Молоты Ульрика

Эбнет Дэн

Винсент Ник

Уоллис Джеймс

Знаменитый мир средневековых сражений и необычайных чудес, известный по компьютерным и настольным стратегическим играм, оживает в романах о вселенной Молота Войны. Странные и таинственные происшествия тревожат огромный старинный город Мидденхейм... И вототряд отборных рыцарей, посвятивших свои боевые молоты воинственному богу Ульрику, молодой вор и суровый жрец объединяются, чтобы вместе предотвратить загадочную угрозу и противостоять чарам древнего колдуна.

 

Знаменитый мир средневековых сражений и необычайных чудес, известный по компьютерным и настольным стратегическим играм, оживает в романах о вселенной Молота Войны. Странные и таинственные происшествия тревожат огромный старинный город Мидденхейм... И вототряд отборных рыцарей, посвятивших свои боевые молоты воинственному богу Ульрику, молодой вор и суровый жрец объединяются, чтобы вместе предотвратить загадочную угрозу и противостоять чарам древнего колдуна.

 

МОЛОТЫ УЛЬРИКА

 

ЯРДРУНГ

 

Волчий отряд

Никого особо не удивляло, что в тот день в Мидденхейме шел дождь.

Студеный весенний дождь ледяными иглами вонзался в большой старый город, основательно усевшийся на гранитной скале и рассматривавший мрачные леса, что подступали к нему по склонам. Еще одна долгая зима медленно сходила на нет, и город со всеми его обитателями промок, продрог и промерз до костей.

На залитом дождем заднем дворе таверны "Парящий Орел" Моргенштерн усердно выстраивал линию из лежалых репок, водружая их на перевернутые ведра, стоящие вдоль замощенной булыжником дорожки. Закончив приготовления, он прошел в конец двора, деликатно рыгнул, прикрыв рот рукой с отставленным мизинцем, потом поплевал на мясистые ладони и подхватил большой боевой молот, прислоненный к скользким от дождя камням внешней стены.

Моргенштерн начал вращать молот, искусно перехватывая рукоять и выписывая мощной боевой частью гигантские восьмерки вокруг плеч. Молот ухал и свистел, рассекая воздух. Но Моргенштерн стоял слишком близко к задней стене, и после очередного взмаха молот врезался в кладку. Камни посыпались градом, а молот вырвался из руки рыцаря.

Моргенштерн смачно выругался; слегка покачиваясь, он наклонился поднять оружие, и дождевая вода ручьями потекла с его косматой бороды. Все так же качаясь, он наклонился за кружкой, выпрямился и сделал добрый глоток ее крепкого содержимого. Потом Моргенштерн принялся за неблагодарный труд, безуспешно пытаясь вставить в стену выбитые камни. Он суетился и нервничал, словно думал, что никто не заметит проделанной дыры, если у него получится заложить ее, В результате еще несколько камней шлепнулось на сырую землю.

Сдавшись, Моргенштерн обернулся к выстроенным ведрам и начал опять раскручивать молот. Теперь, правда, он предварительно осмотрелся, не желая повторять недавний подвиг.

- И долго это будет продолжаться? - спросил Арик. Он стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку. Высокий, крепко сбитый молодой человек, еще не проживший полных двадцати двух лет, обладал гривой густых черных волос и яркими голубыми глазами. Доспех с золотым кантом и белоснежная шкура Храмовников Белого Волка были ему очень к лицу

- Тихо! - сказал старший рыцарь, сосредоточенно вращая молот и не глядя по сторонам. Свою волчью шкуру Моргенштерн повязал так, что она не ограничивала движений его закованных в доспехи конечностей. - Смотри, мой юный друг, как мастер молота продемонстрирует свое искусство. Смотри! Вот они, передо мной, головы моих врагов!

- Эти репки на ведрах?

- Точно! Они именно это и изображают.

- А эти враги лежат или по горло в землю зарыты? Моргенштерн терпеливо улыбнулся.

- Да нет! Это рослые и сильные воины, Арик. Но я-то - на коне.

- Ну конечно.

- Представь, что я на коне, иначе ничего в происходящем не поймешь.

Все еще раскручивая молот, Моргенштерн начал гарцевать на месте, прыгая взад-вперед, как кукольная коняшка в балаганном представлении. Он громко цокал языком, время от времени раздавались предостерегающие окрики: "Стой! Куда прешь! Полегче, парень!"

Арик закрыл глаза.

"Йа-ха!" - Моргенштерн внезапно накренился вперед и рванулся с места, словно воображаемый конь и впрямь понес его в гущу битвы.

Огромная, громыхающая доспехами масса Моргенштерна с молотом, летающим вокруг нее, понеслась по двору, фонтанами разбрызгивая грязь и выбивая булыжники из мощеной дорожки. Пьяный рыцарь решительно атаковал ведра. Взмах молота смял первую репу, а затем, не делая ни одного лишнего движения, воин "обезглавил" все ведра одно за другим, проскакивая между ними, вздымая, опуская и перехватывая молот с изумительной точностью.

Арик уже давно открыл глаза. Как бы идиотски ни выглядел воин в своей пантомиме, как бы пьян он ни был, сколь бы ни отягощали его неполные шесть десятков лет и больше двухсот фунтов веса, Арика всегда восхищала та искусность, с которой действовал молотом этот гигант.

Огласив двор цветистым выражением, Моргенштерн элегантно отправил к праотцам последнего "врага", ударом перебросив и ведро и репу через конек крыши. Потом его башмак ступил на мокрый блестящий булыжник, Моргенштерн на полном ходу поскользнулся и головой вперед вбежал в конюшню. Через дверь, которую открыть не успел.

Арик содрогнулся. Он развернулся и вошел внутрь. День обещал быть долгим.

В "Парящем Орле" Арик подошел к маленькому столу в углу, за которым расселись Аншпах, Грубер и фон Глик.

- Ну, как, он всех сделал? - спросил Грубер. Арик кивнул.

- Всех до единого.

Аншпах засмеялся своим неприятным, хоть и мелодичным смехом. Это был красивый человек, приближающийся к сорока годам. Его дьявольские глаза и улыбка заставляли пояса верности раскрываться сами собой.

- Подумать только, ребята, с вас по шесть шиллингов.

- Великий Волк! Аншпах! - проворчал фон Глик. - Есть что-то такое, о чем ты не заключаешь пари? Аншпах собрал выигранные монеты.

- Вообще-то нет. На деле это напоминает мне о том, что хороший мешочек золота уже едет ко мне на одном козлоголовом, который скачет сегодня в полдень в забеге в Бернабау.

Фон Глик сердито покачал головой. Волк-ветеран, воин старой закалки, фон Глик был сухопарым угловатым мужчиной шестидесяти лет. У него были длинные и спутанные седые волосы, а бритый подбородок в точках щетины словно перцем присыпан. Фон Глик отличался косностью и ворчал на все на свете. Арик часто задавался вопросом, есть ли на свете вещь, которая способна заслужить похвалу старого воина. Порой Арик сомневался, что у чопорного старика когда-либо доставало страсти и пыла, чтобы по праву быть благородным рыцарем Храма.

- Ну, и где Моргенштерн? - заговорил Грубер, поигрывая кружкой.

- Лежит, отдыхает, - ответил Арик. - Знаете, я думаю… Он слишком много пьет!

Трое других воинов дружно фыркнули.

- Брат Храмовник, - торжественно молвил Аншпах, - ты слишком недолго пробыл в этом благородном Ордене и потому не мог быть свидетелем многих славных дел, но поверь нам, что наш Моргенштерн известен той величайшей способностью к питию, которая прославляет не только его, но и всех нас! Некоторые из его блистательных ратных побед… например, над Орочьим сбродом, перебитым им в битве у Кернских Врат… огонь таких подвигов возжигал Ульрик, но пыл и яркость им придал эль!

- Может, и так, - Арик произнес эти слова с явным сомнением в голосе. - Но я все равно думаю, что пьянство уже одолевает его. Его медлительность. Его движения…

- Но он же убил всю репу, или как? - встрял фон Глик.

- Да, и дверь в конюшню тоже, - мрачно произнес Арик.

Тяжелое молчание воцарилось за столом.

- Все равно наш Моргенштерн… - начал Аншпах. - В общем, держу пари, он мог…

- Ох, да заткнись ты! - рыкнул фон Глик.

Арик уселся за стол и оглядел прокопченную таверну. Он увидел Ганса, нового, молодого Комтура их отряда. Тот сидел в отдельном закутке с разгоряченным Ваддамом, который рьяно что-то твердил Гансу.

- Это они о чем? - поинтересовался Арик у Грубера. Беловолосый Грубер был погружен в свои мысли и вздрогнул от неожиданности, когда Арик обратился к нему.

"Он выглядит испуганным, - подумал Арик. - Это не первый раз, когда я застаю его наедине с мыслями, которые ему не нравятся".

Грубер был самым уважаемым человеком в отряде. Такой же ветеран, как Моргенштерн и фон Глик, он служил с Юргеном с самого начала до конца старого Волка. Редкие волосы, тусклые глаза, пергаментная, почти прозрачная от прожитых лет кожа могли обмануть любого незнакомца, но Арик знал о той мощи, о той чудовищной силе, которая жила в этом воине.

А сейчас… сейчас впервые за все восемнадцать месяцев, прошедшие со дня вступления в Отряд, Арик почувствовал, что эта сила покидает Грубера. Что это - возраст? Или… Юрген? Может, причина кроется в чем-то еще?

Арик ткнул рукой в сторону Ваддама и Ганса еще раз.

- Так что за лапшу Ваддам вешает на уши нашему Ком-туру?

- Я слыхал, Ваддам настаивает на переводе. Он больно охоч до славы. Ему нужно продвижение. Одним словом, наш Отряд для него - тупик, и он хочет перевода в другую компанию. Возможно, в Красный Отряд.

Все четверо ворчливо высказали положенное неодобрение и приложились к выпивке.

- Не думайте, Ганс его не отпустит. Гансу еще ни разу не выпала возможность проявить свои Комтурские качества после… того дела. Он не захочет терять человека, прежде чем получит шанс что-то доказать, - казалось, что Грубера обуревают неприятные размышления. - Если они вообще позволят нам еще хоть раз снова что-либо доказывать.

- Да ладно. До Миттерфруля не так долго, - сказал Аншпах, - а там уже начнется настоящая кампания. Что-нибудь и нам перепадет… славный рейд по Драку или еще что. Спорим?

Арик молчал. "Что-нибудь" должно было произойти как можно скорее, иначе этот храбрый отряд Белых Волков совсем падет духом.

Великий Храм Ульрика был почти пуст. Холодный неподвижный воздух был наполнен запахом свечного дыма.

Ганс вошел и почтительно оставил перчатки и молот в привратном помещении.

Акустика в просторном сводчатом зале была превосходной, и Ганс мог слышать малейшие интонации молитв четырех рыцарей, стоявших на коленях по другую сторону алтаря и шептавших священные слова, склонив головы. Он слышал и тихий скрип ветоши в руке храмового служителя, который начищал медные украшения аналоя. Внушительная статуя Ульрика нависала над залом, подобно грозовой туче закрывая свет из высоких окон.

Ганс склонил голову и огляделся, затем пересек зал и встал на колени у Священного Пламени.

Он так и стоял, когда почувствовал чью-то руку на своем плече. Ганс взглянул вверх и встретился взглядом с Ар-Ульриком, самим Верховным Жрецом. Грубые черты его бородатого лица становились еще грубее в свете пламени.

- Нам надо поговорить, Ганс. Я рад, что ты пришел. Пойдем со мной в Полковую Часовню.

Ганс поднялся на ноги и пошел за почтенным воином. Он увидел, как четверо рыцарей уходят, бросая любопытствующие взгляды в его направлении.

- Я пришел искать совета, Верховный, - начал Ганс. - Этот год будет первым, когда я командую людьми, и я уже…

- Тебе не хватает уверенности в себе, Ганс?

- Нет, господин. Но мне не хватает опыта. А люди - они безразличны ко всему.

Они спустились по короткому лестничному пролету и подошли к железной решетчатой двери, около которой на страже стоял Храмовник из Серого Отряда. Он уважительно отсалютовал Верховному Жрецу и отпер висячий замок. Дверь раскрылась, и Ганс вошел следом за Ар-Ульриком в небольшую, но зато более теплую полковую часовню Храма, украшенную знаменами, флагами, трофеями и рядом мемориальных плит - Галереей Чести.

Оба поклонились большой волчьей шкуре на стене и оскаленному серебряному сокровищу, лежащему на постаменте под ней. Челюсти Волка, самая ценная реликвия Храма.

Верховный Жрец задержался в поклоне перед ними, произнес благословение Ульрику и Артуру, поднялся и повернулся к Гансу. В его глазах мерцал первый мороз свирепого Ярдрунга.

- Твой Отряд не ко всему безразличен, Ганс. Было время, когда Белый Отряд был лучшим из всех, кого только мог вывести на бой этот Храм; о деяниях, которые вершили Белые Волки, всадники других отрядов - Красного или того же Серого - могли только мечтать. Но сейчас Белый слаб - он сбился с пути. Всю зиму они бездельничали здесь в городе, переводя понапрасну здоровье, деньги и время. Некоторые стали завзятыми пьяницами. Особенно Моргенштерн.

- Это так легко преувеличить…

- Да? А ты знаешь, что он помочился в купель в Храме Верены? - Верховный Жрец говорил с твердой и скорбной уверенностью. - Во время Великой Обедни. А потом стал рассказывать жрецам, что сама Богиня была "ничего себе штучка", которая могла бы много чего сделать, встреться ей хороший… как там было? Ганс вздохнул.

-… Мужик в жизни, Верховный Жрец.

Верховный Жрец кивнул. Гансу показалось, что тот почти улыбается, но этого не могло быть, и тон слов Жреца подтвердил это.

- Моргенштерн позорит Волков. И Аншпах. Ты о его азарте знаешь? Он задолжал огромные деньги ловкачам с арены и прочим, менее официальным приемщикам ставок. А твой пылкий Ваддам уже дважды приходил ко мне на аудиенцию, чтобы я выслушал его просьбы о переводе в Красный Отряд. Или в Золотой. Или куда угодно.

Ганс повесил голову.

- У других тоже есть проблемы, у каждого свои. Я не говорю, что тебе досталась легкая работа, Ганс. Такой разочарованной командой управлять трудно. И я знаю, что все началось с того происшествия прошлым летом в Драквальде. Те Твари забрали лучших воинов. Они были силой. Иногда, да поможет нам Ульрик, зло все же побеждает. Да, это была большая трагедия, когда Белый Отряд потерял столько хороших парней. И потерял Юргена. Тебе будет нелегко заменить его.

- Что я могу сделать, Верховный Жрец? Я не пользуюсь тем уважением, которое было у Юргена. Как я могу заставить их вновь собраться с силами, воспрянуть духом?

Верховный Жрец отошел к дальней стене и поднял Знамя Весса. Оно было старое, истертое, запятнанное древней благородной кровью. Это был один из самых старых и почитаемых штандартов Волчьих Отрядов, который развевался над полями славнейших побед Храмовников.

- Ты выведешь свой отряд в лес под этим старым и прославленным знаменем и уничтожишь стаю, которая лишила вас силы и духа.

С восторгом Ганс сжал древко знамени. Он смотрел вверх и видел стальной взор своего старого Комтура, Юргена, проникающии в его душу даже с посмертной плиты, самой новой в Галерее Чести. Долго глядел Ганс в мраморное лицо, вспоминая длинную белую бороду, ястребиный взор, знаменитую повязку на глазу. Ганс знал, что Верховный Жрец прав. Это был единственный способ.

И был холодный рассвет, и снова дождь. Четырнадцать братьев Белого Отряда собрались на конюшне за Храмом. Они седлали боевых коней, переговариваясь вполголоса, и облачка пара поднимались от их ртов в холодном воздухе.

- Рейд? Перед Миттерфрулем? - ныл Моргенштерн, делая большой глоток из фляги, припрятанной в седельной сумке, которую он якобы проверял.

- Выпивка? До завтрака? - тихо, но от этого не менее презрительно, усмехнулся фон Глик.

Моргенштерн громогласно расхохотался над словами старого Волка, но Арик знал, что это была притворная веселость. Он видел напряжение на мертвенно-бледном лице Моргенштерна, видел, как дрожат его руки.

Арик огляделся. Ваддам выглядел блестяще, а лицо его светилось решимостью. Его белая волчья шкура была небрежно наброшена поверх наплечников с золотой окантовкой. Грубер смотрел в никуда; отстраненный и неприступный, он делал вид, будто возится с упряжью своего коня, нетерпеливо переступающего с ноги на ногу. Эйнхольт, старый лысый воин со шрамом на лице и бельмом на глазу, выглядел усталым, словно не выспался. Арик почему-то был уверен, что некие старые сны преследуют ветерана каждую ночь, безошибочно находя Эйнхольта везде и всюду.

Аншпах смеялся и перешучивался со своими приятелями. Фон Глик бросал сердитые взгляды исподлобья в его сторону. Ганс выглядел печальным и спокойным. Другие начали взбираться в седла, обмениваясь шутками и насмешками - осунувшийся Крибер, коренастый Шиффер, беловолосый гигант Брукнер, рыжий Каспен, тощий Шелл, Дорф, насвистывающий какой-то неясный мотив.

- Арик! - позвал Ганс, и парень подошел к Комтуру. Как самый молодой в Отряде, он имел привилегию быть знаменосцем. Арика охватил неведомый восторг, когда Ганс вложил бесценное Знамя Весса в его руки. Латные перчатки крепко сжали древко, и все во дворе смолкли.

- Повелением самого Верховного Жреца мы выступаем под Знаменем Весса, и наша цель - отмщение, - кратко сказал Ганс и залез в седло.

Он развернул жеребца, и Отряд тронулся вслед за ним, выезжая на улицы под дождь Мидденхейма. Они выходили из города по западному виадуку, проходя в тени громадной Скалы Фаушлага. Высоко над ними стены и башни Мидденхейма все так же устремлялись ввысь, в холодное недружелюбное небо, как все последние две тысячи лет.

Они оставили позади дым, вонь и шум города, двигаясь мимо вереницы доверху загруженных повозок, направлявшихся на рынки Альтмаркта: скот из Зальценмюнда, ткани из Мариенбурга. Встречные отступали к краям виадука шестифутовой ширины, освобождая путь Волчьему Отряду. Когда лучшие воины Ульрика выступают из Храма, только глупец встанет на их дороге.

Белый Отряд сошел с виадука и двинулся по Альтдорфской дороге, пустив коней легким галопом по сырой лесной почве. Шесть часов они высматривали следы в лесу, прежде чем остановились напоить лошадей и перекусить в небольшой деревне. После полудня из-за туч показалось солнце, чтобы отразиться в их серых с золотом доспехах. Согретые им, сырые деревья дышали туманом, и отряд двигался словно в дыму. В каждой деревне, через которую проходили Волки, жители выходили посмотреть на отважный и грозный отряд Храмовников, негромко напевая боевые гимны вслед всадникам.

Ночь они провели в деревенском общинном доме над водопадом, а утром уехали по темному пути, по долгому следу черной грязи, впадающему в маслянистую тьму Драквальдского Леса, области, что лежит на земле подобно упавшему плащу некоего темного бога.

Стоял полдень, но был он каким-то бледным и слабым, а ледяной дождь беспрепятственно лился на землю сквозь сеть голых ветвей черных вязов и искривленных кленов. Земля под ними была покрыта скользким ковром из прелых листьев, опавших осенью и теперь медленно гниющих, чтобы стать частью темной почвы. Весна сюда не доберется еще долго.

В округе не было видно ни следа жизни, кроме четырнадцати всадников. Только изредка где-то далеко начинал стучать дятел или раздавалось уханье то ли филина, то ли еще какой-то птицы. Арик заметил паутину в нижних ветвях дерева, украшенную бриллиантовой россыпью дождевых капель.

- Дым! - неожиданно раздался голос фон Глика, и все встрепенулись, втягивая ноздрями воздух.

- Он прав! - нетерпеливо выпалил Ваддам, вытягивая древко боевого топора из ременной петли на седле. Ганс поднял вверх руку.

- Осади, Ваддам! Если мы движемся, то движемся отрядом и никак иначе. Арик, поднимай Знамя.

Арик поравнялся с Комтуром и выставил вверх старый штандарт.

Кивком Ганс отдал команду, и отряд, выстроившись в колонну по два, двинулся через лес в направлении дыма. Копыта коней хлюпали по лиственной слякоти.

Поляна оказалась широкой и открытой: деревья были вырублены, и теперь могучие стволы сгорали на каменной плите перед уродливой статуей. Пять неуклюжих волосатых фигур камлали возле огня.

- За Ульрика! Волки, вперед! - прокричал Ганс, и рыцари послали своих коней в галоп, врываясь на капище, выколачивая воду из болотистой почвы тяжелыми копытами.

Зверолюды у алтаря в ужасе заозирались, пытаясь найти путь к бегству или укрыться.

За передней линией атаки Моргенштерн развернул коня и посмотрел на остановившегося Грубера непонимающим взглядом.

- Что за дела? - проревел Моргенштерн. - Все веселье мимо нас пройдет!

- Да конь подкову потерял, - заорал в ответ Грубер. - Поезжай, старый дурень! Скачи в бой!

Моргенштерн снова направил коня в сторону врага, но прежде основательно приложился к седельной фляге. Потом с громким криком он ринулся вниз по склону за остальными воинами.

Низкий сук выбил его из седла.

Остальные с грохотом и лязгом неслись далеко впереди через поляну, следуя за священным знаменем, возвышающимся над Ариком. Три зверолюда не выдержали и бросились наутек. Две оставшиеся подняли пики и приготовились встретить натиск рыцарей, глухо, не по-человечески визжа.

Ваддам был на самом острие атаки. Взмах его молота развалил на куски череп одного из зверолюдов, и козлоголовый выродок рухнул под ноги мчащихся коней.

Ганс вылетел из-за спины Ваддама и напал на второго монстра, но тот ушел с линии атаки, и конь пронес рыцаря мимо цели. Ганс начал было разворачивать коня, но конь оступился на сырой листве, вздыбился и сбросил седока.

Косматый зверолюд развернулся, замахиваясь, но в это мгновение Арик и Крибер стиснули чудище крупами своих коней. Противно хрустнули кости, тварь издала приглушенный всхлип и упала бездыханной.

Аншпах галопом пронесся мимо капища за одним из убегающих существ, раскручивая молот. За ним по пятам следовал фон Глик.

- Десять шиллингов на то, что я убью эту тварь! - крикнул Аншпах с хохотком.

Фон Глик, осыпая весельчака проклятьями, попытался вырваться вперед, но Аншпах вдруг метнул молот, и тот полетел, крутясь, за убегающим зверолюдом. Он перебил пополам молодое деревце, промахнувшись мимо твари ярдов на десять. Аншпах выругался и вышел из погони.

- Не иначе, боги помогают тебе, когда ты все-таки выигрываешь пари! - крикнул ему фон Глик, проносясь мимо и догоняя врага на границе деревьев. Он нанес два удара, и оба прошли мимо цели, но заставили существо дважды отступить назад, так что в итоге оно попало под сокрушительный удар Дорфа.

Два зверолюда скрылись в чаще. Ваддам на всем скаку ворвался в лес вслед за ними, не оглядываясь ни на кого.

- Назад! Ваддам! Давай назад! - во всю глотку кричал Ганс, уже поднявшийся и вернувшийся в седло. Ваддам не обращал никакого внимания на окрики. Воины могли слышать, как эхо разносит его возгласы по лесу.

- Шелл! Фон Глик! За ним, верните этого идиота! - приказал Ганс. Оба всадника беспрекословно подчинились. Остальные съехались к капищу. Ганс оглянулся и увидел, что Грубер спешился у самой кромки леса и помогает Моргенштерну поудобнее усесться под деревом. Конь Моргенштерна с висящими поводьями ходил рядом. Ганс покачал головой и чертыхнулся.

Он подъехал к капищу и мгновение смотрел на уродливого идола. А потом взмах молота превратил статую в груду осколков.

Ганс повернулся к своим людям.

- Теперь они знают, что мы здесь. Они придут проверить нас на прочность и облегчат нам работу.

- Ваддам! Куда ты запропастился, болван? - кричал фон Глик, медленно пробираясь через темные прогалины. Черная вода, грязные деревья, отвратительная жижа, струйками стекающая с выходов сланца. Через деревья и туман фон Глик видел Шелла, который ехал параллельным курсом с громкими криками; "Ваддам! Вернись, мы все простим! Не выйдешь сейчас - останешься здесь жить навсегда!"

Фон Глик услышал шум движения за деревьями неподалеку и поднял молот. Навстречу выехал Ваддам.

- Ну-ну! Кому же еще доверят искать блудного сына, как не фон Глику, - фыркнул он. - Ты же у нас всему Отряду как мать родная! Надсмотрщик чертов! Да к тебе в дверь будет слава стучаться - ты не откроешь!

Фон Глик устало покачал головой. Он прекрасно знал, какой репутацией пользуется у молодых рыцарей Отряда: костный, негибкий, докучливый старый пень, который только и делает, что придирается, ворчит и вспоминает "старые добрые времена". Когда-то Юрген сказал ему, что он является хребтом Отряда, но фон Глик подозревал, что Комтур старался внушить старому соратнику, что он все-таки приносит пользу Белому Отряду, невзирая на его отношение к жизни. Фон Глик ненавидел сам себя за это, но поделать ничего не мог. Дисциплины не было. Молодые Волки были бесшабашными смельчаками, а Ваддам был худшим из них.

- Ганс приказал мне найти тебя, - резко сказал фон Глик, пытаясь сдержать гнев. - Какой смысл вот так в одиночку шастать по лесам? Никакой доблести в этом не вижу!

- Как это не видишь, - с самодовольной усмешкой произнес Ваддам, - если я только что переломил хребет одной твари? Вторая, правда, сбежала.

Это было хуже всего - надменность Ваддама могла сравниться только с его воинским умением. "Будь прокляты его глаза!" - думал фон Глик.

- Едем назад! Сейчас же! - кинул он Ваддаму. Тот пожал плечами и развернул коня.

- Шелл! - закричал фон Глик. - Я его нашел! Шелл! Фон Глик мог видеть второго рыцаря, но туман и деревья заглушали его голос.

- Давай вперед, - сказал Ваддаму фон Глик, - а я подберу его.

Он пришпорил коня и двинулся вдоль края большой лужи к Шеллу, который наконец увидел его и двинулся навстречу. Фон Глик дернул поводья и повернул коня.

Зверолюд выскочил из кустов с душераздирающим криком. Загнанный Ваддамом, он прятался от Волков, но фон Глик проехал слишком близко от ее убежища, и паника подтолкнула ее к решительным и отчаянным действиям. Железный наконечник копья вонзился в правое бедро старого Волка. Он закричал от боли, и его конь попятился. Зверолюд не отставал, налегая на оружие, которое быстро застряло в кости, плоти и доспехе. Фон Глик кричал, бился как рыба на крючке, но сделать ничего не мог - копье оттолкнуло его назад так, что он не мог дотянуться до молота.

Шелл тревожно вскрикнул и пустил коня в галоп. Ваддам, услышав шум за спиной, обернулся и увидел ужасное зрелище.

- Кровавый Кулак Ульрика! - выдохнул он. - Господи, нет!

Древко копья переломилось, и внезапно освободившийся фон Глик выпал из седла и оказался в воде. Зверолюд кинулся вперед. Конь Шелла перепрыгнул лужу в самом узком месте, и воин поразил чудище шипом молота, убив его в долю мгновения. Он спрыгнул с коня и бросился к фон Глику, который лежал на боку с побледневшим от боли лицом. Казалось, что его красно-золотые доспехи пропитываются черной водой. Подъехал Ваддам; Шелл взглянул на него снизу вверх яростными, злыми глазами, сверкающими на худом лице.

- Он жив, - прошипел Шелл.

Ганс подъехал через поляну капища к тому месту, где Моргенштерн пытался поднять сам себя.

- Пойдем поговорим, - сказал Ганс. - Без свидетелей. Я уверен, ты не захочешь, чтобы они слышали то, что я собираюсь тебе сказать.

Моргенштерн, который служил Храму на двадцать лет дольше Ганса, выглядел кисло, но и не вздумал проявить неповиновение. Беседуя вполголоса, они пошли по поляне.

Арик подсел к Груберу на поваленное бревно.

- Ты в порядке? - спросил молодой Волк.

- А, конь с шага сбился. Подкову потерял.

- Звучит приемлемо, по-моему, - сказал Арик. Грубер взглянул на молодого человека, его худое, морщинистое лицо напряглось, но злости в нем не было.

- И что это должно означать?

Арик пожал плечами. Длинными темными волосами и аккуратной черной бородкой он напоминал Груберу самого Юргена в молодости.

- Все, что тебе угодно. - сказал Арик.

Грубер сложил руки и на мгновение задумался. Было в Арике что-то этакое, особенное. В один прекрасный день он будет вожаком, куда лучшим, чем бедняга Ганс, который старается так натужно, а все без толку - люди не любят его. Арик - прирожденный Комтур. Со временем он станет великим воином Храма.

- Я… - начал Грубер. - Я, похоже, утратил огонь, который когда-то во мне пылал. Рядом с Юргеном так легко было быть отважным…

Арик сел ближе.

- Ты самый уважаемый человек в отряде, Грубер. Все это признают, даже старые бойцы вроде Моргенштерна и фон Глика. Ты был правой рукой Юргена. Знаешь, после смерти Юргена я никак не мог понять, почему ты не стал Комтуром Отряда, когда тебе предлагали. Почему ты передал командование Гансу?

- Ганс хороший человек… жесткий, без выдумки, но хороший. Он выполняет свои обязанности. Я просто ветеран. Я был бы скверным Комтуром.

- Я так не думаю, - мотнул головой Арик. Грубер вздохнул.

- Что, если я скажу, что это из-за смерти Юргена? Как мог я занять место этого человека, Комтура, которому я присягал на верность, моего друга, в конце концов? Человека, которого я погубил?

- Погубил? - удивленно переспросил Арик.

- В тот ужасный день прошлым летом, когда стая зверолюдов набросилась на нас из ниоткуда. Мы стояли стеной, иначе бы погибли, и каждый воин в строю прикрывал соседа от вражьих ударов.

- Да, это был настоящий ад, ты прав.

- Я был рядом с Юргеном, сражаясь по правую руку от него. Я видел, как человекобык бросился на нас с огромной секирой. Я мог остановить удар, приняв его на себя, но мне не хватило духу и я замер.

- Тебе не в чем себя винить!

- Есть в чем! Я промедлил, а Юрген погиб. Если бы я не струсил, Юрген был бы сейчас с вами.

- Нет, - твердо сказал Арик. - Нам всем тогда не повезло, а Юргена призвал в свои чертоги Ульрик. Грубер глядел в лицо молодого воина,

- Арик, ты что, не слышишь? У меня нет больше внутри того стержня, который нужен истинному Волку. Я не могу сказать другим… и уж конечно я не могу ничего сказать Гансу… но как только мы бросаемся в атаку, я чувствую, как тает моя отвага. Что, если я снова застыну в губительной нерешительности? Что, если теперь Ганс поплатится за мое промедление? Может, это будешь ты? Я трус, парень, и Отряду больше нет от меня пользы.

- Да брось, ты не такой, - сказал Арик. Он пытался придумать хоть какой-то аргумент, чтобы вывести ветерана из этого мрачного состояния, но тут их беседу прервал крик. Моргенштерн вышел обратно на поляну, он кричал что-то, а следом за ним с суровым лицом шел Ганс. Ражий вояка дошел до своего коня, резкими движениями раскрыл седельную сумку, вытащил из нее три бутылки. Одна за другой они разбились о ближайшее дерево.

- Доволен? - прорычал Моргенштерн в лицо Гансу.

- Пока нет, - стоически ответил Комтур.

- Ганс! Ганс! - эхо заполонило поляну. Шелл вел в поводу коня фон Глика, старый воин ссутулившись ехал в седле, Ваддам придерживал его сбоку.

- Великий Бог Волка! - воскликнул Грубер, срываясь с места.

- Фон Глик! - Моргенштерн разом позабыл обо всех проблемах и бросился к другу, опережая встревоженного Ганса.

Раненого Волка положили на землю, и Отряд собрался вокруг, пока Каспен, плотный человек с огненной шевелюрой, учившийся у аптекаря и цирюльника, осматривал ужасную рану.

- Ему нужен нормальный хирург, - оценил он состояние фон Глика, вытирая кровь с рук. - Рана глубокая и грязная, да и потеря крови большая.

Ганс обратил лицо к небу. Приближался вечер.

- Завтра возвращаемся в Мидденхейм. С первым светом. Самый быстрый поскачет вперед и приведет хирурга с повозкой. Мы…

- Мы не возвращаемся, - сказал фон Глик слабым, но строгим голосом. - Из-за меня Отряд не должен отступать. Эта священная миссия, это предприятие - последняя возможность обрести утраченную силу нашего Отряда и отомстить за павшего вожака. Эту задачу мы выполним до конца! Я не позволю вам провалить ее!

- Но…

Фон Глик рывком поднялся и сел, содрогнувшись от боли.

- Обещай мне, Ганс, обещай мне, что мы пойдем до конца!

Ганс запнулся. Он не знал, что сказать, и набросился на Ваддама, который стоял рядом.

- Проклятый болван! Это твоя вина! Что тебе стоило поумерить свой пыл? Нет, ты никого не слушал и подставил под удар фон Глика!

- Да я…

- Заткнись! Отряд сражается плечом к плечу или погибает! Ты предал самые святые основы этого братства!

- Не вини его, - с трудом произнес фон Глик. В его глазах блестела сила, порожденная болью. - Ну, конечно, он не должен был отрываться от стаи и охотиться в одиночку, но я-то пострадал по своей вине. Я должен был оставаться настороже, должен был смотреть в оба, но утратил бдительность, как последний старый дурак, и поплатился за это.

Тишина. Ганс переводил взгляд с одного брата на другого. Воины выглядели растерянными, подавленными. Дух Отряда никогда не падал так сильно, даже после смерти Юргена. Тогда в людях оставалась хотя бы злость. Сейчас в них осталось только чувство горечи от разбитых иллюзий, боль утраты веры и товарищества.

- Ставим лагерь здесь, - наконец произнес свое слово Ганс. - Если повезет, зверолюды придут ночью, и мы покончим с этим.

Наступил рассвет, холодный и бледный. Последняя смена часовых - Шелл, Арик и Брукнер - подняла остальных. Моргенштерн разжег костер, а Каспен перевязал рану фон Глика. Старый воин был столь же холоден и бледен, как зимнее утро, и дрожал от боли.

- Не говори Гансу, насколько я плох! - прошипел он на ухо Каспену. - Жизнью своей клянись, что не скажешь!

Аншпах собрался поить лошадей и нашел Крибера. Ночью стрела с черным оперением пригвоздила шею спящего рыцаря к земле. Храмовник был мертв.

Они стояли вокруг в скорбном молчании, и никогда еще не были они так мрачны Ганс кипел от гнева. Он отъехал от группы воинов в одиночестве.

У края леса Грубер догнал его.

- Это невезение, Ганс. Наше невезение, судьба-злодейка бедолаги Крибера, прими, Ульрик, его душу. Мы не заслужили такого, да и он заслуживал лучшей смерти.

Ганс развернулся.

- Что я должен делать, Грубер? Ради Ульрика! Как я приведу этот Отряд к славе, если нам ни разу не встретилась удача? Я разрушил их капище, чтобы выманить их на нас, разозлить и вызвать лобовую атаку! Но нет! Они приходят ночью и со звериным коварством убивают нас спящими!

- Так давай сменим тактику, - предложил Грубер. Ганс пожал плечами.

- Да я не знаю, как! Я не знаю, что и предположить! Я все время думаю о Юргене и о том, как он командовал Я постоянно пытаюсь думать как он, чтобы вспомнить все его уловки и маневры. И знаешь что? Я не могу вспомнить ничего! Все те битвы, в которых мы победили… я помню их все, но планы, которые лежали в основе каждой из них, вспомнить не могу!

- Успокойся и поразмысли, Ганс, - сказал Грубер с тяжелым вздохом. - Как насчет Кернских Врат? Помнишь? Победу тогда принесло ложное отступление и удар в тыл оркам.

- Да, я помню. Правильный тактический ход.

- Точно! - согласился Грубер. - Только эта идея принадлежала вовсе не Юргену. Это Моргенштерн отличился.

- Ты прав, - сказал Ганс, и его лицо прояснилось. - И АО же самое было при осаде Альдобарда… по-моему, фон Глик предложил тогда атаку с двух сторон.

- Именно, - поддакнул Грубер. - Юрген был действительно хорошим вожаком. Он мог распознать хорошую идею среди всего бреда, который слышал. Он умел слушать людей. Отряд - это сила, Ганс Мы держимся вместе или гибнем поодиночке. И если у одного из нас появляется хорошая идея, опытный вожак знает, что не стоит быть слишком гордым, и принимает ее.

- Итак? - произнес Ганс, стараясь говорить как можно более спокойно. - Есть идеи?

Поздний зимний ветер вздыхал в вязах. Воины зябко ежились, кто-то кашлял.

- Бьюсь об заклад, я знаю… - начал было Аншпах, но его слова утонули в общем стоне.

- Давайте выслушаем его, - сказал Ганс, надеясь, что поступает правильно.

- Ну, я люблю пари, - сообщая эту "новость", Аншпах встал, обращаясь к храмовникам. - Да многие люди любят поставить пару монет на то, на се. Знаете, это шанс выиграть, выиграть что-то важное и ценное, нечто большее, чем то, что вам дает обычная жизнь. Эти твари не исключение. Они, конечно, жаждут отмщения за поруганное капище, но не так сильно, чтобы рисковать своими вонючими шкурами в лобовой атаке на тяжелую конницу. Кто поставит на них при таком раскладе? Они лучше сохранят свою жизнь. Но если мы соблазним их чем-то большим - чем-то, что оправдает их риск в случае удачи, - мы сможем выманить их Это мой план - искушение крупной ставкой. Готов спорить, он сработает.

Были кивки, были смешки. Дорф беспрестанно насвистывал. Моргенштерн скрыл отрыжку схожим по звуку хохотом. Ганс улыбнулся. В первый раз между Белыми Волками возникло легкое подобие единства, когда все их мысли были направлены на решение одной задачи.

- Но что мы им предложим? - спросил Каспен.

Аншпах пожал плечами - Я над этим работаю. У нас есть золото и серебро, можем насобирать довольно много. Может, горшок монет…

Ваддам рассмеялся.

- Ты что, серьезно? Их этим не подкупишь. Зверолюды не особо ценят золото

- Ну а что у нас еще есть? - задумчиво скребя синюю щеку спросил Шелл.

- Вот это, - ответил Арик и поднял Знамя Весса.

- Ты с ума сошел! - вскричал Эйнхольт. Спокойный, сдержанный воин, он редко говорил что-то вообще, и уж конечно не таким тоном. Этот всплеск расшевелил всех. Арик колебался, глядя в перекошенное шрамом и презрением лицо Эйнхольта, надеясь найти в его глазах хоть каплю понимания.

- Подумай! Подумай о почете, о славе, которую они добудут среди своего гнусного племени, если захватят этот стяг Подумай о той победе, которую он будет представлять, - промолвил наконец Арик.

- А ты подумай о позоре, которым мы покроем себя, если потеряем эту штуку, будь она неладна! - напал на него Ваддам.

- А мы не потеряем, - сказал Арик. - В этом все дело. Знамя достаточно ценно, чтобы выманить их из леса…

- … и достаточно ценно, чтобы мы дрались за него до последнего. - закончил фон Глик. - Хороший план. Ганс кивнул.

- Ну, - спросил Дорф, - что, мы… просто оставим его под открытым небом?

- Слишком очевидно, - отрезал Ганс.

- Да и я его не оставлю, - жестко сказал Арик. - Это мой долг. Я не могу оставить знамя. Ганс пошел вдоль круга людей.

- Значит, Арик остается со знаменем. Остальные скрываются в засаде и ждут момента для удара.

- Арик не может остаться один, - начал Грубер.

- Это все еще будет выглядеть неестественно, - добавил Аншпах. - Кто-то должен пойти с ним.

- Я останусь, - подал голос Ваддам. В его глазах горела ярость. Ганс знал, что молодой воин страстно желал загладить свою вину.

Он уже был готов кивнуть, когда заговорил фон Глик.

- Смелое предложение, Ваддам. Но ты больно хорош в конной лавине, чтобы оставлять тебя с Ариком. Позволь мне посторожить знамя, Ганс. Я, Крибер и Арик будем неплохой компанией. Враги сочтут, что молодой знаменосец был оставлен присматривать за трупом и умирающим.

- Да, это будет куда более убедительно, - сказал Аншпах.

- Я останусь с ними, - поднялся Грубер - Они будут ожидать по меньшей мере двух человек. К тому же у меня конь охромел.

Ганс оглядел их всех.

- Согласен! За дело! Во славу Ульрика и в память Юргена!

Десять всадников взобрались в седла и тронулись через поляну, чтобы раствориться в темноте леса. Ганс задержался.

- Пусть волк бежит рядом с вами! - сказал он Арику, Груберу и фон Глику.

Арик и Грубер устроили раненого рыцаря поудобнее около разрушенного алтаря. Накрыв тело Крибера попоной, они отпустили стреноженных лошадей и разожгли костер Арик воткнул древко знамени в глинистую почву.

- Тебе не надо было оставаться, - сказал он Груберу

- Еще как надо, - просто ответил Грубер. - Очень даже надо.

Вечер опустился на поляну, низкое небо покрылось темными завитками облаков. Косой дождь бил в землю, а промозглый ветер трепал края старого знамени и со свистом носился между деревьями

Четверо не отходили от огня - двое живых воинов не хотели, а мертвый и полумертвый рыцари не могли. Глаза фон Глика темнели как небеса, затягиваемые тучами. "Ульрик, - бормотал он, глядя в холодное небо, - пусть они придут".

Грубер дотянулся до руки Арика и сжал ее. Это послание не требовало перевода. Ежась от холода, два человека подняли боевые молоты и встали на ноги, глядя на другой конец поляны.

- Священное пламя, Арик, брат мой, - сказал Грубер, - сейчас мы увидим битву.

Зверолюды шли в атаку.

Их было десятков восемь. Больше, чем в той битве, когда Белый Отряд попал в засаду и погиб Юрген. Невообразимо уродливые чудища были одеты в зловонные шкуры, их звероподобные головы были увенчаны мешаниной рогов, бивней и клыков, у одних была чешуя, у других - мех, у третьих - волосы; они шли, голые и мускулистые, болезненные и убогие. Они налетели с восточного края поляны - их отвратное дыхание катилось впереди них, выпученные глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, раскрытые пасти и рты с изъязвленными деснами, черными зубами и кривыми клыками исторгали потоки слюны и пены. Земля тряслась под ними. Арик и Грубер сели на коней, преградив мерзкой лавине дорогу к одинокому знамени.

- За Ульрика! - прокричал Арик, и его молот начал вращаться.

- Во имя Молотов Волка! - ярился Грубер, сдерживая коня.

- За Храм! За Храм! - донесся третий голос. Всадники оглянулись. С молотом в руке у знамени стоял фон Глик, опираясь на древко.

- За Храм! - еще раз крикнул он братьям. С яростным боевым кличем Арик и Грубер направили своих коней на стаю зверолюдов, выждав момент, и врезались в центр атакующей толпы. Молоты взлетали и падали, кровавые брызги летели в разные стороны от разбитых черепов, копыта боевых коней топтали вялую плоть. Копья и клинки десятками устремлялись к храмовникам, чтобы оборвать их боевую песнь, но клич двух Белых Волков по-прежнему звенел над поляной. Арик наслаждался битвой. Он уже почти позабыл волнение настоящей схватки. Грубер хохотал - он тоже вспомнил забытое чувство.

Фон Глик стоял рядом со знаменем, не обращая внимания на кровь, стекающую из открывшейся раны по доспехам. Первый выродок, подскочивший к нему, упал с рассеченным горлом, второму он раскроил череп, третий отлетел с развороченной грудной клеткой. Уже три трупа лежали вокруг старого Волка, - нет, четыре, пять… В битве он ничуть не уступал ни Арику, ни Груберу.

