-есть в восемь утра и восемь вечера. Мы засядем там около восьми вечера, пропустим груженый состав и посадим нашу мину. У нас будет шесть часов до того, как порожняк из Пейджа угодит на нее. Мы быстро рванем сюда, подготовим все и сразу начнем наш фейерверк около двух часов утра, как раз в то время, когда в каньоне взорвется порожняк. Три отдельных случая в трех разных местах; они решат, что это восстание индейцев. На самом деле –

— Мы во всем обвиним индейцев, — сказал Док. — Все очень любят индейцев теперь, когда мы их одомашнили. Вот мы и подкинем ключики кое-где. Тут — бутылку из-под Токая, там — книжку комиксов, или бутылку из-под бренди. И пошло. Йа-та-хей, Бюро по делам индейцев наследило на мосту. Средства массовой информации поднимут большой шум, и полдюжины индейских организаций кинутся заявлять о своей безупречной репутации и требовать доверия.

— Ты не ответил на все мои вопросы, — продолжала Бонни. — Что будет с бригадой поезда?

— Ага, — сказал он. — Вот как раз это понравится вам, пацифистам, больше всего. Эти поезда с углем — они автоматизированы. Никакой бригады. Состав никто не сопровождает.

— Вы в этом уверены? — спрашивает Док.

— Я читаю газеты.

— Вы прочли об этом в газете?

— Слушайте, вот уже год, как компания хвастает этими поездами. Компьютерное управление. Рука человека не касается контрольных приборов. Первый в мире автоматизированный поезд с углем.

— Даже наблюдателя нет?

Хейдьюк помедлил. — Может быть, на испытаниях он и был, — сказал он. — А сейчас — нет. Эти поезда курсируют уже с год без единого прокола. Пока мы не явились.

Пауза.

— Мне это не нравится, — сказал Смит.

— О, Господи, неужто опять начнем все сначала?

Тишина.

Какая-то птичка запела невдалеке, во мраке сосновой рощи: пу-ур-ви-ил… пу-ур-ви-ил… пу-ур-ви-ил…

— Знаете, чего мне хочется? — спросила Бонни. — Прямо сейчас? Рожок мороженого Баскин-Робинс с двойным карамельно-ореховым десертом.

— А знаете, чего я хочу? — спросил доктор Сарвис. — Я хочу …

— Да, да, мы знаем, — перебила Бонни.

— Верно. Ты угадала. С пластинками на зубах, склонившуюся над мороженым с французской ванилью. Или с дикой вишней.

Нет ничего более предсказуемого, чем старый распутник. И более узнаваемого. Вечно забывает застегнуть ширинку.

Значительная пауза.

Трое мужчин в темноте, под столом для пикников, украдкой коснулись своих брюк. Последовал звук одной застегиваемой молнии.

От ближайшей занятой площадки, до которой было три свободных, послышался четкий и ясный звук топора. И снова птичка: пу-ур-ви-ил…

— И еще одно, — говорит Бонни, — и это, дорогие мужчины, очень серьезно. Я вот о чем: во имя какого чертова Господа Бога будем мы взрывать железнодорожный мост вместе с составом угля, если нас там не будет, чтобы увидеть, как это произойдет? А? Ответьте-ка мне на это, вы, остроголовые лидеры, выдающиеся умы.

— Здорово излагает, — заметил доктор Сарвис.