Арик махал молотом направо и налево, его серые доспехи покрылись кровавым узором, пена шла изо рта его жеребца. Вот он краем глаза увидел Грубера, увидел, как он смеется, наносит удар и…

Падает.

Ударом копья Грубера выбило из седла. Он упал среди взвывшей своры, и его молот взмыл вверх в последней атаке.

И тут грянул гром.

Вверху, где небеса разразились бурей.

Внизу, на земле, где Отряд Белых Волков врезался в стаю чудовищ.

Внутри, в сердцах Волков, где Ульрик навеки поселил имя Юргена.

Рыцари белого отряда атаковали одной шеренгой, в центре которой находился Ганс; по бокам от него скакали Ваддам и Аншпах.

- Зубы Господни, мне бы выпить! - прокричал Моргенштерн, когда они ринулись в бой.

- Ничего, обойдешься! Тебе хватит и обычной отваги! - поддел его Ганс.

Они врубились в толпу зверолюдов, которые в смятении разворачивались к неумолимому строю. Как огромные плуги, молоты воинов Храма вспахивали целину богопротивной своры, кони сбивали и топтали выродков, молоты падали так же яростно, как и тяжелые капли ливня. Молнии высвечивали моменты чудовищной бойни. Кровь и струи дождя смешивались в воздухе. Пойманные в ловушку зверолюды отчаянно бросились на конников, забыв о первых противниках. Арик подъехал по усеянной трупами земле к Груберу. Старый воин был залит кровью, но жив, и Арик помог ему подняться на ноги.

- Посмотри, как там фон Глик, и оставайся со знаменем. Дай мне твоего коня, - сказал едва отдышавшийся Грубер. Арик уступил седло старшему Волку, который тут же бросился в жестокую драку, а сам вернулся к Знамени Весса.

Фон Глик лежал около знамени, которое все еще стояло воткнутым в землю. Вокруг них лежало около дюжины мертвых зверолюдов.

- Дай… дай-ка посмотреть… - выдохнул фон Глик. Арик встал перед ним на колени и поднял его голову.

- Значит, смелый план Аншпаха сработал… - выдохнул старый ветеран. - Он будет доволен, бьюсь об заклад…

Арик начал смеяться, но увидел, что его смех никто не слышит. Фон Глик был мертв.

В гуще битвы Моргенштерн вертел свой молот и продавливал конем толпу выродков, круша черепа на обе стороны, уничтожая врагов с той же легкостью, с какой побивал репу на заднем дворе "Парящего Орла". Он раскатисто хохотал, вторя грому в небесах. Аншпах увидел это и присоединился к потехе, работая молотом не хуже других.

В центре битвы Ваддам, самый отчаянный боец, в жилах которого пела слава, одного за другим уничтожал выродков. Он уже в три раза перекрыл личный счет любого из братьев, и все еще продолжал крушить врагов, когда их копья сбросили его с коня.

В общей суматохе Ганс увидел огромного человекобыка, вожака этой толпы, выродка, который убил Юргена. Он рванулся на ненавистного зверолюда, но его молот был обременен насевшей на шип тварью. Человекобык замахнулся секирой…

Рукоять молота Грубера остановила ее. Грубер с боевым кличем встал по правую руку от Комтура, защищая его с фланга. Ганс стряхнул с молота лишний груз и, прежде чем массивная бычья голова снова повернулась к нему, обрушил свое оружие на череп человекобыка. Кровь и осколки костей брызнули в разные стороны.

- Ульрик, славим имя Твое! - крикнул радостный Ганс. Небеса разразились аплодисментами грома.

Дым поднимался от выметенной бурей поляны, дым и пар от остывающей крови. Воины Храма Волка спешивались посреди поля закончившейся битвы и вставали на колени в кровавую грязь, вознося хвалу ярым небесам. Жестокий ливень смывал кровь с их доспехов, молитва очищала души. Ни один выродок не уцелел из той банды, что пришла за Знаменем Весса.

Ганс молча шел по поляне, осматривая павших.

Фон Глик, лежащий у ног Арика. Ганс был уверен, что Арик защищал скорее тело старика, чем развевающийся стяг.

Ваддам, пронзенный четырьмя грубыми копьями, лежащий на вершине горы трупов.

- Он обрел славу, - сказал Моргенштерн. - И добился перевода в куда лучшую компанию. Попал к самому Ульрику.

- Да хранят волки его храбрую душу, - печально произнес Ганс.

Над окропленным кровью полем, вспаханным молотами и копытами, понеслись звуки, отдаленно напоминающие боевой гимн. Дорф насвистывал в одиночестве недолго - Аншпах подстроился под его ритм и запел, придавая форму и мелодию славной старой песне. Эйнхольт присоединился к ним, подхватив песню мягким низким голосом. Это была песня скорби, песня победы и потерь - одна из самых любимых песен Юргена. Через три такта все остальные присоединились к песне.

Три дня спустя они вернулись в Мидденхейм. И снова шел Дождь.

Миттерфруль был уже на носу, но Верховный Жрец оставил все приготовления в Храме и вышел, привлеченный возбужденными голосами, Он и его свита ждали на Храмовой площади, когда подъехали Белые Волки - одиннадцать гордых всадников под развевающимся Знаменем Весса и три тела благородных рыцарей, привязанных к седлам их коней.

Выстроившиеся в почетном карауле за спиной неподвижного жреца, Красный, Серый, Золотой и Серебряный Отряды, боевые стаи, которые вместе с Белыми Волками составляли силу Храма, приветствовали собратьев громким кличем.

Ганс глянул на Верховного Жреца сверху вниз, пользуясь тем, что сидит верхом на коне.

- Белый Отряд вернулся в Храм, Владыка, - сказал он, - и дух вернулся к Белому Отряду.

 

Мёртвый среди живых

Бог Смерти пристально наблюдал, как я готовлю труп к погребению Его глаза, скрытые капюшоном, не были видны, но я мог почувствовать его пронзительный взгляд на моих руках, движущихся над холодным телом. И он видел, что работа спорится Воздух сводчатой комнаты под Храмом был влажным и недвижным, он слегка пах плесенью, пеплом и тысячами мертвых жителей Мидденхейма, сделавших здесь короткую остановку перед последним странствием.

Я произносил слова ритуала в одном ритме с дыханием, мой разум не замечал ничего, кроме их ритма и власти, которую они имели, мои руки сплетали священный узор церемонии. Я проделывал это многократно. Тело передо мною было просто бренной оболочкой, не более, а душа уже получила благословение, освободилась от мирской суеты и устремилась к иной жизни. Моя же работа заключалась в том, чтобы запечатать труп, дабы ни одно существо не смогло войти в него и завладеть этой пустой скорлупой.

Шум спускающихся шагов ворвался в мое сосредоточенное уединение и разбил заклятие. Морр больше не смотрел на меня; резное изображение бога-покровителя над алтарем снова было просто изображением. Шаги на мгновение замерли, а потом проникли в Факториум. Высокое пожилое тело брата Гильберта заслонило слабый свет на тот миг, когда он проходил через дверной проем. Я знал, что это будет он,

- Я тебе не помешал, а? - спросил он с убийственной непосредственностью.

- Помешал, - откровенно ответил я. - Определенно помешал. Это третий Погребальный Ритуал, который ты прервал за этот месяц, брат, и в наказание ты выполнишь его за меня. Это тело должны забрать для погребения в лесу сегодня в полдень, так что я бы советовал тебе приступить к обряду сразу же, как только ты расскажешь, зачем пришел.

Он не протестовал. Он просто сказал:

- Они нашли тело.

- Если ты не заметил, брат, ты в храме Морра, который является Богом Смерти. А мы - жрецы Морра. Тела - это то, с чем мы работаем больше других. Еще один труп не может быть веским основанием для того, чтобы врываться в Факториум в то время, когда другой жрец совершает обряд. Похоже, твое ученичество в Талабхейме мало чему научило тебя.

Он смотрел на меня пустыми глазами, мой сарказм не был замечен или остался не понят. Я разглядывал его седеющий чуб и морщины вокруг глаз и вдруг подумал: "А не был ли он слишком стар для того, чтобы стать новым жрецом. Но тогда выходит, что и я присоединился к храму так же поздно. Как и многие другие".

- Это женщина, - сказал он. - Убитая. Я думал, ты захочешь знать. Я моргнул.

- Куда?

- В сердце. Ножом.

- Куда идти, болван?

- Ах да… Это в аллее за "Тонущей Крысой" в Оствальде.

- Я отправляюсь. - Я стянул ритуальные одеяния и кинул их в угол комнаты. - Начинай Погребальный Обряд сейчас, тогда успеешь закончить его к моему возвращению.

Холодный ветер Ярдрунга свистел над черепичными крышами и сновал между незащищенными от его произвола каменными зданиями Мидденхейма. Если бы еще оставались листья на немногих деревьях, которые способны расти на высоте этой скалы - вершины на семи ветрах, которую люди называют Городом Белого Волка, - они были бы изорваны в клочья безжалостными порывами и унесены в небо. Это были последние дни зимы, праздник Миттерфруля еще не прошел, весенние почки еще и не собирались показываться. Новой жизни здесь не будет еще некоторое время.

Ветер насквозь продувал мою тонкую рясу, пока я шел через Парк Морра, а замерзшая трава хрустела под ногами, пока я двигался по улицам, полным утренней суеты, - они становились все уже и грязнее по мере продвижения на юго-запад, к Оствальду. Было жутко холодно. Я проклял себя за неосмотрительность: мог же надеть плащ, уходя из Храма. Но спешка была важнее удобства. В таком тесном и густонаселенном городе, как Мидденхейм, слухи и сплетни распространяются быстро, а в случае с необъяснимой смертью каждый человек, скверно говорящий о покойном, затрудняет мою работу.

Аллея за "Тонущей Крысой" была узкой, шла под уклон, в ней стояла вонь, впрочем, обычная для Оствальда, а сейчас в аллею набилась толпа зевак. Пара городских стражников пыталась оттеснить их, но это им плохо удавалось. Зато зеваки быстро разошлась в стороны, едва подошел я. Темные рясы жрецов Морра обычно оказывают такое воздействие, и дело тут не только в уважении. Никто не любит, когда ему напоминают о смерти и смертности.

Когда толпа расступилась, чтобы дать мне пройти, я увидел лысую макушку капитана стражи Штутта, который стоял рядом с трупом. Он поднял взор, увидел меня и улыбнулся, отчего его лицо обнаружило все складки, нажитые возрастом и сытостью. Мы знали друг друга много лет, но я не ответил улыбкой. Он начал говорить что-то приветственное, когда я уже склонился над телом.

Это была женщина - труп женщины. Вероятно, чуть больше двадцати лет; возможно, кто-то сочтет… счел бы ее красивой. Брюнетка с чуть вьющимися волосами. Какие-то черты лица говорили о северной крови, которая недавно текла в ее венах. Хотя сложно судить наверняка, когда не хватает одного глаза и большей части щеки. Какие изящные уши… Одежда яркая, но дешевая, искромсана в лоскутья каким-то клинком - похоже, кинжалом или охотничьим ножом, - прежде чем смертельный удар скользнул меж ребер и рассек сердце. Это было весьма умелое убийство, и кто-то сделал все возможное, чтобы оно не выглядело столь профессиональным. Ее левая рука отсутствовала, а кто-то набросил грубое бурое покрывало на предмет, который лежал в паре футов от нее. Кровь с булыжников медленно впитывалась в ткань.

Это была не Филомена, У Филомены были светлые волосы.

Я вспомнил, где нахожусь, и посмотрел на Штутта.

- Что под одеялом?

Он пробормотал: "Не поднимай его!" В его голосе явно слышались нервные нотки. Потом он обернулся к толпе стервятников и сплетников и громко крикнул:

- Ладно, уроды, валите отсюда. Нечего пялиться. Пристав, убери их. Пусть идут вон и дадут жрецу Морра творить магию.

Я, конечно, никакой магии творить не собирался, но одно предположение о том, что это возможно, вкупе с запахом смерти, заполнявшим аллею, вмиг очистило место происшествия от ротозеев. Старый славный Штутт.

Он смотрел пару мгновений на меня, и его лицо выражало какие-то переживания, причину которых я никак не мог определить. Потом он нагнулся и приподнял край одеяла. Под ним лежало нечто нечеловеческое: конечность футов четырех в длину. Кисти нет, костей, пожалуй, тоже - только большие чашеобразные присоски на внутренней стороне. Пахло гнилью и еще чем-то горьким и резким, вроде как трухлявым деревом и прокисшим вином.

Это испугало меня. Я чувствовал взгляды Штутта и его парней на моей спине. Смотрели они на эту дрянь под одеялом или на то, как реагирую я? Я заметил, что мое дыхание участилось, и постарался успокоиться. Дышите глубже, вы в Оствальде. Жрецы Морра не паникуют. Они не должны. Не на людях.

- Так, - сказал я и встал. Будь тверд. Решителен. - Нам нужна повозка, чтобы отвезти все это в Храм. Желательно с высокими бортами.

- Я видел фургон золотаря по пути сюда, - подал голос один из стражников.

- Подойдет. Пойди и пригони его. - Я подождал, пока он уйдет, потом показал на одеяло. - Сколько человек это видело?

- Двое-трое.

- Убедись, что они не будут об этом болтать. Припугни их, пригрози гневом Ульрика, короче, делай, что хочешь, но укороти им языки. Последняя вещь, которая нам сейчас нужна - паника из-за мутанта в городе.

- Мутант, - сказал Штутт голосом пустым, словно эхо. Похоже, сам он не смел даже произнести это слово, пока я не произнес его вслух, подтверждая его худшие страхи Конечность-щупальце? Оно не было отсечено у гигантского осьминога или кракена из Моря Когтей, но и в оствальдской аллее такого не бывало. Главным было то, что слово было произнесено, и теперь Штутту нельзя было позволить вновь повторить его, уже при людях.

- Тут потребуется полное расследование. Вскрытие. Если это, ну, сожжем его по-тихому. Только, ради Ульрика, не надо пускать по городу толки о мутантах. Даже со стражниками будь осторожен. Оставь это знание при себе. Лучше выясни, кем была эта девушка: возраст, рост, одежда, все, только не говори о руке. - Я потер замерзшие руки. - Нам надо доставить тело в храм, а там я уже приступлю к работе. Где этот проклятый фургон?

Наконец повозка подъехала к нам, тело без церемоний забросили внутрь. Золотари, кстати, были не слишком довольны тем, что их работу прервали. Долгое время никто не решался прикоснуться к обрубку. Тогда я увязал щупальце в одеяло и забросил куль за труп, в глубь вонючей повозки, а потом встал так, чтобы можно было вытереть руки о рясу и Штутт не увидел, как я это делаю.

Возница взмахнул хлыстом, старая кляча напрягла последние силы, и телега медленно загромыхала по грязным булыжникам трущоб к простору Парка Морра и храму в его центре. Штутт и я шли позади нее.

- Есть какие-то мысли по поводу того, кем была девушка? - спросил я.

- Если не считать того, что она была… - Штутт перехватил мой взгляд. - Нет. Ничего. Судя по платью, служанка в кабаке, может, девка гулящая, но с такой рукой ей было бы трудно найти работу. Хотя она могла прятать ее с помощью магии. Девчонка могла заманить какого-то мужика в эту аллею, сбросить магию, а он со страху ее взял да прикончил.

- А могло произойти и культовое убийство. Люди говорят, что в городе существует могущественный культ поклонников Хаоса. Мы находим следы жертвоприношений. По большей части, мертвых кошек. - Он содрогнулся. - Если б я знал, что тут начнутся проблемы с Хаосом, давно бы забрал семью и уехал из Мидденхейма. На север. У моего брата имение милях в тридцати к северу Как думаешь, тридцати миль хватит? Ну, чтобы Тьма нас не достала?

Я не ответил. Я был занят своими собственными мыслями, а Штутту, похоже, не особо нужны были ответы - он боялся их.

- Знаешь, мы не должны ждать, когда они нанесут удар. Я считаю, нам надо их выследить и сжечь. И дома их спалить. Дотла. - Он говорил, и в голосе его то и дело проскальзывало нечто, больше всего похожее на предвкушение. - И надо то всего нанять пару охотников на ведьм, чтобы они устроили тут настоящее расследование. Помнишь тех двоих, из Альтдорфа? Так они за три дня нашли и сожгли семнадцать хаосопоклонников. Вот какие люди нам нужны, согласен? Дитер?

Это обращение нарушило мою сосредоточенность. Никто не называл меня Дитером долгое время - все те восемь лет, что я служил в Храме. Я посмотрел на Штутта и молчанием встретил его взгляд. Через мгновение он отвел глаза.

- Борода Ульрика, - пробурчал он. - Ты не тот человек, которым был. Что с тобой сделали в этом храме вурдалаков?

Я мог выдать сотню ответов, но ни один из них не подходил в данный момент, и я не ответил ничего. Молчание - первое, чему учат жрецов Морра Я выучил этот урок превосходно. Между нами повисла безмолвная пустота, но в конце концов Штутт решился заполнить ее.

- Зачем ты это делаешь? - спросил он. - Вот никак я этого не понимаю. Ты же был лучшим купцом в Мидденхейме, я помню. И всяк у тебя мог что угодно купить. Ты же не просто богатым был, ты…

- Я был любим. - Штутт замолк на полуслове, и я продолжил. - Мои жена и сын любили меня. Ты же прекрасно знаешь, что они пропали. Все знают об этом. Их так и не нашли. Я тогда потратил сотни, тысячи крон на их поиски. А торговлю я забросил, и все дела пошли прахом. Так что я все это оставил и ушел в Храм Морра.

- Но почему, Дитер? - Снова это имя. Не мое - уже не мое. - Ты и там не сможешь их найти.

- Я найду, - твердо ответил я. - Рано или поздно их души придут к Морру, и он обнимет их, и тогда я узнаю об этом. Это единственная уверенность, которая у меня осталась. Именно незнание убивало меня.

- Поэтому ты занимаешься всей этой грязью? - продолжал допытываться Штутт. - Смерти при невыясненных обстоятельствах, неопознанные трупы, таинственные убийства? Думаешь, они окажутся там?

- Нет, - ответил я. - Так я просто провожу время. Но я знал, что лгу.

Повозка проехала по земле парка Морра, все еще слишком твердой, чтобы выкапывать в ней могилы, и остановилась снаружи храма. Темная громада здания и голые ветви высоких деревьев вокруг него казались на фоне неба, серого и тяжелого от нерастраченных запасов снега, протянутыми руками, предлагающими закрытый ковчег незримому богу.

Штутт и его ребята отнесли тело вниз, в мой мрачный Факториум, я шел за ними и нес в руках одеяло и его непривлекательное содержимое. Ни следа Гильберта. Но и трупа, которого он готовил к погребению, нет. Хорошо.

Тело девушки лежало на одной из серых гранитных плит, рядом с ней я положил и щупальце, все еще завернутое в одеяло. Одежда трупа пропахла вонью золотарей, но я пока мог различить другой запах, горький и неприятный.

В спокойствии и полутьме она могла сойти за спящую красавицу. Я смотрел на ее безжизненные формы. Кем она была? Почему ее убили так нарочито, так хладнокровно, да при этом злодеяние пытались выдать за что-то иное? Могущественный враг настиг ее? Какая-то другая причина повлекла за собой ее смерть? Может, она больше была важна именно мертвой, чем живой? Рука…

Штутт переступил с ноги на ногу и кашлянул. Я мог понять и почувствовать его беспокойство. Не исключено, что тела на других плитах так на него повлияли.

- Мы уж лучше пойдем, - сказал он.

- Да, - коротко бросил я. Я хотел остаться наедине с телом, чтобы попытаться понять, на ком или на чем лежит вина за убийство девушки. Не то, чтобы я люблю мертвых. Нет. Я просто предпочитаю их живым.

- Нам понадобится официальный доклад, - сказал он. - Если здесь замешаны мутанты, надо будет доложить Графу. Ты сегодня сделаешь вскрытие?

- Нет, сначала мы проводим ритуалы, чтобы упокоить душу.

Нет, не "мы". Ритуалы я буду проводить лично.

- А потом уже вскрытие для ваших отчетов и для успокоения Графа со всей его драгоценной бумажной волокитой. Потом, если не найдем родичей, отправим ее на бедняцкое кладбище.

- Со Скалы Вздохов? - Штутт казался потрясенным. - Но вроде как мутантов следует сжигать? Чтобы очистить их?

- Я разве сказал, что она была мутантом?

- Что?

Я взял щупальце, которое лежало рядом с трупом, и пихнул им в Штутта. На ощупь оно было холодное, сырое и упругое. Штутт отпрянул, как побитая собака.

- Понюхай его, - предложил я.

- Что!

- Понюхай!

Он осторожно принюхался и посмотрел на меня.

- Ну? - спросил я его.

- Это… кислое. И горькое. Как что-то прокисшее.

- Уксус. - Я отложил в сторону нечистую плоть. - Я не знаю, откуда это щупальце взялось, но я точно знаю, что оно не являлось частью кого бы то ни было, убитого сегодня утром. Эта проклятая штука замаринована.

Наконец, Штутт и его люди ушли. На прощание они пообещали попробовать выяснить, кем была девушка Я чуть не попросил их не делать этого. Наихудший способ выяснить обстоятельства любого происшествия, и уж тем более убийства в Оствальде с его узкими улочками и сомнительными заведениями - это когда по домам и тавернам ходят стражники и задают вопросы со всей тонкостью немытого огра. Ну, положим, они и получат какие-то сведения, но лучше от этого не станет. Я все еще хотел выяснить, кем была девушка, но чем больше я об этом думал, тем больше склонялся к мысли, что важна не сама девушка, а ее смерть. Кто-то очень хотел убедить людей, что в Мидденхейм пробрались мутанты, и этот кто-то добился бы своего, если бы расследование попало в руки такого славного доброго парня, как Штутт.

"Он не был плохим человеком, - размышлял я, готовясь к ритуалу. - Мы довольно хорошо знали друг друга в дни, когда я еще не вступил под сень Храма: он был тогда молодым торговцем, который пытался подвизаться в областях, где первенство было за гораздо более старыми династиями прожженных дельцов. Дела у него не шли, но он не сдавался, это я могу за него сказать. А потом семья Спарсам обвинила его в уклонении от уплаты налогов. Частью наказания был месяц службы в городской страже. И было по сему: он нашел свою нишу в Мидденхейме. Штутт стал куда лучшим капитаном стражи, чем купцом. Что, впрочем, не значит, что он стал хорошим капитаном стражи".

Я зажег последнюю из свеч вокруг тела, окропил труп святой водой с соответствующими ритуальными жестами, глубоко вздохнул и начал низкий медленный напев Безымянного Обряда. Я ждал, когда изнутри придет старое чувство. Дух Морра проходил надо мной и сквозь меня, истекал из меня, чтобы объять тело женщины, лежащее передо мной, благословить ее, защитить ее от зла… - И остановился. Что-то сопротивлялось ему.

Энергия Повелителя Смерти замерла во мне, ожидая, когда я направлю ее. Но это было невозможно: чем сильнее я выталкивал ее, чем ближе подходил к телу, тем сильнее меня отбрасывало. Я продолжал петь, вбирая в себя все больше силы Морра и пытаясь распылить ее на тело, но она стекала с трупа, как вода с промасленной кожи. Что-то было не так, что-то шло совершенно неправильно. Но я не собирался сдаваться. Я запел вновь, призывая все свои силы, выталкивая могущество Морра на тело. Неизвестное сопротивление откинуло меня назад. Я не мог его сломить. Непреодолимо.

Одна из свечей прогорела, мигнула и потухла. Она была трех, а то и четырех дюймов высотой, когда я начинал обряд. Прошли часы. Я перестал петь и отпустил божественную силу. Вместе с ней ушли и остатки моих сил. Ноги подгибались, как зеленые веточки, сам я был полностью опустошен. Один среди теней, я смотрел на тело. Факториум был тих, и, кроме моего слабого дыхания, ничто не нарушало безмолвия. Абсолютная тишина и неподвижность, но не спокойствие или умиротворенность. В воздухе висело напряжение, как будто с минуты на минуту ожидалось какое-то событие. Мороз ранней весны и холод камня наконец пробили своими иглами мою одежду, и я затрясся. На мгновение я почувствовал то, что чувствует здесь любой нормальный человек: жуть оттого, что тебя окружают мертвецы. Ужас непонятного.

Я погасил пальцами остальные свечи и поспешил прочь, наверх, в относительное тепло главного строения храма. Как только я покинул Факториум, мой мимолетный страх исчез без следа. Секунду я думал о том, чтобы посетить главный зал и помолиться немного, но вместо этого нырнул в боковой ход, который вел в личные кельи жрецов, прошел по узкому каменному коридору и постучал в дверь комнаты отца Циммермана. Мне было немного не по себе из-за этого, но иногда проблема не оставляет тебе другого выбора, кроме передачи ее вышестоящим людям.

Из комнаты послышался звук шагов, приглушенный голос, а потом дверь приоткрылась, и из нее выскользнул брат Гильберт. Мне на ум пришла кошка, пробирающаяся через узкий лаз… а, может, змея. Он улыбнулся мне своей вкрадчивой улыбочкой и исчез в направлении трапезной. Я толкнул дверь и вошел. Отец Циммерман сидел за письменным столом. Похоже, он сочинял какое-то послание. Его пальцы были покрыты чернильными пятнами, а на полу валялись сломанные перья. Он развернулся ко мне, и я смог увидеть чернила и на его белой бороде.

- Что такое? - спросил он меня. В его голосе звучало явное раздражение; не из-за того, подумал я, что его оторвали от дел. Пожалуй, куда большее значение имел тот факт, что я ему не нравился. Меня это не огорчало. Я ведь тоже был от него не в восторге.

- В Факториуме новый труп, отец.

- Трупы - наше дело, брат. Мог бы уже и заметить это за те годы, что работаешь здесь. - Я подумал о своих словах, сказанных сегодня Гильберту, и послал проклятие талабхеймцу. Он тут, оказывается, наушничает, обвиняет меня в неуважении к мертвым, наверное.

- Я пытался благословить его перед погребением. Благословение не возымело силы. Похоже, что-то сопротивлялось ему, - выпалил я, пока меня не прервали очередным нравоучением.

- Это, должно быть, девчонка-мутант? Ах ты, талабхеймец поганый, чтоб тебя… Дважды будь проклят!

- Да, но она не…

- Ты проводишь слишком много времени среди отбросов и подонков жизни, брат. Это не пристало работнику такого храма, как наш, у которого есть определенное положение в обществе и обязательства перед ним. Ты должен думать о других материях и тратить время только на ту работу, которую я тебе посоветую выполнять.

- Я работаю не на тебя. Я работаю на Морра.

- Может быть, больше счастья тебе доставит работа на него в приходе, где ты будешь сам себе хозяин? Нас тут попросили основать святилище в одном из городов Пустоши, чтобы разобраться с их чумными мертвецами, знаешь ли. Я могу тебя рекомендовать на этот пост.

Он указал рукой на письменный стол. Не оставалось сомнений, что проблемы переводов и администрации занимали весь его ум - ну да он всегда был жалким бумагомаракой, более озабоченным внешним благополучием, чем реальной работой на Морра. Я ненавидел его, но знал, что без извинения не получу того, на что рассчитывал. Я сжал зубы и пошел на попятный.

- Прошу меня извинить. - Выдох. - Но в Факториуме труп, который я не могу очистить и подготовить к погребению. Я не знаю, заколдован он или с ним сделано что-то еще, но я подумал, что ты можешь об этом знать и тебе надо рассказать об этом.

- А еще ты подумал, что я, как более старый, более опытный и более могущественный жрец, мог бы выполнить Обряд Очищения за тебя? Да, ты именно так и подумал.

А что, так оно и было, потому я кивнул - а потом увидел, как меняется выражение его лица и понял, что совершил ошибку. Это был как раз тот ответ, которого он ждал. Он сердито смотрел на меня, и я мог чувствовать его неприязнь. Что ж, я дал повод дать ей волю.

- Значит, ты думал, - прошипел Циммерман, - что старший жрец храма Морра в Мидденхейме располагает свободным временем, чтобы пачкать руки, благословляя труп уличной шлюхи?

- Я не…

- Ты предположил, что я буду возиться с одним из твоих подонков, да еще и с мутантом в придачу? Ты посмел прийти сюда и оскорблять…

Я склонил голову и позволил потоку слов обтекать меня. Ничего такого, чего бы я ни слышал раньше. Антипатия между отцом Альбрехтом Циммерманом и мною была единственной причиной того, что я все еще был второразрядным жрецом после восьми лет службы в храме и вряд ли поднимусь выше. С этим я смирился. Отцу оставалось недолго до той поры, когда его попросят отойти от дел, но бразды правления возьмет в свои руки человек, который действует так же, думает так же и относится ко мне так же, как и Циммерман. Возможно, Гильберт. Да, он недавно в храме, зато в последнее время сделал многое для своего продвижения. Не подмажешь - не поедешь. "Честолюбивый" - это о нем. Так что письмо на столе Циммермана, возможно, было насчет него.

Наконец, лавина слов иссякла, и отец Альбрехт затих. Теперь пришла пора четких распоряжений, так что я навострил уши.

- В наказание я посылаю тебя на Скалу Вздохов, где ты найдешь брата Ральфа, который должен провести погребение. Заменишь его. Потом вернешься сюда и помолишься Святому Генриху. Попроси его, чтобы твои добрые намерения не противоречили здравому смыслу. Молись истово. Молиться будешь до десятого колокола. Все.

Я вышел.

Ночь. Я не спал, лежа на жесткой узкой кровати, и рассматривал узор, который отбрасывал лунный свет на каменную стену через крохотное оконце моей крохотной кельи: жесткая яркость ауры Моррслиба медленно заслонялась более мягким свечением Маннслиба. Тело мое было опустошено из-за этого обряда, который вытянул огромное количество энергии, но я знал, что все равно бы не спал этой ночью. Прежде всего, было слишком холодно для сна, весна там или не весна, и мое единственное одеяло плохо сохраняло тепло. А кроме того, мысли мои были заняты мертвой девушкой.

Кем она была? Откуда она пришла, чтобы найти такую непристойную смерть на задворках Мидденхейма? Связана ее смерть с тем, кем она была, или она просто очутилась не в той таверне, приветливо заговорила не с тем человеком, который перед рассветом привел ее в темную аллею и принялся бить коротким ножом, тщательно выверяя движения лезвия, чтобы раны казались следами безумного нападения. Потом отрезал ей руку, подбросив вместо нее нечто нечеловеческое; а настоящую руку он спрятал - ему понадобилась, наверное, большая сумка, возможно, даже непромокаемая. И скрылся.

Я мог представить себе тип человека, которым он должен был быть, но сейчас он не интересовал меня. Я хотел нарисовать ее.

Она когда-то была красивой. Она, возможно, оказалась слишком красивой предыдущей ночью. То, что осталось от ее лица, не сохранило и следа типичной растрепанности или пристрастия к выпивке уличной бродяжки. Свежая кожа в уголках рта и вокруг глаз хранила следы многочисленных улыбок, и румяна девушка не применяла. Она не была женщиной, пользующейся своей прелестью для заработка. По крайней мере, долго не была.

Что привело ее, северную красу, в Мидденхейм? Северяне были слишком прагматичны и приземлены, чтобы верить в байки о городе на вершине горы, в котором улицы вымощены золотыми слитками. Нет, не мечта о дальних краях и случайной удаче привела ее сюда. Может, она была спутницей купца или путешественника-северянина (хотя едва ли: северяне горой стоят друг за друга, а за границей - тем более). Он бросил ее, когда она начала строить глазки другому мужчине или забеременела - в общем, есть тысяча причин, из-за которых мужчина нарушает обещания, данные женщине.

Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как вся любовь, надежность и спокойствие, которые она считала неотъемлемыми частями своей жизни, оказались пустыми словами? Ее одежда выглядела довольно новой и слишком дорогой для тех женщин, что пьют в "Тонущей Крысе". Так что долго на улице она не жила, это очевидно. Если только не ограбила кого-то совсем недавно. Нет, люди могут скрыть свою натуру в жизни, но смерть раскрывает истинный характер, и я не видел ничего порочного или преступного в ее лице. Она не казалась и прибитой жизнью уличной бродяжкой. Если ей и пришла в голову идея о том, что милая улыбка и юбка с разрезом могут помочь выжить в городе, она еще не успела вполне освоиться с этой мыслью. Во всяком случае, недостаточно для того, чтобы отличить тех, кто может принести ей выгоду, от тех, кто ненавидит ее племя и только и думает, как бы ей навредить.

Кто-то в этом городе должен знать ее, и я хотел благословить ее настоящим именем, когда буду хоронить. Кто-то знал. Например, ее убийца, - а значит, я должен найти его. Никто в "Тонущей Крысе" не сможет вспомнить о событиях прошлой ночи - такое уж это место, и даже страх перед Морром не мог их разговорить.

Тут послышался слабый звук, короткое колебание прошло по зданию. Секунду спустя оно повторилось. Пауза - и третья волна пробежала по храму. Откуда-то из другого конца коридора раздался скрип дерева, затем глухой удар настежь распахнутой двери. Бегущие шаги. Я подумал встать и посмотреть, что там творится, но решил, что я все еще слишком слаб после проваленного ритуала, и остался в постели. Пусть Циммерман разбирается. Если он так дорожит своим статусом главы храма, пусть он возьмет на себя и долю ответственности, положенную его должности. Я вернулся к своим мыслям.

Та рука - рука, ей не принадлежавшая. Все сходится к одному. Есть и более простые способы распространить страх перед Хаосом и мутантами по такому городу, как Мидденхейм, чем подстроенное убийство мутанта в аллее. Тогда почему? Единственная иная причина, до которой я смог додуматься - мертвый мутант всегда вызывает официальное расследование. Много бумажной волокиты. Возможно, продвижение по службе для кого-то из стражников. Может быть, охота на ведьм и пара сожженных старушек. И во все это окажется втянутым храм, потому что мы делаем вскрытие и составляем официальный доклад. А это значит, что труп в первую очередь повезут именно сюда. Ну и что из того? Почему труп высокой светлокожей красавицы-северянки, безымянной, как и я, вместо какой-нибудь местной девочки для удовольствий?

Раздался крик, и я вернулся к реальности - похоже, я задремал. Кто-то с криком пронесся по коридору мимо моей комнаты. Вдалеке послышался треск.

Беда. Я бросился наружу, на ходу надевая рясу. Было темно, я не мог разглядеть никого в слабом свете луны, зато из главного зала храма раздавался шум, и я направился туда. Колеблющийся свет и крики сказали мне, что я иду в правильном направлении. Дверь в коридор была открыта - нет, она была сорвана с петель и лежала на полу. Я перескочил через нее и ввалился в главный зал.

Там шла бойня. По залу словно смерч пронесся. Вечное Пламя погасло, но в тусклом свете ночных светильников на колоннах я увидел трех жрецов. Двое были хоть как-то вооружены - один метлой, другой жреческим жезлом. Они окружали что-то, но не подходили к этому. "Этим" была она.

Это была она. Лицо, которое я представлял себе, лежа у себя в келье, глупо, безжизненно улыбалось. Она выглядела страшнее ада, как и вы выглядели бы, если б вас накануне зверски убили. Ее движения были резкими, отрывистыми, глаза не смотрели, лицо ничего не выражало, и только ужасный оскал приковывал пораженный взор. Единственной рукой она держала верхнюю часть тела брата Рикарда. Остальное лежало в нескольких ярдах от меня. Пока я смотрел на это, она отпустила тело и начала крутить головой из стороны в сторону, словно пытаясь почувствовать что-то неким странным нечеловеческим образом. Это было похоже… Я не знаю, на что это было похоже.

- Не подходить! - крикнул отец Циммерман. Я сомневался, входило ли такое героически-безумное поведение в намерения кого-то из нас. Он принял надлежащее положение и начал песнопение. По звучанию его голоса я понял, что это какой-то обряд, но ни одного слова распознать не мог. Голова мертвой девушки резко повернулась к нему, словно она наконец-то нашла то, что искала. Потом негнущаяся нога медленно шагнула в его направлении.

- Отец! Уходи! - закричал я, отчаянно озираясь в поисках оружия для защиты собственной жизни. Культ Морра никогда не славился богатым арсеналом, и его храмы не были приспособлены для сражений. Труп сделал второй шаг к Циммерману. Он продолжал плести чары уже быстрее, и на его лице явственно читалась паника. Я мог броситься к нему и утащить в безопасное место, но я не стал. Вместо этого я бросился к высокому алтарю, прочь от места борьбы с чудовищем. Там стояла большая чаша, золото ее металла и жидкость, находящаяся в ней, отражали слабый свет лампад. Сзади раздался вопль, пронзительный, словно крик старухи.

Я дотянулся до края чаши и поднял ее двумя руками. Она была тяжелой от жидкости, плескавшейся между низкими стенками сосуда. Развернувшись, я услышал хруст и успел увидеть, как погибает отец Циммерман - его хребет переломился как осенняя веточка. Мертвая женщина разжала объятия, и тело рухнуло на пол в последних судорогах.

Я осторожно шел по мраморным плитам. Жидкость плескалась в чаше, и с каждым шагом немного проливалось на пол. Труп вертел головой, как марионетка, выискивая жертву, пока я подбирался к нему как можно ближе. Два других жреца отошли от нас обоих. До нее пятнадцать футов. Десять. Ее голова повернулась в мою сторону, и иссеченное лицо обнажило зубы в мертвой улыбке.

Я швырнул чашу в нее, содержимое окропило девушку проливным дождем. Не святая вода, а обычное масло, ну, слегка благословленное для утешения скорбящих родственников. Оно с ног до головы облило труп, быстро впитавшись в остатки некогда ярких одежд. Чаша стукнулась краем об пол и со звоном откатилась. Я отскочил назад, схватил светильник и бросил его в промокшую мерзость.

И словно цветок распустился или солнце вышло из-за туч. Храм затопило светом, полыхнувшим от горящей женщины. Она горела ярко, и что-то в ней, похоже, ощущало происходящее, потому что она вдруг начала медленно сбивать пламя рукой. Потом она упала, от ее тела исходило потрескивание и запах жареной плоти.

Два других жреца - Ральф, увидел я, наконец, и Питер - стояли потрясенные и смотрели, как горят труп и храм. На это у меня времени не было; я направился к главному входу и наружу, в жестокую ночную стужу, а мозг не переставая работал, восстанавливая события минувшего дня. Мертвая северянка Отсутствующая рука. Оживленный труп. На ступенях я встретил поднимающегося Гильберта.

- Ты куда? - спросил он.

- Поднять тревогу.

- Я уже поднял. Что это было?

- Оживленный труп. Кто-то контролировал его. Отец мертв.

- Вот как? - Он явно не был удивлен. - Ну что, пойдем обратно?

- Нет. Во-первых, там пожар, во-вторых, я знаю, кто убил девушку.

- Ох, и кто же?

- Некромант. Озлобленный некромант.

Если вы хотите что-то узнать о злобе, вам стоит поговорить с гномом. Меня не очень грела идея сходить к одному определенному гному в это время ночи, и не потому, что я боялся разбудить его - я знал, что он не спит, а потому, что он жил в особой части города. Альтквартир был достаточно неприятным местом днем, а после полуночи он достигал пика несовершенства. Полуголодные воришки самого мелкого пошиба, самые дешевые в Мидденхейме проститутки, самый отчаянный народ во владениях Белого Волка. В центре всего этого стоял "Бретонский Дом".

Освещаемый резким лунным светом, он выглядел столь же запущенным, каким я его запомнил. Старая маленькая таверна с фасадом, покрашенным черной краской, треснувшие стекла в окнах, устойчивый запах вареной капусты, доносящийся из дешевой харчевни наверху Казалось, что таверна закрыта, но я знал, что это не так Подобные заведения никогда не закрываются, если хозяин или завсегдатай обязаны вам чем-либо. За прошедшие годы я провел здесь несколько славных вечеров, получил несколько полезных предупреждений, принял участие в двух схватках. Я надеялся, что нынче ночью последнее не повторится.

Я постучал в дверь, и через несколько секунд в ней приоткрылась щель.

- Кто там?

- Я ищу Альфрика Полуносого.

- Кому он понадобился?

- Скажите… - я задумался. - Скажите ему, что пришел человек, который был Дитером Броссманом.

Дверь закрылась. Я мог представить себе разговор, происходящий сейчас за дверью. Через долгую минуту она растворилась, и показался низкорослый человек, стриженный под горшок: "Заходи".

Я зашел. С этими долгополыми рясами и одеяниями легко можно проделать старинный трюк, известный всем высокородным дамам. Каждому жрецу полезно знать его секрет. Если идти тихо, спокойно и маленькими шажками, со стороны может показаться, если только вы все делаете по уму, что вы вовсе и не идете, а скользите Вкупе с черными рясами жрецов Морра это выглядит довольно жутко. Так что посетители примолкли, когда я вошел, и тишина ложилась на столы подобно покрывалу холодной росы, когда я шел через комнату. Внутри и было-то человек десять - от дешевых хулиганов, хлеставших дешевое пиво, до более респектабельной публики, потреблявшей вино или абсент.

Человек в черной плоской бретонской шапке, сидевший у бара, кивнул мне и приветственно поднял стакан. Его лицо покрывала причудливая сеть трещин и морщин, следов возраста и тяжелой жизни, а глаза были налиты кровью. Я встречал его в былые дни, но не мог припомнить имени. Возможно, у него их было много.

Из отдельной кабинки в дальнем конце комнаты доносились звуки. Никто не смотрел в ту сторону, поэтому я понял, что это именно то место, куда надо мне. Я заскользил туда. Туша Альфрика втиснулась в закуток вместе с одним из его помощников и толстым человеком в богатой одежде, сидящим напротив гнома. Стол со стороны Альфрика был заставлен пустыми кружками, там и тут блестели золотые монеты. Гном взглянул на меня. В его бороде скопилось больше седины, чем я помнил, шрамы вокруг его носа горели огнем - верный признак того, что гном крепко выпил. Но было бы глупо с моей стороны предположить, что гном пьян или неосмотрителен.

- Добрый вечер, брат, - сказал он. - Садись. Как я могу послужить Храму Морра сегодня вечером? Я не сел - вместо этого я начал:

- Альфрик Полуносый из рода Разбивающих Наковальни, я здесь, чтобы восстановить равновесие чести между нашими семьями.

- Да? - Альфрик не выглядел заинтересованным. Я заметил, что толстяк вспотел. Он не был купцом - по крайней мере, не был хорошим купцом. Для рискованных сделок ему не хватало куража. Без задней мысли я начал прикидывать, кем он был и что довело его до того состояния, когда люди обращаются за помощью к Альфрику после второго колокола ночи. Он выглядел обеспокоенным, но это были его заботы. И у меня есть дела, с которыми я должен разобраться.

- Пять лет назад я… ладно, пропустим формальности. Ты должен мне услугу с тех пор, как я сжег того лавочника, которого пристрелил твой внук. Давай сочтемся.

- Так делаю я, так можешь и ты. - Альфрик приложился к кружке. - Ты всегда был нетерпелив. Всегда хотел, чтобы выходило по-твоему. Имя, покрой одежды - все ли это, что изменилось с момента исчезновения твоей семьи? - Я промолчал. - Ты так и не нашел их, да? Ну, если понадобится помощь, ты знаешь, где ее искать.

Я знал, что он пытается уязвить меня своими речами, чтобы показать, как он раздражен вмешательством в его дела. Так что я не стал отвечать на это, а только сказал:

- Храм подвергся нападению сегодня ночью. Кто-то оживил труп и направил его против нас. Похоже, он был послан убивать людей, а не разрушать, но все равно разворочено там много. И отец Циммерман погиб.

Это был уже второй раз, когда я произносил эти слова, но в первый раз я осознал их. Внезапно я почувствовал себя очень усталым. Рядом с купцом было свободное место, и я плюхнулся на скамью.

Альфрик смотрел на меня глазами, блестящими в дрожащем свете лампы как мокрые булыжники.

- Похоже на дело рук некроманта.

- И я так думаю. - Пауза. - Есть кто-то… из названных в городе?

- Я ни об одном не слышал. Значит, скорее всего, никого нет. - Он прервался, чтобы сделать очередной глоток. Его словам я верил: "уши" и "глаза" Альфрика были в Мидденхейме повсюду. Гномы построили этот город, и их туннели до сих пор проникали в каждый его уголок, подобно ходам древоточца в трухлявом дереве. Альфрик и его соглядатаи знали каждый поворот в этих катакомбах; подслушивая и подглядывая, они знали почти обо всем, что происходит в городе. Разрешите представить, лучший осведомитель и самый большой шантажист Мидденхейма - Альфрик Полуносый.

- Тогда кто это мог быть? Может быть, ты знаешь кого-то, у кого есть зуб на храм? - спросил я Альфрика. Альфрик погонял пиво по рту и сглотнул.

- Заткнись. Я думаю о некромантах. - Он медленно набрал полный рот пива и задумчиво его смаковал.

"Некромантия, - думал я. - Если это был некромант, то не надо выяснять, был ли у него зуб на храм. Некроманты и жрецы Морра взаимно ненавидят друг друга лютой ненавистью. И те и другие связаны со смертью, вот только мы видим в ней переход, ступень в долгом процессе, а они рассматривают ее в качестве своего орудия. Мы освобождаем души, они порабощают их темной нечестивой магией. Конечно, они не могут спокойно уживаться с нами. Конечно, любой честолюбивый некромант захочет уничтожить могущество местного храма Морра, и если это потребует смерти жрецов - что ж, как и в нашем случае, трупы - неотъемлемая часть этого занятия. Правда, было что-то загадочное в том, как двигалась девушка, в том, как она искала Циммермана… я, казалось, нащупал путеводную ниточку, но не мог понять, куда она ведет".

Голос Альфрика прервал мои размышления.

- Один из ваших мертвецов, да? Труп из храма?

- Да, и там еще кое-что было…

- Я узнаю, как это произошло, брат, - он выделил последнее слово. - Этот ваш новый жрец, тот, что из Талабхейма…

- Гильберт.

- Гильберт. Он небрежен в работе. Он не делает благословения так, как положено. Слишком спешит. Как ты. Приглядись к нему как-нибудь на Скале Вздохов. Помашет руками, побормочет, и этого достаточно, чтобы обмануть скорбящих родичей. Но попомни мои слова: эти тела падают со скалы без благословения. Слишком беспечно. И опасно, если поблизости есть некромант: недоотпетый мертвец, готовый к оживлению. Значит так, если в городе объявился некромант - а я не говорю, что так оно и есть, заметь это - тебе следует быть осторожным. Некроманты - мерзость. Один из моих предков раз повздорил с некромантом. Быстрые они. Так он мне рассказывал, что коли уж начал он в твою сторону колдовать, считай до пяти. До шести тебе не дойти. На счет шесть ты уже мертв.

Что-то, какая-то идея насчет некромантов и Храма сама собой сформировалась в моей голове и теперь пыталась прорваться сквозь дневную усталость. Я поднялся. Мысли со временем пришли бы в порядок, и уже к утру я бы понял, услышал ли я ответ, который был мне нужен, но долгий путь к храму по холодным ночным улицам поможет сообразить раньше.

- Спасибо, Альфрик. Долг оплачен. Я оставляю тебя с твоими делами.

На какую-то долю секунды он застыл, но покрытое шрамами лицо ничем не выдало его удивления.

- Рад был видеть тебя снова, Дитер, - сказал он и обернулся к своему потному клиенту, не сказав больше ни слова.

Я прошел через таверну и выбрался на улицу. Пошел снег, и я поплотнее завернулся в рясу. Я зашел за угол соседнего с "Бретонским Домом" здания и только тогда понял, что Альфрик назвал меня Дитером, а я так и не спросил у него ничего о мертвой девушке. Короткой вспышкой в мозгу возникло ее горящее лицо с безобразным оскалом. Почему-то меня больше не интересовало, кто она такая.

Скала Вздохов - место, где встречаются противоречия. С ее вершины виден весь Мидденланд аж до самых Срединных Гор: холмы, маленькие поселения, огромный зеленый ковер Драквальда с Талабхеймской дорогой, вьющейся через него. В дни, когда я еще мог ценить красоту, я считал это место самым романтическим и красивым в городе. А теперь подойдите ближе к краю, посмотрите вниз и поглядите на обломки гробов, на спеленутые тела, разбросанные у подножия или застрявшие в сучьях деревьев, на самоубийц, на тела жертв преступлений.

Вы могли бы все это увидеть и сейчас, если бы не так густо валил проклятый снег. Я завернулся в плащ и продолжал наблюдать за утренней погребальной церемонией. Голос Гильберта терялся за снегопадом, но я знал мрачную ритуальную молитву, которой он благословлял тело, так хорошо, что мог уловить мельчайшую ошибку. Пока он не произнес ни одного неверного слога. Вокруг него сгрудились скорбящие по умершему люди, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться и избавиться от печали и страха смерти. Простой сосновый гроб стоял на дрогах на краю скалы. Это было небогатое собрание.

Гильберт слегка повернулся, и я постарался скрыться из его поля зрения. Было жутко холодно, и ветер уже нещадно терзал мои ноги и пальцы, но суетиться было нельзя - это выдало бы мое присутствие. Я стоял безмолвной дрожащей статуей и прислушивался к молитве.

Вот оно.

Он что-то пропустил. Не что-то очевидное, не слово и не строку: просто легкий сбой ритма в распеве. Через две строки он повторился, и почти сразу - еще одно изменение. А затем он пропел целую строфу, которую я не распознал.

Это не был плохо выученный и с горем пополам повторенный урок. Он менял суть заклинания. Я не понимал слов священного стиха - почти никто не понимал, мы просто заучивали их - но я мог сказать, что здесь дело не чисто. Страх медленно пополз по моей спине, и если б не холод, меня наверняка пробил бы пот.

Гильберт произнес последнее благословение, дроги подтолкнули к краю скалы, наклонили, гроб съехал с них и полетел к подножию скалы. Люди отошли от края пропасти еще до того, как снизу донесся звук удара. Они не стали задерживаться - компания быстро разошлась, стремясь, я думаю, поскорее убраться из этого места смерти, дойти до теплых домов и утешать друг друга, выпивая за упокой души. Гильберт немного задержался, и я вышел ему навстречу.

- Рад видеть, брат, - сказал я.

- Привет, брат. Холодно. - Он переминался с ноги на ногу. - У тебя здесь церемония?

- В некотором роде. Но я хочу поговорить с тобой о нападении прошлой ночью.

- Да, неприятное дело. Тебе уже сказали, что после ужина будет собор, который определит действующего главу храма"? - Что-то в его тоне, в его осанке изменилось. Его голос больше не был голосом ученика. Вчера он говорил со мной почтительно, сегодня - надменно. Он замолчал и отвернулся. Я подумал, что он имеет все основания бояться того, что я увижу в его лице, когда он заговорит снова.

- Прошлой ночью ты сказал, что знаешь, кто стоит за нападением. Ты все еще знаешь?

- Прошлой ночью я ошибался, - сказал я.

- Да?

- Да. Я думал, это озлобленный некромант. Это не так: за всем видна рука честолюбивого некроманта. Ты не чувствуешь в себе честолюбия, брат?

- Я чувствую холод, когда холодно. - Что-то новое, испуганно-агрессивное, прозвучало в его голосе. - Почему бы нам не обсудить всего этого где-нибудь в тепле?

- Мне и тут хорошо. Это не займет много времени. У меня к тебе всего четыре вопроса. Во-первых, если ты бегал вчера ночью поднимать тревогу, почему я не видел твоих следов на снегу в парке?

- Я шел другим путем, это очевидно. Второй вопрос?

- Как ты узнал, что девушка убита в сердце?

- Стражник сказал. Дальше?

- Где ты достал щупальце?

Он резко обернулся ко мне, и я уж было решил, что сейчас он начнет колдовать. Я не сделал ничего. На момент он замер, потом опустил руки. Ручаюсь, он был напуган. Напуган, но по-прежнему уверен в своих силах.

- Что ты знаешь? - спросил он.

- Что ты не уйдешь с этой скалы, оставив меня в живых.

Я шагнул навстречу ему и чуть поднял руки, выставив напоказ кисти и запястья. Старый купеческий трюк. Вы выглядите уязвимым, не представляете угрозы. Он не прореагировал, по меньшей мере, не двинулся с места. Это хорошо.

- А кроме этого?

- Ты прибыл сюда полгода назад под видом младшего жреца из Талабхейма. Мы ждали, что оттуда приедет брат Гильберт, так что, думаю, ты убил его и занял его место Шесть месяцев ты способствовал тому, чтобы под Скалой и вокруг города набралось достаточное число трупов без благословения, которые ты позже смог бы оживить своей магией. Вчера же утром ты убил девушку за "Тонущей Крысой", заколдовал ее труп, а потом сделал так, что все приняли бы ее за мутанта, поэтому для расследования ее должны были забрать в Храм. Немудрено, что мой Безымянный Обряд не возымел действия. Ты также убедил Циммермана, что я попусту трачу время, и труп остался лежать в Факториуме без благословения. Потом ты оживил его. Когда я встретил тебя возле храма, ты был там один и управлял мертвой девушкой.

- Значит, ты все это знаешь? - спросил он. Я подошел ближе. Нас разделяло всего несколько футов. За его спиной обрывался в пустоту и вечность край скалы.

- Это, по большей части, предположения, - признался я.

- Так много предположений… для разорившегося купца, все еще одержимого из-за потери семьи. Я впечатлен. - Маска полностью спала с него. Больше он не был Гильбертом. Он никогда не был Гильбертом, разве что в представлении некоторых чересчур доверчивых жрецов. Если бы кто-то из них оказался сейчас рядом с нами, они были бы весьма удивлены сарказмом и надменностью этого человека, который посмел укорять меня моей скорбью.

Но здесь никого не было: Скала Вздохов была пустынна. Только мы и снежные вихри. Он со своим планом и магией и я с воспоминаниями о Филомене, с печалью и гневом, которые он разбудил во мне.

Он снова улыбнулся.

- А теперь скажи мне, брат, зачем жрецу Морра - или даже некроманту - делать то, что ты тут расписывал?

- Затем, - сказал я, даже не пытаясь скрыть желчь в голосе, - что ты слишком честолюбив. Затем, что более влиятельного положения для некроманта, чем пост главы храма Морра, пока не придумано. Тела, которые тебе так нужны, приносятся добрыми гражданами Мидденхейма прямо к твоим дверям. Да ты, наверное, уже прикинул, как прибрать город к рукам, скажем, за пару лет.

- Возможно. - Он стоял уже близко и больше не улыбался. Его холодное жестокое лицо отгораживали только мелькающие хлопья снега, бьющиеся в пространстве между нами. - Твой последний вопрос?

- Я собирался спросить, кем была эта девушка, но это больше не имеет значения.

- Она была молодой. Сильной. Восприимчивой к моей магии. Потенциальный инструмент. А мы похожи, брат, ты и я. Девушка не интересовала меня, пока была живой, да и ты обратил на нее внимание только тогда, когда она погибла. В этом городе столько боли, столько страданий, а ты обращаешь свою заботу только на мертвых. Мы можем работать вместе. Мы можем научиться друг у друга многому. И у меня есть применение твоим талантам. Что ты скажешь? Присоединяйся ко мне. Пойдем в храм, и я расскажу тебе об этой девчонке.

- Я сказал, что это стало неважно. - Но его предположение смутило меня. Мы похожи? Во мне есть зерно некромантии? И тут он начал колдовать. Все встало на свои места. Он читал заклинание высоким голосом и очень быстро. Я внезапно оказался перед лицом преждевременной кончины.

Альфрик говорил, досчитать до пяти. Пять секунд, чтобы выжить.

Один. Я сделал два шага вперед.

Два. Я оказался перед ним и выхватил кинжал из-под плаща.

Три. Я вогнал кинжал глубоко в живот некроманта. Кровь хлынула мне на руку, обжигая замерзшие пальцы. Я поднял голову, и наши взгляды встретились. В его глазах я читал ужас.

Четыре. Прошла долгая секунда. Он не оборвал заклинания.

Пять. Я провернул кинжал в ране, пальцы скользили по крови, но я своего добился. Гильберт закричал от боли. Формула не была завершена, и заклинание разрушилось. Он остановился на мгновение, а потом бросился на меня. Покрытая снегом земля выскользнула из-под ног, и мы рухнули.

Он упал прямо на меня, схватив за горло. Я пытался вывернуться, но он прижал меня к земле. Он истекал кровью, но был больше и сильнее меня. Он явно собрался забрать меня с собой к праотцам.

Его пальцы нашли мою шею и начали сворачивать ее. Я уткнулся лицом в снег, глаза и ноздри забились белым холодом. Я чувствовал тепло его крови на моем животе и рукоятку кинжала, упершуюся мне в печень. Мой мозг туманили боль и тьма.

Я чувствовал, что умираю. В моей голове возникали образы, лица. Лицо умирающего Циммермана, перекошенное агонией. Разорванный надвое брат Рикард. Штутт. Моя жена Филомена и сын Карл, улыбающиеся мне, выглядящие так, как в последнее утро, когда я их видел. Изуродованное лицо мертвой северянки, чье имя и историю я никогда уже не узнаю.

Нет. Моя работа здесь еще не завершена. Я должен работать на Морра.

- Что-то вплеснуло последние ресурсы силы в мои усталые конечности. Руки нашли кисти, сомкнувшиеся на моей шее, и разорвали захват. Я оттолкнул некроманта от себя, и он покатился прочь по белизне погребальной площадки.

Я покатился сам вслед за ним. Он сгорбился на коленях, пытаясь подняться на ноги и вцепившись одной рукой в рукоять моего кинжала. Я врезался в некроманта, почувствовал, как он отлетел в сторону и заскользил, а потом он ухватил меня за плащ и потянул на себя. Сперва я не понял, в чем дело, а потом ощутил весь его вес и внезапно осознал ужасную правду - мы боролись на краю скалы, и теперь он висел над пропастью.

Я не знал, хотел некромант выбраться или уволочь за собой меня, но это не имело значения. Я скользил к краю скалы по снегу, пытаясь нашарить руками и ногами хоть какую-то зацепку. Все, что было на площадке - мягкий холодный снег. Я двигался навстречу смерти.

Моя левая рука, наконец, нащупала небольшую трещину в поверхности скалы, и я ухватился за нес из последних сил. Я уже мог без труда заглянуть за край площадки, с которой мы должны были упасть. Подо мной висел Гильберт - человек, которого я называл Гильбертом. На одну руку он намотал мой плащ, второй отчаянно хватался за отвесный камень скалы. Ветер трепал его одежды, закручивая длинные полы вокруг тела Гильберта. Под нами была бушующая снежная бездна, и в ней терялось все остальное.

Гильберт поднял голову и взглянул на меня. Его глаза тускло мерцали, как бездонные древние колодцы. Даже сейчас я не мог ничего в них прочесть. Лицо было белее льда. Кровь все еще струилась из его раны, подхватываемая ветром и смешиваемая со снегом.

- Вытащи меня. - В голосе слышалась слабость.

- Нет. - Гораздо больше мне хотелось ударить его по руке, чтобы он навсегда пропал в безумном снегопаде, но я не мог рисковать.

- Вытащи меня, и я отведу тебя к жене и сыну.

- Ты лжешь, - сказал я, и тут раздался громкий треск. Это порвался мои плащ. Некромант качнулся, продержался еще мгновение на еще целой кромке ткани, а потом и эта полоса оборвалась.

Его тело ушло вниз, растворяясь в пелене снега, и исчезло в белизне. Не было ни крика, ни звука удара. Возможно, я просто не услышал их за толщей снега.

Некоторое время я лежал без движения. Кровь стучала в виски, а руки судорожно хватались за все, что попадалось под руку. Камни и снег холодили лицо. Это напомнило мне, что я жив.

Наконец, я оттолкнул свое тело на ярд от края и медленно поднялся. Кровь еще была видна, но белые хлопья постепенно заваливали красные лужи и полосы, отпечатки ног и следы борьбы.

Ребра болели. Я осмотрелся. Никого по-прежнему не было. Нет следов, нет доказательств, нет свидетелей, нет осложнений. Я прошептал благодарение Морру.

На мгновение я вновь увидел лицо Гильберта, почувствовал его вес, удерживаемый мной над бездной, услышал его последние слова. Он ничего не знал. Не мог он ничего знать.

Он сказал бы что угодно, чтобы спасти свою шкуру. Он солгал. Должен был солгать.

Его дух теперь в руках Морра. Даже некроманты должны, в конце концов, обрести мир с богом Смерти. До меня вдруг дошло, что, хотя я и думал о нем, как о Гильберте, я не знал его настоящего имени.

Я повернулся и пошел в храм. Теперь, когда Гильберт мертв, его заклинание должно утратить силу, и я смогу благословить мертвую девушку. Я произнесу заупокойное слово и за его душу, и если кто-нибудь спросит, чем я занимался сегодня, я отвечу, что упокоил с миром две неприкаянные души.

Я задумался, смогу ли я когда-либо впредь сделать то же самое для себя.

 

Всем добычам добыча

Невидимка вот уже год провел в городе, и он праздновал эту триумфальную дату. У него до сих пор не было работы - даже намека на работу, и его скудные запасы наличности снова подходили к концу. Но к наступлению ночи он собирался плотно поужинать и принять на грудь пару кружек пива, никак не меньше.

Когда-то его называли Дохляком, в те времена, когда были люди, знавшие его и разговаривавшие с ним, еще до города. Теперь он был никем. Но он был счастлив.

Запах города выжег его ноздри и глотку в первый же день их знакомства, и некоторое время этот чад валил его с ног, но постепенно он свыкся с городским воздухом. Ему доставляло особое удовольствие то, что он ни разу не чихнул и не начал задыхаться за все время, что жил в городе.

На свежем, чистом воздухе провинциальной округи он весь год страдал от того, что из носа постоянно текло, что глаза извергали потоки слез, что чих не отставал от него, что он задыхался от астмы в любое время года. Так он и получил свое имя. Он был Дохляком.

Теперь он находил забавную сторону во всех тех годах, он провел, дыша чистым воздухом деревни. Он благословлял смрадный чад города, в котором он чувствовал себя все лучше и лучше, зима стояла на дворе или пекло летнее солнце. Его старое прозвище теперь было не больше чем шуткой, понятной ему одному - если даже он найдет когда-нибудь человека, который поинтересуется его именем Он прожил в городе год. Никто не заговорил с ним. Никто не заметил его. Никто, казалось, не видел его.

Погода стояла холодная, промозглая, на улице было темно, и вся эта обстановка нагоняла тоску. Если не брать в расчет зиму, начало весны было, несомненно, худшим временем в году.

Круца звучно высморкался в прекрасный льняной носовой платок, который он минутой раньше вытащил из кармана у одного местного господина. Теперь, конечно, платок не продашь, но в это время года ему всегда требовалось что-нибудь, чтобы справиться с насморком. Его другая работа могла с лихвой покрыть потерю стоимости одного платка.

Круца не мог сказать, что очень любит работу. Он был в отвратительном настроении, когда выходил под косой моросящий дождик и ветер, который норовил не облететь человека, а продуть его насквозь. Но завтра был его день, а ему еще надо было выполнить норму. С этим заданием он справился бы уже давно, если бы не нашел нового и очень уступчивого скупщика краденого и не решился продать парочку своих лучших трофеев на сторону. Пока до хозяина не дошли слухи.

- Ветер, проклятый ветер, - бормотал Круца себе под нос, выходя из Альтквартира и направляя свои стопы к Большому парку Даже в такой день, как сегодня, там будут люди, пытающиеся что-то продать, а это значит, что рядом будут и люди с полными кошельками. И потом, если не думать о теплой маленькой таверне, где тебе подадут кружку эля, а еще лучше - бокал горячего пунша, то рынок предоставлял своим гостям лучшую защиту от непогоды, чем любое другое место в Мидденхейме. Надежные навесы над прилавками почти соприкасались над переходами рынка, защищая людей от дождей и ветров так же хорошо, как и товары

Круца некоторое время послонялся вокруг да около, прогуливаясь между рядами, и не торопился хватать все, что попадется под руку. Тщательный выбор жертвы помогает уменьшить число целей, а в долгом дневном маршруте это означает лишний час, который Круца со спокойной совестью проведет в таверне.

Дохляк последовал за старым карманником на рынок в Большом парке Парень любил рынок. Он обычно крал только то, что ему необходимо (в том числе и деньги), но получал большое наслаждение, обирая рыночные лотки, чтобы заполнить свою кладовку и сделать заброшенную развалину, которую он называл домом, как можно уютнее.

За первый год в городе невидимка успешно стянул немало кухонной утвари, постельного белья и прочих предметов домашнего обихода, чтобы создать теплое гостеприимное гнездышко, хотя ни один гость там пока не побывал, и Дохляк наслаждался уютом в одиночестве. Ловкость рук позволила ему заиметь полный гардероб одежды на все случаи жизни, а со временем он умудрился натаскать в свое убежище целую коллекцию маленьких зеркал, одно даже в позолоченной оправе. Он любил зеркала - вот они и стояли или висели по всей единственной комнате, в которой жил парень

Сегодня же Дохляку нужны были деньги. Кушать-то нужно, а поскольку его кладовая (в это время года ею служил наружный подоконник) была совсем пуста, он решил отпраздновать годовщину своего пребывания в городе с шиком и поужинать в одной из лучших таверн Он, может, даже найдет себе девушку, а это наверняка обойдется недешево.

Дохляк не выпускал свою цель из виду. Он обычно выбирал карманников постарше, хотя на собственном опыте Убедился, что два-три старика еще были не менее зоркими и быстроногими, чем он сам. Но этот старикан не выглядел опасным, к тому же один глаз у него был закрыт повязкой. Дохляк подобрался поближе к пожилому вору, не чувствуя нужды красться или прятаться. Он наблюдал за тем, как движется его цель.

Дохляк с интересом наблюдал, как мошенник извлек маленькие золотые солнечные часы из кармана какого-то дворецкого, своего ровесника, закупающего еду. "Плохо, - подумал Дохляк. - Кому нужны еще одни часы? В следующий раз".

Он последовал за вором чуть дальше по короткому мощеному склону и обогнул небольшую тележку, из которой продавали крепкие напитки. Проскальзывая мимо нее, Дохляк прикарманил одну бутылочку - так, для полного счастья. В конце концов, у него праздник или что?

Следующей жертвой старого вора стала толстая женщина средних лет. Она стояла, что-то выговаривая мужчине, стоящему возле нее, наверняка своему мужу-подкаблучнику, которого она не только бранила, но и некогда наградила рогами Сцена семейной драмы на мгновение зачаровала Дохляка; он подумал, что, хотя лучшие годы этой огромной, как баржа, дамочки и миновали, она все еще была очень женственной.

"Да, думаю, сегодня девчонка мне не помешает", - сказал Дохляк самому себе, проходя мимо женщины и старика и приподняв шапку перед ним, перед нею или, может, перед обоими. Впрочем, никто из них все равно не заметил Дохляка, но он и не ожидал этого. Сдвинув шапку на затылок, он смотрел, как опытный карманник извлекает маленький кошель из-за пояса женщины. Это произошло за один миг, и никто ничего не заметил. Кошель выглядел достаточно тяжелым для того, чтобы удовлетворить все потребности Дохляка. Он помедлил у прилавка, подхватил два бруска грубого мыла и тут же опустил их в карман, пока владелец отвернулся от него, а затем двинулся за стариком дальше.

Круца стоял у прилавка, наматывая на палец шелковую женскую шаль, когда увидел старого Штрауса. В свое время этот карманник был лучшим, он заслужил себе право работать в Мидденхейме, так сказать, сольно. После двадцати лет выполнения прихотей Короля Дна и воспитания трех

поколений мошенников и воров Штраус вышел в отставку. Он навещал рынок раз в пару дней или около того, просто чтоб не потерять форму, сохранить ловкость рук, - и при этом он всегда выбирал самые скучные дни и самые старые цели.

Круца не был удивлен тем, что встретил его сегодня, и приветствовал его со всем радушием, которое смог собрать в своем продрогшем теле. Покрасневший нос говорил за хозяина все, что он думает по поводу такой погоды.

- Какая встреча, мастер, - позвал он почти ослепшего старого вора, когда тот поравнялся с Круцей.

- Это ты, Круца, малыш? - обернулся старик, растягивая беззубый рот от уха до уха. - Как у тебя дела?

- Слишком холодно, слишком сыро, норма не выполнена. - Круца старался, чтобы все это прозвучало как шутка. Не вышло.

- Да, вы, щенки молодые, не умеете получать удовольствия от работы, - сказал Штраус. - Все еще отдаешь хозяину его фунт мяса, правда? Ничего, еще каких-то пятнадцать лет да пара сотен рекрутов - и он снимет тебя с крючка. Возможно. - Старик смеялся.

- Если он или я проживем так долго, - мрачно заметил Круца.

Дохляк смотрел на старика, в кармане которого лежали чужие деньги. Тот остановился поговорить с каким-то высоким широкоплечим парнем, который отрешенно разглядывал женскую одежду. Странное занятие для такого сильного, уверенно выглядящего мужчины.

"Вот теперь твой черед, сынок - Дохлячок", - подумал он, сосредоточился и начал подходить ближе.

"И о чем это старикан говорит?" - подумал Дохляк, запуская два длинных проворных пальца в боковой карман плаща, свисавшего с плеч мошенника. Он шел прочь медленно и очень спокойно, когда услышал, как освященный временем и традицией клич "Держи вора!" раздался было над рынком - и тут же прекратился.

Круца, изумленный столь наглой выходкой, хотел закричать и остановить молодого выскочку, который ограбил его старого друга. Но поскольку изначально кошель принадлежал кому-то другому, Круца понял, что ничего хорошего из его затеи не выйдет, поэтому слова "Держи вора!" вышли полузадушенными и вряд ли прозвучали достаточно громко, чтобы быть услышанными даже Штраусом.

- Я поймаю его! - сказал Круца старику твердо, но спокойно, и двинулся прочь предположительно в том же направлении, что и парень в шапке. Круца удивлялся, что не может вспомнить, как выглядел этот воришка - ну, светловолосый подросток, и все. Круца всегда гордился своей памятью на лица: он никогда не забывал лицо жертвы, лицо собрата по цеху и уж тем паче - лицо врага. А с этим парнем было что-то странное. Круца вдруг понял, что ему нельзя спускать глаз с молодого подонка: исчезни он в толпе на мгновение - и Круца может уже не узнать его.

Дохляк вышел из парка через северо-восточные ворота, карабкаясь по крутым склонам и лестницам к северной части Альтквартира. Он обосновался в заброшенном строении на крайнем севере этого квартала, где жизнь была суровой, но все же не такой скверной, как дальше к югу, в центре района. Он наткнулся на это место, тогда еще просто нагромождение балок и стропил, остатков черепицы и гнилых чердачных досок, однажды ночью, несколько дней спустя после прихода в город. Тогда было так же холодно и сыро, как сейчас, и ему надо было срочно найти кров.

Дохляку хватило нескольких дней, проведенных в городе, чтобы основательно изучить его весь - а ведь как многие коренные мидденхеймцы не знают ничего, кроме улиц и подворотен своего квартала, даром что в городе живут! Найти место для постоянного ночлега было труднее, но и с этой задачей он справился.

Дохляк обосновался в старом разваливающемся доме, на самой верхотуре, на третьем этаже; единственное окно выходило на узкий двор и слепые задние стены других домов, так что уединение парню было гарантировано. Парадный вход в дом был заколочен, но сбоку имелось небольшое подвальное окошко, которое служило удобным лазом для Дохляка, и никто не видел, как и когда он приходит или уходит. Комната, которую облюбовал парень, была так же изолирована и одинока, как и он сам, но она его устраивала. Дохляк не имел ни малейшего желания пользоваться другими комнатами дома, которые, конечно, должны были существовать, но в которые он никогда не входил.

У воров есть своя честь - даже у мидденхеймских воров. Так что даже если бы Круце пришлось потратить целый рабочий день, чтобы выследить наглого мошенника, ограбившего почтенного Штрауса, он сделал бы это.

Круца осторожно следовал за самоуверенным молодым карманником от самого Большого Парка и чуть позже увидел, как тот влезает в подвальное окно высокого и узкого разваливающегося здания. Двумя минутами позже, когда стук шагов по деревянной лестнице смолк, Круца нырнул головой вперед в тесное оконце и огляделся. Свежие следы на пыльном полу сразу же бросались в глаза. Он поднялся через три пролета расшатанной, скрипучей лестницы, следя за прерывистыми отпечатками в пыли. Он не спешил - двигался бесшумно и осторожно, не желая извещать молодого головореза о своем приходе раньше времени.

Через пять минут Круца беспечно стоял в дверном проеме плохо освещенной, заваленной вещами комнатушки и наблюдал, как худощавый мальчишка снимает шапку и плащ, совершенно не замечая Круцу. Взрослый вор легонько провел большим пальцем по лезвию своего короткого меча, проверяя его на остроту.

Он смотрел, как маленький тощий пацан достает из потайных карманов мыло, какую-то бутылку, кошелек, украденный Штраусом и у Штрауса. Круца осмотрел комнату. Да, тут было на что поглядеть! Пол устилал толстый слой ковров и тряпья. На низкий топчан были навалены цветастые одеяла, подушки и покрывала. Чистая одежда и неношеная обувь были собраны в одном углу, наполовину отделенном от остального пространства комнаты изящной ширмой из светлого дерева, явно иностранной работы. На низеньком овальном столике красовались глубокий кубок и изысканный кувшин с восточным орнаментом, а рядом на крюке висел большой кусок грубой толстой материи. А еще здесь были зеркала. Круца не думал, что когда-либо сталкивался с таким количеством зеркал в одной комнате, да и в комнате начинающего вора он никогда не сталкивался с такой роскошью. Если не обращать внимания на зеркала, с уверенностью можно было сказать, что молодой вор был один. Не считая незваного гостя.

Круца хотел застать парня врасплох. Он хотел, чтобы молодой воришка повернулся и увидел застывшего в дверях Круцу - желательно в тот момент, когда он проводит пальцем по мечу. Но парень упорно не хотел замечать пришельца, хотя Круца уже давно стоял в расслабленно-угрожающей позе и не раз повторил свой коронный жест. Круца начинал чувствовать себя глупо из-за этой наигранной угрозы.

В конце концов, ему наскучило смотреть на достопримечательности комнаты, и Круца почувствовал острое желание усесться на эти заманчиво мягкие покрывала. Но тут у него засвербило в носу, и Круца понял, что знакомство приближается. Выбора у него не оставалось, и он поднял меч, изготовясь для нападения Сопли буйным потоком рванулись из носа, Круца оглушительно чихнул и влетел в комнату с большим напором, чем планировал, и при этом его рука все еще направляла меч в спину воришки.

Парень, стоявший посреди комнаты спиной к двери, внезапно схватился за грудь и упал на колени.

Круца решил было, что убил своего противника, даже не взмахнув мечом, и осторожно вошел, чтобы оценить ситуацию. Малый был бледен, как смерть, вокруг серых глаз залегли темные круги страха. Круца увидел, что парень еще совсем пацаненок, и почти пожалел его. Не стоило убивать его вот так - никто не должен умирать, не зная, за что. Он заткнул меч за пояс так, чтобы его было легко достать, встал на колено рядом с Дохляком и поднял его.

- Давай тут без обмороков, малявка. Я не собираюсь тащить тебя на топчан. Мне проще тебя тут прямо и убить.

- Ты и так меня до полусмерти напугал, - ответил бледный дрожащий подросток.

- Это я всего лишь чихнул, - сказал Круца, - а представь, что бы с тобой было, если б я тебя мечом… Так что скажи спасибо.

Дохляк шлепнулся на покрывало. Круца стоял над ним, уперев руки в бока, наклонившись так, что он мог глядеть парню прямо в лицо.

- А теперь слушай сюда, - начал Круца, красноречивым жестом положив руку на яблоко меча. - С чего это ты решил обворовать старого Штрауса? В этом городе воры должны уважать друг друга! Тебе что, твой вожак никогда не рассказывал о законах чести?

- Штраус? Вожак? Ты о чем говоришь? Я об этом и понятия не имею.

- Штраус, - терпеливо объяснил Круца, - это имя человека, которого ты обокрал сегодня на рынке.

- Но он же вор, - сказал Дохляк, утверждая, не спрашивая. В его голосе была странная интонация, словно он не привык говорить. - Ты не можешь обокрасть вора, если то, что ты берешь, не принадлежит ему.

- Так, а лавочники на рынке? Ты же и этих обокрал.

- Еще как! - сказал Дохляк. - Если человек имеет больше мыла или выпивки, чем может сам потребить или продать, это тоже не воровство. Я никогда ничего не беру с полупустых прилавков или там, где много покупателей.

Круца посмотрел на него с насмешкой.

- Твой вожак тебя хоть чему-то учил?

- Какой вожак? - с невинным видом спросил Дохляк.

- Да Ульрик меня побери! Ты знаешь, какой! - Круца постепенно начал заводиться. - Человек, на которого ты работаешь. Кому ты сдаешь добычу.

- Ну, тогда вожака у меня нет, - ответил Дохляк.

- Подожди… а кому ты тогда сбываешь краденое добро? Кто твой скупщик?

Дохляк замотал головой, словно уличный вор вдруг заговорил по-бретонски.

- Выпить не желаешь? - вдруг спросил он.

- Чего?

- Выпить. У меня сегодня праздник. А ты, если хочешь знать, мой первый гость в этом доме. Так что все правильно.

Круца моргнул. Он что-то пропустил? Нет, парень определенно был… чудным.

- Ты не ответил. Кому ты продаешь товар? - повторил вопрос Круца, медленно и с расстановкой.

- Никому, - сказал Дохляк, поднимаясь, - Да я и не продаю ничего. Я беру то, что мне надо, и изредка то, что хочу. Зачем мне продавать кому-то что бы то ни было?

Круца не знал, смеяться или плакать над этим одиноким, потерявшимся парнем с такими странными, наивными рассуждениями. В нем не было ничего безнравственного, в нем не было ничего запоминающегося, в нем почти не было ничего настоящего. Он делал то, что делал, вот и все.

Но тогда как, удивился Круца, он столь хорошо постиг секреты искусства без наставника? Должно быть, у парня дар. Он просто прирожденный вор. Лицо Круцы озарила внезапная улыбка. Его осенило.

- Пожалуй, я выпью с тобой, - сказал Круца, снял руку с меча и сел.

- Вот и славно, потому что, как я и сказал, у меня сегодня праздник, - сказал Дохляк, выбрал два довольно изящных, хотя и непарных, бокала и взял бутылку грушевого бренди, которую освободил сегодня днем из рук корыстолюбивого торговца.

Дохляк так обрадовался тому, что у него есть собеседник, что болтал без умолку довольно долго. Но Круца не перебивал его. Он должен был расположить парня к себе. Кроме того, бренди согрело его, и комната показалась чрезвычайно уютной. Дохляк поднялся, не прекращая говорить, и зажег лампу как раз перед наступлением темноты. В ее мягком свете, согревавшем и освещающем комнату, жилище

Дохляка показалось Круце еще более диковинным, чем в тот момент, когда он ее увидел впервые.

- Я прибыл сюда ровно год назад, день в день, - говорил Дохляк, - чтобы вступить в права наследования или хотя бы быть признанным моим прославленным родителем. Мне стукнуло двадцать, и я покинул леса, отправился в город, в мой истинный дом. Видишь ли, когда я родился, моя мать жила здесь. Она была самой прекрасной артисткой своего времени, она выступала на подмостках всех величайших театров всех самых больших городов. Раз в год она приезжала в Мидденхейм с выступлениями, а в последнее посещение она встретила моего отца и влюбилась в него. Он был молод и, разумеется, пылок, он влюбился в мою мать с первого взгляда! Да и кто бы тогда не влюбился? Но его семья, благородная и знаменитая, не оценила его поведение. Родичи отца имели наглость пытаться подкупить мать дешевыми побрякушками и пустыми обещаниями, не говоря уже о деньгах. Естественно, она отказалась от всех посулов и осталась в городе, чтобы выносить и родить меня. После родов отец признал бы меня сыном и наследником, и все было бы замечательно. План был хорош, но ты же знаешь - люди редко получают то, что ожидают. Мать умерла. Умерла ужасной смертью. Через три дня после моего рождения она умерла от потери крови. Тогда я покинул город. Естественно, не сам. Старая нянька, работавшая у моего деда, унесла меня в лес. Ей заплатили, чтобы она убила меня там, но у нее духу не хватило, сам понимаешь. Мы стали жить в лесу вдвоем, а потом к нам присоединилась ее сестра. Благодаря этим славным женщинам я никогда ни в чем не нуждался. Теперь они обе умерли, и я думаю, что они были ведьмами, потому как они же ничего не умели, а все имели. Мы ни свиней не растили, ни хлеба не сеяли, ни сада не возделывали, а всегда были с мясом, лепешками и овощами…

Круца пропускал историю мимо ушей. Он начинал думать, что и парень, и его история - часть причудливого бредового сна, порожденного жестокой лихорадкой.

- Вот… Я повзрослел, и перед смертью моя "тетка" - а ей Уже за семьдесят было, на смертном одре-то - рассказала мне все. Я похоронил няньку и ее сестру - обе в один и тот же день померли, на одной кровати даже - и пошел в город, оставив лес, который был моим домом, сколько я себя помнил. Вот в основном и все. Имя моего отца я не упоминаю, конечно, пока он меня не признал официально, так сказать, но я могу тебе сказать, что он правит большим городом, живет в громадном дворце и не в миллионе миль отсюда. Знаешь, в ясную ночь я могу видеть кровли его палат из моего окна.

Голова Круцы плыла от того количества славного крепкого бренди, которое он в себя влил за вечер, но он ни секунды не сомневался, что слушал всего лишь сказку, в крайнем случае, с несколькими словами правды. Ему это было безразлично. Он хотел, чтобы парень расслабился и поверил ему.

Круца ушел поздно. Памятуя о том, что ему надо выполнить норму, он стянул маленькое позолоченное зеркальце, спрятав его под куртку.

- Да ладно, - сказал Дохляк, заметив кражу, - бери. Ты берешь ее у вора, значит, это ничья вещь. Забирай.

Круца почувствовал вину в первый раз с тех пор, как был ребенком.

- Эй, а как тебя зовут? - спросил он.

- А, нет у меня имени, - добродушно ответил парень, - я ведь незаконнорожденный и все такое. И мама не прожила достаточно долго, чтобы дать мне имя. Когда я стал достаточно взрослым, и возникла нужда в имени, тетка стала звать меня Дохляком. Можешь звать меня так.

- Лады. Мое имя Круца.

- Забавно. Я думал, тебя будут звать Сопляк. - Он рассмеялся грубой шутке. - Нет, ты слышал? Дохляк и Сопляк! Вот умора!

Круца моргнул, выдавил улыбку, бросил: "Увидимся" и ушел.

Самородок, вот кто этот парень. У него дар в пальцах, в походке, в полнейшей безвестности. Это редкость. В Мидденхейме было полным-полно воров, среди них много хороших (в том числе и Круца), но прирожденных воров была всего горстка. Если парень подтвердит, что он на самом деле тот, за кого его принял Круца, тогда священной обязанностью для Круцы станет завербовать малого к Королю Дна.

"А может, я приберегу его для себя, - думал Круца. Эта мысль прочно засела в его уме. - Как тогда легко было бы выполнить норму, скинуть Короля со своей шеи, начать работать серьезно, по своему усмотрению".

Но завербовать парня в любом случае представлялось задачей не из легких. У него в голове оказался целый свод совершенно безумных правил и понятий о том, у кого и что можно воровать. Он не видел смысла в краже ради перепродажи добычи по меньшей цене. Он воровал, чтобы жить.

Но он был хорош, и Круце невыносимо больно было видеть пропадающим впустую такой талант.

Он выждал два дня, а на следующее утро притаился в сонной аллее рядом с домом, где жил Дохляк, и дождался момента, когда парень выбрался из своих развалин. Круца вышел из тени, делая вид, что не меньше Дохляка удивлен якобы случайной встрече.

- А, снова ты, - сказал Круца.

Лицо парня осветилось радостью. "Он так не привык к тому, что с ним заговаривают", - подумал Круца с сочувствием. С каплей сочувствия, не более; в сердце Круцы не было много места для чего-то, не связанного с делом.

- Куда собрался?

- На работу, - сказал Круца, шмыгнув носом. День снова выдался холодный и пасмурный.

- Меня возьмешь? - спросил Дохляк.

Вот так начинаются игры. Все просто.

Они вдвоем спустились к Большому Парку. Круца горбился от холода и жался под навесы, спасаясь от ветра и Дождя. Дохляк павлином шел по парку, выставив хилую грудь колесом и глубоко дыша холодным сырым воздухом. Казалось, здесь он как рыба в воде. Круца подвел его к прилавку, заваленному всякой мелочевкой для работ по дому, и они начали наблюдать за одной дамой, которая в сопровождении лакея разглядывала штуки сукна в соседней лавке. Круца чуть не задохнулся, увидев, как Дохляк подцепил связку лучины и полдюжины сальных свечей с прилавка и сунул их к себе в куртку. Но никто больше этого не заметил.

"Самородок, слава Ульрику". Круца улыбнулся. Он кивнул своему наглому спутнику.

- На что спорим, что ты не сможешь вытащить кошелек у мадам?

- У которой? - спросил Дохляк, оглядываясь по сторонам.

- Вон у той, - ответил Круца, - с надутым лакеем в коротком сером плаще.

- Не вопрос, - улыбка перекосила лицо Дохляка и он пошел на дело. Он легким шагом миновал богатую даму и стянул кошелек, даже не дотронувшись до нее. Круца стоял всего в нескольких футах от них, восхищенный скоростью и мастерством, с которыми Дохляк проделал задуманное. Он уже приготовился выступить вперед и внести в обстановку чуточку смятения, чтобы прикрыть Дохляка, если его поймают. Это казалось неизбежным, учитывая стоящего на страже лакея.

Но ничего не произошло. Дохляк обошел вокруг соседней лавки и встал за Круцей.

- Славно, славно… - урчал довольный Круца, пока они отходили от места событий. - Где он?

- Где кто? - вопросом на вопрос ответил Дохляк. А глаза такие честные-честные…

- Кошелек, болван, - спокойно сказал Круца. - Сколько в нем было?

- Понятия не имею, но он был достаточно тяжелый. Сам смотри, если тебе так интересно. Он у тебя в кармане камзола.

Выпучив глаза, Круца посмотрел на Дохляка и полез в карман. Двумя пальцами он вытащил давешний кошелек. Его челюсть отвисла так быстро и так низко, что он чуть не заработал вывих. Он, вор со стажем, один из лучших - и ничего не почувствовал. Парень был просто волшебником. Невидимкой.

А Дохляку, похоже, нравилась игра. Он был готов пойти на все, принять любой вызов. День шел своим чередом, и Круцу все больше занимал вопрос - есть ли предел возможностям этого мальчишки? Что еще этот молодой, зеленый, необученный карманник может сделать? Малыш сделает для него что угодно и принесет все, что Круца пожелает, если предварять заказ словами "Спорим, тебе слабо… ". Круца любовался своим золотым будущим.

Дохляк украл им перекусить у лавочника прямо во время разговора с ним. Круца и Дохляк сидели на пустой тележке за суконными рядами и жевали свежую колбасу, время от времени запуская руку в глиняный горшочек с огурцами. У каждого в руке было по небольшой буханке хорошего хлеба. Высокая статная фигура Круцы громоздилась рядом с маленьким Дохляком. Круца был цветущим малым двадцати четырех лет от роду. Всего на несколько лет старше соседа по тележке. И все равно, рядом с Круцей Дохляк казался ребенком из голодающей трущобной семьи.

Настроение Круцы значительно улучшилось. Стоило выйти на холод и морось, чтобы увидеть Дохляка за работой, особенно если учесть, что Дохляк работает на него.

За день парень вытащил двое часов из внутренних карманов модных господ, одежда которых казалась полностью непроницаемой, и совершил третий подвиг, сняв едва видимое ожерелье с шеи пожилой дамы, застегивавшей плащ под самым горлом. Потом они стали работать вместе и облегчили одного молодого хлыща на семь предметов. Сначала он споткнулся, и если бы не два "любезных" молодых человека, ему не избежать было недостойного падения в грязное месиво прохода. Отряхивая пострадавшего, Дохляк очистил три внешних кармана и два внутренних, а потом еще и прихватил короткий кинжал из-за голенища сапога жертвы. Он был просто чудом.

Когда наступил вечер, Круца и Дохляк отправились в "Тонущую Крысу" в Оствальде. Круца открыл дверь, и они ввалились с грязной улицы с ее длинными тенями в таверну. Карманы набиты, день прошел не зря, и есть монеты на пиво и славный ужин.

Несколько приятелей и коллег Круцы стояли у маленького бара, и он представил Дохляка всем присутствующим, но это имя не задержалось ни у кого в памяти, а скоро о Дохляке и думать забыли. Дохляк счел их всех хорошими ребятами, за исключением, пожалуй, того малого с прилизанными волосами, Аркадия, который показался грубоватым Оставшись без занятия, Дохляк вдруг поймал себя на мысли, что было бы, если бы он остался последним, лучшим другом Круцы.

Скоро появилась выпивка, и еда была забыта, поскольку Круца начал обмениваться с друзьями байками и сведениями. В разговорах постоянно упоминался какой-то "Вожак", иногда они называли его "Мужиком", а порой - "Королем". На него жаловались, его проклинали и всячески показывали свою ненависть к нему.

Чуть позже началась драка. Сперва все было вполне нормально, и кулаки останавливались в воздухе, просто обозначая удары, но вот кто-то ударил, не сдерживаясь, раз, другой, кто-то выхватил кинжал - и воцарился хаос. Дохляк понятия не имел, из-за чего дрались эти люди, но не стал выяснять, а просто сполз со стула, втиснулся между бочками, которые поддерживали трактирную стойку, обхватил руками колени и не вылезал оттуда, наблюдая за дракой

Круца с воодушевлением рванулся в гущу рукопашной. Нет ничего лучше для завершения хорошего вечера, чем славная потасовка. Наконец, сражение было остановлено, когда владелец таверны начал помахивать дубинкой с видом третейского судьи, который сейчас наведет порядок, и прокричал, что уже достаточно дел наворочено и морд набито, так что он вызывает стражу. Четверо зажимали резаные раны, у одного была откушена мочка уха. Остальные отделались порезанной одеждой и синяками на лицах и телах от ударов кулаками или рукоятями оружия, которым нет лучшего применения, чем хорошенько врезать противнику в ближнем бою, где не развернешься с клинком.

Дохляк поразился тому, что все они пребывали в добром здравии, когда их выбрасывали из таверны, а они дружно проклинали хозяина, как прежде проклинали Короля Дна.

Неделю спустя Круца и Дохляк шли извилистым путем домой, в комнату Дохляка. Это место было более уютным и уединенным, чем логово Круцы, и он уже начал принимать маленькую комнату на третьем этаже за свою. Дохляк никогда не чувствовал себя более счастливым. У него, наконец, была компания.

Они повернули на восток, срезали путь через Винд и поднялись в южную часть Альтквартира Оттуда они повернули на север к разваливающемуся зданию, в котором теперь жили вдвоем. Эта была еще та прогулка, и Круца решил, что самое время для лишнего глотка эля. Одинокий бледный огонек снаружи "Дерзкой Красотки" светил ему, как маяк кораблю, и он уже совсем было вошел в неряшливую таверну с капустным запахом, разящим наповал каждого, кто появлялся на пороге ее единственной залы, когда Дохляк остановил его, схватив за руку.

- Я видел таких раньше, - начал Дохляк, указывая на закрытую тачку, которую мрачный человек в длинном суконном плаще катил по улице. - Что это?

- Покойник, - просто сказал Круца. - Никому больше заботы нет, кроме как жрецам Морра.

- Они подбирают трупы на улицах? Куда они их отвозят?

- Ну, этот, к примеру, наверняка полетит кувырком со Скалы Вздохов до самого ее подножия и приземлится куда более разбитый, чем сейчас.

- Слушай, а вот старый жрец, который заботился о людях у нас, ну, давно, в лесу, всегда приходил к ним домой, когда они умирали. Тела никогда не трогали с места, и если труп бездомного находили в поле, его там же и хоронили. Что, здесь люди не хоронят своих друзей на их земле?

- Ну ты скажешь! - фыркнул Круца, поднимая руки и раскидывая их в жесте, охватывающем весь город. - На какой земле? Да, богачей хоронят в Парке Морра, но и там они лежат друг на дружке по пять-шесть человек под одной плитой. Остальных упокаивают, сбрасывая со скалы. Жрецы только запечатывают их тела и благословляют их, ну, и почти ко всем, кроме самых бедных и одиноких, приходят скорбящие или плакальщики. Но у этого города нет жалости к мертвым. Он разбирается со своими делами, а жрецы Морра делают свою работу.

- А что с их имуществом? - Нынче ночью Дохляк был полон вопросов, а Круца был только на три четверти полон элем.

- Они жрецы - ну какое у них имущество… - - Да не жрецы! - перебил Дохляк. - Мертвые!

Круца толкнул дверь таверны и вошел, затягивая за собой Дохляка.

- Ты сегодня какой-то слишком кровожадный, по-моему. Пойдем выпьем и положим конец всем этим покойницким разговорам.

Но разговоры о мертвецах не закончились. Беседа продолжилась позже этой же ночью, когда Круца уселся на топчан в комнате Дохляка, а сам хозяин валялся на груде подушек, сваленных на полу. Теперь Круца был под завязку залит пивом и более терпим к вопросам Дохляка - до разумных пределов.

- Вот люди умирают, - начал Дохляк, - и куда деваются их вещи?

- Я не знаю, - ответил Круца. - Кого-то грабят, прежде чем тело успевает остыть. Тех, кто тихо умирает в кругу семьи, освобождают от всего имущества любимые родственнички.

- А остальные?

- Остальные? Я думаю, жрецы Морра собирают их имущество и раздают его плакальщикам. А если некому отдать, наверное, это добро оседает в сундуках Храма, а то и V самого Графа. Или следует говорить "у твоего прославленного родителя"? - вдруг сказал Круца и, расхохотавшись, вскочил с топчана и высунулся в окно. Отсмеявшись, вернулся на место и тут же заснул, захрапев прерывистым пьяным храпом, прежде чем Дохляк успел задать ему очередной вопрос.

Утром, как ни странно, Круца смог вспомнить достаточно из вчерашних разговоров, чтобы предупредить Дохляка.

- Если ты задумал грабить мертвецов, подумай еще раз! - твердо сказал он. - Мертвых уважают все, кроме самых отъявленных подонков, человеческих отбросов, которые наживаются на разорении могил. Проклятые извращенцы, в них нет ничего человеческого. Они одиноки, потому что недостойны дружбы.

- Конечно, - сказал Дохляк.

- Недостойны дружбы, Дохляк, - повторил Круца. - Если я хоть краем уха услышу, что ты ограбил хоть один труп, ты для меня больше не существуешь! Я уверен, ты не очень хочешь этого.

Дохляк уставился в пол.

- Ну, понимаешь, все равно же труп ничем владеть не может… - начал он, но тут Круцу прорвало.

- Недостойны дружбы, Дохляк! - процедил он сквозь сжатые зубы, держа щуплого парня за отвороты куртки так, что тому пришлось подняться на цыпочки. - Недостойны!

Круца продолжал работать, и его управление талантом Дохляка обеспечивало ему процветание. Это был замечательный месяц. Два-три раза в неделю пройтись вдвоем по рынку и другим частям города, где собираются толпы, а к вечеру их можно найти за столом в какой-нибудь таверне. Однажды Круца затащил Дохляка в "Приют Странника", но юнцу там не понравилось, и они быстро ушли.

- Я видал медведей, когда жил в лесу с теткой, - объяснил Дохляк. - Это были довольно дикие и безвредные твари - конечно, если ты уважаешь их.

Круца покачал головой. Парень точно был не от мира сего.

Дохляк пообещал Круце, что не будет грабить мертвых, хотя и не понимал, как это вообще можно называть воровством, тем более - самым мерзким из всех преступлений.

Он и не собирался обирать трупы, в чем его заподозрил Круца, но его просто приворожили тележки и дроги, катящиеся по Мидденхейму со своим мертвым грузом. Иногда труп сопровождал солидный мужчина в храмовой рясе, успокаивая осиротевших родичей, задавая вопросы или склонившись над дрогами. Порою дроги везли люди в длинных коричневых рясах, иногда по двое, чаще - поодиночке. Иной раз он видел, как труп, взваленный на первую попавшуюся под руку тачку, везет стражник, а однажды Дохляку довелось увидеть, как тело вез Белый Волк-Храмовник, сказочно великолепный в своих доспехах.

Дохляк стал ценителем хорошей погребальной церемонии. Он побывал и на больших похоронах в Парке Морра, и на обычных - на Скале Вздохов. Никто не возражал против его присутствия там. На самом деле, его просто никогда не замечали - кроме одного раза.

Он взобрался на Скалу где-то через две недели после беседы с Круцей и смотрел, как одинокий священник проводит церемонию. Жрец стоял над грубым дощатым гробом, совершая положенные ритуалы и читая молитву, которая была уже знакома Дохляку. Он не ожидал ничего особенного и почти собрался развернуться и уйти обратно в город, когда произошла странная вещь.

Жрец остановился и заговорил с ним. Кратко, сочувствуя его утрате, говоря какие-то слова о том, что тело будет покоиться в мире.

Дохляк не слышал слов. Это был второй человек, по собственному почину заговоривший с ним, с тех пор как парень прибыл в город год назад. Первым был Круца.

- Мертвецы Мидденхейма, - начал Дохляк издалека как-то ночью по пути в очередное злачное место, - ведь не всегда увозятся жрецами, правда?

_ Да, не все, - сказал Круца. - После того, как Храм Морра сгорел, им не хватает рук, чтобы просто погребать трупы, не то чтобы собирать их по всему городу.

- Я видел, они восстанавливают храм. Значит, кто-то другой может забирать тела?

- Есть тут люди в таких длинных серых плащах. Я не знаю, что это за ребята, но жрецы пользуются их услугами, чтобы они доставляли им тела. Еще жрецам помогают стражники и прочие парни, которым можно доверить это дело.

- Вроде того Волка, которого я видел? - задал риторический вопрос Дохляк. - Ты раньше говорил, что тела доставляются в храм, Парк Морра и на Скалу Вздохов. А есть другие места?

- Какие другие места? - спросил Круца. - Куда их еще везти? - Он уже терял терпение, Дохляк чувствовал это и не стал доводить своего наставника до белого каления. Но "другое место" было.

На следующее утро Круца спал на топчане, причудливо скрючившись, и стонал во сне с перепоя, потому и не заметил, как смылся Дохляк, а если и заметил, то не придал этому значения. Паренек поднялся спозаранку и помчался в город искать тележки с мертвыми. Он стал одержим трупами и местами их упокоения - если Круца не мог сказать ему, где находится "другое место", он отыщет его сам.

Дохляк быстро обнаружил свою первую цель: старик умер ночью - может быть, не своей смертью, как-никак, в Альтквартире жил, а может, и просто в своей постели. Его тело несли от места, где он умер, до ближайшей точки, куда смогла подъехать тележка - через двор и вниз по короткой аллее. Потом его взгромоздили на узкую доску его убогого катафалка, и стражник, только что сменившийся с ночной вахты, покатил мертвеца прочь. Плотный, немолодой стражник был раздосадован тем, что ему дали это задание, когда дома его ждали завтрак и постель, поэтому с телом он обращался не лучше, чем с мешком зерна. Дохляк следовал за ним до тех пор, пока не убедился, что стражник везет труп в направлении храма, а не в "другое место". Тогда он отпустил эту тележку и стал искать новый труп.

Выйдя из Альтквартира и следуя по кольцу Гартен-Ринга вдоль восточной окраины парка, Дохляк заметил движение по ту сторону стены. Карманник оказался неосторожен, и ограбленный напал на него. Вор, напомнивший Дохляку Круцу своими ростом, плечами и стилем одежды, выиграл схватку, выхватив из сапога нож. Теперь женщина оплакивала крепкого, статного мужчину лет тридцати, который решил в этот день не становиться жертвой грабежа и теперь лежал в грязи, став жертвой убийства.

Дохляк стоял близко и видел, как сперва подошли стражники, потом появился жрец Морра. Прошло около получаса, прежде чем двое приставов отправились с телом с места происшествия, и скоро Дохляку стало понятно, что и этот труп отправляется в Храм Морра.

Был почти полдень, и Дохляк уже собирался отложить охоту за трупами до следующего раза, как вдруг человек в коричневом плаще пересек ему дорогу. За ним катилась длинная - в человеческий рост - тележка на двух больших колесах. Второй человек, одетый точно так же, шел за своим коллегой сзади тележки, сжимая ручки некоего подобия носилок. Дохляк решил, что он попытает счастья еще раз: вдруг эти мужики повезут труп в "другое место"?

Дохляк преследовал тележку без особой надежды на успех - он уже дважды сегодня пережил разочарование. Поэтому его обрадовало, когда тележка свернула сначала на запад, затем - на север. Дохляк был в этой части города раньше, знал ее широкие улицы и большие дома. В это утро он оделся опрятно, и никто не мог бы с первого взгляда сказать, к какому сословию принадлежит этот молодой человек. Так он мог беспрепятственно ходить по всему городу, не опасаясь стражников, которым доставляла особое наслаждение процедура вышвыривания бродяг и беспризорников из благополучных районов города. Поверх своего аккуратного костюма Дохляк накинул потрепанную накидку для спокойного путешествия через бедняцкие кварталы. Сейчас он сбросил накидку, поскольку люди в коричневом повернули налево, к Храму Шаллайи. Дохляк слышал, как внутри хором распевают молитвы приютские сироты под нестройные приступы кашля и крики боли из находящегося поблизости лазарета. Он был там однажды, когда поранил руку. К счастью, ему хватило денег, чтобы оплатить лечение. Лекарь тогда ни разу не заговорил с Дохляком и не взглянул на него, осматривая, очищая и перевязывая рану.

Сейчас Дохляк шел по Нордгартену, кварталу купцов и знатных господ. Он не прятался в тенях, не крался по подворотням, а расправил плечи и размашисто шагал по широкой мостовой, не выпуская из виду свою цель. Навстречу ему попадались посыльные, приказчики, направлявшиеся за инструкциями, но местные жители предпочитали тепло и уют своих богатых домов холоду и промозглости улицы.

Возбуждение росло в Дохляке. Неужели он обнаружит нечто, о чем не знает Круца? Как было бы здорово узнать что-то новое о мертвых и их добре. Или о "другом месте".

Впереди Дохляк увидел дом. Он был выше и уже тех, что окружали его, и это придавало ему внушительности. Дохляк не знал, чем могло бы быть это здание, но оно разительно отличалось от своих соседей. Может, это небольшой храм? У него была высокая, стройная башня с узкими окнами и вычурной винтовой лестницей, которая поднималась плавными волнами к маленькому куполу на верхушке. Под основанием лестницы шел ряд бойниц. Вторая, круглая башня пристраивалась сбоку к основному зданию, ее ширина едва ли позволила бы разойтись двум воинам, но у нее был собственный купол и множество необычных бойниц вместо окон.

Дохляк поравнялся с "коричневыми плащами", когда они пытались пронести носилки через узкую, хоть и двойную дверь здания, выходящую на аллею. Здесь было темнее, и с улицы дверь видно не было. Стоя с одной стороны двери, слегка на виду у людей в плащах, - но они не давали себе труда заметить его - Дохляк протянул руку и приподнял просмоленную парусину, которой была накрыта тележка. Двое продолжали бороться с носилками, которые были почти такой же ширины, что и дверь, и он поднял покров еще выше.

На первый взгляд Дохляку показалось, что в тележке нет тела. Второй, более долгий и пристальный взгляд подтвердил это впечатление. В тележке были свалены всевозможные предметы, многие из которых Дохляк видел впервые в жизни. Он, правда, подозревал, что какие-то из этих штук, например, стеклянные сосуды странной формы, можно найти в алхимических мастерских. Были там и узнаваемые вещи, а поскольку трупа в тележке не было и обещание, данное Круце, в данном случае не действовало, Дохляк протянул руку к ближайшему блестящему металлическому предмету под парусиной. Он вытащил предмет и спрятал под камзол, затем вышел из-за двери, приподнял шапку, приветствуя "плащей", которые все никак не могли его увидеть, и отправился восвояси, к Храму Шаллайи, где он оставил свою накидку.

Забрав ее, Дохляк захотел немедленно броситься домой и поставить скептичного Круцу перед фактами, которые он обнаружил. Но было кое-что еще, что надо было сделать прежде всего.

Дохляк вернулся в Большой парк через юго-западные ворота и двинулся к лавкам травников и аптекарей, которые стояли все вместе, отгороженные от остального мира с одной стороны складами, а с другой - восточной стеной парка. Торговля в этой части парка была вялая, но Дохляк не встретил трудностей при сборе тех материалов, которые ему понадобились. Скоро он уже направлялся домой. В его карманах обосновались: маленькая ароматическая свеча из пчелиного воска; два пучка трав; пара необработанных кристаллов, добытых из разных пород камня. Он не был уверен, чем являлись некоторые вещи под той парусиной, но несколько своевременно принятых мер предосторожности не повредят.

- Круца! - позвал Дохляк, еще не добежав до третьего лестничного пролета, и понесся вверх через две ступеньки.

- Круца?

Карманник сидел на краю топчана в одной рубашке, подол которой был натянут на колени. Голову он обхватил руками, и ему оставалось накрениться вперед совсем немного, чтобы он смог сжать ее коленями. Голова, видимо, была необычайно тяжелой после вчерашнего пива.

- Тихо! - воскликнул Круца и содрогнулся от звука своего голоса.

Дохляку хотелось засмеяться, но вместо этого он прошел к маленькой ячеистой коробочке, стоявшей в углу - некогда там хранилось позолоченное зеркало. Он приподнял крышку и выудил оттуда щепотку сушеных трав. Затем он снял постоянно подогреваемый котелок с огня и заварил кружку чая из листьев и стеблей неизвестных Круце растений. Дохляк протянул кружку похмельному вору, тот поморщился от запаха настоя, но выпил.

Дохляк оставил Круцу в покое на полчаса, но тот на удивление быстро очухался и тут же почувствовал чудовищный голод, который Дохляк утолил холодным мясом, соленьями и хлебом.

- Теперь тебе лучше, - сказал воодушевленный Дохляк, - и у меня для тебя что-то есть.

Он поднял добычу, украденную им из тележки, вытащив ее из-под камзола за застежку и покручивая ее в воздухе перед глазами Круцы.

Поистине великолепная штука - и Дохляк, и Круца смотрели на него неотрывно, словно завороженные. Это была цепь из крупных плоских квадратов, соединенных между собой по углам толстыми золотыми звеньями Каждый квадрат цепи был похож на искусно сделанную поясную пряжку, на каждой пластине изображена новая сцена или другой мотив орнамента. В центре цепи, достаточно длинной, чтобы висеть на плечах взрослого и крепкого мужчины, находилась более крупная пластина, чем остальные.

- Похоже на должностную цепь, которую Граф надевает по праздникам, - проговорил осипшим голосом Круца

- Он пытается пожрать самого себя, - сказал завороженный Дохляк

Орнамент главной пластины изображал огромного дракона или змея, который образовывал вечный круг, пожирая собственный хвост. Каждая чешуйка его непробиваемого тела была выгравирована в золоте, а глаза выточены из слоновой кости.

- Это великолепно! - выдохнул Круца.

- Тогда бери, - сказал Дохляк, протягивая цепь Круце

- Когда устанешь от всего этого, она, возможно, поможет тебе с нормой.

- Норма! - Круца закричал и подскочил с топчана, словно огонь, когда-то давно разожженный под нею, наконец-то пробился сквозь толщу ложа и ожег тылы незадачливого вора.

- Сегодня мой день, а я норму не выполнил! Кровь Сигмара! - он схватил тяжелую цепь и бросил себе за пазуху, натянул штаны, вскочил в сапоги, схватил короткую кожаную куртку и вихрем вылетел из комнаты, схватив по дороге полотняную суму с остальной добычей и хлопнув дверью на прощание.

- Проклятая штуковина! - в сердцах воскликнул Круца, врываясь обратно в комнату, не обращая внимания на встревоженного Дохляка. Он швырнул цепь на топчан. - Он не хотел иметь с ней дела. Мужик, который продает все и заключает любые сделки, даже не дотрагивается до нее… короче, я не вытянул норму.

- О, я…

- Нет, ты бы знал, как он меня наказал за эту недостачу! _ хрипло от переживаний и вчерашней выпивки вещал Круца. - Забирай свою цепочку, пусть она принесет тебе удачу.

Дохляк думал, что Круца уйдет, но вместо того, чтобы направиться к двери, Круца плюхнулся на топчан. Дохляк еще не осознал за весь прошедший месяц, как сильно стал зависеть от него Круца С каждым днем связь становилась все прочнее. Опытный карманник все чаще использовал таланты молодого невидимки, чтобы заработать на жизнь их странного дуэта, а сам оставался в стороне. За этот месяц из-за сытой жизни и недостатка практики собственные воровские навыки Круцы заметно ухудшились. Он валялся на топчане, рассматривая пластины оказавшейся неприемлемой добычи, пытаясь разглядеть и понять рисунки, выгравированные и вырезанные на них.

- Ладно, а где ты это взял? Это, должно быть, меченая вещица или очень важная, что хозяин так резко отбросил ее. Да и лицо у него было странное. Я вот думаю, что квоту мне удвоили не иначе как из-за этой штуки Я Вожака, видать, оскорбил, когда предложил ему клятую цепь!

- Я достал ее в "другом месте", - произнес Дохляк без интереса в голосе. Он размышлял, как сможет помочь Круче преодолеть последствия этого ложного шага.

- В каком другом месте? - спросил Круца, но через миг он все понял. - Да будь ты проклят самим Ульриком, если стянул ее с трупа!

- Нет! Что ты! - воскликнул Дохляк, пятясь от Круцы. Ему не хотелось еще раз встречаться с коротким мечом у своей глотки. - В этом все дело! На тележке, которая ехала в "другое место", не было трупа.

- Хватит говорить загадками, малыш, - Круца пребывал в мрачном и разгневанном настроении, он чувствовал побитым.

- Короче, я увязался за покойницкой повозкой… ой, да просто за крытой тележкой на самом-то деле. В любом случае я проводил ее прямо до "другого места", помнишь, мы говорили о таком? О месте, куда люди в плащах увозят людей, минуя Храм Морра. Только они вообще не увозят тела. Я смог поднять полог тележки, так там было полно всякой всячины, и эта штука, - Дохляк указал на цепь, - среди горы других вещей. Я ее подцепил, но, клянусь, не грабил я никакой труп. Не было его там!

- Контрабандисты, - тихо сказал Круца.

- Что?

- Должно быть, это контрабандисты. Одеты как жрецы Морра, поэтому спокойно могут развозить товар по всему Мидденхейму. Единственные люди, которых никогда не останавливают ни стражники, ни горожане, - это мертвые. И те, кто их везет.

Наконец, сообразив, что ему рассказал напарник, Круца вскочил с топчана и сцапал Дохляка за руку.

- Веди меня туда. Сейчас же!

Дохляк еле убедил Круцу умыться, побриться и почистить одежду, прежде чем отправляться в Нордгартен, который Круца посещал весьма редко. Да, добыча там была богатая, но и риск большой. Стража набрасывалась на человека быстрее, чем альтквартирские крысы на дохлую собаку, если подозревала малейшее несоответствие человека этому месту.

Круца был не слишком уверен в себе, когда шел по широким, извилистым улицам лучших кварталов Мидденхейма, и неосознанно перенял у Дохляка его широкий шаг и чуть ли не военную выправку, когда они проходили Храм Шаллайи. Сироты все голосили.

Дохляк не таясь подошел к странному зданию-башне и провел Круцу вокруг него в прилегающую аллею. Он собирался войти, не испытывая сомнений, но Круца был более осторожен.

- Надо бы осмотреться сперва, - предложил он. - Здесь могут и люди быть. Те контрабандисты в плащах, которых ты видел.

Но самого Круцу так и подмывало ворваться внутрь. Он чувствовал запах наживы. Такой наживы, от которой Король Дна не откажется. Один быстрый налет с его бесшумным напарником в связке может уменьшить рабочую неделю на несколько дней, и столько же дней они смогут провести в блаженном безделье.

Они вышли из аллеи, вернулись на главную улицу и двинулись к высокой, стройной и извилистой башне, которая стояла с другой стороны здания. Башня была окутана сумраком и тенью, и в этом полумраке Круца почувствовал себя гораздо увереннее. Не требовалось много усилий, чтобы найти приземистую дверь внутрь башни под линией незастекленных узких окон. Низкая, черная дверь странно пахла смолой.

Дохляк открыл дверь, а Круца набрал полную грудь воздуха, прежде чем нырнуть вслед за парнем. Они стояли на маленьком пятачке пола, который обозначал первый этаж, и рассматривали сверху донизу винтовую лестницу. Если смотреть прямо вверх, через ось лестницы были видны лучи света, пробивающиеся через западные окна. Если смотреть вниз, не было видно ничего.

- Вниз, - прошипел Круца, отворачиваясь от верхних освещенных этажей. В отличие от Дохляка, Круца был невидим только в темноте. Дохляк радостно побежал вниз по лестнице, оглядываясь на старшего товарища, который делал каждый шаг осторожно и неспешно, опасаясь произвести лишний шум. Только сейчас Круца понял, что Дохляк столь же бесшумен, сколь и невидим. Осторожные шаги Круцы все-таки издавали глухой стук, а шаги чуть не бегущего Дохляка казались по сравнению с этим звуком шепотом.

- Вперед смотри, - шикнул на Дохляка Круца. Он действительно боялся, что парень со всего маху влетит в какие-нибудь неприятности. Вытаскивай его оттуда потом… А то и вовсе убьют обоих, и никто не узнает, где могилка двух невезучих воров. Они спустились на один пролет, потом еще на один. Дохляк смотрел, куда они идут, Круца осматривал то, что оставалось сверху - так, на всякий случай.

На втором подземном этаже Дохляк оказался на чуть более просторной площадке, с которой уходили всего лишь две-три низкие ступеньки; насколько он мог видеть, уводили они в никуда. Они дошли до самого низа. Тридцать секунд спустя к Дохляку присоединился Круца, чуть не столкнув его с последних ступеней, поскольку все еще продолжал следить за тем, что происходит - или не происходит - сзади.

Света по-прежнему не было. Слегка пахло прокисшим молоком - Круца этого не чувствовал, но Дохляк считал несколько странным появление такого запаха на уровне двух этажей под землей. Воздух был неподвижен, слегка холодил, и если ступени были влажными, то пол подвала был идеально сухим, более того, на нем лежал слой пыли.

Дохляк удержал Круцу от падения, полез в карман и достал свечу. Запылавший фитилек наполнил воздух тонким пряным ароматом и осветил небольшое пространство вокруг друзей, распугав тени по старому подземелью.

Подвал походил на круглый зал, и Дохляк медленно пошел по кругу, переходя от одной сводчатой арки к другой. У каждой он останавливался, осматривая столбы, образовывавшие проход, и шел дальше, поворачивая и не пересекая центр. Круца стоял у лестницы, каждые несколько секунд смотря наверх, словно у него был нервный тик.

- Это только первый зал, - сделал заключение Дохляк, - а за этими арками есть другие помещения.

Он расстегнул две верхние пуговицы камзола и вытащил пузатый мешочек с перетянутой шнуром горловиной. Он достал оттуда нечто, чего Круца не разглядел со своей сторожевой позиции.

- Ты чего там делаешь? - спросил тот перед очередным судорожным движением головы в сторону лестницы.

- Да все в порядке, - ответил Дохляк, снова начав хождение по кругу арок, теперь уже медленнее. - Тут какой-то чудак нацарапал письмена на всех входах. Ну, я думаю, моя деревенская магия эти закорючки переборет.

- Письмена! - вскричал Круца так громко, как только посмел, то есть голос его не вышел за пределы хриплого шепота. - Магия! Это все начинает выводить меня из себя! Сначала трупы, потом драгоценности, которые не берет последний скупщик, а теперь еще и письмена!

То, что совсем недавно казалось отличной идеей, теперь перестало выглядеть привлекательно.

- Что ты делаешь? Какая там еще "деревенская магия"? - пытался дозваться Дохляка Круца, а тот начал обметать опоры арок пучком каких-то веточек и листьев, освещая каждый знак по очереди свечой и приговаривая что-то напоминающее Круце старые стихи.

- Ты знаешь, некоторые вещи - я говорю о травах, о паутине, о заячьем помете и всем прочем - это превосходное сырье для простой деревенской магии, да и некоторые ваши, городские диковины тоже бывают неплохи. А эти письмена - самые простые, - сказал Дохляк, когда переходил к следующей опоре.

"Есть ли предел причудам этого парня, - подумал Круца, - или его действительно воспитали ведьмы?" Здесь, внизу, подробности той полузабытой истории казались куда более правдоподобными.

Начало становиться светлее, поскольку Дохляк входил в каждую открытую боковую комнату, зажигал там светильник и переходил к следующей арке.

Почему-то Круце уже не было холодно, да и сильного страха он больше не чувствовал. Когда Дохляк дошел до четвертой арки, Круца, поднимая пыль, направился к нему, чтобы своими глазами увидеть то, как малыш применяет эту Деревенскую магию.

Дохляк услышал его, повернулся и увидел то, чего не увидел Круца.

Высокий здоровый карманник обычно ходил широкими шагами, но сейчас он был осторожен и еле передвигал ноги. В любой другой ситуации Круца перешагнул бы через вещь, лежащую на полу. Сейчас же он ступил прямо в нее.

- ННННЕЕЕЕЕ!… - начал кричать Дохляк, но было поздно.

Круца поднял голову, услышав крик; он стоял в клубах поднявшейся пыли, глядя на широко раскрытый в вопле рот парнишки и чувствуя напряжение в его теле.

"Будь я проклят", - очень спокойно подумал он.

Свеча Дохляка и мягкое свечение масляных ламп померкли среди яркого белого света. Еще больше света полилось из боковых комнат, и на мгновение Круце почудилось, будто знаки на опорах арок вертятся и танцуют. Круца не мог пошевелиться или сказать что-либо, а застывшее лицо Дохляка, так и не подавшего предупреждающий окрик до конца, было проникнуто странным выражением, в котором угадывался ужас. Казалось, этот миг будет длиться вечно.

"Не дай ему закончиться", - подумал Круца, зная, чю так не будет.

- ЕЕЕТ! - закончился крик Дохляка. Восемь высоких фигур в серых плащах вышли из восьми арок. Человек в четвертой слева арке, прямо за спиной Дохляка, поднял руки. Круца видел сухие бледные запястья и кисти с узловатыми пальцами и длинными ногтями. Лица под капюшоном видно не было. Дохляк осторожно отступил в сторону и встал напротив одной из колонн, разделяющих арки, но человек продолжал идти. Прямо к Круце.

Круце захотелось убежать. Очень сильно захотелось. Но он не мог.

Он посмотрел на Дохляка. Тот, казалось, пожимал плечами.

Он посмотрел на ноги.

В первый раз Круца увидел, на что наступил: это были остатки искусной песчаной картины - крест-накрест лежащие линии черной сажи и завитки лазурного и пурпурного песка. Круца не понимал, что это за штука. Он понял только одно - это ловушка, в которую он попался.

"И что они медлят?" Круца снова посмотрел на Дохляка и увидел, как что-то летит от него в центр зала.

Круца поймал и открыл мешочек, который Дохляк швырнул ему. Увидев содержимое посылки, он разочарованно выронил мешочек на песок. Незажжённая ароматическая свеча и пучок сухих листьев и побегов выпали к его ногам.

Круца положил руку на меч, сжал рукоятку и выхватил его, подняв над головой. Потом он взялся за рукоять двумя руками и встал в боевую стойку: ноги на ширине плеч, слегка согнуты в коленях, прямо перед человеком в плаще, который все еще шел на него.

"В моем распоряжении все время мира", - думал он, сгибая руки, поднимая клинок на уровень плеч. Нападай, твердил ему его разум. Он ждал подходящего момента.

Круца опустил меч в то самое мгновение, когда фигура в плаще протянула к нему руки, как будто собираясь задушить вора. Проходя через шею фигуры в плаще, меч издал такой звук, словно тупой нож проходил сквозь кипу сухой бумаги. Так или иначе, кровь в этом теле была. Она ударила из раны короткой обильной струей, ярко-красная в белом свете, почти пурпурная на сером плаще.

Ошеломленный, Круца поднял меч для следующего удара. Принимая стойку, он обнаружил, что одной ногой вышел из песчаной ловушки. Он освободился. Истекающий кровью человек стоял, по-прежнему вытянув руки перед собой, по-видимому, не осознавая, что его голова уже наполовину отделена от тела глубокой рубленой раной. Потом он медленно упал на колени и потянулся руками к песку.

- КККРРРУУУЦЦЦААА! - закричал Дохляк.

Круца взглянул на парня, который указывал ему на ногу, остававшуюся в пределах песчаной картины. Круца отпрыгнул в сторону, когда когтистые руки погрузились в песок, и тот начал кружиться в цветном вихре, укладываясь на пол в изначальном узоре. Тело человека в плаще исчезло так же как и мешочек со всем его содержимым.

Семеро остались.

Оставшиеся люди в плащах начали выходить из арок пошатывающейся походкой. Ни один из них не видел Дохляка. Они видели только Круцу.

Он вышел вперед и посмотрел на Дохляка. Тот стоял, вжавшись в колонну. Круца бросил взгляд на меч - кровь исчезла; зато появилась надежда. Круца не знал, действительно ли время замедлило свой бег, или это его тело вдруг открыло неведомые источники силы; что бы там ни было, сейчас это работало в его пользу.

Двумя ударами - косым рубящим сверху вниз и режущим, почти параллельным полу - он вывел из боя еще двух противников. Он снова услышал бумажный звук, но теперь кровь на его мече осталась. Между правым и левым отрядами серых людей возник проход. Дохляк стоял прямо перед ним, а по бокам от него были две пустые арки. Круца глянул назад, но кольцо противников было слишком тесным - вернуться тем же путем, что пришли, воры не могли. Круца рванул вперед, поймал по пути Дохляка за руку и закинул его в одну из зал.

Ослепленные ярким белым светом, напарники на мгновение растерялись. Потом Дохляк увидел другой проход, и они побежали через вереницу подземных помещений, которые, похоже, широко простирались под этой частью города.

- Нам надо отсюда выкарабкаться! - Круца смог заговорить уверенно и в полную силу голоса впервые с того момента, как они вошли в подземелье. - Надо пробираться обратно к лестнице. - Но Дохляк уже так припустил вперед по длинному широкому коридору с высокими сводчатыми потолками, что выслушать Круцу было некому. Если бы не арки и тому подобные проемы, через каждые два-три ярда попадавшиеся на пути и ведущие в смежные коридоры, эти помещения могли бы быть жилыми комнатами.

Дохляк остановился с выпученными глазами, глядя на большую круглую комнату, оказавшуюся на одном конце коридора. В большом открытом помещении не было других дверей и не было окон - зато здесь было кое-что другое. По всему залу тянулись ряды маленьких тележек и повозок - некоторые накрыты парусиной, другие набиты всякой всячиной через край, часть груза рассыпана там и сям. Большой грудой лежала одежда - как рваная и ношеная, так и весьма приличная, даже изящная. Если эти люди промышляли контрабандой, то у них весьма странные вкусы и выбор товаров!

Круца не долго оставался при мнении, что они находятся в логове контрабандистов. Тут происходило что-то более серьезное. Круца не знал, что и подумать, а Дохляку было, похоже, все равно.

Юнец трудился среди куч барахла, выбирая вещи, удобные для переноски - в основном драгоценности, которых тут было достаточно много, и мелкую утварь, которую он мог рассовать по карманам. Дохляк начал откидывать парусину с повозок - с одной, другой, а потом, разойдясь вовсю, он пробежал мимо всех крытых тележек, срывая покровы и открывая взорам разнообразнейшие богатства. Круца стоял как завороженный и смотрел, удивляясь, как молодой парень может быть таким упертым, таким самоуверенным или таким безразличным к своему положению. А потом Круца вспомнил подвал с ловушкой, людей в плащах и то, как они нападали на него, не обращая внимания на мальчишку. Он понял, что Дохляк был невидимым и в итоге, наверное, остался бы невредимым. А вот сам Круца…

- Дохляк! Бросай это! Нам надо выбираться отсюда!

- Нет, ну ты посмотри на все это добро! - воскликнул второй возбужденно. - Тут же твоя норма на много месяцев, а второго шанса попасть сюда у нас может и не быть!

Круца подумал, что он бы не вернулся сюда, даже если бы у него был шанс. Вся затея обернулась опасным и бесплодным предприятием, и он поклялся себе, что такое не повторится.

- Давай, Круца! Оно ждет, чтобы его взяли! Дохляк повернулся и сдернул последний покров с последней груды добра. Большая куча, выше и шире человека, ближайшая к выходу с противоположной стороны. Круца, стоявший у двери и наблюдавший, не мог видеть со своего места этого угла. Парусина соскользнула легко, словно шелк с отполированного дерева - она почти струилась, падая на пол с легким шорохом. "Это было как-то неправильно", - думал впоследствии Круца.

Дохляк стоял лицом к этой груде контрабанды, и Круца мог видеть, как меняется его выражение. Малец побелел как полотно, его глаза стали серыми и пустыми. Круца шагнул к нему и схватил за локоть, боясь, как бы парень не хлопнулся в обморок. Потом он посмотрел в угол, где лежала парусина. Перед ними была груда тел. Трупы были свалены в угол, как сено, вилами собранное в стог рачительным фермером. Сначала Круца не понимал, на что смотрит. Потом он начал различать руки, ноги, спины, увидел пару распухших голов. Тела не сохранили привычных очертаний: они были изломаны так, что просто не имели формы. Эти мертвецы казались детскими игрушками, из которых высыпали опилки. В них не осталось не только жизни - вообще ничего… Они были как огородные пугала. Но они когда-то жили. Дохляк видел это. Круца это чувствовал.

Какая-то вещица привлекла внимание Круцы, и он осторожно подошел к горе из останков людей. Зажатая в мертвой руке, по склону этой горы стелилась широкая длинная цепь из плоских пластин, соединенных по углам звеньями. На цепи, достаточно длинной, чтобы улечься на плечи взрослого статного мужчины, был талисман. Большой чешуйчатый змей или дракон, пожирающий собственный хвост.

Круца не мог больше смотреть на это. Он отвернулся, взял Дохляка за руку и повел его прочь отсюда. Он с большей охотой пойдет к винтовой лестнице и еще раз столкнется с людьми в серых плащах, чем останется в этом месте хоть еще секунду.

Они зашагали обратно по главному проходу, дружно печатая шаг и притворяясь, что уверены в себе. Но Круца знал, что никакой уверенности у него нет. Еще он знал, что если сейчас позволит страху совладать с собой, погибнет наверняка. Он не мог ни почувствовать смелости, ни выказать ее отсутствия.

Звуков не было, и прислушиваться было не к чему. Только холодный, чуть влажный воздух подземелья вытягивал из стен запах прокисшего молока, который носился по помещениям и становился сильнее по мере приближения к выходу.

Круца был уверен, что им придется столкнуться с кем-то из "серых плащей", но этого не произошло. Они безмолвно вернулись к месту, откуда пришли. Дохляк безошибочно ориентировался под землей - не хуже, чем в городе. Скоро они оказались в залитой белым светом комнате, из которой так стремительно бежали. Круца постоянно ожидал, что вот-вот появятся серые фигуры. Ничего. Дохляк шагнул через арку в центральную залу, Круца шел сзади, след в след.

Они увидели восемь фигур в серых плащах, которые стояли в центре залы, спинами к напольному рисунку, который сейчас находился под беснующимися мерцающими завихрениями песка. Это было похоже на маленький тайфун, поднимающийся от пола спиралями лазури, пурпура и сажи среди желто-серой массы песка. Все восемь протягивали руки в том жесте, который Круца помнил по первому убитому им "серому плащу". Восемь пар иссушенных рук с шишковатыми пальцами и длинными ногтями, старых и безжизненных рук… Нет, это были не контрабандисты. Теперь Круца понимал, что это и не люди. Он бросился на них, пронзил мечом троих и убил их. Один исчез прямо перед его глазами. Но на месте этих троих встали новые. Дохляк пошел по кругу, как только песок Начал крутиться чуть медленнее и не так высоко. Свою форму смерч сохранил и теперь ложился на пол новым причудливым узором.

Круца последовал за Дохляком, его мысли метались в поисках ответов на все безумные вопросы - и тут он заметил оружие. Каждый "серый" был теперь вооружен двумя клинками: длинным изящным мечом с узким лезвием и тяжелой рукоятью и коротким тонким кинжалом с хищно изогнутой гардой, которая могла серьезно повредить любой клинок, с которым столкнется. Рука Круцы легла на навершие его меча. Он никогда не боялся драки, но сражаться с восемью неизвестными существами и шестнадцатью клинками было просто безумием. Он решил, что достанет оружие только тогда, когда на него нападут, а провоцировать их он не желает - только пусть дадут уйти.

Дохляк пытался загородить Круцу от людей в плащах. Он настолько уверился в своей способности оставаться незамеченным, что считал себя в силах защитить и напарника. Но Круца нервничал, его адреналин вырабатывался в неимоверном темпе, от него буквально пахло страхом. Дохляк не знал, как долго еще он сможет заслонять своего друга, но он держался до конца - ведь это он втянул Круцу в это дело.

Круг, который был образован серыми людьми, начал менять свои очертания. Существа, не переставая глядеть прямо перед собой, наружу круга, разорвали его в дальней от Круцы и Дохляка точке, и два конца начали расходиться в стороны, образовывая полумесяц, который грозил отрезать друзей от единственного пути к спасению.

Дохляк стоял очень спокойно. На лбу Круцы выступили капли пота, несмотря на холод, который внезапно обрушился на подземелье, и мокрые волосы липли к голове. Пот ручьем побежал по спине, стекая на бедра. Круца знал, что должен дождаться нападения, но чувствовал панику, поднимающуюся в нем.

Белый свет стал еще более ярким, а из узора в центре комнаты вдруг поднялся вверх столб его собственного света, многоцветного, как радуга.

Серые люди построились полумесяцем, подняли руки с оружием и развели их в стороны. Когда их клинки сталкивались, они делали небольшой шаг назад, увеличивая дугу. А потом все шестнадцать клинков поднялись вверх и уставились на Круцу.

Он знал, что все ввосьмером напасть и не помещать друг другу они не смогут, хотя, возможно, их это не волновало. В комнате стояла тишина: только дыхание Круцы и легкое посвистывание клинков нарушало безмолвие. Он не знал, действительно ли запах его тела настолько острее, чем вонь давно скисшего молока, которая стала настолько сильна, что обжигала ноздри. Его чувства обострились. Он мог почувствовать ладонью каждую вмятину и зазубрину на навершии своего старого меча. Он сдвинул руку ниже и ощутил холод рукояти оружия. Она была грубой и ветхой, но сейчас подходила его руке как нельзя лучше.

Дохляк выступил вперед. Они не замечали его. Он не был вооружен.

Круца отступил на шаг назад и плотно прижался к стене. Серая фигура шагнула за ним. Круца выхватил меч и крутанул его в воздухе, выбив искры из стены, когда кончик меча чиркнул по камню. Искры сверкнули багровой вспышкой и исчезли. Диким ударом короткий меч выбил длинный клинок из руки первого напавшего, и он остался с одним кинжалом. Серая фигура рубила воздух, стараясь перехватить кинжалом лезвие короткого меча и сломать его.

Круца подумал, что никогда еще не двигался так быстро. Его меч прошел по низкой дуге, под кинжалом. Превосходным выпадом Круца рассек брюхо своего диковинного противника, обнажая скрытую плащом плоть - странно, противоестественно бледную по сравнению с яркой кровью, сочащейся из раны. Серый человек испуганно глядел, как Круца рассекает его снизу вверх от пупа до грудины. Кинжал выпал, и человек упал. На его месте тут же возник другой.

Круца убил троих "серых". Они были как неживые: хладнокровные, не думающие о риске, они даже дрались в одном стиле. Круца начал подстраиваться под ритм их атак и чуть больше уверился в своей возможности выбраться живым из этой передряги. Он рассек третьего злодея одним боковым ударом. Этого хватало - они умирали легко. Круца услышал звук рвущейся бумаги и развернулся для предотвращения очередной попытки убийства.

Дохляк смотрел на сражение, безоружный и одинокий. Враги его не замечали, а Круца забыл о нем.

Трое серых, увидев бесславную гибель предшественников от руки незваного гостя, напали вместе. Шесть клинков двигались в едином танце, скользя один меж другими, нанося уколы, парируя удары и вновь устремляясь в атаку. Круца бился жестко и быстро, его меч был в трех местах сразу, но он знал, что проиграл. Сначала длинный порез появился на руке, и кровь полилась по рукаву невооруженной руки. Прикрывшись ею, раз уж она теперь стала бесполезна в других отношениях, он стал нападать еще яростней. Потом косой удар пришелся ему в голову, рассек лицо и только чудом не задел глаз. Правда, глаз скоро залила кровь из длинного пореза.

Дохляк наблюдал. Он уже не бездействовал. Он выкрикивал предупреждения и команды другу и сновал по песку взад-вперед, чтобы видеть происходящее.

Круца ослеп на один глаз и с тех пор не ранил ни одного врага. Он бился жестче и сильнее, поворачивался зрячим глазом к уходящему противнику и бился дальше, но серые были, несомненно, в более выгодном положении, и скоро этому представлению должен был настать конец. Удар не заставил себя ждать и был принят чуть ли не с радостью. Круцу ранили в плечо. Длинный клинок после прямого удара пронзил камзол, вошел в тело и вышел из спины. Крови было немного - обжигающе горячий клинок прижег рану, когда серый вытащил его.

Круца упал на колени, но не выпустил меч из руки. Его пальцы намертво сжались на рукояти, когда плечо оказалось пронзенным. Круца уронил голову в ожидании смертельного удара.

Дохляк кричал и прыгал, но ни одна из пяти оставшихся фигур не дрогнула и не обернулась. Юнец испустил отчаянный вопль, готовый прыгнуть на ближайшего "серого". Но что-то заставило его обернуться. Они не заметили Дохляка. Они не видели его. Но было здесь кое-что, чего не заметить они не могли.

Дохляк сделал полдюжины быстрых шагов, почти бегом к центру подвала. Там он рухнул на колени прямо в многоцветный песчаный орнамент на полу, который, пока Круца не упал на землю, испускал зловещий свет.

Пыль и песок разлетелись повсюду, и Дохляк обнаружил, что сидит он в центре круглого зала, давит коленями какой-то рисунок, а вот двинуться с места не может. Он сложил руки перед собой, словно в молитве, и, набрав полные легкие воздуха, издал крик, от которого застыла кровь в жилах, крик, которого Круца никогда прежде не слышал и надеялся не услышать впредь.

- КККРРРУУУЦЦААА!

Крик повис в комнате и начал метаться под сводчатым потолком, многократно множимый эхом, обреченный, казалось, на вечное существование.

Серые фигуры начали отворачиваться от Круцы, когда он услышал второй крик.

- БЕГИИИИ!

Он не думал. Он должен был быть уже мертв и не мог даже помыслить, что сможет хотя бы стоять без помощи. А выбора не было. Крик Дохляка заставил его подняться.

Круца стоял, скрестив руки на груди, слегка пошатываясь. Меч, все еще зажатый в его руке, делал его похожим на статую какого-то великого воина и вора. Он посмотрел еще раз на серых людей, которые наступали на песчаную картину. Дохляка он не увидел. Круца повернулся и побежал.

Он взлетел по лестнице, выскочил из измазанной смолой двери в аллею. Он выбежал из Нордгартена и не останавливался, пока не домчался до высокого разваливающегося дома на севере Альтквартира. Все время, пока он бежал, он верил, что Дохляк мчится позади него. Да, парень искусно отвлек серых людей, подставив себя в качестве приманки. Только благодаря этому Крупа еще жив.

"Но парень был невидимкой, и ему было гораздо проще смыться от этих серых, чем мне. Ведь так?"

Круца ждал Дохляка. Он валялся на топчане в комнате на чердаке и ждал. Когда он проснулся, на дворе был уже день, а Дохляк не пришел.

Когда он проснулся во второй раз, стояла ночь. Кровь засохла и ссыпалась на покрывало с его ран. Дохляк не пришел.

Когда он проснулся в третий раз, он нашел в себе силы встать и умыться холодной водой. Он поел, воспользовавшись за-оконными запасами Дохляка. Хлеб был черствым. Малыш не пришел.

Круца не знал, как долго он был в этой комнате, но его раны покрылись коростой, а еда за окном либо кончилась, либо испортилась. Дохляк не пришел.

Когда снова стало светло, Круца поднялся с тюфяка и поправил подушки. Он вылил воду, холодную и кровавую, из умывального таза.

Через час или около того Круца ушел из комнаты Дохляка, плотно закрыв за собой дверь. На лестнице он обратил внимание на то, что в толстом слое пыли на ступенях нет ни одного свежего следа. Он выскользнул в окно раненым плечом вперед и закрыл створку.

Круца уходил. Одно он знал так же твердо, как знал то, что парень был прирожденным вором: Дохляк больше не вернется.

 

МИТТЕРФРУЛЬ

 

Волк в овчарне

Первой их увидела девушка-молочница.

Поздним весенним вечером через месяц после Миттерфруля на темное синее небо высыпали звезды. Тысячи звезд, блестящих и мерцающих в вышине небес.

Род Ганмарк правил приграничным Линцем, центром торговли скотом на краю Драквальда, шестнадцать поколений. Двести лет назад тогдашний маркграф основал поместье в трех милях от города, на берегу большого озера. Замечательная, просторная усадьба, обширные плодородные поля, редкой красоты парк, удобные дороги, ведущие из поместья под стену Драквальдского леса к востоку от озера.

Что-то, а работать там доярке Лении нравилось. Дел, конечно, было невпроворот, не меньше чем на маленькой ферме ее отца, но жить и работать в этом доме - все равно что жить в графском дворце в далеком Мидденхейме. Ей казалось, что она превзошла себя. Отец всегда говорил, что если кто-то из его детей и добьется в этой жизни успеха, то это будет один из ее многочисленных старших братьев. Но вот она, младшее дитя в семье, единственная девчонка среди выводка парней - и уже работает в маркграфском поместье, за что премного благодарна.

Ления ночевала на соломенном тюфяке в крыле для прислуги, еды всегда было вдоволь, и никто ни в чем не обижал семнадцатилетнюю молочницу. И повариха, и дворецкий, и прочие господские слуги относились к ней по-доброму. Даже сам маркграф однажды улыбнулся ей. Ее обязанности были просты: утром она собирала яйца в курятнике, вечером доила коров. Между этими занятиями она чистила, скоблила, мыла, натирала или шинковала - короче, делала, что прикажут.

Она любила вечерние дойки, особенно в это время года. Весеннее небо было таким ясным, и звезды были просто великолепными! Ее мать всегда наказывала Лении считать звезды, если есть возможность. Ну, чтобы убедиться, что все на месте. Если старая звезда исчезает с небосклона, жди неприятностей.

Когда она шла через скотный двор к молочной, она заметила, что сегодня, кажется, на небе появилось больше звезд, чем обычно. Как крапинки на яйце или пузырьки, собирающиеся у края ведра с молоком - так много новых звезд усеяло небо. А вон та прекрасная голубая звезда над горизонтом…

Новые звезды. Добрый знак, не иначе.

Потом она увидела другие звезды, зажегшиеся среди деревьев. Горящие и горячие звезды, похожие на глаза или на…

Ления выронила ведро.

Она вдруг разглядела, что это факелы, пылающие факелы, зажатые в черных, закованных в броню кулаках зловещих конников, что числом не менее трех дюжин приближались к поместью.

Как раз тогда, когда Ления увидела их, всадники ринулись в атаку на усадьбу. Они двигались так, словно были частью тьмы, как будто сама ночь наступала на владения маркграфа, как будто всадники были сотканы из дыма. В ночном воздухе стоял сильный запах, сладкий и пыльно-сухой.

Она вскрикнула от удивления и растерянности…

… и увидела другие звезды, красные огоньки поменьше, горящие за матово-черными забралами всадников и в глазницах их адских коней.

Ления Дунет закричала снова, теперь уже громко, отчаянно, в надежде спасти свою жизнь этим криком.

- Я буду не я, Ульриком клянусь, если мы нынче не позабавимся как следует! - прогремел Моргенштерн, смеясь. Его соратники по Белому Отряду, собравшиеся на своей конюшне за Храмом, тоже находились в приподнятом настроении духа, перебрасывались шутками и насмешками, и все шло своим чередом. Тринадцать боевых коней, сущие олицетворения мощи, уже стояли оседланными и полностью готовыми. В этой безыскусной каменной лошадиной казарме с полами, устланными сеном, чувствовалась сила - подлинная мощь Храма, мощь взнузданных коней и превосходных бойцов.

- Спорим на десять шиллингов, - посмеиваясь, сказал Аншпах, - что я разукрашу свои доспехи кровью врага в первую же ночь! Да, так и будет! - проревел он, пытаясь перекричать поднявшийся вокруг шум, содержание которого сводилось к тому, что Аншпаху не удастся этого сделать.

- Принимаю, - спокойно сказал Грубер.

В конюшне воцарилось изумленное молчание. Грубер был самым старшим и лучшим Волком их отряда, и все знали, как неодобрительно он относится к привычке непутевого Аншпаха спорить обо всем и держать пари на что угодно. Но теперь в глазах Грубера горел новый огонь, его шаг стал другим, и все эти перемены произошли после их великой победы в Драквальде перед самым Миттерфрулем. Тогда Белые Волки отомстили за Юргена, их любимого вожака, погибшего прошлым летом, и стяжали великую славу. Из всех Белых Волков именно в Грубере наиболее очевидным было это возрождение боевого духа.

- Ну? - спросил Грубер ошеломленного Аншпаха с кривой усмешкой на старом, морщинистом лице.

Аншпах взревел и стукнул кулаком в латной перчатке по столу:

- Заметано!

- Заметано! - согласился Грубер с более спокойной, радостной улыбкой.

- Вот это дух товарищества, любо-дорого смотреть! - хлопнул в ладоши огромный Моргенштерн.

Слева от него стоял молодой знаменосец отряда Арик. Он с улыбкой проверил в последний раз седло своего коня, выпрямился и над всем гамом сборов поймал взгляд молодого Драккена. Тому едва исполнилось двадцать лет, волчонок, по большому-то счету, но в битве в Драквальде Белые Волки понесли потери, и тогда к ним перевели Драккена. Это был невысокий, но крепкий, коренастый молодой парень; Арик видел, как умело он управляется с конем и молотом, но у Драккена совершенно не было боевого опыта, и сейчас его явно подавляла эта шумная, переругивающаяся компания.

Арик подошел к нему.

- Все готово? - добродушно спросил он Драккена, который тут же схватился за седло, стараясь не выглядеть бездельником.

- Расслабься, - сказал Арик. - Еще вчера я был на твоем месте: новичок, крови не нюхавший, впервые столкнувшийся с такими парнями, как Волки. Просто иди с Отрядом, и ты найдешь свое место.

Драккен ответил нервной, натянутой улыбкой.

- Спасибо. Просто я чувствую себя чужаком в этой… в этой семье.

Арик ухмыльнулся и кивнул.

- Да, это семья. Семья живет вместе и умирает вместе. Доверяй нам, и мы станем доверять тебе.

Он огляделся и выбрал из буйной толпы людей в серо-золотых доспехах и белых волчьих шкурах тех, с кем Драккену стоило бы познакомиться поближе.

- Вон Моргенштерн. Он здоров, что твой призовой бык, и если он зовет тебя выпить, постели соломы под стол - спать ты будешь там. А еще у него доброе сердце и тяжелый молот. Грубер… вот к кому держись поближе; ни у кого больше нет такого опыта и столько отваги. Вон там Аншпах… никогда не верь его суждениям и не принимай его пари, верь только его правой руке. На поле боя он - сама ярость. Вон тот рыжий парень - Каспен, он еще и наш лекарь. Все твои царапины будет осматривать он. Эйнхольт и Шелл, наши лучшие следопыты. Шиффер, Брукнер, Дорф - замечательные всадники.

Он замолчал.

- И помни, что ты не единственный новичок. Левенхерца тоже перевели к нам в одно время с тобой.

Их взгляды устремились на последнего рыцаря, стоящего в одиночестве в углу конюшни и проверявшего подковы своего коня.

Левенхерц был высоким, царственно выглядящим человеком, красивым, с орлиным профилем. Иные говорили, что это признак королевских кровей, а Моргенштерн божился, что парень - бастард. Он держался спокойно и отчужденно, почти так же, как спокоен и замкнут был Эйнхольт, если это возможно. Десять лет он служил Белому Волку, сначала в Красном Отряде, потом в Сером. Казалось, что он не мог найти себе место по душе, а возможно, он не приходился по душе в тех местах, где служил. Никто не знал, почему Левенхерц пришел к ним, но Аншпах был готов спорить, что парень ждет назначения на должность Комтура того или иного отряда. Грубер думал так же, и этого было достаточно для всех остальных.

- Левенхерц? - пробормотал Драккен. - Он же не новичок, как я. Он уже послужил в Отрядах и… и он такой надменный. Он пугает меня.

Арик подумал над этим и кивнул.

- Да, пожалуй, меня тоже.

Их беседу прервал стук распахнувшейся двери. Ганс, молодой Комтур отряда, внушительно выглядящий в доспехах и волчьей шкуре, зашел внутрь.

- Вот оно… - пробурчал Каспен.

- Момент истины, - согласился Шелл. Его худое лицо напряглось в ожидании.

Дорф оборвал неровный фальшивый свист.

- Итак, Комтур? - высказал Аншпах вопрос, мучивший всех Волков.

Ганс обернулся к нему.

- Мы выступаем в Линц… - тут ему пришлось погасить всплеск их радости. - Хватит, парни! Хватит! Ребята, это не та слава, которой мы жаждем. Я только что получил наш приказ от самого Верховного Жреца.

- И? Что имеет сказать нам этот старый хрыч? - хрипло спросил Моргенштерн.

- Повежливей, пожалуйста, Моргенштерн, - прикрикнул Грубер.

- Извините меня, старики! Я хотел спросить, что нам говорит Верховнейший старый хрыч?

Ганс выглядел печальным и уставшим. Он вздохнул.

- Три отряда Пантер посланы в Линц на ловлю этих ублюдков и охрану города от новых набегов. Нам придется послужить эскортом.

- Эскортом? - Грубер не скрывал удивления, а все остальные молчали, не зная, чего еще ожидать.

- Маркграф с семьей и несколько его слуг спаслись при набеге на усадьбу. Как вы знаете, Линц связан клятвой верности с Мидденхеймом, и граф весьма озабочен тем, чтобы его кузен-маркграф не пострадал. Короче говоря, мы должны сопровождать маркграфа и его свиту в город, обеспечивая безопасность его персоне и его собственности.

Стон разочарования не сдержал ни один рыцарь.

- Значит, вся слава достанется Пантерам? - вслух размышлял Аншпах. - Они будут охотиться на этих рыщущих шакалов, найдут их в конце концов, разомнут свои старые

кости, а нам, получается, досталась роль няньки при благородных детках?

Ганс пожал плечами - что ему еще оставалось делать?

- Строго говоря, это задание - тоже почетное… - начал он.

Тут Моргенштерн в подробностях рассказал всем, что он думает о таком "почете" и куда его могут засунуть люди, считающие Волков обозной командой. Ганс не был удивлен такой реакцией.

- Ладно, други. Давайте-ка просто сделаем работу, о которой нас попросили. По коням. Белый Отряд, за мной.

До Линца они добрались за два дня. Свежий весенний дождь умыл луга и прибил дорожную пыль, а вскоре путь Волчьего Отряда осветило бледное солнце, вышедшее из-за облаков.

За несколько миль до разрушенной усадьбы Ганмарков рыцари уже могли разглядеть обгорелый остов некогда великолепного дома, а запах пожарища Волки учуяли еще раньше. Темный, маслянистый дым висел в воздухе как скопище кучевых облаков, несущих грозу погожему весеннему деньку. К дыму примешивался непонятный запах, напоминающий аромат засахаренных фруктов и специй вперемешку с запахом пепла из погребальной урны.

Грубер ехал рядом с Гансом и морщил нос. Молодой Ком-тур поглядел на него.

- Грубер, что это?

Старый Волк прочистил глотку и сплюнул в сторону, словно хотел избавиться от привкуса дыма во рту.

- Понятия не имею. Я такого запаха никогда не встречал.

- В этих краях его повстречать и нельзя, - раздался голос сзади. Ганс и Грубер обернулись, чтобы увидеть точеный профиль Левенхерца. Высокий рыцарь ехал сзади, умело и бесстрастно выдерживая дистанцию.

- Что ты имеешь в виду, брат? - спросил Грубер.

Левенхерц улыбнулся не совсем по-дружески.

- Мой прадед был Рыцарем-Пантерой. В два священных похода ходил. Все в те далекие адские края, где только и есть, что жара да пыль. Когда я был ребенком, он часто, мне рассказывал истории о древних гробницах и мавзолеях, о чудовищной нежити, обитающей во тьме ночи. Он рассказывал. Я запоминал. Я стоял в его старой светлице, где он хранил книги и воспоминания, старые доспехи, знамена и стяги. В этой старой комнате всегда стоял такой запах - запах праха, иссушенных временем костей, сладковатый и острый аромат погребальных благовоний. Он всегда говорил мне, что это запах смерти из далеких гробниц Арабии. - Он поежился. - А теперь я снова чувствую этот запах. И он куда сильнее, чем в светелке моего прадеда.

Ганс хранил молчание, кони резвым шагом шли через луг. Маленькие зеленые бабочки, вестницы весны, кружились над дорогой в веселом хороводе. Ганс посмотрел вперед, на расстилающуюся перед ним равнину и на чернеющий деревянный скелет - обгорелые останки усадьбы Ганмарков. Дым до сих пор курился над пепелищем, словно черные пальцы, когтями вспарывающие воздух.

- Я буду тебе обязан лично, Левенхерц, если ты не будешь делиться этими наблюдениями с остальными парнями.

- Конечно, Комтур, - отрывисто кивнул Левенхерц, пришпорил коня и выехал вперед по извилистой тропе.

У ворот Линца их встретил почетный эскадрон Рыцарей-Пантер, высокомерных и блистательных в начищенных доспехах и шлемах с высокими гребнями. Их капитан церемонно отсалютовал Гансу, Белый Волк ответил тем же. Между Храмовниками Ульрика и воинами личной охраны графа Мидденхейма давно не осталось никакой любви.

- Хвала Сигмару, вы здесь! Капитан фон Фольк, Рыцари-Пантеры, Первая Графская Вотчина.

- Да хранит вас Ульрик! Ганс, Комтур Белого Отряда.

- Добро пожаловать в Линц, Комтур, ваше прибытие развязывает мне руки.

Капитан Пантер тронулся следом за Гансом, а его люди с поразительной четкостью вставали в строй, пока не заняли место эскорта на флангах отряда Волков. Пантеры шли великолепной, выверенной линией, казалось, даже их легконогие кони печатают шаг под неслышную усталым и запыленным Волкам команду. Гансу все это представлялось показухой.

- Я рад, что вы наконец-то здесь, Комтур Ганс, - сказал фон Фольк. - Моим ребятам не терпится броситься в охоту за этими тварями, но мы не могли оставить маркграфа и его людей без защиты.

- Понятно, - кивнул Ганс. - А разведчиков выслали?

- Безусловно. Четыре полевых отряда. Все вернулись ни с чем. Но я уверен, что когда я выведу на поиск все свои силы, эти подонки никуда от меня не денутся.

Сзади фыркнул Грубер, насмешливо и тихо, но фон Фольк обернулся в седле. Капитан был высоким, худым, болезненным человеком со светлыми подвижными глазами. Сейчас они блестели из-под золотой решетки его парадного забрала.

- В чем дело, солдат? О, извини, старик… ты, видимо, просто говорил во сне? Грубер не принял вызова.

- Все в порядке, господин. Дорожная пыль, знаете ли… Фон Фольк оставил Грубера в покое. Шелковый намет его шлема вился под легким ветерком.

- Комтур Ганс, маркграф ждет вас в Гильдейской Палате. Я бы хотел, чтобы вы забрали его до заката.

- И двигаться ночью? - Ганс был само благоразумие и воплощенный такт. - Мы отправимся в путь на рассвете, капитан. Даже зеленые новобранцы знают, что это самое удобное время для отправки конвоя или эскорта.

Фон Фольк нахмурился.

- Собирайте людей и делайте свое дело, - добавил Ганс. - Здесь уж мы разберемся сами. Хорошей охоты.

- Мой дорогой, дорогой друг! - воскликнул маркграф Линцский, пожимая руку Ганса. - Мой наидражайший друг! Как же мы вас ждали!

- Да, мой господин, - успел вставить ответное слово Ганс. Просторная зала Гильдейской Палаты, обшитая панелями, была уставлена сундуками с добром и свернутыми коврами. Между ними сновали два десятка слуг, чад и домочадцев маркграфа, избежавших превратностей вражьего набега.

"И, вероятно, вынесших все это добро на горбу, - размышлял Ганс. - Как, во имя Ульрика, можно успеть скатать ковры во время нападения?"

Маркграф, осанистый бледный вельможа около сорока лет, оделся в свое лучшее одеяние, чтобы приветствовать Волков, но растрепанные волосы и резкий запах гвоздичного масла говорили, что с момента нападения на усадьбу ему так и не удалось толком заняться своим туалетом.

- Я просил о Волках, просил особо, - сказал маркграф. - В письме к моему дражайшему кузену, графу, я просил, чтобы мне выделили именно Волчий Отряд. Пусть эти напыщенные Пантеры отправляются на охоту, но дайте мне Волков, чтобы я мог увериться в безопасности моей семьи.

- Пантеры - великолепные воины. Они отыщут налетчиков, - мягко сказал Ганс, не веря своим словам ни на грош. - Но, несомненно, мы доставим вас домой в целости и сохранности. Теперь мне нужно знать, сколько у вас людей?

Маркграф обвел рукой залу.

- Мы расположимся в трех каретах, и четыре повозки заняты вещами. Шестнадцать слуг, багаж, плюс я сам и мои Дети, еще их няня…

Он указал на парочку угрюмых пятилетних пацанов в коротких штанишках, увлеченно мутузящих друг друга на груде тряпья. Старая и изнуренная няня в черной одежде смотрела за ними.

- Ханц и Харц! - вздохнул маркграф, всплескивая руками. - Разве они не прелестны?

- Невыносимо, - сказал Ганс.

- И наконец, моя супруга… - добавил маркграф.

Ганс оглянулся в ту сторону, куда указал маркграф. Ее светлость собственноручно разливала напитки из принесенных слугами кувшинов, угощая Волков.

Она была высока, стройна и завораживающе прекрасна. Темные, вьющиеся, роскошные волосы ниспадали до умопомрачительных бедер под просторным шелковым нарядом. Белая кожа, темные и глубокие, как бездонные колодцы, глаза, полные красные губы и…

Ганс быстро отвернулся и принялся разглядывать уродливых детей.

- О, это не ее дети, конечно, - продолжал маркграф.

- Их дорогая матушка умерла в родах. А мы с Гудрун поженились в прошлом году.

"Гудрун, - подумал Ганс. - Ульрик! Оказывается, небеса имеют имя!"

- Вина, доблестный рыцарь? - мягко спросила она.

Грубер взял кубок и воззрился на видение, явившееся ему.

- Благодарю вас, госпожа. - Она была восхитительна. Пожалуй, самая прекрасная женщина, которую он когда-либо видел: темноволосая, необычайная, загадочная… а вот гляди ж ты, угощает всех этих грязных потных воинов вином. Своими руками подает кубки.

- Вы наше спасение, сударь, - сказала она Груберу, возможно, заметив его задумчивый взгляд. - После стольких ночей ужаса и боли это самое меньшее, что я могу сделать.

- Она восхитительна… - выдохнул Аншпах, сжимая кубок с вином, которого даже не пригубил, когда маркграфиня отошла от них.

- Эх, вот был бы я лет на тридцать моложе, да на сотню фунтов полегче… - начал Моргенштерн.

- Ты бы все еще оставался старым, толстым и никчемным индюком без единого шанса, - закончил Эйнхольт.

- Владыка Ульрик, помоги нам, - пробормотал Драккен Арику. - Она так мила…

Арик не мог оторвать взгляда от жены маркграфа и кивнул прежде, чем понял, что Драккен на нее вообще не смотрит.

- Драккен?

- Она, Арик. - Драккен улыбнулся и указал на юную девушку, толкавшуюся среди других слуг. Ей было не больше восемнадцати лет, насколько мог судить Арик; невысокая и ладненькая, одетая как доярка, девчушка была в грязи и копоти от выпавших на ее долю приключений.

- Драккен, - шепнул ему Арик, - первое правило Стаи гласит… если богиня угощает тебя вином, не заглядывайся на ее херувимов.

- Какая богиня? - спросил Драккен, уставившись на доярку.

Арик улыбнулся и покачал головой.

На рассвете они выступили из Линца. Колонна карет и повозок растянулась по дороге, а тринадцать Волков охраняли ее с флангов от неприятностей, которые могли подстерегать путников в густом утреннем тумане.

Ганс вызвал Грубера, Аншпаха и Левенхерца в голову колонны.

- Поезжайте вперед, осмотрите лес, - приказал Комтур. Троица разведчиков тут же ушла в туман.

Арик с высоко поднятым штандартом отряда двигался чуть позади Ганса.

- Драккену надо бы дать какое-то задание, а то он совсем себе нервы истреплет, - сказал Арик Комтуру. Ганс немного поразмыслил.

- Ты прав, - сказал он и криком подозвал молодого рыцаря. Драккен мигом оказался подле Комтура.

- Догоняй разведчиков. Лишние руки им не помешают.

Улыбка чуть не расколола лицо молодого рыцаря пополам, и он, взяв с места в карьер, умчался в дымку лесной дороги.

Аншпах резко осадил коня. На мгновение он потерял ориентацию в этом чертовом тумане. Солнце уже давно встало, но через плотную пелену испарений и густые кроны деревьев мог пробиться далеко не каждый луч.

- Что это было? - спросил он у Грубера, ехавшего в нескольких ярдах позади.

- Может, Левенхерц, - предположил Грубер. - Он ушел влево.

- Нет! - решительно сказал Аншпах, дав коню шпоры и развернувшись. - За мной, Грубер, скорее!

Два воина понеслись напролом через темный лес, разбрызгивая грязь и рассекая туман. По воздуху до них донесся сладковатый и сухой запах пепла. Аншпах выхватил молот.

На поляне они увидели Драккена. Его конь был мертв, та же неприятность произошла и с одним из черных рыцарей, напавших на Волчонка. Серый панцирь Драккена был вспорот ударом, сам он ранен в плечо. Но он продолжал махать молотом, яростно выкрикивая боевой клич, в попытках раздробить еще один череп, чтобы тому парню, который сбил его с коня, не было так одиноко.

Он был окружен.

Вокруг него стояли четверо темных воинов в странных угловатых доспехах и в шлемах, напоминающих луковицы Они орудовали темно-синими зазубренными клинками, изогнутыми, как клыки, а между частями доспехов виднелось мелкое плетение кольчуг. Их кони были огромными и черными, как ночь, и глаза их горели тем же внутренним огнем, что исходил из-под забрал их всадников. Что-то странное присутствовало вокруг каждого рыцаря, нечто почти незаметное, невещественное окаймляло их развевающиеся плащи и черные доспехи, как будто туман и тьма, повинуясь чьей-то воле, сгущались и превращались в воинов. Запах сладких пряностей и пепла был невыносимо сильным.

Драккен еле успел нырнуть под удар, погубивший молодое деревце сзади него. Аншпах и Грубер ринулись в битву, пригнувшись к холкам коней, чтобы не вылететь из седла от столкновения с ветвями деревьев.

Грубер очертил молотом круг и подлетел к сражающимся. Ближайший из этих почти призрачных всадников обернулся. В нос Груберу ударил сильный сухой, мертвый запах, а в голову - изогнутый зазубренный меч

Аншпах и его конь ворвались в пространство между Грубером и его противником, и Аншпах ударом молота вогнал голову темного воина в плечи. Матово-черный шлем с острым навершием треснул, и темное зловонное облако дыма вырвалось из-под него. Свечение в глазах рыцаря угасло.

В это время еще двое воинов насели на Грубера и принялись ожесточенно рубить его своими жуткими мечами-клыками.

- Ульрик вас разрази! - ругался Грубер, пытаясь получить хоть пару секунд передышки. Из тумана, словно из-под земли, на всем скаку вырвался Левенхерц.

Его молот со свистом выбил из седла первого воина, а потом, умело и быстро развернувшись, Левенхерц проломил грудную клетку второго противника Грубера

Последний темный воин рванулся вперед, изрыгая непонятные проклятия, сверкая красными глазами из прорези шлема.

Аншпах крутанул молот над головой и нанес мощный удар со всего маху в несущегося навстречу противника

Все.

Отзвук последнего удара еще мгновение висел в воздухе над замершей поляной.

Аншпах спрыгнул с коня и помог подняться дрожащему Драккену.

- Славно управился, парень! Ты теперь Волк, и пусть кто-то попробует это оспорить! Грубер повернулся к Левенхерцу.

- Благодарю. Ты спас мне жизнь, - сказал он.

- Забудь, - ответил Левенхерц. Он смотрел вниз, на тела врагов. Через дыры и прорехи доспехов не было видно ничего, кроме костей, на глазах рассыпающихся в прах, как прогорающие угли в костре обращаются в золу.

Долгая, холодящая тишина стояла над поляной.

- Именем Ульрика! - прошептал Грубер, ошарашенный увиденным. - Едем назад, к конвою.

- Мертвецы не желают спокойно лежать в своих могилах. - промолвил Гансу Грубер, когда они присоединились к остановившейся колонне. Аншпах закинул раненого Драккена в повозку, а Каспен спешился, чтобы осмотреть рану новичка. Левенхерц ехал молча, на шаг позади Грубера. Когда четверо разведчиков вернулись к своим, над повозками и каретами повисла гробовая тишина. Они действительно производили жуткое впечатление: окровавленный Драккен делил коня с Аншпахом, доспехи всех четверых были запятнаны темными кровавыми брызгами. Ганс с ужасом представлял, как это выглядит для людей маркграфа, взирающих на его воинов в тревожном молчании и с еле сдерживаемым страхом.

- Давай без загадок, докладывай! - приказал Ганс. Грубер покачал головой, оправляясь от пережитого страха, скинул латные перчатки.

- Мы столкнулись с бандой темных… существ - Ульрик, спаси наши души! Кем кем, а уж простыми смертными их не назовешь. Несомненно, это были те же создания, что сожгли усадьбу Ганмарк. Обложили Драккена, да он им показал, что такое Волк, клянусь зубами Ульрика Мы забили остальных, вон, Левенхерц львиную долю забрал себе. Но их там уже нет. Помоги нам, Ульрик, Комтур! Эти твари бесплотны…

- Значит, призраки? - спросил Ганс сдавленным шепотом.

- Да не знаю я! Я с такими раньше не встречался! Ганс выругался.

- Значит, сотни миль лесов и полей, Пантеры охотятся за ними по всей марке, а они натыкаются прямо на нас. Сколько шансов из тысячи?

- Сколько шансов? - Левенхерц ворвался в разговор, произнося слова спокойно и веско. Ему, похоже, пришлось по нраву то, что Комтур хранил эти разговоры в тайне от маркграфа и его людей. - Они напали на усадьбу, потом нашли нас… - Он чуть отъехал.

- Что ты имел в виду? - спросил его Арик, ослабляя захват на древке знамени.

- Я имел в виду то, что они, возможно, следуют за чем-то. За чем-то, что было в имении, за чем-то, что сейчас едет с нами!

Рыцари надолго затихли. Изредка ржали кони, отмахиваясь от мух.

Ганс утер тыльной стороной кисти рот.

- Похоже, ты знаешь многое из того, что неизвестно другим, господин Левенхерц, - наконец произнес он.

- Что ты хочешь сказать? - Левенхерц прикрыл веки.

- Ты, кажется, неплохо осведомлен о всяких исчадиях тьмы, - честно сказал Ганс.

Левенхерц в голос рассмеялся. Смешного было мало, но хохот сотряс тишину поляны и заставил всех обратить внимание.

- Это чистая логика, Комтур… у этих тварей есть разум. Это не свирепые зверолюды, не дикие зеленокожие с горных склонов. Они идут с ясной целью; у них есть предназначение, у них есть задача, которую все они должны выполнить. Это не случайность.

- Тогда нам надо быть настороже, - просто сказал Ганс.

- Нам бы узнать, в чем состоит их цель, господин Ком-тур. Может…

- Мы будем настороже, - прервал его Ганс. - Арик, стрелой в обоз! Посмотри, как там Драккен, готов ли ехать. Мы выступаем.

Он смотрел в сторону приближающегося маркграфа, спешащего к Комтуру Волков пешком. Он шел от кареты в сопровождении двух слуг, и его лицо не выражало особого счастья.

- Мы в опасности, господин рыцарь? - спросил он прерывающимся от волнения голосом.

- Вы в компании Волков, Ваша Светлость, - почтительно ответил Ганс. - Вы просили нас сопровождать вас, как мне помнится, и знали, что мы будем оберегать вас…

- Да-да, конечно… У меня и в мыслях не было усомниться… Но все же… Они все еще там…

- Честью своей клянусь, маркграф, честью моих людей и именем Ульрика, что ведет нас, клянусь вам, что мы будем в безопасности.

Чуть в стороне от них Грубер снова уселся в седло. Его до сих пор колотило после схватки, кровь гулко стучала в виски. "Слишком много, слишком тяжко для такого старика", - думал он. Он осматривал вереницу карет и повозок, проверяя, насколько они готовы выдвинуться в ближайшее время.

В дверном оконце кареты маркграфа он увидел жену вельможи. Она выглядывала из тени, и плутовская улыбка не сходила с ее губ.

Грубер отвел взгляд. Больше всего на свете он желал никогда не видеть ее лица.

Арик направился к повозке, в которой Драккена был окружен особой заботой. Несколько служанок и старая нянька маркграфских отпрысков старались внести свою лепту в исцеление отважного рыцаря. Драккен, казалось, не замечал их потуг. Молочница Ления усердно помогала Каспену накладывать повязку на раны молодого Волка.

- Следи, чтобы повязки были сухими и чистыми, и береги парня от заражения, - сказал Каспен новоиспеченной целительнице.

- Я знаю, что надо делать, Рыжий, - отрезала она, но кивнула, соглашаясь со всеми наставлениями.

Ления сурово взглянула в глаза Драккену, как только Каспен выпрыгнул из повозки. Она подхватила чистую тряпицу из таза с водой и отжала се.

- Я присмотрю за тобой, Волк, не волнуйся. Я довольно часто залатывала на моих братьях дыры посерьезней, чем эта царапина.

- Я… я… спасибо тебе. - Лицо Драккена уже битый час украшала глупая улыбка, которой не замечал только он сам. Арик посмотрел на него, усмехнулся и отправился к Гансу.

- Драккен счастлив, как волчонок, - доложил знаменосец Комтуру.

- Тогда в путь. Поехали! - крикнул Ганс. - Трогаемся!

К ночи они встали лагерем на скалистом склоне у излучины безымянного потока. Волки разложили сторожевые костры вокруг лагеря и разделились на смены для охраны спящих.

Около полуночи Ганс обходил посты. Он на пару секунд задержался возле Эйнхольта, прошел мимо великана Брукнера, пытавшегося затаиться на своем посту, двинулся к Арику. Остальные Волки должны были сейчас спать.

Спали не все. За границей цепочки сторожевых огней Ганс заметил темную фигуру. Он напрягся и стал подкрадываться к ней, осторожно вытянув охотничий нож из-за голенища.

- Левенхерц! - тихо прошипел Ганс.

Рыцарь удивленно обернулся, опустив изящную астролябию из желтой меди, через которую он рассматривал небеса.

- Комтур?

- Во имя Волка, Левенхерц, какого лешего ты тут забыл?

- Видите ли, около костра наблюдения не дают точных результатов, - начал объяснять рыцарь.

- Наблюдения?

- За звездами, Комтур. Порой звезды могут выстроиться в странном узоре, они могут послужить знамением важных событий. А прадед говорил мне, что небесные явления и знамения сопровождают деяния неупокоенных…

Ганс оборвал его сердитым глухим рычанием.

- Теперь я вижу, почему ты до сих пор не стал Комту-ром! Тебе не доверяют, ведь так? Старейшины Храма не вверяют жизни людей тому, кто слишком тесно связан с тьмой!

Левенхерц нахмурился.

- А, я понял, Комтур. Вы думаете, это я, не так ли? В смысле, я - часть этой новой опасности?

- Я… - начал Ганс, слегка сбитый с толку. Левенхерц рассмеялся так, словно ему рассказали самый смешной анекдот.

- Простите меня, господин Комтур. Я всего лишь тот, кем и кажусь: преданный слуга Ульрика, ум которого задает слишком много вопросов! Мой отец был Рыцарем-Пантерой. Он погиб на Антлер-Хилле, изорванный гончими Хаоса. И я всегда пытаюсь быть на шаг впереди врага, стараюсь знать о нем больше, чем он знает обо мне, чтобы служить Храму наилучшим способом, на который способны мое тело и мой разум. Мне бы не хотелось, чтобы вы не доверяли мне Если я могу вам чем-то помочь, вы должны мне доверять…

Последовала долгая пауза. Ганс протянул руку к астролябии.

- И как, выяснил что-нибудь? - спросил он тихо.

Драккен, свернувшись, лежал в повозке среди ковров и отдыхал. Какая-то тень закрыла от него свет костра, моргнув, он вырвался из объятий сладкой дремы. Ления стояла рядом с повозкой и улыбалась.

- Пить не хочешь, рыцарь?

- Меня зовут Драккен. Криг Драккен. Я хотел бы, чтобы ты звала меня так.

- Ладно, Криг, будь по-твоему. Но только при двух условиях Первое: ты скажешь, что хочешь пить; второе: ты будешь звать меня Ленией.

- Я хочу пить, Ления.

Она фыркнула и отправилась за водой.

Драккен повалился на спину и закрыл глаза. Плечо болело, но, так или иначе, это сражение оказалось прекрасным началом службы в рядах Волков Храма.

И снова на его лицо легла тень.

- Надеюсь, вода холодная… - начал он, но смолк, увидев, с кем говорит. Вместо Лении с водой над ним склонялась старая нянька.

- Успокойся, сынок, - сказала она мягко, тепло. - Я, конечно, знаю, что не так красива, как вон та доярка, но я тоже могу сделать кое-что полезное для благополучия моих защитников. А у тебя сегодня выдался длинный день.

Драккен расслабился и улыбнулся. Ее голос был таким успокаивающим, что юноша почувствовал себя в полной безопасности. Не было никаких сомнений в том, что эта женщина всю жизнь заботилась о детях.

- Я пришла только, чтобы благословить тебя, малыш, - сказала нянька и полезла за пазуху. - Есть у меня один чудесный амулет, мне его матушка дала много лет назад. Давай-ка, возьми его в руку, и он поможет тебе скорее выздороветь.

Нянька вытащила тускло поблескивающий амулет, на длинном шнурке свисавший с ее шеи. Его оправа была из олова, а сам амулет, похоже, стеклянный, выглядел как коготь. Возможно, он был частью чего-то большего и очень древнего.

- Он всегда приносит мне удачу и бережет здоровье. Драккен улыбнулся и взял амулет в руку. Коготь был теплым.

- Теперь благословение пребудет на тебе, мой бедный раненый рыцарь, благословение всех богов.

- Благодарю вас, госпожа, - промолвил Драккен. Ему было гораздо теплее, спокойнее, и боль отступила.

- А вон и Ления возвращается. Кружку воды тебе сейчас выпить не помешает. - Старая женщина забрала амулет и спрятала его. - Старая дура больше не будет досаждать тебе. Береги себя, рыцарь.

- Еще раз благодарю, - сказал Драккен. А тут уже и Ления подошла, протягивая ему кружку с водой.

- Старая Мариса снова хлопотала вокруг тебя? - спросила она с усмешкой. - Она так добра. Дети любят ее до безумия. Маркграфу повезло, что он нашел ее в прошлом году, когда понадобилась няня.

- Она замечательная старушка, и очень заботливая, - сказал Драккен между глотками. - Но я знаю, кому бы я доверил заботу обо мне…

- У тебя в обычае подглядывать за дамами? - спросила Гудрун с язвительной, но очаровательной улыбкой на устах.

Грубер остановился и принялся искать нужные слова.

- Я обхожу лагерь, госпожа.

- И это приводит тебя к моей карете как раз тогда, когда я переодеваюсь ко сну?

Грубер стремительно отвернулся, внезапно осознав тот факт, что находится в обществе женщины в одной шелковой ночной рубашке.

- Прошу прощения, госпожа. Я…

- О, помолчи, рыцарь! - сказала она, негромко рассмеявшись. - Мне лестно, что такой достойный и выдающийся человек, как ты, может смутиться моим присутствием. Я ценю ваше старание. Мы вверяем себя вашим заботам.

Грубер неловко повернулся и пошел было прочь, но…

- Как твое имя, рыцарь?

- Вильгельм Грубер. - Он снова повернулся лицом к ней и почувствовал себя отчаянно смелым. - Кто вы, госпожа?

- Жена маркграфа Линцского, если это ускользнуло от твоего внимания, - ответила она.

- И это все? - резко спросил он.

Она ничего не сказала на это. Воцарилась тишина.

- Тебе лучше вернуться к обходу лагеря, Грубер, - наконец произнесла она. - Я не знаю, кем ты меня считаешь, но мне не по душе подобные подозрения.

- Мне тоже, госпожа, - уходя, сказал Грубер. - Поживем - увидим.

Ганс смотрел на звезды через полированные линзы астролябии Левенхерца. Он хотел спросить название очередного обнаруженного им созвездия, когда Левенхерц крепко схватил его за руку.

- Что такое?

- Тихо! - прошептал Левенхерц. - Запах чуете?

Ганс принюхался, Сладкий, пепельный аромат смерти, и ошибки быть не может.

Они припали к земле и увидели полоски красноватого света, исходящие из прорезей в шлемах воинов тьмы, подступавших к лагерю вдоль берега.

- У меня нет другого оружия, кроме ножа! - шепнул Ганс Левенхерцу.

Тот подвинул ему свой молот и вытянул боевую секиру из крепления на седле.

- Приказывайте, Комтур. Они снова пришли за нами.

В ночи они выглядели пятнами мрака и огня. Ганс насчитал пятнадцать врагов, прежде чем они напали на лагерь. В этот раз темные воины атаковали в пешем строю. Они бесшумно, как тени мертвых, вошли в лагерь с востока.

Ганс не стал хранить эту предательскую тишину. Оглушительным криком изо всех сил он переполошил лагерь и Прыгнул вместе с Левенхерцом через прибрежные камни навстречу безмолвному штурму.

Лагерь ожил. Раздались отклики караульных, проснувшиеся Волки яростно ругались и гремели доспехами, перепуганные штатские орали и вопили.

Эйнхольт встретил первых нападавших, отбивая их удары и призывая своих братьев-волков. Через пять секунд в битву вломились Брукнер и Арик, тоже стоявшие на часах,

- Они отступают! - вскричал Аншпах.

- Слава Волку! - еле выговорил Ганс. Битва была напряженной, да и бились Волки в непривычно тесном пешем строю, что тоже сказалось на том, как они устали. Несколько человек были ранены, а на земле лежало семь исковерканных скелетов мертвых темных воинов. Остальные, как призраки из волшебных сказок, растаяли средь деревьев.

- Не расслабляться! - распоряжался Ганс. - Возвращаемся в лагерь! Первым делом восстановите костры - до рассвета еще долго.

- Комтур! - окликнул его Грубер.

Ганс подошел. Воин, спину которого разворотил молот Грубера, был еще жив. Он корчился и шипел, как раненая змея. Люди стояли большим кругом и смотрели на него изумленными испуганными взорами.

- Уведите людей отсюда! - приказал Ганс Дорфу и Шифферу. - Я начинаю думать, что Левенхерц прав. У нас есть что-то или кто-то очень нужное темным тварям. Оно словно притягивает их, поэтому они разорили поместье и идут за нами.

- Не буду спорить. Это не набеги, у маркграфа явно что-то хотят отнять. Они слишком прямолинейны, рискуют вламываться в лагерь вместо того, чтобы изматывать нас по пути.

- Грубер перевел дух. - Я думаю, что кто-то из свиты маркграфа, и я считаю, что знаю…

- Ты думаешь, это я, - раздался голос из-за его спины. Это была жена маркграфа, держащая за руку одного из пасынков. - Я не знаю, чем я заслужила ваше недоверие, господин Грубер. Я могу только предположить, что чем-то пугаю вас. Всю мою жизнь мои облик и жизнелюбие заставляли многих мужчин представлять меня каким-то дьявольским, бесстыжим отродьем, которого нужно остерегаться. Как я могу изменить свою внешность или избавить себя от вкуса к жизни? Как я могу изменить свою натуру? Я не демон. Жизнью своей - жизнью моих детей, господа, заклинаю вас, поверьте, я не имею никакого отношения к этим событиям.

Ганс посмотрел на своего заместителя. Старый вояка понурил голову и рассматривал землю у себя под ногами.

- Похоже, мы оба сегодня сделали поспешные выводы, старик. И оба ошиблись.

- Ты тоже? Ганс кивнул.

- Госпожа, уведите детей к повозкам. Мы разберемся с трудностями. Левенхерц!

Благородный рыцарь не замедлил явиться на зов. Его нагрудник был серьезно поврежден в битве, да и в наплечнике красовалась приличная вмятина, когда Ганс видел его в последний раз. Поэтому сейчас он был в суконном подлатнике.

- Комтур?

- Ты, Левенхерц, человек ученый… по твоим словам. Как бы нам получить сведения от нашего гостя?

Левенхерц посмотрел вниз, на бьющуюся в корчах фигуру и присел на корточки. Он прислушался к шипению темного воина и пожал плечами.

- Я мало что понимаю в этом скрежете… язык… может быть, это наречие дальних земель Арабии. Есть одно слово, которое он повторяет…

Левенхерц глухо повторил слово с явным отвращением. Существо задергалось с шипением и лаем. Белый Волк еще раз воспроизвел низкие гортанные звуки.

Ганс отвернулся.

- Так мы ничего не добьемся…

Левенхерц попытался еще и еще раз, пока существо не ответило ему таким же гортанным языком.

- Я не понимаю его. Слова слишком странные… - Левенхерц предпринял очередную попытку. Безрезультатно.

Потом существо протянуло костлявую руку и начертало в пыли изогнутый символ.

- Это что такое? - спросил Ганс.

- Хотел бы я знать, - ответил Левенхерц. Я не понимаю его языка, а в рисунке нет смысла. Что это? Полумесяц?

- Коготь, - внезапно произнес Драккен из-за спины Ганса. - И я знаю, где он.

Старая няня Мариса отступила к повозке, в ужасе схватившись руками за ворот платья.

- Нет! - кричала она. - Нет, вы его не получите! Ганс взглянул на Драккена и Левенхерца.

- Она же всего-навсего нянька…

- У нее есть амулет в виде когтя. Она меня им благословляла, - сказал Драккен.

- Если это тот предмет, за которым охотятся эти существа, госпожа, вы должны отдать его ради нашего спасения, - неумолимо произнес Левенхерц.

- Эта безделушка, которую мне дала матушка? - запинаясь, спросила старушка. - Но она всегда приносила мне удачу.

Грубер присоединился к Волкам.

- Да, в этом есть смысл. Те воины, которых я убил… я-то думал, что они преследуют госпожу Гудрун с детьми, а на самом деле их целью была эта нянька.

Подошел маркграф с супругой.

- Пожалуйста, господин! - взмолилась старушка, - пусть они перестанут городить всякую чепуху.

- Дорогая Мариса, - обратилась к ней Гудрун, - ты всегда была добра к нашим детям, и я буду защищать тебя от любого вреда, но сейчас мы в большой опасности. Позволь нам доказать это. Дай мне амулет.

Ссохшиеся морщинистые руки тряслись, но старушка смогла снять с себя талисман и отдала его жене маркграфа. Та немедленно направилась к издыхающему существу. Ганс хотел остановить ее, но Грубер задержал его.

- Она знает, что делает, можешь мне поверить, - сказал старый воин Комтуру.

- Ления рассказала мне, что служанка у них недавно. Ее предшественница слегла, и тогда Мариса приехала из каких-то дальних краев, - поделился сведениями Драккен.

Левенхерц кивнул.

- Если этот зловещий талисман долго был в ее семье, они могли и не знать о его силе. Но он ведет этих существ по своему следу. Они чуют ее запах - или запах предмета, которым она владеет.

- Но что это? - спросил Арик.

- Коготь демона, которому они поклоняются? Выпавший ноготь бога? - Левенхерц пожал плечами. - Кто знает? Кому охота знать?

- Человеку, который любит знания, как ты? - предположил Ганс.

- Поверь, Комтур, есть вещи, о которых лучше не знать никому.

Жена маркграфа показала амулет смертельно раненой твари и еле успела отпрыгнуть назад - воин дернулся вверх и попытался схватить коготь с рычанием и визгом.

Грубер подошел и опустил молот на его голову быстрым уверенным движением.

- Вот наше доказательство, - постановил он. Все застыли, заслышав плачущие звуки, доносящиеся из леса. Новой волной нахлынул могильный запах.

- Они снова почуяли амулет, и теперь еще сильнее, чем прежде, - сказал Левенхерц, - так что скоро мы встретимся.

- К оружию! - закричал Ганс, подгоняя людей. Он указал на круг костров. - Нет, нам их никогда не одолеть. Их больше, да и ночь им на руку. Вряд ли мы отобьем их атаку до рассвета. Есть только один способ.

Белый Отряд и его подопечные влетели в сутолоку, царящую в кольце огней. Теперь они могли видеть, как приближаются черные всадники, и слышать стук копыт их коней. Дюжины красных глаз загорались во тьме подобно адским звездам.

Ганс попытался сосчитать темные фигуры. Их снова оказалось двадцать, словно не было убитых в первой стычке. Волк тихо выругался.

- Этак они будут каждый раз возвращаться в полном составе, - прошептал он Груберу. - Тогда мы их точно не осилим. Мы не можем так сражаться - они задавят нас числом. Мы не можем и бежать - они проворнее нас. Эти порождения тьмы будут преследовать нас, пока не получат то, за чем пришли.

Неприятель стоял за кольцом огней, полностью окружив лагерь. Сладкий запах был непереносим.

- И что тогда делать? Погибнуть в сражении во славу Ульрика? - спросил Грубер.

- Да, так… или иначе, - сказал Ганс. - Их можно провести. Это наш единственный шанс выжить…

Он взял талисман и выступил вперед, так что темные всадники могли его видеть. Затем молниеносно, не дав никому и секунды, чтобы осмыслить происходящее, Ганс положил талисман на камень и взмахнул молотом Левенхерца, что было сил.

Всадники в ужасе закричали, но ни один не успевал помешать Гансу. Тяжелый молот превратил талисман в мелкое крошево. Во взрыве света и вспышке зеленого, зловещего пламени на миг исчезло все. Взрыв отбросил Ганса назад, а от молота осталась только рукоять.

Талисман исчез.

Красная молния, словно кровь, обращенная в энергию, заметалась над поляной поверх голов людей в центре круга. Неизвестно откуда налетел горячий вихрь. Призраки завизжали в один голос, свирепый смерч увлек их в свою бешеную круговерть, словно безвольные обрывки черной ткани, и унес во тьму ночи.

Четыре изнурительных дня пути потребовалось им, чтобы добраться до Мидденхейма. Белый Отряд сопровождал маркграфа до самого графского дворца, где предстояло поселиться высокородным погорельцам. Настала пора прощаний. Выслушивая неумеренные благодарности маркграфа, Ганс обводил взглядом двор. Драккен неловко и застенчиво целовал служанку. "До свидания, Ления". Ганс почему-то подозревал, что это свидание не заставит себя долго ждать. Моргенштерн и Аншпах катали на закорках детишек, взяв на себя ответственную роль коней в "конном бою", а знаменосец Арик успокаивал до сих пор перепуганную Марису. Грубер стоял рядом с Гудрун.

- Простите меня, госпожа, - мягко говорил Грубер. - Я ошибочно подозревал вас в том, к чему вы не имели никакого отношения. Стыд и позор на мою седую голову.

- Вы спасли мне жизнь, господин Грубер. Я бы сказала, мы в расчете. - Она улыбнулась, и его сердце в который раз дрогнуло.

- Если бы вы только были моложе и я была свободна, - проговорила она то, о чем думал он. Их глаза встретились на короткое страстное мгновение, потом оба рассмеялись и простились.

В величественной темноте Храма Волчий Хор глубоко, сильно пел прочувствованный благодарственный гимн. Голоса замирали в неподвижном, прохладном воздухе.

Левенхерц стоял на коленях перед главным алтарем. Он поднял голову, заслышав приближающиеся сзади шаги.

Ганс смотрел на него. В руках у Комтура был какой-то предмет, завернутый в старую волчью шкуру.

- Пантеры будут очень огорчены, когда узнают, что мы украли их славу, - сказал Левенхерц, поднимаясь с колен. Ганс кивнул.

- Они будут жить. И думать, будто мы намеревались уйти подальше от боевых действий.

В разговоре возникла долгая пауза. Ганс неотрывно смотрел на Левенхерца.

- Полагаю, ты снова будешь настаивать на переводе.

- Нет, если вы позволите мне остаться, Комтур. Я долго искал свое место. Возможно, оно здесь, в этом Отряде Волков.

- Тогда добро пожаловать в Белый Отряд, воин. Я буду гордиться таким смелым подчиненным.

- Надо бы мне зайти к жрецам-оружейникам, новый молот освятить.

Ганс протянул ему меховой сверток.

- Нет нужды. Сам Ар-Ульрик позволил мне взять это из храмового реликвария.

Старый боевой молот, оказавшийся в шкуре, был великолепен. Его покрывал слой патины - след возраста и частого применения.

- Он принадлежал Волку по имени фон Глик. Один из храбрейших и самых верных друзей, он погиб недавно. Ему бы понравилось, что его молот снова оказался в руках Волка, а не пылится в старом сундуке.

Левенхерц взял славное оружие, взвесил его на руке, проверил баланс.

- Это честь для меня, - сказал он.

Вокруг них поднимались к потолку звуки пения Волчьего Хора, вырываясь из храма и устремляясь к небесам над Мидденхеймом подобно дыму.

 

Бретонские связи

Рабочий, один из многих, пробегающих мимо нас от обугленной громады Храма Морра, места их работы, рассказал нам о причине такого волнения. Мы услышали эту новость последними в Мидденхейме. Она пересказывалась на рынках и в кофейнях, перекочевывала из гостиниц в трущобы, передавалась криками из окна в окно над кривыми улицами и крутыми подъемами аллей. Сейчас она была у всех на устах. Мы прекратили копать, дали отдых своим лопатам и киркам и стояли в полуотрытой могиле, обдумывая услышанное. В Городе Белого Волка начинался весенний день. Смерть витала в воздухе.

В Мидденхейм поздно приходит весна. Земля Парка Морра остается промерзшей долгие месяцы. Копать могилы в таких условиях нелегко, и мы приветствовали любой повод для отдыха, хотя впереди нас ожидало куда больше работы. Графиня София Альтдорфская, придворная дама и Имперский Полномочный Представитель в Мидденхейме, бывшая жена дофина Бретонии, красавица, светская дама, дипломат, покровительница сирот и убогих была убита в своей постели. Мы ощущали больше чем скорбь по поводу ее смерти. Мы были жрецами Морра, Бога Смерти. Нам выдалась нелегкая неделя.

Переглянувшись, мы сложили инструменты в кучу и отправились мимо рядов надгробий к Храму Морра, что стоял в центре парка, заставленный строительными лесами, словно израненный воин, замотанный бинтами. Через парк шли люди, по одному или парами, сотни людей направлялись к Храму, как и мы. Некоторые из них плакали.

Недавний пожар спалил Храм чуть не дотла, но подземный Факториум и катакомбы, где упокаивались тела зажиточных людей, остались целыми и невредимыми. Все мидденхеймские жрецы Морра - четыре человека да еще один из Храма Шаллайи, помогавший нам до тех пор, пока не прибудет замена погибшим на пожаре жрецам, - собрались в сумраке Факториума, ритуального помещения, где усопшие подготавливались к погребению, кремации или долгому падению со Скалы Вздохов. Трупы лежали на двух гранитных плитах, а вход в погребальный зал выглядел черным и заповедным, как врата Подземного Царства. Комнату наполнял запах мертвых тел, бальзамирующих масел и напряжения.

Отец Ральф медленно спустился по лестнице, ведущей в Факториум, шумно прочищая глотку. Цепь Верховного Жреца тяжким грузом висела на его шее; посмотрев на нас, он дотронулся до нее пальцами. Приближаясь к шестидесяти годам и страдая от жестокого артрита, он никогда не стремился подняться так высоко, не ожидал этого, и эта работа не доставляла ему видимого удовольствия. Других кандидатов просто не было. Остались либо слишком молодые жрецы, либо слишком неопытные, либо я. Но я не нравился ему. Это было закономерно: я никому не нравился. Порою даже самому себе

- Буду краток, - начал он. - Я уверен, что всех нас потрясла смерть графини Софии. Но работа Храма заключается в том, чтобы обеспечивать людям моральную и духовную поддержку во времена, подобные нынешнему. Мы должны быть сильны, и люди должны видеть, что мы сильны. - Он прервался, откашлялся и подвел итог. - Я лично провожу графиню в последний путь. Питер, Вольмар и Олаф, вы останетесь в храме. Будет приходить много скорбящих,

им потребуются ваше присутствие и участие Остальные должны заниматься повседневной работой.

- Остальных двое, - сказал я и указал на себя и брата Якоба. - А убийство графини не остановит простых людей - как умирали, так и будут умирать.

Отец Ральф воззрился на меня слезящимися глазами.

- Да, настали трудные времена, брат Возможно, если бы ты не спалил храм, твоя работа была бы легче.

Я подумал, а не напомнить ли ему, что спалил я его отчасти для спасения его жизни, но это показалось мне плохой идеей. Не сегодня, не при таком настроении. Ральфу, может, и не хватало опыта в улаживании некоторых вопросов, но он остро желал показать, на что способен, как глава Храма, он хотел, чтобы его власть и авторитет почувствовали. Я вполне подходил для этих целей, так что пусть все идет своим чередом.

- Итак, нам с братом Якобом можно возвращаться к могиле, или есть более насущные дела для нас?

- Якоб закончит могилу. Что до тебя, то из ночлежки Сарганта, что в Альтквартире, пришла весточка - там умер какой-то нищий пьянчуга. У тебя вроде бы пристрастие к таким людям, разберись с телом. Да, и прошу тебя, не делай из мухи дракона. У нас есть дела поважнее.

Я подождал, пока остальные жрецы выйдут из Факториума навстречу солнечным лучам и толпе скорбящих и плакальщиков. Якоб тоже поотстал от основной процессии. Я почувствовал жалость к нему. Он был в храме всего несколько месяцев, и все те подвижки, которые произошли здесь после гибели Циммермана, выбили его из колеи А только произошло что-то по-настоящему значительное, как его посылают рыть могилы вместо того, чтобы позволить помочь в обрядах.

- Почему мы? - спросил он с горечью в голосе.

- Потому что ты молодой, а меня не любят, И ни один из нас не справится с непосильной задачей утешить скорбящих. Отправляйся к могиле. Тебе лучше закончить ее, пока солнце припекает

Он посмотрел на меня с любопытством.

- А что отец Ральф имел в виду, когда говорил, что у тебя пристрастие к нищим?

- Иди и копай.

Я шел извилистыми улочками древнего города в сторону Альтквартира и размышлял над вопросом Якоба. Действительно ли я заботился именно о нищих? Нет. О тех, кто умирает в одиночестве, о тех, кого некому оплакать, о тех, чья смерть не волнует никого Это те люди, о которых забочусь я. Кто-то должен это делать: если до кончины никому не было дела до человека, тогда я проявлю посильное участие в его судьбе после этого. Люди часто проявляют лучшие стороны своей личности в смерти, утрачивая все свои непоколебимые при жизни привычки, становясь спокойными и мирными. В таком состоянии человека гораздо сложнее возненавидеть. Кроме всего прочего, это моя работа. И если она сталкивает меня с необъяснимыми смертями, я считаю своим долгом разузнать о них все, что возможно. Помимо удовлетворения профессионального интереса, это прекрасный способ убить время - мои немногочисленные друзья знают об этом.

Город захлестывали волны слухов и новостей, связанных со смертью графини Люди видели мою рясу и останавливали, чтобы поделиться своей печалью. Казалось, у каждого в Мидденхейме от мала до велика было что сказать о графине: кто-то возносил хвалу ее доброте, кто-то вспоминал о ее любовных приключениях, один красноречиво воспевал ее блестящий ум, другой ограничивался охами и сетованиями на разгул преступности Я обращал внимание, что только люди выносят свою скорбь вовне. Эльфы, гномы и халфлинги кажутся более замкнутыми - ну, да их никогда не было в Мидденхейме много, так что я мог и заблуждаться на этот счет. Рынки работали как обычно, но уличные артисты словно вымерли: жонглеры, гномы-борцы, фокусники с их балаганной магией не осмеливались отвлечь горожан от всеобщей беды. Город был оживлен больше, чем в любой день со времени последнего карнавала, но при этом непривычно подавлен.

Все разговоры на улице были об убийстве: кто поработал - грабитель или наемный убийца? Если верно последнее, то кого винить? Большинство людей, придерживавшихся той или иной теории, сходилось в одном - так или иначе, но за всем этим стоят бретонцы. Смерть графини развязала руки дофину Бретонии, который мог теперь еще раз жениться. Кроме этого, графиню чрезвычайно любили на родине и стар и млад. Между Империей и Бретонией существовало немало противоречий, а за последние месяцы ситуация сложилась просто критическая. И не было лучшего повода для того, чтобы вдохновить армию на вторжение, чем убийство человека, пользующегося всенародной любовью, особенно на землях потенциально враждебного государства. Двойную выгоду получают те, кому живая графиня могла помешать в делах личного или внутригосударственного характера. Были и другие теории. Одна версия, например, называла убийство делом рук мутантов, - еще свежа была в памяти история с нападением их банды на Войско Храмовников; другая рассказывала о тайном проникновении в покои графини мифических ассасинов - скавенов, воспользовавшихся сетью длинных туннелей под городом. Я слышал эти и другие идеи и позволял им стекать с меня, как дождевая вода стекает с гранитных стен города. Это была всего лишь очередная смерть, и ничто больше меня не волновало.

Кривые улочки сузились и стали темнее из-за теней высоких зданий - я вошел в Альтквартир. Дома возводились и сносились здесь, но ощущение трущобности в этой части города было непреходящим. Ночлежка Сарганта… Это название было новым для меня, но стоило мне взглянуть на нее снаружи - явно бывший склад какого-либо разорившегося купца, - как я уже знал, что меня ждет внутри: вши, блохи, тараканы, соломенные подстилки на голом полу общих спален, запах вареной капусты, грязи и отчаяния. Как и любой другой приют для нищих в городе, саргантово заведение пропахло человеческим горем. Бесформенные люди в лохмотьях, кто на костылях, кто с ужасными шрамами, стояли в типичном для Мидденхейма переулке, один конец которого был значительно выше другого. По кругу ходил бурдюк дешевого вина. Я приблизился к двери, и оборванцы раздались в стороны, признав рясу служителя Морра. Даже те, кому незачем больше жить, все еще боятся смерти. Большой лысый мужчина, мускулы которого уже порядком ушли в жир, ждал меня внутри. Его одежда была подражанием нарядам богатых щеголей, дешевой копией последних модных покроев, а на ремне болтался короткий практичный нож Я не ожидал, что его взволнует мой вид, и оказался прав.

- Ты Саргант.

Он не шевельнулся, но пристально посмотрел на меня.

- А вы не были некогда Дитером Броссманом? - спросил он. В его вопросе прозвучала сталь. Мы встретились взглядами.

- Когда-то меня так звали, - медленно произнес я. - Восемь лет я был скромным жрецом Морра. А теперь - к телу.

- Да. Идите за мной.

Я проследовал за ним по темным коридорам, надеясь, что он больше не станет задавать вопросов о человеке, которым я когда-то был Он открыл тонкую сосновую дверь. Комната за ней была маленькой и темной, без единого оконца, и Саргант не пошел за мной внутрь. Я увидел кровать с телом на ней и стоящий около нее стул. Маленькая масляная лампа стояла на стуле, освещая лицо трупа.

Это был Рейнольд. Морр меня побери, но это был Рейнольд! Он выглядел старым, усталым, грязным и основательно побитым жизнью, но он не так сильно изменился за те десять лет, которые прошли с той поры, когда я ворочал делами крупнейшего семейного торгового дома в Мидденхейме. Рейнольд тогда был моими глазами и ушами Малыш Рейнольд, знавший в лицо и по имени каждого стражника и складского охранника в Мидденхейме, вскрывавший любой замок за полминуты, даже знающий по меньшей мере часть древней системы туннелей гномов под городом Рейнольд, столь многому научивший меня. "Что довело его до такого состояния", - подумал я и тут же нашел ответ. В этом был виноват я сам. Отчасти. Я ведь тогда закрыл торговый дом, и он остался без работы.

Ладно, для этих мыслей будет время позже. Меня ждет дело. Я чувствовал даже благодарность Сарганту, который оставил меня наедине с телом и который, как я надеялся, не мог знать о связи между своим мертвым постояльцем и моим прошлым. Положив пальцы на лоб тела - кожа была холодной и грязной на ощупь - я начал напевать слова Защитного Благословения, которое запечатывало тело, оберегая его от воздействия темных сил, охотящихся за трупами. Душа Рейнольда уже была в руках Морра, и тут я ничего не мог поделать. Поставлю за него свечку, когда вернусь в Храм. В свете лампы лицо Рейнольда выглядело старым и твердым, словно вырезанное из драквальдской сосны. Я вел пальцы по лицу и дальше вниз, произнося слова древней молитвы, дошел до его горла - и остановился Там виднелся след, отпечаток размером с золотую крону, глубоко вдавленный в кожу напротив его кадыка.

Я слышал об этой уловке. Все просто - заворачиваешь монету или камень в кусок тряпки, набрасываешь ее петлей на шею жертвы и тянешь посильнее. Монета пережимает то ли дыхательное горло, то ли артерию - никогда полностью не был уверен в этом вопросе - и смерть наступает немного тише, быстрее и оставляет меньше следов. Рейнольд был убит. Карманы. Саргант, несомненно, побывал тут первым, но в них еще могло остаться что-нибудь, что может немного помочь мне. Одежда Рейнольда была липкой и тяжелой от слоя грязи и пота, который образуется, если изо дня в день многие месяцы носить один и тот же наряд. Запах ее тоже не отличался свежестью, и даже легкое прикосновение к ней могло вызывать опасения за здоровье. Не у меня. Я просто чувствовал, что я испачкался. Было и неприятное чувство, что я вторгаюсь в личную жизнь моего давнего друга. Но это не остановило меня.

Носовой платок, грязный. Потертая копия маленького молитвенника сигмаритов. Пять коленчатых кусочков проволоки - не иначе как самодельные отмычки. Горсть гравия. Никаких денег. Правый карман был куда грязнее левого, и лежал в нем маленький складной нож, совершенно тупой и ржавый. Я раскрыл его и был не слишком удивлен, увидев следы относительно свежей крови. Это был тот Рейнольд, которого я знал.

Я сел в полутьме и задумался на пару мгновений, а потом возобновил Защитное Благословение. Теперь я мог сделать для Рейнольда очень мало. В душе я понимал, что последним путешествием Рейнольда станет падение со Скалы Вздохов, это предопределено: все мертвые бедняки именно таким образом покидали город и жизнь. Неизбежно. Фамильного склепа под Храмом у него нет, нет и денег для оплаты места в Парке Морра, где даже богачи лежат в четыре слоя, а то и в пять. Наилучшее, что я могу для него сделать - узнать, как он умер и почему. Моей целью не была месть - это не дело жрецов Морра. Достаточно было найти причину.

Когда я закончил обряд, дверь приоткрылась и вошел Саргант.

- Готово?

- Почти. - Я встал и пошел к дверям, не оглядываясь, явно стремясь выбраться на улицу. Он не должен знать, что я что-то узнал - Я пришлю повозку за телом Он умер в этой комнате?

- Да. Обычно он в общей спал, со всеми, а вчера вернулся поздно и при деньгах, да и спросил себе отдельную комнату. От него разило выпивкой, он колбасы где-то достал, бурдюк вина для подружки прихватил. Ну, значит, они пили до одиннадцатого колокола, а потом он спать завалился. А к утру вон, холодный уже. "Ешь, говорит, пей и веселись, ибо завтра мы умрем". Это он мне вчера сказал. Вишь ты, прав оказался.

Я пристально посмотрел на него. Знал ли Рейнольд, что умрет, что кто-то собирается его убить? А если знал, почему смирился с этим, а не сражался за жизнь? Неужели прозябание на улицах так унизило его, что он даже не мог сопротивляться убийце? Или была иная причина? Мне надо было получить больше сведений о том, как и чем жил Рейнольд в последнее время, и я знал, что из Сарганта я ничего не вытрясу.

- Подружка Рейнольда… как ее имя"?

- Луиза. Так, мелкая бретонская крыса Почти каждый вечер здесь. Они крутили любовь. Хотели вчера вместе ночевать, но я не позволил Я такого поведения не потерплю, не в моем доме

Нет, конечно, не потерпишь. Берешь деньги у нищих за ночлег в этой убогой халупе, да еще и запрещаешь им все, что может их хоть на минуту сделать счастливее, даже такую малость, как тепло заботы другого человека Я знал слишком многих людей, подобных Сарганту Мидденхейм был полон ими Мы почти дошли до "парадной" двери ночлежки, когда я заметил нечто, весьма меня удивившее

- У вас черная повязка. Вы в трауре? Здоровяк посмотрел вниз на руку, при этом он казался удивленным не меньше меня.

- Да.

- По Рейнольду?

- Да что вы! Из-за старого пьяницы? - Он усмехнулся. - Графиня же умерла.

Он повернулся и ушел обратно, в убогую темноту своих владений. Я проводил его взглядом, потом развернулся к скопищу нищих и попрошаек около двери. Один из них поднял на меня глаза, и я перехватил его взгляд. Он судорожно вздрогнул, как мышь, пойманная совой.

- Только не убегай Я ищу Луизу.

На это ушли пара монет и два часа Меня вели многими закоулками и дворами дешевых забегаловок города, я пробирался через нищенские лазы в заброшенных подвалах и переходил осушенные пруды - но, в конце концов, мы нашли ее Кожа да кости, завернутые в тряпье, грелись у жаровни рядом со сторожевым постом у руин Южных Ворот. Она взглянула на нас, когда мы подошли, и узнала моего проводника На ее лице запеклась кровь, оно было одним большим синяком. Я склонился над ней

- Кто это с тобой так?

- Мужики - Слово звучало тонко и невнятно, возможно, из-за ее бретонского акцента, а может, из-за порванной губы. Трудно сказать. Я осознал, что не могу определить ее возраст: ей могло быть двадцать, тридцать, даже пятьдесят лет. Уличный народ быстро стареет, дождь, снег и дешевое вино не пожалели и эту женщину.

- Что за мужики?

- Мужики, которые слышали мой голос, сказали, что я шпионка, я убила графиню. Тупое мужичье, разрази их, Госпожа! А ты кто такой, чтобы меня расспрашивать?

Она уставилась на меня серыми глазами, и я вспомнил другую женщину. Но та была блондинкой, и в ее лице было больше жизни и радости. Ее звали Филомена, я любил ее… и не видел ее вот уже восемь лет. Молчание. Я вспомнил, что Луиза задала мне вопрос.

- Я был другом Рейнольда, - сказал я, и она отвернулась, ссутулившись. Я не стал ее утешать: в ее жизни осталось так мало, что я чувствовал себя обязанным оставить ей хотя бы ее печаль. По крайней мере, не я первый принес ей скорбную новость. Прошла долгая минута, и она вновь обернулась ко мне. Слезы пробороздили дорожки в грязи на ее лице.

- Ты же жрец, ты похоронишь его, правда?

- Я позабочусь о нем. - Похоже, ответ ее успокоил. - Луиза, был кто-нибудь, кто ненавидел Рейнольда?

- Ненавидел? - Ее взгляд был пустым. Я попробовал зайти с другой стороны.

- Что Рейнольд делал вчера? Он работал? Луиза утерлась грязным рукавом.

- Не получил он работы. Ходил искать, но не нашел.

- И чем он тогда занимался?

- Ну, с утра на Венденбане попрошайничал. - Я кивнул: по этой улице часто ходил торговый люд, и многие раздавали милостыню в надежде, что это принесет им удачу. - Ко второму колоколу вернулся, напуганный был какой-то.

- Напуганный?

- Человека увидел. Рейнер сказал, человек искал его. Не друг. Потом собрался… ушел снова, и он… Он поздно вернулся. - Она перестала говорить. Нет, это явно было не все. Что-то она от меня скрывала, что-то очень важное, потому что она сильно нервничала из-за моих вопросов. Я знал, как с этим справиться: сначала перевести разговор на какой-нибудь посторонний предмет, помочь собеседнику успокоиться и вернуться к его секрету позже.

- Луиза, ты знаешь, что это был за человек, который искал Рейнольда? Он рассказал тебе что-либо о своем "не друге"? Она долго молчала, вспоминая прошлый вечер.

- С запада. Из Мариенбурга. Из прошлых дней, так Рейнер сказал. Называл его Червем.

Червь, он же Клаус Грубхеймер. Я помнил его. Странно: как бы сильно мы ни пытались отречься от своего прошлого, поставить на нем крест и уйти в новую жизнь, оно все равно рядом с нами, стоит сзади нас и ждет момента, чтобы похлопать по плечу или воткнуть клинок в спину. Десять или одиннадцать лет назад молодой купец с имперским именем и бретонским акцентом прибыл в Мидденхейм с кучей идей и разрешением на торговлю травами из Лорена. Пока я жал ему руку и говорил о грядущих прибылях, партнерстве и взаимопомощи, Рейнольд вскрыл его замки, скопировал его бумаги, украл образцы товаров. Потом мы подбросили ему немного Черного Лотоса и навели на торговца городскую Стражу. Я тогда поспорил с Рейнольдом на пять крон, что голова Клауса окажется на пике стражника, прежде чем он успеет бежать из города. Рейнольд выиграл пари. Это был последний раз, когда мы слышали о Грубхеймере. До вчерашнего дня.

Но Грубхеймер ли убил Рейнольда? И если так, то не ищет ли теперь мариенбургский купец Дитера Броссмана? И как насчет Яна Северянина и Трехпалого Каспара, тоже работавших тогда на меня? Я их не видел долгие годы. Возможно, они уже мертвы. Ледяные пальцы панического страха сжали мои плечи. Успокойся, сказал я себе, успокойся. Но все равно, мои старые инстинкты, когда-то погребенные под жреческим образом жизни, во всю глотку кричали, что если Грубхеймер вернулся в город, то лишь с одной целью. Отомстить. Мне нужно было время, чтобы все обдумать, но, поскольку Рейнольд был уже мертв, времени у меня не было.

- Я должен возвращаться в Храм, - сказал я и поднялся. Луиза следила за мной мутным взором.

- Деньги? - спросила она, и в ее голосе впервые за время нашей беседы появился отзвук надежды. Я посмотрел вниз на ее жалкое обличье.

- Рейнольд совсем ничего тебе не дал? - спросил я. Она промолчала и перестала смотреть на меня. Снова какая-то подробность, которую она от меня скрывает. Ладно, этот секрет мог подождать. Я повернулся и отправился в путь по лабиринту холодных улиц, заполненных скорбящими людьми. Что-то просыпалось внутри меня и застывало кристаллом, жестким и твердым. Я знал, скоро я пойму, что овладевает мной.

- Подожди! Графиня… - заговорила она мне вслед.

- Нет. Не рассказывай мне о графине, - бросил я и ушел.

Чувства сложно передать словами: тот кристалл, что был внутри меня, напитывался стальным холодом страха, что-то еще терзало меня. Я знал, что если Грубхеймер вернулся в город, то для того, чтобы убить меня. Он мог быть двести раз гражданином Мариенбурга, но он оставался бретонцем, а эти люди не забывают обид и не прощают врагов. Я простил своих восемь лет назад, когда стал священником и попытался забыть все то множество преступлений, которые я совершил. Ни об одном из них я не сожалел, но, входя в Храм Морра, уже знал, что ничего подобного больше не совершу. Теперь, восемь лет спустя, жрец станет легкой добычей для Грубхеймера, жаждущего убивать.

Хотя с той поры, как исчезли мои жена и сын, часть меня страстно желала умереть, это была очень малая часть. Бредя узкими улицами, я мог чувствовать, как во мне растет твердое намерение драться за свою жизнь. Грубхеймер был отчаянным и, по нашим меркам, одержимым человеком, который способен задушить нищего в ночлежке, сводя счеты десятилетней давности. Если жрецу, каковым я сейчас являюсь, суждено пережить это, я должен быть тверд. Мне снова надо стать человеком, которого я считал давно умершим, снова надо начать воспринимать жизнь таким образом, какой я пытался забыть восемь лет. И это не сулило ничего приятного.

Даже от размышлений обо всех этих событиях холод во мне становился все сильнее, я чувствовал, как он разрастается. Меня наполняли мертвые чувства - они поглощали разум жреца Морра, заменяя его старыми мыслями, старыми привычками. Неужели жизнь, которой я жил восемь лет, так легко отойдет в сторону? Неужели прошлое, которое я в трудах и муках пытался похоронить, оказалось на самом деле так близко к поверхности своей могилы? И выпустив волка из клетки, смогу ли я загнать его туда вновь?

Часть меня билась в панике и боли, но я посмотрел на правую руку. Она была сжата в кулак, кулак не злости, понял я, а решительности. Я осмотрелся, понял, где нахожусь, и теперь точно знал, что нужно делать дальше. Я вошел в сумрак, который неплохо знал раньше, мимоходом стукнув по двери таверны "Черный Конь".

С виду внутри ничего не изменилось. Полуденных выпивох было немного, да и те были какие-то подавленные, не то, что раньше. Молодого парня в фартуке, который вышел ко мне, едва я переступил порог, я не узнал. Он открыл рот, но я опередил его.

- Стоп. Серый Бруно здесь?

Он закусил губу, как сделал бы любой новичок, если бы в дыру разряда "Черного Коня" пришел жрец и спрашивал человека с репутацией Серого Бруно. Но его глаза метнулись к потолку. Я ожидал этого и следил за его взглядом.

- Значит, он наверху, - сказал я.

- Он спит.

- Ничего подобного, - раздался басовитый голос из-под потолка, и я увидел Бруно, такого же медведеподобного, как и всегда. Мы неловко стояли друг напротив друга, не зная, как поздороваться.

- Отец, - наконец сказал он.

- Бруно, - ответил я, бесконечно довольный тем, что он обошелся без объятий.

- Давно не виделись.

- Так и есть.

- Я полагаю, это не светский визит?

- Нет.

- Тогда, отец, - сказал он, вложив особый вес в последнее слово, - с каким делом я могу вам помочь в такой день, как этот?

- Бруно, помнишь бретонского торговца травами по имени Грубхеймер? Десять лет назад он бежал из города, когда чуть не попался на контрабанде Черного Лотоса.

- Не могу сказать, что помню, отец. Много воды утекло. - Он заинтересовался, судя по голосу.

- Один мой приятель, - тщательно подбирая слова, сказал я, - не был совсем незнаком с тем кисетом семян, который Стража нашла у Грубхеймера. Теперь последний снова в городе, и, если верить слухам, он кое-чем расстроен. Очень сильно расстроен.

- Я думал, такие дела ты давно оставил. Когда пропали твои жена и сын.

Мы замолчали ненадолго. Потом я подтвердил слова Бруно.

- Да, я оставил, а он, похоже, нет. Мне не очень нравится, когда мне напоминают об этом.

- И что? Ты хочешь, чтобы его предостерегли? Выставили из города? Заключили с ним сделку?

- Мне надо узнать, где он остановился. На первое время этого будет достаточно.

- Жаль, что так случилось, но я выясню что-нибудь по этому поводу, - сказал Бруно. - Могу ли я предложить тебе стаканчик бренди и тепло моего гостеприимства? Я бы по достоинству оценил твои советы по поводу некоторых интересных дел.

- Извини, Бруно, я этим больше не занимаюсь.

- Но ты до сих пор просишь старых друзей об одолжениях. Понимаю. -Я начал было что-то говорить, но он поднял ладонь-лопату, прерывая меня. - Нет. Сегодня я тебя прощаю. Такая важная кончина. У людей Морра должно быть много дел.

- Все кончины одинаковы. Только живые думают иначе. Он посмотрел на меня, потом пожал плечами.

- Как скажешь. Ты жрец. Я отправлю посыльного в

Храм, если услышу что-либо о Грубхеймере.

- Спасибо, Бруно. Если тебе или твоим ребятам понадобится совет по поводу смерти, ты знаешь, где меня найти. Он засмеялся.

- Может, так и будет. Но если речь идет о смерти, мы будем поопытнее тебя, я думаю.

Недавняя картина встала у меня перед глазами: человек, еще живой человек, падающий со Скалы Вздохов в круговерть снежной бури, и я снова почувствовал тепло его крови на моих руках.

- Знаешь, Бруно, ты можешь и удивиться.

Привозить тело Рейнольда в Храм не было никакой нужды. Тела бедняков отправлялись в полет со Скалы Вздохов в сопровождении кратчайшего из благословений. Но как бы он ни умер, Рейнольд не был нищим. Кроме того, отец Ральф и другие братья были заняты похоронами графини, так что они бы и не заметили ничего неподобающего, а мне приготовление тела дало бы время подумать.

По пути к Храму, выйдя с суетных улиц на относительно спокойные и располагающие к одиночеству просторы Парка Морра, я услышал звон лопаты, пытающейся преодолеть сопротивление промерзшей земли. Брат Якоб все еще рыл могилу. Он стоял в яме, и от вида стоящего в могиле человека по моей спине пробежала необъяснимая дрожь. Я подошел к нему, Якоб, бледный от холода, посмотрел на меня.

- Не думаю, что ты пришел помочь, - горько сказал он.

- Нет, брат, у меня другие дела.

Он отложил лопату и потер руки, чтобы разогнать кровь.

- Ты говорил, брат, что тебя здесь не любят? - спросил он.

- В общем-то, верно.

- Тогда почему ты все еще здесь? Я посмотрел на Якоба.

- Почему? Веришь, "быть ненавидимым" не значит "ненавидеть", брат. Я посвятил свою жизнь Морру. Я работаю в его Храме, и я смиряюсь с ничтожеством и завистью тех, кто лишен этого призвания, хоть и облечен властью. - Я переминался с ноги на ногу, ступни начали неметь. Мои слова были пустым звуком, даже для меня. - Но это не то, о чем ты меня спрашивал. Ты хочешь знать, почему ты должен оставаться здесь.

Он уставился на меня так, словно я выложил ему его самую сокровенную тайну, помолчал немного и сказал:

- Терпеть не могу это место.

- Знаю.

- Я хочу сбежать.

- Что ты хочешь сделать?

- Я хочу быть рыцарем, сражаться за Империю, жить и умереть героем. Вот только без помощи отца мне никогда не видать чина.

Ах, вот оно что. Отец, дворянин средней руки, отправил троих отпрысков на воинскую службу, а четвертого сделал священником, чтобы молился за братьев.

- Тогда убеги и вступи в отряд наемников, - предложил я.

Он посмотрел на меня с надменностью во взоре.

- В этом нет никакой чести. Да к тому же они почти все тилеанцы. - Он сплюнул на холодную землю.

- Но ведь это лучше, чем быть жрецом, а? Жизнь такова, какой ее делаешь ты. Не начнешь прокладывать свой путь, тебя увлекут на чужой. Ты должен выбрать, брат, должен.

Он не ответил. Когда я уходил, медленный звон лопаты возобновился. Он звучал как погребальный колокол.

Наполовину отстроенный храм был переполнен плакальщиками. Обычно спокойный зал теперь наполнился шумной толчеей. Сундуки отца Ральфа наверняка изрядно пополнятся к концу сегодняшней церемонии, а уж как он, наверное, упивается тем вниманием, которое ему уделяют. Толпа, в которой каждый отдельно взятый человек уважал и боялся жреца Морра, не замечала меня, так что мне пришлось продираться сквозь нее всеми допустимыми в Храме способами. Мне нужно было попасть к дальней стене, где находился вход в личные кельи жрецов и в мой подвальный кабинет.

Я не добрался туда. Причитающая женщина рванула меня за рясу и начала вымаливать благословение, потом мужчина в богатой одежде спросил меня, как изменятся предсказания о весенних дождях в связи со смертью графини, и толпа поглотила меня. Я говорил слова утешения, коротко молился за людей, до которых мне не было никакого дела, за людей, которых я ненавидел. А потом рядом со мной оказался отец Ральф.

- Душа нашего отошедшего брата отправилась к Морру? - спросил он, используя храмовый код, подразумевая, сбросил ли я уже труп со Скалы Вздохов. Я покачал головой.

- К сожалению, его уход был быстрым, но неожиданным. - Так я сказал отцу Ральфу, что мы столкнулись с убийством. Он выглядел раздраженным.

- Действительно, достойно сожаления. Я должен узнать об этом больше. Через пять минут будь в Факториуме.

Он отвернулся, чтобы вникнуть в суть горестей какой-то хорошо одетой женщины. Я ушел; мне все равно надо было в Факториум. Стража принесет тело Рейнольда туда.

В Факториуме было холодно, как обычно, пахло смертью. Я сидел на одной из мраморных плит, размышлял, ждал тело, пытался сложить вместе обрывки имеющихся у меня сведений. Рейнольд не смог найти работу, однако вечером пришел с деньгами; с деньгами и с новостью о Грубхеймере. Он поздно вернулся, напился, взял отдельную комнату, где и был убит. Убит серьезным парнем, знающим многие тонкости своего дела, убит так, словно ожидал этого, более того, словно заранее отказывался от сопротивления. Выходило так, что он как бы чувствовал, что должен умереть. Редкая мысль в Мидденхеймских головах: местные жители так же крепко цепляются за жизнь, как их город держится за вершину горы.

И еще: чем больше я думал о том, как выглядел Рейнольд, тем тверже становилась моя уверенность в том, что он был готов к смерти. Никаких следов борьбы ни на нем, ни в комнате. Люди теряют волю к жизни по многим причинам, но отчаяние не относится к ним. Оно может побудить отнять чью-то жизнь, но не позволит вам лежать и ждать, когда жизнь отнимут у вас. А может, зелья? Что, если его опоили? Нет, не похоже. Проще было отравить Рейнольда. Здесь было что-то еще. Я видел это раньше: весь вид Рейнольда оставлял чувство завершенности, окончательности, прохождения. Это был вид человека, который желает покинуть этот мир на высокой ноте. Люди будут смотреть на него на похоронах и спрашивать соседей-плакальщиков: "А что он сделал?", а плакальщики сквозь слезы будут отвечать: "Он сделал то да се, и многое иное!"

Но Рейнольд был опустившимся бродягой, который не мог найти работу днем, чтобы заработать на ночлег. Мысль о неизбежной смерти может подтолкнуть такого человека на самые неожиданные шаги, но не доведет его до такой степени, чтобы приветствовать приход смерти. Что же с ним случилось?

Я знал, что эта тайна мне пока не доступна, но где искать ключ к ней, я уже понимал. Надо найти то место, где Рейнольд добыл деньги, и узнать, получил он их до или после того, как увидел Грубхеймера на Вендснбане. Это не была дешевенькая авантюрная байка, выдуманная для наживы предприимчивым лоточником: я был уверен, что Рейнольд был убит, и убит Грубхеймером или его наймитом. Кроме того, я знал, что Грубхеймер придет за мной. Возможно, сначала он убивает моих старых приятелей, прокладывая кровавый след через редкие ряды того, что осталось от моей организации, осознавая, что я пойму его намерение убить меня. Если так, это было бы хорошо. В этом случае я получал небольшой запас времени.

Раздался резкий стук в дверь, и отец Ральф вошел, не дожидаясь разрешения. Он почти испепелял меня взглядом. Я встал, хрустя чуть ли не всеми суставами.

- Я, помнится, велел тебе разобраться с этим делом как можно скорее, а ты начинаешь расследование убийства из-за пьянчуги, умершего в ночлежке из-за лишней монеты.

- Это нечто большее. Я чувствую, Убитый человек был моим другом. - Мой голос снова показался мне фальшивым. Мое старое "я", Дитер, играло сейчас роль жреца Морра. Это меня беспокоило. Отец Ральф гневно смотрел на меня с нарастающим раздражением.

- Дружбе нет места в жизни жреца Морра, брат. Кроме того, я не думал, что ты можешь дружить с кем-то.

- Мы дружили в моей прошлой жизни.

Ответа не было. Даже отец Ральф кое-что знал о моем прошлом и репутации, которая у меня была в те времена. Следовательно, он мог догадаться, к какому цеху и сословию принадлежал человек, тело которого я подкладываю в "его" Факториум. Пауза затянулась. Наше дыхание белесым туманом заволакивало освещенное масляной лампой пространство.

- Ладно. - Он умолк, но потом вспомнил что-то. - Еще одна вещь. До меня дошли слухи, что ты днем скитался по городу в компании нищих, отказываясь выслушать скорбящих, пытавшихся заговорить с тобой. Такое поведение не пристало священнику нашего ордена, брат. Этак мы можем прослыть высокомерными и заносчивыми в то время, когда должны быть как можно более открытыми и доступными. Ар-Ульрик сам мне это сказал.

В отличие от Ар-Ульрика, я не сказал отцу Ральфу ничего. Я не помнил, чтобы кого-либо проигнорировал на улице сегодня днем, но это не означало, что такого не случилось. Я только сомневался, что Ар-Ульрик, Верховный жрец Ульрика всей Империи, имел какой-то интерес в этом деле. Отец Ральф пытался запугать меня и повысить свой авторитет в моих глазах. Могло бы сработать, если бы меня волновали Ральф и Ар-Ульрик. А они не волновали меня.

- После шестого колокола мы начинаем церемонию прощания с графиней Софией. Ее проводим мы с Ар-Ульриком. Ты непременно примешь участие в церемонии, так как я хочу тебя видеть. И хочу я тебя видеть оплакивающим графиню. Я ясно выразился?

- Да, отец, - сказал я равнодушно. Не согласись я сейчас, мне пришлось бы вступить в препирательства, а я хотел поскорее избавиться от его общества и спокойно подумать. Он, казалось, хочет выдать еще какой-то убийственный довод, несмотря на мое согласие, но нас прервали. Стук в дверь возвестил о прибытии капитана городской Стражи Штутта.

- Помоги мне втащить этого мертвого нищеброда внутрь, отец, - сказал он, ткнув пальцем в сторону тела, лежащего на повозке. - Я бы взял кого-то из своих парней, да они все заняты - отгоняют плакальщиков от городского дома графини в Нордгартене. - Только теперь он заметил отца Ральфа и смущенно притих. Ральф двинулся к двери, повернулся ко мне, стоя у порога и напомнил мне:

- После шестого колокола, брат. Не опоздай.

Штутт и я подняли тело - трупное окоченение прошло, и тело казалось мешком дров. Мы спустили мертвеца вниз и положили его на одну из плит. Штутт тяжко дышал.

- Я не в той форме, как когда-то, а? - Он стряхнул каплю пота с брови. - А кто остался таким, как прежде? Уж точно не он. - Штутт указал на труп. Он явно был расположен поболтать, но я, принимая во внимание течение времени и Грубхеймера, блуждающего по городу, не мог тратить даром ни минуты. Мысли подталкивали меня вперед.

- Штутт, помнишь мариенбуржца по имени Грубхеймер? Высокие, сальные черные волосы, бретонский акцент, изгнан из города за противозаконную торговлю Черным Лотосом? Лет десять назад?

- Не скажу точно. Но если он по-прежнему говорит с бретонским акцентом, ему надо быть осторожным. Городские слишком взбудоражены всеми этими слухами о том, что бретонцы убили графиню и все такое. Уже двоих зарезали в драках, а еще один выпал из окна и сломал шею.

- Несчастный случай, - нервно сказал я, почувствовав панику, нарастающую с каждой секундой, что я оставался здесь. Я уже не думал о Штутте и не слышал, что он говорит. Я думал об одном: если Грубхеймер смог найти Рейнольда в ночлежке, то он легко может узнать, что я стал священником. Если я останусь в Храме, он сможет убить меня в любую минуту. Я должен был уходить.

- Ну, мне пора…

- Хотя, - сказал Штутт, прикипевший к теме, - я слышал от очень уважаемых людей, что графиню убили не из-за политики.

- Да? - изобразил я интерес.

- Да. Больше похоже на ограбление, считают они. Оказалось, что в покои графини выходит старый гномий туннель. Никто не знал о его существовании, но убийца ушел этим путем. С ним ушли ее драгоценности, в том числе и обручальное кольцо бретонского дофина. Деньги тоже исчезли. Она, должно быть, застала грабителя и…

Теперь, вероятно, гномов начнут обвинять в убийстве. Им никогда не жилось особенно хорошо в Мидденхейме.

- Да, настоящая трагедия, - сказал я, - мы все осиротели с ее смертью. А теперь извини, меня ждут дела.

- Ладно, будь здоров. - Он сожалел, что наш разговор так быстро закончился, но знал, когда надо уходить. И ушел.

Я сидел на холодной плите рядом с Рейнольдом и смотрел на тело моего друга. Как мне собрать картину его смерти из обрывков информации? И почему мои инстинкты говорили мне, что прежде всего необходимо выяснить, с чего вдруг Рейнольд лег умирать, когда по городу ходит наш старый враг, замышляющий убить нас… теперь уже только меня? Когда я позволил себе мыслить старыми категориями, я ожидал прилива безжалостности, неожиданных идей и порывов к решительным действиям, но ничего этого не было. Возможно, та моя сущность, которой я боялся, та, которую я похоронил восемь лет назад при вступлении в Храм Морра, потеряла свою остроту и агрессию, как я и надеялся. Возможно, я действительно преуспел в уничтожении моей темной половины. Возможно, теперь этот успех приведет к моей гибели.

Мне все еще необходимо было знать, где Рейнольд достал деньги. Если я не обманывал себя, не убегал и не прятался, я не мог придумать ничего лучшего. Прежний Дитер ни от кого не скрывался, и я не собирался начинать это сейчас. Надо снова поговорить с Луизой.

К тому моменту, как я покинул Факториум, солнце село, и поднялся ветер. Когда я оказался у Южных Ворот, холод пробрал меня до костей, а угли в жаровне охраны горели под его порывами дьявольским красным огнем. Я смотрел вниз на длинный мост, освещенный факелами, невероятным изгибом соединявший горную кручу с землей в сотнях футов внизу. Рабочие все еще возились с веревками и лестницами, с фонарями, камнями и раствором, пытаясь заделать огромную брешь в виадуке, проделанную магией чародея-предателя Карла-Хайнца Васмейера, когда он бежал из города после последнего карнавала. Чтобы закончить работу, потребуется еще не одна неделя.

Позади меня, в свете жаровни Луиза доедала пирог, который я купил ей, с аппетитом женщины, не евшей целый день. Сейчас она была больше настроена на разговор. Она знала, что я был другом Рейнольда, но мне все равно придется задать ей несколько неприятных вопросов. Но начать лучше с мягких, нейтральных вопросов. Чтобы казалось, будто мне небезразлична ее судьба.

- Как ты попала в Мидденхейм? - спросил я. Луиза дернулась и посмотрела на меня так, как смотрят испуганные лошади, что вот-вот понесут. Я улыбнулся ей, а мое отвыкшее от таких причуд лицо почувствовало странное напряжение.

- Дома, в Бретонии, я работала на одну женщину. Она жила с благородным человеком и привезла меня сюда, когда… когда бросила его. Она была дикая, злая, но у нее были деньги. Я шесть лет у нее служила. Потом она вышвырнула меня на улицу безо всего. Даже без повода. - Она остановилась. Я ожидал услышать гнев или злобу в ее голосе, но она, видимо, слишком часто рассказывала эту историю, и все эмоции, которые когда-то вызывала такая вопиющая несправедливость, утратили силу. Я мог сказать, что в ней еще живет боль, глубокая, острая, черная боль. Но было ли негодование? Ненависть? Не знаю.

Я смотрел на нее и пытался найти правильные слова, как вдруг словно мощный поток воды очистил мое сознание, оставив только самое важное. Все встало на свои места.

- Ты же говоришь о графине Софии! Сегодня днем ты говорила ее имя. Ты что-то хотела мне сказать о ней.

Луиза молчала, все говорили ее глаза. Они подтверждали мою правоту.

Луиза, чего ты боишься?

Молчание.

- Рейнольд дал тебе что-то вчера ночью?

Она кивнула против воли. Слезы побежали по ее щекам. С пугающей скоростью в моем разуме из разрозненных кусочков мозаики складывалась целая картина.

- Рейнольд знал, как сильно ты ненавидишь графиню, не так ли? И ты опасаешься, что он как-то причастен к ее смерти. Ты напугана, потому что поняла, что не хотела ее смерти, и потому что не хочешь верить в то, что Рейнольд мог сделать что-то подобное… и еще потому, что если он все-таки это сделал, люди могут подумать, что ты помогала ему.

Она затрясла головой. Я растерялся на мгновение.

- Луиза, ты не хочешь этому верить или, - тут меня поразила неожиданная догадка, - ты знаешь, что так и было?

Она коротко кивнула, безмолвно рыдая.

- Он дал тебе какую-то драгоценность прошлой ночью? Короткий кивок.

- И ты узнала ее.

Еще один кивок, почти незаметный.

- Потому что драгоценность принадлежала графине. Ей уже не надо было кивать. Я уже знал правду. Правда была горькой. Я глубоко вздохнул.

- Луиза, верь мне. Драгоценность действительно принадлежала графине, но Рейнольд не брал ее у твоей бывшей хозяйки. Он украл ее у человека, который его убил - у того бретонца, которого он видел утром.

- Червь, - еле выговорила она.

- Да, Червь. Потом Червь отправился в ночлежку и убил Рейнольда, чтобы забрать эту вещицу, но он уже отдал ее тебе. - Я остановился. Луиза молчала, и я не мог понять, верит ли она мне. - Луиза, как жрец Морра я обязан понимать смерть. Мы общаемся со Смертью, разговариваем с ней. Мы проживаем свою жизнь в окружении чужих смертей и постигаем такие ее тайны, суть которых большинство людей просто не поймет. Мы знаем, кто убил графиню. Скоро его арестуют. А Рейнольд к этому непричастен.

Я сделал паузу, чтобы мои слова дошли до ее сознания. Луиза все так же молчала, держась руками за голову. Холодный ветер пролетал между нами, и раскаленные угли жаровни уже не грели.

- Но ты должна отдать мне эту драгоценную вещь.

Наконец-то она подняла взгляд на меня. Прошел долгий миг напряженного размышления, после которого она полезла в свои лохмотья, и я понял, что победил. Она извлекла оттуда что-то спрятанное в зажатом кулаке. Я потянулся к ней, но стоило мне коснуться кулака, как она схватила меня другой рукой за запястье и крепко сжала.

- Ты даешь мне слово, что сказал правду? - прошипела она.

- Даю тебе слово жреца Морра, - не моргнув глазом, ответил я. И солгал.

Кольцо тонкой работы легло в мою ладонь. Тяжелое, мягкой теплотой своей оно словно говорило: "Я - из чистого золота". Я покачивал его в ладони, размышляя. Я не знал, что мне с ним делать, но вот в моей руке лежит правда о вчерашних событиях.

Это Рейнольд убил графиню. Он знал систему старых гномьих ходов под городом лучше кого бы то ни было, за исключением самих гномов. Он умел вскрывать замки, и его нож был окровавлен. Он дал Луизе это кольцо. Еще более важным было то, что я знал Рейнольда достаточно хорошо, чтобы осознавать, на что он мог пойти. Он свято верил в то, что цель оправдывает средства. А средства его были прежде всего безжалостны. Я никогда не просил его убивать кого-то для пользы дела, но если он считал, что кто-то мешает нашим планам, он никогда не терзался сомнениями: работая на меня, он прикончил не одного человека.

Значит, он увидел Грубхеймера в городе, Возможно, Грубхеймер выследил его и чем-то ему угрожал. А может быть, Рейнольд просто услышал о том, что этот тип вернулся и задает опасные вопросы. Так или иначе, он понял, что его дни сочтены, и решил завершить карьеру громким делом, сделать последний рывок и заслужить славу, пусть и посмертную, но за которую не жалко умереть. А учитывая ненависть, которую его любовница испытывала к графине, что могло быть более красиво, чем убить всенародную любимицу?

Он украл какие-то из ее драгоценностей, чтобы сделать преступление похожим на ограбление, сбыл краденое еще до того, как о преступлении узнали, пропил или раздал большую часть денег, а остальное использовал на приобретение последней ночи в отдельной комнате. Он подарил подружке знаменитое обручальное кольцо ее бывшей хозяйки, а потом умер. Может статься, он умер счастливым. Надеюсь, хоть малая толика удовлетворенности была у него в сознании, когда удавка Грубхеймера выдавила из него жизнь.

Но Рейнольд не был глупцом. Он знал, должен был знать, что драгоценности, проданные скупщику или подаренные Луизе, так или иначе выведут следствие на него, и тогда его имя прозвучит по всему городу. Рейнольд Нож, человек, убивший графиню Софию. Мрачная легенда, отрицательный герой, но для некоторых людей дурная слава лучше безвестности. Особенно для мертвых. Я предполагал - нет, знал, что он желал бы иметь подобную эпитафию.

Луиза закашлялась, приступ был долгий, и после очередного каркающего звука я вернулся к реальности.

- Я должен идти, - сказал я и повернулся. Луиза снова схватила меня за руку.

- Еще одно дело. Вы сказали, что вы друг Рейнольда, а он никогда не упоминал, что у него есть друг-священник. Что же вы за друг, если позволили ему так жить?

- Когда Рейнольд меня знал, - сказал я спокойно, поворачиваясь к Луизе, - меня звали Дитер Броссман.

Луиза выронила мою руку и дико уставилась на меня, издав странный звук, похожий на сдавленный крик.

- Ты! - выплюнула она. - Ты предал его! Ты позволил ему упасть на самое дно! Ты - ты не друг ему! Ему бы надо было выпустить тебе кишки! Ты должен умереть! Ты зло, Зло! Отдай мне мое кольцо! - Тут она позволила себе лишнее. - Отдай мне мое кольцо! - закричала она во весь голос.

Два стражника заторопились в нашу сторону. Бретонская попрошайка кричит на священника - они знают, кого арестовывать. Я повернулся и быстро пошел к Парку Морра, оставив живых людей с их проблемами.

В парке собралось, пожалуй, полгорода. Он был полон: знать, рыцари и купцы стояли рука об руку с сапожниками, лоточниками, поденщиками и слугами. Надо всеми ними царила холодная тьма весеннего вечера, разрываемая редкими факелами на высоких шестах. Чтобы лучше видеть происходящее впереди, на ступенях Храма, люди вставали на могильные камни. И ни один не издавал ни звука. Проталкиваясь через толпу, я отчетливо слышал мощный бас Ар-Ульрика, разносящийся по всему парку, сопровождаемый более высоким, слабым, но все равно внятным голосом отца Ральфа. Я не стал терять времени, вслушиваясь в то, что они говорят. Все, что имело значение сейчас - я пропустил начало церемонии. Позже возникнут неприятности. Если я еще буду жив.

Я пробивался сквозь плотно стоящие ряды охочих до зрелищ мидденхеймцев, держа направление на Храм, мечтая скорее очутиться перед маленькой дверцей позади него. Мне надо было побыть одному, да и спрятать кольцо графини не помешало бы. Для этих целей моя келья подходила как нельзя лучше. Ар-Ульрик и отец Ральф находились на ступенях Храма, и там, где их не было видно, народ не так сильно толпился. Подойдя к двери, я увидел, что она открыта.

Я положил руку на причудливую ручку, и тогда сзади меня раздался голос.

- Дитер!

Я резко обернулся. В нескольких шагах от меня стояла фигура, которую я знал даже слишком хорошо: средний рост, сальные волосы, поседевшие на висках, нос, говорящий о знатном происхождении и пристрастии к дракам. Он стал гораздо крупнее, чем был десять лет назад; может, заплыл жиром, может, развил мышцы… мне не хотелось это выяснять. Я прыгнул за дверь и захлопнул ее за собой.

Грубхеймер! Грубхеймер был здесь. Он говорил со мной. Он хотел, чтобы я увидел его. Он не пытался убить меня. Это значит… это значит… он подстроил мне ловушку, не иначе. И я почти неотвратимо угожу в нее.

Он назвал меня Дитером, и я ответил на это имя впервые за восемь лет. Сейчас я ощущал себя гораздо в большей степени старым Дитером Броссманом, чем жрецом Морра. Я был хладнокровным, более самоуверенным, более жестоким. Часть меня, которая была священником, чувствовала тревогу и страх, но я не обращал на нее внимания. Сейчас я должен быть Дитером или погибнуть.

Я добежал до моей кельи. Было прискорбно очевидно, что кто-то двигал мой тонкий матрас с того момента, как я последний раз был здесь. Я поднял его. Внизу лежал маленький кожаный мешочек. Я открыл его и бросил взгляд на мелкую серую пыль внутри него. Мне не надо было нюхать его, чтобы узнать в нем пыльцу Черного Лотоса. Жуткое вещество. Оно приносит смерть владельцу, причем не одним - единственным способом, как полагается приличному яду. Грубхеймер положил его здесь. Он подставлял меня так же, как я подставил его в нашем совместном прошлом.

Потом я услышал шаги за дверью, легкие и быстрые. Они остановились у моей двери. Я засунул мешочек в рясу, ухватился за стул, чтобы в случае чего оказать посильное сопротивление, и открыл дверь. За ней стоял брат Якоб.

- Я видел, как ты входил, - сказал он. - Отец Ральф в гневе, Я подумал, что тебе надо об этом знать.

Если он думал, что может меня обеспокоить своими словами, он ошибался. Я рванулся вперед, в коридор, схватив его за руку.

- Сегодня намечаются куда более важные дела. Идем со мной. - Меня все еще беспокоило присутствие Черного Лотоса. Грубхеймер должен знать, что я найду зелье. Он наверняка хочет, чтобы меня взяли с ним прилюдно. Значит, он будет действовать как можно быстрее. Я должен немедленно избавиться от этой пыльцы. Одно место пришло мне на ум, и я стал действовать, не думая о последствиях. Как Дитер.

- Возьми это и сохрани, - я сунул мешочек в руку Якобу, прежде чем он успел сказать хоть слово.

- Что это?

- Нечто, за что многие люди готовы убить. Возникнут сложности - держись меня.

Я распахнул дверь, и мы вышли в толпу. Плакальщики допевали последние слова погребального гимна, наполняя мир музыкой печали и сожаления. В любой другой момент я был бы глубоко тронут этой музыкой, но сейчас она только отвлекала. Чуть не волоча Якоба за руку, я прокладывал себе путь вокруг храма к его ступеням.

Далеко мы не ушли. Отряд городской стражи шел напролом через толпу в нашем направлении, освещая путь факелами. В центре шел Грубхеймер. Он указал на меня.

- Вот этот человек. Он мне сегодня днем предлагал купить Черный Лотос.

- Капитан, этот человек лжет, - сказал я, обращаясь к начальнику этого отряда, к человеку, которого я не знал, а отнюдь не к Грубхеймеру. - Я всего лишь жрец Морра. - Мой голос прозвучал неожиданно громко: гимн был завершен, и отец Ральф начинал молебен. Его еловая хорошо знал. Толпа вокруг нас хранила молчание, направив на нас свое внимание.

- Обыщите его, - сказал Грубхеймер сердитым голосом с сильным акцентом. - Коричневый кожаный мешочек.

Якоб уставился на меня и неожиданно стал пытаться высвободить свою руку из моего захвата. Я не позволил ему бросить меня в столь трудную минуту. И вдруг, пошатнувшись, понял, что в руке я все еще сжимаю кольцо графини. Если они обыщут меня, Грубхеймер отпразднует такой триумф, какой ему и не снился.

- Нет у меня такого мешочка, - сказал я. Якоб рванулся сильнее. Со ступеней Храма донесся голос отца Ральфа - он подходил к концу молитвы Морру.

- Он может быть у его сообщника, - сказал Грубхеймер. Я внутренне собрался, сознавая, какое моральное преимущество дает мне моя жреческая ряса, и зная, как мало она соответствует тем мыслям, что бродили сейчас в моей голове. И тут я вспомнил голос, холодный, спокойный голос - не мой, не Дитера. Это был голос Рейнольда. Я знал, что делать.

- Ты обвиняешь меня в этом преступлении, - медленно, с расстановкой произнес я, - потому что я знаю, кого ты убил прошлой ночью. - На лице Грубхеймера отразилось удивление, но не беспокойство. Я быстро шагнул вперед. Прежде чем он успел среагировать, я запустил руку в его карман, а секунду спустя поднес к глазам стражника тяжелое золотое кольцо. Ловкость рук. Много лет назад Рейнольд обучил этому своего друга Дитера.

- Обручальное кольцо графини, - сказал я, тщательно произнося свои слова в паузах между последними словами молитвы. - Вот тот убийца, который лишил ее жизни.

Молитва закончилась. Тишина повисла над парком.

- Этот бретонец убил графиню Софию! - провозгласил я, и будь я проклят, если в голосе моем не слышно было гнева богов.

Осознание того, что положение резко переменилось, словно молния поразило Грубхеймера. Отовсюду несся гул множества переговаривающихся глухих голосов. Сотни людей обернулись к нам. Как это выглядело в их глазах? Два жреца, отряд Стражи и обвиняемый. Грубхеймер понял, что попался: я читал это по его лицу. Я сжал руку брата Якоба еще тверже и наблюдал, как Грубхеймер делает то, что я от него ожидал - паникует. Но наши понятия о панике несколько различались. Он не побежал. Он достал нож и бросился на меня.

Не думая, я отошел назад, протащив брата Якоба так, что он оказался между мной и Грубхеймером. Якоб поскользнулся на холодной земле и закричал, падая ничком. Нож Грубхеймера вошел в его грудь, проткнув тонкую рясу. Кровь брызнула в стороны. Я потерял равновесие и упал.

Кто-то завопил "Убийца!", и народ побежал.

Я врезался в землю так, что из меня чуть не вышибло дух. Грубхеймер стоял надо мной с ножом в руке и смотрел на меня. И выглядел он испуганно. Что-то торчало из его груди. Да, не меньше шести дюймов клинка. За плечом бретонца я смог увидеть человека, проткнувшего моего врага: высокий, бородатый, со шрамом. Он казался знакомым. Через мгновение он вытащил меч и исчез в кружащейся толпе. Грубхеймер осел на землю медленно, как кукла, и умер. Какой-то миг перед смертью он не сводил с меня глаз.

Все ходило ходуном: люди с криками ужаса и скорби кружили вокруг нас. Волна шума от пересказа событий медленно покатилась по парку. Священная торжественность церемонии была нарушена.

Рядом со мной лежал Якоб. Одной рукой он пытался остановить кровь, текущую из резаной раны на животе, но не справлялся. Огонь в его глазах угасал, и он смотрел на меня, как бы говоря: ты в этом виноват.

Я подтянулся к нему и положил руку на грудь, над сердцем. Попытался придумать какое-то прощальное слово, которое имело бы смысл для нас обоих. Я чувствовал, как нарушается ритм биения его сердца, а сами удары все слабее, и понял, что осталась только одна вещь, которую я могу сказать ему. Я встал на колени перед ним, положил другую руку ему на лоб и начал Обряд Последнего Расставания, препровождая его душу в руки Морра.

Это был последний штрих. Все было кончено. Я в безопасности. Превозмогающие все остальные чувства облегчение и усталость одновременно обрушились на меня. Я рухнул рядом с Якобом, мое лицо оказалось напротив его глаз. "Бедолага, - думал я. - Работа с мертвыми была не для такого человека, как ты. Ты говорил, что хочешь умереть смертью героя. Должен признать, это тебе удалось. Человек, который отдал свою жизнь, чтобы задержать опасного убийцу. И, возможно, ты умер счастливым".

В этом я сомневался, но меня не интересовало чужое счастье. Что действительно имело значение, так это факт, что я буду заниматься подготовкой его тела к погребению и тогда, наконец, смогу избавиться от Черного Лотоса.

Мне понадобится история, которой можно будет объяснить, как я установил виновность Грубхеймера и нашел кольцо, но это подождет. Люди Мидденхейма получили таинственного убийцу. Он оказался бретонцем, значит, дипломатический кризис будет развиваться, может, случится война, но если это произойдет, о моей истории все забудут. Отец Ральф будет в ярости из-за того, что я испортил ему такую поминальную службу, но эти неприятности меня ждут только завтра. И уж с ними я справлюсь.

А что с Луизой? Она потеряла человека, который был единственным смыслом в ее грязной жизни. И Рейнольд… я украл у него триумф, лишил его посмертной славы, той печальной известности, которая хранила бы его имя в памяти Мидденхейма еще многие годы после того, как черви объедят последние волокна плоти со скелета, когда-то бывшего Рейнольдом. Эту славу я отдал человеку, который убил Рейнольда. Зато Луиза никогда не узнает того, что ее любимый убил се госпожу. Может статься, это было доброе дело с моей стороны. Я не знаю и не уверен, хочу ли я знать.

Это сработало. Я выжил. Только одна невинная жертва. Рейнольд отмщен. Мне было хорошо. Я едва не улыбался.

Я узнал голос, который пришел откуда-то сверху и вопросительно произнес: "Отец?" Серый Бруно протягивал мне руку, намекая, что на холодной земле принято лежать только после смерти, а я вроде как еще жив. Я ухватился за огромную ладонь и поднялся на ноги. Почему-то я знал, что присутствие Бруно здесь и сейчас не было случайностью. Народ собирался вокруг нас, пытаясь хоть одним глазком взглянуть на два тела, а стражники отпихивали их назад. Скорбное похоронное настроение дало трещину. Все оживленно обсуждали происшествие с убийцей. Я мог слышать голос Ар-Ульрика, пытающийся перебороть шум, но никто уже не слушал его.

Я обернулся к человеку, который помог мне.

- Спасибо, Бруно.

- Одним "спасибо" не отделаешься, отец, - сказал он тихо. - Видел человека, что проткнул твоего бретонца? Мой парень.

- Следили за мной?

- И не зря, - усмехнулся Бруно. - Ты не заметил?

- Нет. - Я выдавил улыбку. - Жизнь священника притупляет чутье.

- Надеюсь, не сильно, отец. Ты задолжал мне услугу, и я по-прежнему высоко бы оценил твой совет по поводу того дела, о котором я упоминал сегодня. Как раз на твоей старой улице.

- Моя старая улица, - повторил я, и странная задумчивость прозвучала в моем голосе. Днем, только сегодня днем я размышлял, смогу ли вновь упрятать волка моих старых инстинктов и воспоминаний за решетку, когда и если разберусь с Червем. Тогда я забыл спросить самого себя, захочу ли я загонять волка обратно. Я забыл вкус настоящей победы. Я многое забыл.

Бруно смотрел на меня, выжидая.

- Ну, так что, отец?

Я усмехнулся и пожал протянутую мне руку.

- Зови меня Дитер.

 

Страж моего брата

Почуять город они смогли задолго до того, как увидели его.

Последний день их путешествия подходил к концу, и холодный, влажный воздух весны начал доносить до каравана острый запах. Запах города, деловитого и созидающего: кожемяки, кузнецы, пивовары, углежоги и многие другие вносили в него свою лепту. В воздухе сплетались в один тугой, почти видимый жгут запахи металлической окалины, пепла, копоти множества печных труб, солода и хмеля.

В тесноте кареты Франкл выражал свое неудовольствие и шумно опустошал свои оскорбленные ноздри в кружевной платок. Скрючившись на сиденье в углу, зажатая горой ящиков и сундуков, которая грозилась обрушиться в любой момент, Ления Дунет отвернулась с легким отвращением. Франкл был управляющим маркграфского имения; глупый, тщеславный прыщавый болван сорока лет, он был слишком влюблен в завязанные крест-накрест подвязки и дублеты с кружевами, дабы понять, что они делают его похожим на жирного петуха, готового для жарки.

- Какая ужасная вонь, - простонал он, вытирая дряблый нос о кончик кружева. - И куда эти Волки везут нас, хотел бы я знать? И это спасение? По-моему, нет!

Другие погорельцы из усадьбы Ганмарк, теснящиеся в раскачивающейся карете, не ответили ему. Повар спал и храпел с противным бульканьем, две камеристки сидели бледные и отупевшие от дорожных страхов и усталости, а мальчишка, который обычно прислуживал семье маркграфа за столом, получил за свою жизнь столько подзатыльников от Франкла, что просто боялся вступать с ним в разговор. Старая нянька Мариса была погружена в свои сны. Возможно, это были кошмары. С той ночи, когда Комтур Ганс уничтожил ее талисман и спас их всех, Мариса стала отчужденной и равнодушной.

Ления поймала взгляд Франкла.

- Я думала, что такой… всемирный человек, как вы, уже не раз должен был посещать Мидденхейм, господин Франкл, - сладко сказала она.

Франкл высморкался, а потом уже осознал, что эта молочница была единственной его слушательницей. Он слегка дотронулся до носа. В конце концов, она была маленькой симпатичной штучкой, почти красивой, похожей на дикую кошку.

- О, как давно это было, моя радость, как давно… Когда я был моложе, я много путешествовал, я побывал в разных городах Империи. О, эти приключения… Это все сладкий воздух Линца. Он вытравил из моей памяти запах Мидденхейма.

- Да-да, конечно, - улыбнулась Ления.

Франкл заговорщицки наклонился вперед и противно улыбнулся в лицо Лении. Его рука (со все еще зажатым в ней платком) легла на се колено.

- Моя дорогая малышка, я уже порядком подзабыл, что такое место может произвести впечатление на таких, как ты, стройных и румяных девиц, возросших на вольных сельских пастбищах. Да, это ошеломляющее зрелище.

- Я так хочу поскорее это увидеть, - сказала Ления сквозь зубы.

- Так молода и так смела!

"И так хочет попасть туда", - подумала Ления. После всех трудностей и невзгод ей, наконец, улыбнулась удача, и она едет в город! В Мидденхейм! Сколько возможностей вырваться из низов, попасть в высший свет! И она наслаждалась тем чадом, который вызывал у Франкла гримасу отвращения. Для Лении ничто не пахло так восхитительно, как будущее.

Франкл сжал ее колено.

- Ты не должна бояться, малышка. Мидденхейм напугает тебя. Так много людей, столько новых ощущений… и запахов. Ты должна всегда помнить, если тебе придется туго, что у тебя есть верный и надежный друг, к которому можно обратиться. Ты боишься, Линна?

- Вообще-то Ления. Нет. Не боюсь. - Она напрягла ногу, чтобы Франкл почувствовал, как вздуваются упругие мышцы бедра. - А вы?

Он резко отдернул руку и начал искать, чем бы еще заняться. Для начала он отвесил очередной подзатыльник слуге-мальчишке.

Ления откинулась назад и отодвинула занавеску с окошка в дверце, чтобы полюбоваться на окрестности дороги. Шел дождь. Запах далекого Мидденхейма стал сильнее. Караван только что застучал колесами по булыжникам, съехав с грязной грунтовой дороги. Ления отпрянула от окна, так как весь вид загородил конь Белого Волка, подъехавшего к карете. Рыцарь смотрел на нее смеющимися глазами.

- Все в порядке, госпожа? - темноволосый красавец-Волк смотрелся сногсшибательно, даже величественно в своих доспехах и волчьей шкуре.

Ления кивнула. Как звали этого Волка? Она пришпорила свою память. Аншпах, вот как, точно, Аншпах.

- Все замечательно. Где мы? Аншпах махнул рукой вперед.

- Мы только что подошли к западному виадуку, по которому пройдем в город. Еще полчаса, и будем дома.

Ления выглянула в окошко и посмотрела на булыжную мостовую. Длинный пологий подъем виадука, шедшего к Мидденхейму, казалось, не имеет конца. Сам город был неразличим отсюда за пеленой дождя.

Их карета была одной из последних в веренице грязных; экипажей и повозок. Во главе поезда покачивались две кареты с маркграфом и его семейством. За ними ехали то ли четыре, то ли пять простых крестьянских фургонов - Ления точно не помнила. Затянутая промасленной парусиной телега с разным домашним скарбом, который удалось спасти, замыкала колонну.

Тут Франклу приспичило что-то спросить у Волка, оттеснив Лению от окна, он высунулся сам. Так и вышло, что он первым разглядел за моросящим дождиком приближающуюся громаду Мидденхейма.

- О, Сигмар великий! - воскликнул он, впервые в жизни увидев эту огромную гору. - Только взгляните! - кричал он. - Это просто какое-то чудище, поднимающееся из-под земли!

Ления и одна из камеристок ринулись к окошку, отталкивая друг друга и Франкла. Непроизвольный вздох изумления вырвался из груди молочницы. Франкл был прав. Мидденхейм был огромным черным чудовищем. И Лению снедало желание встретиться с ним.

В ясный день Мидденхейм виден издалека, его черный монолит, упирающийся в небо, служит ориентиром даже тем путникам, что еще не вышли из-под полога Драквальда. Сейчас он выступил из влажного воздуха местной весны почти неожиданно. Запах города все крепчал. Запах тысяч людей, живущих и работающих на этой горной вершине. Запахи еды и одежды, домашней пыли и тел собирались в воздухе и проникали в каждую щель кареты, в которой сидели Ления, старая нянька и прочие слуги.

Пока они двигались по исполинскому виадуку, мрак растаял. Тучи разошлись, выглянуло огромное оранжевое заходящее солнце. Могучий Фаушлаг возвышался, суровый и бесстрастный, на фоне прозрачного неба. Монолит скалы был неотделим от большого города, выросшего на его склонах и проткнувшего небо шпилями и башнями.

Когда поезд маркграфа приблизился к городу, на виадуке стало гораздо больше людей и в глухом гуле шумного города сделалось возможным различить богатый узор отдельных голосов. Продвижению поезда мешали всевозможные препятствия: повозки с сеном, фургоны, гурты скота, кареты благородных господ, процессии паломников, разносчики с тачками, скороходы-посланцы, прошедшие многие мили и скоро отправляющиеся в новый переход, непременные вкрапления патрулей городской стражи. Пестро одетые люди шли из города домой в предместья или в город для торговли.

- Не растягиваться! - крикнул Ганс своим людям, и они принялись подгонять возниц. Он видел впереди растущую толпу людей. Некоторые, по неизвестным Гансу причинам, явно пытались проникнуть в город или выбраться из него мимо стражи. Ганс сейчас не хотел никаких неприятностей. Поезд задержался, огибая тяжело нагруженный фургон галантерейщика со сломанной осью. Моргенштерн и Арик выехали вперед, отстраняя встречный поток людей и повозок к краям виадука, чтобы маркграф не застрял в пяти минутах от уюта графского дворца после пяти дней ужасов дороги. Моргенштерн обругал какого-то сигмарита, который пытался заинтересовать Волка свинцовым паломническим символом Сигмара. Они медленно двигались по пологому подъему виадука к городу.

Ления сидела у оконца кареты и смотрела наружу в благоговейном трепете, спеша надышаться всем этим. Даже когда они были вынуждены подъехать близко к низкой стене виадука, чтобы обогнуть сломавшийся фургон, она, не дрогнув, продолжала смотреть в зияющую пропасть, разглядывая известняковые опоры, уходящие в глубины, застланные туманом. Франкл, едва заглянув в пропасть, позеленел и откинулся на сиденье.

Девушка высунула голову в окно, чтобы увидеть как можно больше. Тяжело груженные телеги и упряжки быков медленно двигались бок о бок с большими экипажами и изящными золочеными колясками, пацаны совали палки в колеса и убегали, хохоча и восхищаясь собственной наглостью.

Линцскому каравану удалось не развалиться до заката. Низкое лиловое небо нависло над Мидденхеймом, облаков не было, и свет звезд и пары восходящих лун заставил сорокафутовые башни из камня и дерева по обеим сторонам Южных ворот выглядеть куда более грозными, чем при свете дня.

- Ну, наконец-то прибыли, - сказал Франкл. Когда он подчеркнуто резко задергивал занавесь на окошке, Ления увидела стены высотой с четырех высоких мужчин и в три раза более толстых, чем пузо старого стражника. Стены гордо вырастали из гладкой поверхности скалы под ними. Величественные городские стены были вырублены сотнями гномов-строителей прямо в скале, и они не просто обтесали камень - они придали ему очертания и формы, которые добавляли прочности и долговечности стенам.

За южными воротами их снова встретил свет. Он исходил от тысяч фонарей и жаровен, горящих во благо мидденхеймского люда. Мягкий желтый свет освещал им путь домой и отпугивал подонков, которые могли воспользоваться темнотой, чтобы лишить их собственности и жизни.

Ления снова отдернула занавеску, чтобы впустить свет внутрь кареты. Вместе со светом к ним ворвался и шум; слитный гул сотен голосов коробейников, нахваливающих свой товар, возниц, переругивающихся в создавшемся заторе, кабацких зазывал, приглашающих горожан потратить деньги и время. И все запахи, которые Ления уловила за время подъема по виадуку, оказались здесь, за окном: тяжелая волна неповторимого городского "благоухания" заставила деревенскую девушку задержать дыхание, а заодно выжгла ноздри бедолаги управляющего.

- Сигмар, помоги! - просипел Франкл. - Нет, это уже слишком, слишком, я больше не могу!

"Не более, чем достаточно", - подумала Ления.

Она посмотрела на Марису. Няня, съежившаяся в своем углу, почти перестала дышать вообще.

- Не думаю я, что выдержу этот шум еще минуту, - простонала она, заметив взгляд Лении.

- Или вонь, - добавил Франкл. - Неужели эти нечестивцы не слышали о нужниках?

- Нельзя выйти до ветру в поле, если живешь на скале. Надо привыкать, - сказала Ления грубо и без сочувствия, упиваясь видами города внутри стен. Поезд теперь еле полз из-за людских толп, заполнявших улицы. Лению заворожил безжалостный серый камень неисчислимых зданий. - Нас сюда привезли, и пути назад нет. Но ничто не должно быть внове в Мидденхейме для такого опытного путешественника, как вы, мастер Франкл.

Франкл угрюмо молчал.

Другие погорельцы из Ганмарка тоже рассматривали чудеса большого города. Почти никто из них не был в Мидденхейме раньше. Кто-то из подопечных Белого Отряда вообще никогда не выезжал из имения, кто-то не посещал такой огромный и величественный город. Пока Волки вели колонну по спускам и подъемам через Площадь Боев и Кенигсгартен к Мидденплац, глаза изумленных путников взирали на устрашающее однообразие казарм. Потом они выехали на Парадную площадь. Это был единственный плоский участок земли в Мидденхейме, на котором ополчение обучалось военному делу и проводило смотры. Сейчас площадь была пуста, а из стоящего в центре фонтана били вверх серебристые струи воды.

Франкл первым заметил дворец графа, место их назначения.

- Во имя всего святого! - воскликнул он. - Видели вы когда-то что-либо подобное?

- Мне казалось, вы говорили, что видели? - огрызнулась Ления, отталкивая его от окошка, чтобы посмотреть на дворец своими глазами.

Мариса еще сильнее съежилась в углу. Она закрывала руками уши, а нижнюю часть лица прикрывал широкий платок, из-за чего она напоминала напуганного бандита.

Ления выглянула из окна, чтобы увидеть ряд серых зданий, окруженных забором из стальных стержней, которые заканчивались навершиями в виде копейных наконечников - как для красоты, так и для более действенной охраны владений. Стоящие за оградой дома были изукрашены великолепной резьбой, смягчавшей их линии и придававшей им изящества. Высокие мраморные колонны делали дом графа уникальным среди всех зданий Мидденхейма. Такого не могла создать рука ни одного гнома. Колонны и резьба на фасадах дворца были творениями легендарных художников, которых правители Мидденхейма выписывали из Тилей и Бретонии и отсылали обратно по завершении их работы, вознаградив по достоинству.

Они проехали через Большие Ворота и по дорожке проследовали во двор Внутреннего Дворца. Караван остановился. Ления слышала, как Ганс выкрикивает команды Волкам спешиться. Она толкнула дверцу кареты и выскочила раньше, чем управляющий успел пошевелиться. Двор был широким и холодным. Она уставилась на здания, стоявшие перед ней. Это были самые прекрасные дома, которые она когда-либо видела. Даже во сне она не представляла такого. Франкл почти вывалился вслед за ней, дал подзатыльник бедному мальчишке и послал его за багажом.

Наконец-то проснулся повар и выбрался из кареты. Камеристки жались друг к другу около лошадей. Мариса долго не могла выбраться.

Ления увидела, что Комтур Волков стоит с маркграфом, пожимая ему руку, и ее хозяин выглядит возбужденным и взбудораженным. Поблизости красавчик Аншпах и огромный Волк Моргенштерн со смехом гоняли маркграфских детей по парку. Она заметила, что старый воин Грубер тихо беседует с ее госпожой. Высокий молодой рыцарь по имени Арик появился из-за спины и взял Марису за руку, успокаивая старую няньку. Ления повернулась и увидела перед собой Драккена. Он улыбался ей своей сонной, обаятельной улыбкой.

- Я… - начала она. Он поцеловал се.

- Я найду тебя позже, Криг, - закончила Ления.

Он снова улыбнулся ей и бросился к коню - Волки, повинуясь коротким командам Ганса, выходили со двора.

Пажи и лакеи в розовых шелковых ливреях выходили из дворца и подхватывали маркграфский скарб. По бокам от них стояли другие слуги с факелами и светильниками. Высокий изнуренный человек в величественном черном камзоле с высоким воротником и кружевами на шее вышел приветствовать всех погорельцев, опираясь на трость с серебряным набалдашником. Он носил белый парик в завитках и лентах по последней моде, кожа его лица была бела от благороднейшей пудры.

- Я Брейгаль, дворецкий графа, - сказал он надменным приглушенным голосом. - Идите за мной, я покажу вам ваши комнаты.

- Господин Брейгаль, я приветствую вас! - начал Франкл, выходя вперед и протягивая руку камердинеру. - Скажу как один управляющий другому, я рад видеть…

Брейгаль не обратил внимания на руку Франкла, повернулся и пошел в дом. Он указал своей тростью замершим в ожидании пажам новую цель.

- Заведите их внутрь. Ночь не из теплых, а у меня есть куда более приятные дела.

Пажи рванулись вперед и подхватили тюки, сундуки и свертки. Франкл остался стоять с повисшей в воздухе протянутой рукой, пораженный таким обхождением.

Ления почувствовала, что ей действительно жаль его. Жалость и стыд - вот что она ощущала. Брейгаль уходил, стуча каблуками и концом трости по камням дворцовой дорожки. Франкл и повар подхватили свои немногочисленные личные вещи и пошли во дворец, следуя за пажами, преисполненными презрения.

- Я не останусь, - услышала Ления слабый голос няньки, которую все еще сопровождал Храмовник Арик.

Ления прошла за всеми во внутренний двор. Она подняла взгляд, чтобы осмотреть строения, высящиеся вокруг небольшого мощеного булыжником пятачка. Они были на удивление простыми, убогими и были ничем не лучше обычных домов Мидденхейма. Ни в какое сравнение с большим Дворцом они не шли. Некоторые из окон были освещены, и Ления слышала шум движущихся по комнатам людей. Кое-кто выглядывал из окон, оставаясь невидимым для Лении. Она прислушалась к звукам и различила голоса, обсуждающие новоприбывших.

- Великий Ульрик! Да эта нянька пяти минут здесь не протянет, - услышала она приглушенный смех. - И старик-управляющий выдержит не многим дольше, - продолжил голос.

Ления увидела, что осталась во дворе одна, и направилась к открытой двери.

- Ты погляди на бедную, заблудившуюся маленькую молочницу, - снова раздался голос, теперь поддержанный молодым смехом другого незримого наблюдателя. - Если хочешь, поделим ее… но я буду первым! - Ления подобрала свои драные юбки и припустила за ушедшими в дверь спутниками, сама не своя от испуга.

Это был Мидденхейм. Дворцовая жизнь. Не то, о чем она мечтала. Совсем не то.

Первая неделя во дворце далась Лении с трудом, но она знала, что дальше будет еще хуже. Это было неприветливое место. Она редко видела других слуг, с которыми приехала из Линца, а местные не обращали на нее никакого внимания. Даже хуже. Она стала замечать, что стремится к тому, чтобы хоть Франки зашел к ней. Он-то знал, кто она такая. Дворцовая челядь, надменные дамы, камердинер Брейгаль, даже самые низшие и презренные слуги, вроде чистильщиков каминов или парня, который крутил вертел на кухне, относились к ней с полным презрением. И был один особо противный паж. Звали его Шпиц, настоящее крысиное дерьмо. Это его голос Ления слышала в первый вечер. Она ненавидела его и презирала. Но он не был ее единственной бедой. Раз за разом она терялась в недрах дворца. Несмотря ни на что, она не могла найти дорогу к цели. Снаружи дворец мог выглядеть совершенством и творением богов; изнутри он был темным жутким лабиринтом. По крайней мерс, для Лении.

Маркграф со свитой были приглашены, хоть и не надолго, в приемные залы дворца в тот вечер, когда они прибыли в Мидденхейм. Лению впечатлила величественность и пышность этих залов. Но скоро она поняла, что больше их, по всей вероятности, не увидит. Маркграф стал не более чем гостем при дворе своего кузена, лишенным большей части политического влияния. В этой связи все его домочадцы рассматривались как люди второго сорта, занимающие место во дворце и проедающие запасы графа только из его милости. Комнаты, полученные слугами маркграфа, были сырыми, по большей части без окон - какие-то уродские, маленькие каморки, совершенно не приспособленные для жилья. Ления, умевшая без труда найти дорогу домой через самый непролазный лес, все никак не могла добраться из одной темной комнаты в другую без того, чтобы не заблудиться.

В конце первой отвратительной недели ушла Мариса. Большую часть времени старая нянька провела в закрытой комнате, отказываясь от еды и питья. Фактически своих обязанностей она выполнять не могла. А потом просто поднялась и ушла. Даже зная о том, что дома в Линце больше нет, она предпочитала жить в каком-нибудь амбаре, чем еще хоть день переносить ужасы городской жизни. С сумой в руке она ушла в ночь через северные ворота.

Когда нянька ушла, Ления стала постоянной компаньонкой Гудрун, прекрасной жены маркграфа, которая погрузилась в добровольное уединение и увлекла с собой Лению. Самые распоследние слуги графа считали своим долгом выбранить, поколотить Лению или нагрузить ее работой. Но долго она не собиралась это терпеть, и вскоре ей представился случай дать сдачи.

Время перевалило за полдень, хотя Ления с трудом могла определить время в темных коридорах и слепых комнатах дворца. Ее послали на главную кухню за водой, и теперь она возвращалась, злая и раздраженная особенно длинной тирадой, которой разразился ключник, выражая свое возмущение деревенскими нахлебниками. И тут она почувствовала, как чья-то рука опускается ниже ее спины. От неожиданности она выронила кувшин с теплой водой, из-за которого столько выстрадала. Сзади раздался громкий хохот.

- Придется тебе сходить за водой еще раз! - проскрипел ломающийся юношеский голос молодого пажа, который стоял за ней. Это был Шпиц, жилистый коротышка с редкими волосами (повыдирали, наверное!), бледным лицом и несоразмерно большими зубами. Он крутился вокруг Лении с того самого момента, как увидел ее одну во дворе сразу после прибытия. Все, чего он хотел от своей убогой жизни - стать следующим Брейгалем. Он был просто отвратителен, напыщен и преисполнен чувства собственной важности, каковой не было и в помине. Но все же он считал Лению привлекательной и легкой целью. Почти все женщины дворца, даже если говорить только о служанках, были недоступны для него, кроме этой симпатичной девчонки, которая не имела здесь никакого положения и, что важнее, никакой защиты.

Шпиц с вожделением смотрел на нес, и слюна капала из уголка его рта. Он схватил Лению за бедро и сжал его.

- Убери свои грязные лапы, - взревела Ления, - или так получишь, что жизнь проклянешь.

- Ну, и кто же защитит твою честь, моя маленькая коровушка? - снова засмеялся Шпиц, и его вторая рука направилась к низу ее живота.

Ления схватила пажа за руки, оторвала его от себя, а потом крепко зажала его грязную голову руками. Он потрясенно смотрел на Лению.

- Хочешь меня, да? - сладко спросила Ления и резко пригнула его голову так низко, как только смогла. Паж сложился пополам, а молочница схватила его за шею так, что он не мог шевельнуться. Она засунула его голову себе между коленей, прикрытых юбкой, и сжимала ее, пока его лицо не побагровело и он не потерял сознание. Тогда Ления выпустила его. Шпиц рухнул на пол, а она вытерла руки и пошла прочь.

Она обернулась, когда услышала, что паж приходит в себя.

- Это последний раз, когда кто-то из вас прикасается ко мне, - сказала она.

Первые недели, проведенные девушкой во дворце, показались ей месяцами. У Лении не было времени на сантименты: она знала, что жизнь в деревне была лучше жизни здесь, но ей казалось, что жизнь в городе может быть прекраснее всего на свете. К сожалению, маркграфиня решила, что

Мидденхейм слишком опасен, чтобы кто-то из ее подданных исследовал его без сопровождения. А у Лении не было друзей во дворце, зато врагов хватило бы на целую жизнь, так что возможностей для развлечений у нее не было.

Однажды днем она стояла на балконе, облокотившись на перила. В который раз она смотрела на вид города, открывавшийся с этой высоты. Она вспоминала последние события и старалась забыть их, убедить себя, что ничего этого не было. С господствующей высоты она отлично видела город. Она слышала жужжание тысяч голосов, перемежаемое громкими криками многочисленных уличных торговцев. На севере города можно было разглядеть широкие улицы и бульвары. На юге и востоке улицы были более узкими, стесненными серыми стенами угрюмого лабиринта домов, путь из которого она найти бы не смогла, наверное, никогда. В некоторых местах этой мешанины строений крыши соседних домов подходили так близко друг к другу, что Ления видела только узкую полоску тьмы, которая обозначала улицу. Она могла только предполагать, что может твориться в этих темных, грязных, сокровенных местах. Она знала, что там есть воры, нищие, существа странных рас. Также она знала, что ее единственная надежда на хоть какое-то счастье в жизни неразрывно связана с побегом в этот город. Стань его частью - и сможешь стать счастливой.

Ления стояла спиной к двери балкона и не слышала звука шагов сзади. Она не знала, что не одна, пока пара крепких больших ладоней не закрыла ее глаза. Как только они заслонили свет, Ления развернулась и выбросила руку со сжатым кулаком в лицо неизвестному шутнику.

- Ления! Ой-е! - закричал Драккен. - Это же я.

- Криг! Никогда так не делай!

- Можешь быть уверена, не буду, - ответил Драккен, вытирая рукавом кровь, текущую из носа. - Челюсти Ульрика! Это казалось милой шуткой. - Он смиренно смотрел сверху вниз на маленькую, грозную и решительную женщину, которая не раз заставляла обливаться кровью его сердце, а теперь еще и лицо.

- Значит, называешь себя Волком? - хмыкнула она насмешливо. Ей нравилось видеть в глазах юноши, как его сердце тает. Но тут же, не вынеся его побитого вида и чувства своей вины, она раскаялась. - Извини, Криг. Это просто… Мне надо выбраться отсюда!

- Так давай прогуляемся по Конигсгартену.

Безопасный придворный сад, расположенный рядом с дворцом, не так уж интересовал Лению. Там она уже неоднократно была, гуляя с Драккеном. Да, конечно, он был Белым Волком, и она сама видела его мужество на поле боя. Так почему он не проявит себя столь же мужественным с ней? А он был сейчас не более дерзким, чем ведро с помоями, таким же страстным, что и ухоженный, подстриженный, мшистый Конигсгартен. Да, в этом саду были и деревья, и цветы, и трава, но все это принуждали расти там, где немногие растения захотели бы жить. Скала давала жизнь только лишайникам да скудным невысоким травам - не хватало плодородной почвы. Ления считала, что никакой природы в этом саду нет. Растения вынуждены были либо прижиться тут, либо погибнуть. Зеленым цветом этот сад был гораздо больше обязан мхам, чем траве или скрюченным деревьям, которым было некуда протянуть корни. На них росли только редкие темные листья или ломкие иголки. И все же в увядающих лепестках и клочках губчатого мха было больше непредсказуемости и свободы, чем в жизни Лении. Она ненавидела все это.

- Не сегодня, - вздохнула она. - Пойди, нос вытри - и не будь таким паинькой.

Драккен двинулся к выходу, озадаченный и обиженный.

Ления слушала, как стихают его шаги, и глядела на серое однообразие домов Мидденхейма, и вдруг резко развернулась на каблуках. Боясь, что он уже ушел, Ления позвала Драккена по имени.

- Криг? Криг! - Она увидела его раньше, чем услышала стук шагов. - Я могу пойти с тобой! - Мечта вдруг показалась ей не такой неосуществимой, и она улыбнулась Кригу. - Волк Драккен, не окажете ли вы мне честь сопроводить меня в город.

Ее улыбка снова заставила биться его сердце. Никто не запрещал ему выводить Лению за пределы дворца и прилегающих земель, хотя он знал, что госпожа маркграфиня настаивала, чтобы Ления была всегда поблизости. Так сказать, под рукой.

- Ления, - начал он, не зная, что последует за тем, как он разочарует девушку. Он заранее боялся ее реакции. В ее чертах он видел смесь раздражения и вызова, приправленную некой бравадой. Это лицо он любил, но боялся никогда не понять.

- Не говори ничего, я знаю. Госпожа маркграфиня не одобрит этого. - Последние слова она произнесла надменным, раздраженным голосом, который, по крайней мере, ей самой, казался точной копией голоса ее хозяйки. - Тогда я пойду одна! - настояла она, развернулась и скрестила руки на груди. Искусство резких и обиженных движений Ления оттачивала, общаясь с отцом. Тот поднял на ноги нескольких проворных и сильных парней, прежде чем у него появилась единственная дочка. Естественно, она быстро осознала, как использовать свои капризы для смягчения отцовского нрава. А теперь она думала, не разгадал ли ее трюк Драккен, не разглядел ли он тайного смысла за ее вспышкой раздражения. Ведь он был ее единственной надеждой выбраться из дворца.

- Ладно, - сказал Драккен тихо. А потом он понял, что получает редкую возможность сопровождать, оберегать эту чудесную девушку и быть с ней наедине, и просиял. - Ления, я буду горд сопроводить тебя в великий город Мидденхейм. - Тут же ее обворожительная улыбка уничтожила в нем последние остатки сомнений в разумности подобного путешествия.

Драккен и Ления покинули дворец без приключений. Те Пантеры, которые узнавали молодого Волка из Белого Отряда, приветствовали его кивком; незнакомые просто пропускали невысокого крепкого человека в форме и его миниатюрную спутницу. Драккен гордился Ленией, а она - им. Им было все равно, какие толки вызывают их отношения среди дворцовых слуг и сколько незамужних женщин здесь сходят с ума от зависти к успеху бывшей доярки у Белого Волка.

Драккен решил, что для начала Ления должна увидеть то, что он считал своим домом - Храм Ульрика.

- Знаешь что, - закапризничала Ления, - хватит с меня серых домов и мертвого камня. Где люди? Жизнь! События! Вот что мне нужно. Где-то в этом городе должно быть место, в котором люди проводят свой досуг, в стороне от темных улиц и мрачных скал. Здесь должна быть жизнь!

Что-то решив для себя, Драккен схватил руку девушки своей лапой и поволок ее на встречу с Мидденхеймом во всей его красе. Они неслись вниз по бульвару, уходящему на юг, и по обе его стороны высились громады величественных домов. Драккен тащил Лению за собой, словно нитку за иглой, пронзая толпы местных жителей. Ления весь последний месяц глядела на эти толпы с балкона, и теперь оказалась в самой их гуще. Такое видение жизни нравилось ей куда больше.

- Так куда ты меня ведешь? - спросила Ления.

- К Черному Пруду, одному из известнейших мест Мидденхейма, - отвечал Драккен. - А если идти этой дорогой, я еще и Храм тебе покажу.

Ления не обрадовалась. Храм она видеть не желала вовсе, да и название "Черный Пруд" не обещало моря веселья. Но Драккен так крепко сжимал ее руку и был столь целеустремлен, что говорить с ним пока было бесполезно. Они мчались вниз по бульвару, проскакивая короткие лестничные марши, огибая крутые уклоны, а Ления тщетно пыталась разглядеть окружающие улицу богатые дома, лавки купцов, благородных господ и дам, приобретавших изысканные товары. Она так долго стремилась выбраться из дворца и увидеть Мидденхейм, а теперь этот парень тащил ее через город так быстро, что Лении, пожалуй, ничего и не суждено увидеть, кроме его любимого храма да черной лужи. Надо было что-то делать.

Парочка завернула за угол. Впереди Ления увидела высокое, стройное здание, и спросила у Драккена, что это такое. Тот что-то ответил, глядя вперед, так что она не смогла его услышать, и потащил ее дальше.

Хватит, решила она. Она подстроилась под шаг Драккена, поравнялась с ним и подбила его ногу своим башмаком. Старая проказа, от которой, бывало, не раз страдали братья Лении. Волк споткнулся, начал падать, отчаянно пытаясь сохранить равновесие. Его ногам срочно надо было найти опору, иначе голова Драккена первой бы пришла в соприкосновение с булыжниками добротной мидденхеймской мостовой. Вряд ли тогда он куда-нибудь отвел бы Лению в ближайшие полчаса. Но он извернулся, встал на ноги и выпрямился. Сзади него Ления зажала лицо руками, готовая ужаснуться или уколоть воина насмешкой в зависимости от исхода его акробатических упражнений. Он повернулся к ней, багровый и недоуменный. Ления захихикала.

- Может, пойдем медленнее, пока не случилось неприятностей, а?

Нехотя Драккен сдержал свой солдатский шаг и начал размеренный, спокойный показ города. Ления своим любопытным взором увидела массу народа, скопившуюся за невысокой стеной, тянувшейся вдоль улицы. До нее донеслись обрывки фраз и низкий гул возбужденных голосов.

- Что там такое? - спросила Ления.

- Большой Парк.

- А мы туда можем пойти? Я хочу взглянуть.

- Ну, поблизости нет ворот. Но мы дойдем до них по кольцу.

Они двинулись дальше, но Ления то и дело смотрела через стену на то, что творится в парке. Ох, и много же там было всякого люда; может, кто-то из них был сродни ей. Она даже могла бы начать свой поиск с этого места - про эту ее тайну еще не узнала ни одна живая душа. По крайней мерс, здесь Ления могла бы быть такой, какая есть. Это во дворце она - невидимка для высокородных хозяев и приживалка для слуг, а там…

Драккен вел Лению по Гартен-Рингу к ближайшим воротам в парк. Он был совсем не против такого маршрута, позволявшего без всякого принуждения показать девушке Храм Ульрика. Это было святое место для Драккена, где он поклонялся своему богу, но он был и воином этого храма. Белые Волки квартировали здесь же, в казармах на храмовой территории. Так что Драккен вел девушку к своему дому. Гордость засветилась в его глазах, когда он увидел массивное строение.

- Ну, как тебе? - спросил он. Ления не ответила. Он обернулся и увидел, как она продолжает вышагивать уже без его сопровождения ко входу в парк.

Драккен выругался и только развернулся, чтобы побежать за ней, как голос из храма окликнул его. Ганс, его Комтур. Драккен едва не разрывался. Проигнорировать Комтура он не мог, но и Ления уже почти потерялась в потоке людей на Гартен-Ринге.

- Жди меня! - гаркнул он девушке. - Я на минуту! Жди!

Он не был уверен, что Ления услышала его. Ганс позвал Драккена второй раз.

Лению так захватила сутолока уличной жизни, что отсутствие Драккена не показалось ей большой бедой. "Догонит", - подумала она. Сейчас ей нужно было одно - войти в парк.

Следуя общему течению толпы на юг по Гартен-Рингу, спускаясь крутыми и извилистыми дорожками, Ления быстро вышла к Западным воротам Большого парка. Ворота с самого утра гостеприимно распахивали настежь свои створки, сделанные из той же темной древесины, которая была в Мидденхейме повсюду. Да и стены Большого Парка не отличались особой яркостью - они тоже были вырублены все в той же скале. Лению манило в парк то, что там было самое оживленное место, которое она до сих пор видела.

Ления слегка приподняла голову, проходя мимо караульного из городской Стражи, стоявшего возле ворот. Ее одежда - хозяйка настояла, чтобы Ления носила старое платье одной из фрейлин - придавала девушке некоторую уверенность. Но деревенская привычка уже настраивала Лению на то, что придется вытерпеть несколько вопросов, а может, и подвергнуться насмешкам со стороны столь суровой фигуры. Поэтому она старалась изо всех своих сил выглядеть важной особой. Бояться было нечего. Стражник просто отвесил ей неглубокий поклон, прежде чем вернуться к своим делам.

Большой Парк, собственно, не был парком. Это был лабиринт проходов и дорожек между разномастным скоплением прилавков, лавок и мелких магазинчиков. Движение затрудняли открытые тележки разносчиков, продающих горячую снедь, воняющую прогорклым жиром. То и дело прохожие натыкались на высокие, узкие стойки, увешанные съестным, старой одеждой и товарами для дома. Громкоголосые зазывалы размахивали руками, демонстрируя свои богатства, которые они продавали по подозрительно низким ценам и в огромных количествах.

Ления была заворожена. Везде были люди: покупатели, продавцы, праздные зеваки, менялы, семьи, пары, приказчики со слугами, отправленные богатыми хозяевами за покупками, уличные мальчишки, шныряющие между ног у взрослых и привносящие свою толику хаоса в эту суету. Ления совсем позабыла о своем одиночестве, она начала ходить по парку, глазеть на невиданные товары, слушать обрывки разговоров - она впитывала в себя Большой Парк. Никогда она не видела в одном месте разом стольких людей, одетых в такие разнообразные одежды, говорящих на стольких диалектах. Впереди она заметила, как шумная толпа начинает собираться вокруг узкой тележки. Все, что она смогла увидеть, когда подошла ближе - всклокоченные соломенные волосы человека, стоящего на тележке.

- Дамы и господа! - разносился его звонкий голос. - Хватит глазеть, полезайте в кошели и не упустите такую возможность, что выдается раз в жизни! Покупайте!

Над соломенной головой взметнулись две длинные руки, и Ления увидела гримасу на лице огромного балаганщика. Толпа рассмеялась, понеслись насмешки и выкрики, некоторые стали уходить. Ления улыбнулась и попыталась подойти ближе, чтобы узнать, в чем суть дела.

Она скорее почувствовала, чем услышала движение позади себя и была лишь слегка удивлена, когда к ее талии прикоснулись чьи-то пальцы. Она ожидала, что быстроногий Драккен рано или поздно поймает ее. Он, похоже, забыл, что Лению пугать нельзя. Ладно. Дважды она раздумывать не стала: сначала назад рванулся локоть, потом рука распрямилась, и в цель ударил сжатый кулак. Драккену это бы не повредило - такому-то здоровяку, да еще в доспехах. Но вместо того, чтобы врезаться в широкую твердую грудь Белого Волка, локоть и кулак Лении нашли какую-то костлявую, податливую и явно незнакомую цель.

Сзади раздался слабый придушенный вздох. Ления услышала, как падает тело, как замолчала толпа вокруг нее. Люди начали оборачиваться на шум. Человек десять, по меньшей мере, смотрели на девушку, поворачивающуюся взглянуть, во что или в кого пришелся ее удар.

На земле сидел нескладный молодой парень, державшийся руками за живот и широко раскинувший ноги. Он был опрятно одет, у него были черные сухие волосы, а на лице застыла гримаса боли. Он весь, казалось, состоял из рук и ног. Ления перешагнула через его колено и подошла вплотную.

- Во имя всего святого! - воскликнула она. - Что же я натворила?

Люди снова обратили свое внимание на торговца, который снова завел свою песню: на подобные сцены, типичные для этого города, смотреть было неинтересно. Парень на земле смотрел на Лению со смесью боли и насмешки, и вдруг расхохотался.

- Я дико виновата перед вами, господин! - выдохнула остолбеневшая Ления, подхватывая парня под локоть и пытаясь помочь ему подняться. Он снова рассмеялся.

- Не переживай особо. По правде говоря, я должен был попасться сегодня. Ты просто застала меня не в лучший мой день, вот и все. - Он снова схватился за живот и попытался рассмеяться сквозь боль, виновником которой был кулак доярки. Его веселье было заразительным, и скоро Ления смеялась вместе с ним, не зная, над чем, но наслаждаясь свободой. Она неделями не смеялась так открыто и весело.

Встав на ноги, молодой человек мягко взял ее за руку и повел ее к узкому лестничному спуску с высокими стенами по обе стороны от ступеней. Она не испытывала никаких опасений. Когда они остались одни, парень заговорил с Ленией.

- Так, и что деревенская девушка вроде тебя делает здесь, расхаживая в городском платье?

- А что городской парень вроде тебя делает, на людях цепляясь к молодым девушкам?

- Твоя правда, - сказал парень, снова разражаясь смехом.

Парочка сидела на каменных ступенях, не замечая вокруг себя, кроме шума толпы, переливавшегося через стены, никого и ничего. Вот уже второй раз предприимчивый молодой человек воспринял Лению как легкую добычу. Теперь мужчине был нужен ее кошелек.

Нескладный молодой брюнет представился Аркадием, мелким вором-карманником, плутом, каких много в городе. У него не было причин скрывать правду. Он мог быть не тем, кем казался, но ведь и эта доярка обманула его своим придворным платьем. Аркадий ожидал сорвать крупный куш, вытащив пухлый кошель у обычной городской клуши, которая обнаружила бы пропажу только при расплате за что-либо и, возможно, хлопнулась бы в обморок. Вместо этого он получил локтем в брюхо и кулаком в солнечное сплетение. По заслугам.

Ления в ответ рассказала ему о хозяйстве под Линцем, где она выросла, о своих братьях, о том, как она попала в Мидденхейм Она рассказывала об отвратительном паже и промозглых мрачных комнатах, в которых ее вынуждают жить и работать. Ления говорила о дворце, но только не о том, как и благодаря кому очутилась сегодня в Большом парке. Она же, в конце концов, разговаривала с преступником и не желала отпугивать Аркадия рассказом о ее Белом Волке. У нее была еще одна тема для беседы. Ее тайна.

- Знаешь, мой брат ушел сюда, - сказала она, набравшись смелости. - Сейчас уже, пожалуй, год миновал с той поры. Пошел счастья искать. Никогда не думала, что тоже доберусь до Мидденхейма, но вот я здесь. Я хочу найти его.

- В городе такого размера? - Аркадий расхохотался, но резко остановился, почувствовав, что его смех причиняет боль этой наивной, но настойчивой деревенской девушке. - Смотри-ка, если он пришел сюда из деревни, то сейчас он уже мог вернуться обратно. Город не всем деревенским по вкусу.

- А если это не так? - спросила Ления.

Аркадий взглянул на свои стертые башмаки. Он не хотел ранить девчушку, но ей рано или поздно придется столкнуться с правдой жизни.

- Если он все еще здесь, вероятно, он присоединился к одной из менее… признанных гильдий. Один из местных владык нижнего мира мог взять его к себе "на побегушки".

- Нет, он честный парень! Он нашел бы себе достойную работу! - В голосе Лении явно чувствовался испуг. Аркадий только фыркнул.

- Для чужаков в Мидденхейме достойной работы нет. Улицы здесь золотом не вымощены, и ни в одну гильдию мышь не проскользнет - такие там дела. Там же сплошное кумовство и сутяжничество. Свои грызутся между собой, а чужака просто сожрут. Почему еще, как ты думаешь, в Мидденхейме так много "свободных предпринимателей"? Вон тот торговец со своей тачкой - болтливый урод с соломенными волосами - каждую неделю тягает телегу в город и обратно. Большая их часть где-то по ту сторону стены становится добычей разбойного люда… - История Аркадия оборвалась.

- Значит, ты хочешь сказать, мой брат - преступник? - спросила возмущенная Ления.

"Или труп", - подумал Аркадий, однако вместо этого повторил старую версию:

- Может, он все-таки вернулся в деревню? Ления мгновение подумала над его словами и глубоко вздохнула.

- Если он здесь, - сказала она со всей решительностью, - я хочу его найти, кем бы он ни стал. Где мне найти одного из этих "владык"? Надо мне поговорить с ним. Кто-то должен знать, где мой брат.

Аркадия обуревали сомнения. Девушка еще не была нигде в этом городе, кроме дворца, это ее первый выход на улицы города. Она еще ничего не знала о здешней грязи, убожестве, нищете, не говоря уже о безжалостности людей беднейших кварталов города. А с другой стороны, она его вырубила одной рукой, тогда как не должна была даже ничего услышать.

- Ты идешь и ведешь меня к одному из этих пресловутых господ! - горячо сказала Ления Аркадию, увидев нерешительность на его открытом лице.

- Ага, прям сейчас! Да ни за что! Знаешь, есть более простые способы. Я знаю одного вора, он нормальный парень, добрый и все такое. Я-то еще малявка, веришь… Я ни к одному Королю Дна и близко не подойду. Слишком опасно это для мелкой рыбешки вроде меня. А он это может. У него веса побольше. Ну, и тебе будет с ним безопасно. Он за тобой присмотрит, а там, глядишь, вы и твоего потерянного братца найдете.

Аркадий собрался уходить.

- Встретимся здесь же послезавтра. Найдешь еще раз это место?

- Думаю, да, - ответила Ления. - А из-за чего ты меня сейчас не отведешь?

Аркадий глянул за стену. Небо постепенно наливалось привычным лиловым оттенком, шум в Большом Парке стихал. Он-то был тут как рыба в воде, а вот Лении придется туго, если ночь застанет ее здесь.

- Поздно. Ты можешь заблудиться. Иди домой, милашка, прямиком домой. Приходи послезавтра и жди меня.

С этими словами он припустил вниз по лестнице, перескакивая разом по две ступеньки. Через полдюжины шагов он свернул за угол. Ления лишь еще пару секунд могла видеть, как на долю мгновения при каждом новом шаге его макушка показывается из-за стены. Когда Аркадий исчез, она встала и оглянулась вокруг. Темнело, но путь назад она найти могла без труда. Только теперь она вспомнила о Драккене.

- О Сигмар! Криг! - воскликнула она сдавленным голосом и бросилась вверх по ступенькам к выходу из парка. Она просто обязана была найти дорогу к его любимому храму. Может, он еще там.

Ночь опускается на Мидденхейм быстро, и когда Ления сумела добраться до великого Храма Ульрика, солнце уже село. Желтые вечерние огни зажигались по всему большому городу. Злясь на себя и на Драккена, она меряла шагами окрестности Храма уже несколько минут. Девушка собралась сама найти обратный путь во дворец, когда вдруг поняла, насколько трудно это может быть.

Лению во дворце не знал никто. Ни один человек, кроме свиты маркграфа и его слуг. Попытайся она проникнуть на дворцовую территорию даже ясным днем, охрана быстро бы выпроводила ее. А сейчас была ночь. Дневные приключения быстро теряли свою привлекательность. Теперь она поняла, что, если хочет попасть во дворец этой ночью, ей необходимо найти Драккена. Ления не испытывала страстного желания возвращаться во враждебные ей покои, каковые ей приходилось называть домом, - по меньшей мере, пока, - но выбора у нее не было. Аркадий ушел, и город, который завлек ее в свои сети улиц и переулков, начинал казаться зловещим в скудном свете вечерних домов. Силуэты зданий вокруг нее выросли до небес, налились чернотой и злобой, ощерились пиками коньков и шпилей против темного неба. Озерца желтого света придавали серому камню болезненный оттенок. Казалось, что камень поглощает свет, всасывая его в свою поверхность, а потом изливает его в маленькие, мрачные заводи. Тени были длинными и отпугивающими, они словно не принадлежали тем предметам, от которых тянулись. Тьма скрывала неровности дороги под ногами Лении, из-за чего мидденхеймские улицы стали более опасными, чем днем.

"Без паники! Это дом Драккена, и он должен быть в нем. А если не он, то кто-нибудь другой обязательно найдется", - твердила себе Ления.

Она была готова постучать в величественную дверь Храма и даже открыть ее, если понадобится. Она развернула плечи и занесла кулак. Придав своему лицу, как она надеялась, уверенное выражение, она постучала в дверь. Ответа не было.

Ления собиралась повторить процедуру, когда голос, раздавшийся сзади, чуть не заставил ее сердце выскочить из груди.

- Могу ли я помочь вам, госпожа? - спросил голос. Голос был преисполнен уверенности и спокойствия, но при этом в нем чувствовались мощь и властность. Ления медленно повернулась и уперлась носом в могучую грудь человека, стоявшего за ее спиной. Ей не потребовалось отвечать.

- Что ты делаешь за пределами дворцовой территории? - спросил Грубер, узнав в ночной посетительнице Храма смелую деревенскую девчушку из свиты маркграфа. - Так дело не пойдет. Я провожу тебя обратно. Если бы малыш Драккен знал, что ты пропала, он бы уже отправил поисковый отряд.

Ления подняла взор, чтобы посмотреть в преисполненные заботой глаза ветерана. Драккен знал, что она пропала. Он никогда больше не выведет ее из дворца. Ей захотелось закричать от злости и разочарования. Ее теперь наверняка запрут во дворце, подальше от греха.

Оказавшись в относительной безопасности дворца, Ления провела целые сутки, размышляя, что теперь делать. Она думала о своей следующей встрече с Аркадием, умываясь холодной водой из блюда, стоявшего возле кровати, - за ночь вода покрылась плесенью. Она размышляла о том, как бы выбраться из дворца, ухаживая за своей бледной, запуганной госпожой в мрачных покоях без единого окна, которых та никогда не покидала. Она думала о Мидденхейме за воротами дворца, когда ела холодные остатки графской трапезы, застывшие в грязной тарелке - это была основная часть ее рациона.

Она была признательна Драккену за то, что парень решил держаться в стороне. Он точно больше не поведет ее в город, и ей не хотелось выслушивать, как он беспокоился о ней и как волновался, когда она исчезла. Ления могла положиться на свои силы, и никто не должен был предполагать обратное.

Грубер оказался обходителен и добр. Когда они проходили через самый отдаленный ход обратно во дворец, он остановился и перекинулся словечком со стражниками, стоявшими там в карауле. Грубер представил им Лению как девушку, находящуюся под непосредственной защитой Храма. Часовые восприняли это весьма серьезно. Никому из них не хотелось оказаться лицом к лицу с Белыми Волками, повздорив из-за простой служанки. Так что теперь среди стражей ворот есть несколько человек, которые узнают Лению, если ей это понадобится. Если хоть кто-то из них окажется на часах, она смогла бы выйти из замка и вернуться без всяких неприятностей. Если же ее вздумают не пустить, до Храма Ульрика рукой подать, и она надеялась, что если Грубер так легко признал ее, с другими Белыми Волками тоже проблем не возникнет. У нее всегда будет надежный эскорт, который доставит ее во дворец, что бы ни случилось.

Итак, два дня спустя Ления покинула дворец графа, прошла на юг к Большому Парку и снова нашла ворота, через которые входила в прошлый раз. Она пришла туда в то же время, и парк был по-прежнему заполнен людьми. Каменистые дорожки блестели от моросящего дождя, а когда сборища народа вынуждали ее сворачивать на мшистые обочины, ноги скользили по грязи, в которую превратилась темная губчатая почва Девушка пристально всматривалась в людскую круговерть, но у каждого были свои дела, и Лению они просто не замечали. Она сторонилась людей, чей вид внушал ей опасения, переходила из одного людского потока в другой, чтобы избежать встречи с напившимися парнями, готовыми броситься на что угодно, если оно носит юбку.

Ей потребовалось три попытки, чтобы найти узкие ступеньки, на которых они сидели с Аркадием, и то благодаря случайности - она споткнулась и увидела их. Ления уселась на третьей или четвертой ступеньке сверху, так что ее и не было видно сверху. Через полчаса ожидания Ления начала волноваться, на то ли место пришла. А потом вдруг она посмотрела вверх, сама не понимая, зачем Никаких новых звуков в шуме толпы она не слышала, но когда присмотрелась, увидела знакомую черноволосую голову. Она встала со вздохом облегчения и окликнула Аркадия.

Он спустился к ней, слегка пригибаясь, чтобы его не было видно из-за стен, и кивком предложил следовать за ним. Спускаясь вниз по ступеням, круто поворачивая вправо и влево, Ления поняла, почему им никто не встретился в этом переходе Чем круче и уже делался спуск, тем выше становились стены вокруг него. Потом они плавно перешли в невысокий свод, сквозь щели в котором по каплям просачивалась черная густая влага от гниющих наверху растений Ступени сперва были просто слегка влажными, а потом их накрыли темнота, сырость и старый скользкий мох. Подол платья Лении отяжелел, пропитавшись омерзительной влагой, а ее башмаки начали течь. Она остановилась.

- Куда мы идем? - спросила она, и в ее голосе впервые проявились нотки опасения. Она находилась в полном распоряжении совершенно чужого ей человека. Ления доверила ему свою жизнь, и теперь он, похоже, вел ее под землю, в темноту и безмолвие.

Аркадий уловил испуг в ее голосе.

- Доверься мне, - сказал он и засмеялся. - Честно, все в порядке. Просто никто не пользуется больше этими старыми лестницами, но это не значит, что они опасны и не приведут нас туда, куца мы хотим добраться - Ления мрачно посмотрела на Аркадия, и он постарался успокоить ее. - Уже скоро, я обещаю.

Через несколько минут ступени внезапно кончились, и Ления вслед за Аркадием пересекла крохотный внутренний Дворик, над которым почти смыкались крыши домов. Тут они вошли через черный ход в заднюю комнату, как она полагала, частного дома, но на деле это оказалось одно из множества мелких питейных заведений - дыр, известных только местным жителям. Сотни их разбросаны по аллеям юго-западной части Мидденхейма.

- Так! - воскликнул Аркадий. - Что, во имя всех богов, ты прикажешь делать с твоим ужасным нарядом?

Ления уставилась на платье. Оно никогда ей не нравилось, и Ления знала, что носить в этих кварталах такую одежду не стоит ради собственной безопасности. И ей не понадобилось долгих размышлений - женское чутье подсказало ей, что надо ответить Аркадию.

- Сможешь принести мне пару порток и нож? - спросила она молодого вора, одергивая рукава платья. Он посмотрел на Лению, задумался, потом передал ей короткий нож, который был спрятан у него за поясом сзади. Раньше Ления не заметила, что парень хоть как-то, но вооружен.

- За остальным придется на секунду отлучиться, - сказал Аркадий, развернулся и вышел тем же путем, каким они пришли.

Ления взяла нож и отпорола рукава платья по плечи, оставив снаружи простые рукава нижней сорочки. Потом она отрезала от подола четырехдюймовую зловонную полосу ткани, пропитавшуюся водой. Кинув обрезки своей одежды в огонь, Ления мигом придумала еще один фокус. Она вертела обгоревшее черное полено в камине, пока то не загорелось снова, и пепел посыпался сквозь решетку. Погнутым совком она вытащила из очага некоторое количество золы. Затем Ления втерла золу в корсаж платья и принялась за подол. Когда Аркадий вернулся, она была уже довольно близка к типичному образу местной женщины. Вор протянул ей штаны.

Ления отвернулась и сделала большой разрез прямо по центру юбки, начинавшийся слегка ниже талии и шедший до самого края. Потом она откромсала по нескольку дюймов от каждой штанины, подгоняя портки под себя, и влезла в них. Девушка развернулась к Аркадию и воздела руки вверх в драматическом жесте, ожидая его одобрения. Он улыбнулся, подошел к ней и принялся безжалостно ерошить волосы. Когда они осели кривобокой копной на ее голове, сбросив пару бесформенных прядей на глаза и свалившись каскадом на шею, он отошел и рассмеялся.

- Почти то, что нужно. Знаешь, вот эти руки выдают тебя с головой. Но, кажется, я могу это исправить.

Он выскочил наружу и через миг вернулся, неся короткую поношенную кожаную куртку. Она принадлежала местному мальчишке-разносчику, и Аркадий снял ее с крюка за дверью. Он галантно подержал обновку, пока Ления просовывала руки в ее рукава. Куртка оказалась впору, и этим преображение Лении завершилось. Теперь она могла пройти через самые темные улицы города и не привлечь внимания своим неуместным видом - ни богатства, ни опрятности не осталось и в помине. Она была готова встретиться с вором, знакомством с которым так гордился Аркадий.

Круца сидел сгорбившись над кувшином эля в единственной общей зале злачного заведения, которое гордо, но необоснованно именовалось таверной. Круца был неравнодушен к элю, но эта разбавленная, горькая жидкость только бередила его брюхо, и он громко рыгал. В это время через дверь для прислуги за сооружением из досок и бочек, которое здесь называлось баром, в залу вошли Аркадий и Ления. Аркадий рассмеялся своим коронным смехом, и Круца повернул голову в сторону нового звука. Крутыми плечами он даже не повел.

Рассматривая маленькую, симпатичную девушку в одежде, распоротой самым многообещающим образом, Круца выпрямился. Тщательно приведя в порядок свою куртку, он улыбнулся пришедшим.

- Я-то думал, ты приведешь какую-нибудь неуклюжую селянку, - проговорил он вполголоса Аркадию, - а это создание не похоже ни на кого, кто хоть день провел рядом с коровой.

- Подожди, пока она рот раскроет, - усмехнулся Аркадий, на что Ления, сжав зубы, пнула его по голени. - Ладно, оставляю все эти проблемы тебе. Счастливо! - Аркадий подмигнул девушке и выскользнул в дверь.

Ления подсела к Круце и заглянула в его зеленые глаза, пытаясь найти в них то, что с такой силой вдруг начало притягивать ее к этому человеку. Он, конечно, немного пугал девушку своим видом и сомнительной репутацией, но тут он улыбнулся, и Ления успокоилась.

- Аркадий говорил, ты кого-то ищешь, - начал разговор Круца.

- Моего брата, Стефана. Старше меня на два года. Немного выше. Светловолосый. Глаза как у меня. Он ушел из Линца в Мидденхейм год назад. Аркадий сказал, что он может работать на подхвате у одного из… как он их назвал? А, точно, у одного из Королей Дна.

- Более вероятно, что он мертв, - сказал Круца, глядя в кувшин с мутным элем - нет, этой жидкости уже не суждено попасть к нему внутрь! - А если и нет, в Мидденхейме тысяча парней наберется, подходящих под это описание.

- Да, но Стефан только один! - сорвалась на крик Ления. - Если ты не поможешь мне, тогда я сама найду выход на этих Королей Дна.

Круца снова посмотрел на девушку. Аркадий рассказывал ему, как Ления вышибла из него дух на рынке, но она не выглядела и вполовину столь сильной, как говорила. И еще он был уверен, что денег для оплаты его услуг у девушки нет. Он вздохнул.

- Хорошо, - сказал Круца, - я помогу тебе. Но к Королям даже и не пробуй соваться. Я тебя уверяю, что ты менее всего в жизни хочешь столкнуться с такими людьми, как Блейден. Начнем со жреца.

Ления хотела заартачиться - она просто не понимала, какая ей польза от жреца, но Круца уже взял ее за руку и, не дав опомниться, вывел из таверны на узкую, темную и грязную улицу. Это, предположила девушка, был Альтквартир, самый бедный, самый опасный, самый развращенный угол города. Прежде Ления видела его только с балкона, с огромного расстояния. Сейчас она попала в самое его сердце. Узкие, кривые переулки были полны суетящихся грязных людей. Женщины орали на босоногих пацанов и выливали помои из окон прямо на улицу. Естественно, не глядя. Света здесь почти не было. Небо лишь узкой и рваной серой полосой проглядывало между крышами разномастных домов. Лохматые собаки рычали и лаяли на прохожих, спрятавшись в подворотнях, чтобы не попасть под пинок одного из праздных лодырей, небольшими компаниями сидевших возле домов. Здесь не было никакого порядка - только вонь, темень и ругань. Ления жалась к Круце: пусть даже она и стала неотличима от трущобного люда, потеряться здесь она не желала.

А вполне могла. Скоро девушка поняла, что не может вспомнить, в какой стороне находится таверна, из которой они с Круцей вышли совсем недавно. Здесь ее чувство направления совсем "ослепло". Немудрено: это была самая крутая часть Мидденхейма. Здесь было больше всего поворотов, изгибов, обходов, склонов, лестниц. Казалось, что аллея заканчивается тупиком или обрывом прямо перед тобой, но сделай еще шаг, и она перейдет в новый переулок, поворачивающий под неимоверным углом в невидимом прежде направлении. Ления чувствовала себя в лабиринте, из которого нет выхода, хотя примерно догадывалась, что до дворца идти не больше четверти часа. По прямой…

Какими-то закоулками Альтквартира они спешили в известном только Круце направлении, прежде чем он начал сбавлять шаг. Потом он остановился, прислонился к стене и знаком посоветовал Лении последовать его примеру, хотя она предполагала, что это только привлечет к ним внимание. В этой части Мидденхейма аллеи и переулки были отнюдь не пустынны. Прошла пара минут, Лении наскучило стоять, и она заерзала на месте, когда вдруг почувствовала, что происходит нечто необычное. Она прислушалась к голосам за стеной.

- Ганс, бедный мой Ганс! - причитала женщина в глубоком и нескрываемом горе. Низкий голос что-то неразборчиво говорил, несколько всхлипов и вздохов перемежали его монотонность. - Не трожьте его! Не трожьте его! - сорвались на пронзительный вопль причитания женщины.

Мягкий, низкий голос ответил что-то, в его звучании слышалась попытка успокоить отчаяние женщины, но как бы она ни напрягала слух, слов его Ления разобрать не могла. Всего лишь монотонная утешающая речь.

Круца повернулся к Лении и лучезарно улыбнулся.

- Это наш человек, - удовлетворенно сказал он, и Ления начала отдирать спину от сырой мшистой стены. Но Круца не двинулся с места, и она снова вжалась в кладку, всем видом выражая нетерпение. Она ждала знака от своего провожатого и думала, что второй раз на дню вверила свою судьбу в руки незнакомца.

В ожидании развития событий она осматривала окрестности, но людей в этом проулке поубавилось. Она долго наблюдала за крысой, которая прокладывала свой путь через скудную, хоть и довольно большую, кучу отходов. В этой части города объедков было мало. Кости плющились, и из них выедали костный мозг. Осколки костей давали навар в супе. Здесь человек съедал плод целиком - с кожурой, семечками, косточками и всем прочим - и так же потреблял овощи. Достав мясо, человек Альтквартира пожирал все, что ему послали боги. Кровь шла на колбасу, а хрящи и жилы он жевал до тех пор, пока они не станут достаточно мягкими, чтобы их проглотить. Так что по большей части единственными отходами здесь были человеческие "следы". Сами люди здесь выглядели бесформенными существами, почти у всех не хватало волос и зубов, как у этой костлявой облысевшей крысы с половиной клыков. Испытывая смешанное чувство горечи и ужаса, Ления поняла, как низко пали обитатели этих кварталов. Крысы процветали по всему Мидденхейму, но здесь даже им приходилось бороться за существование.

Голоса по ту сторону стены начали стихать, народ понемногу стал выходить на улицу, и Круца наконец сделал свой ход. Пройдя два шага, он обернулся, увидел Лению, по-прежнему пялившуюся на крысу, подождал мгновение, потом взял ее за запястье и завел в маленький дворик за стеной. Узкая тачка с большим корявым колесом ехала со двора. Ее толкали два человека в коричневых суконных плащах до пят. Третий постоял пару секунд, словно размышляя, а потом двинулся за ними следом. Когда тачка с трудом развернулась на углу, Ления увидела, как груз перекатывается в ней. А потом из-под парусины, которой он был накрыт, показалась рука. Ления дернула Круцу за рукав.

- Там на тачке труп! - воскликнула она с ужасом и удивлением.

- Мы должны подождать, пока они уедут, - объяснил Круца, - прежде чем сможем обратиться к жрецу. У него есть работа, и немного уважения к мертвым никогда не помешает.

Ления замолкла, но незаданные вопросы терзали ее ум. Она не понимала, что происходит, и ей это не нравилось.

Круца и Ления последовали за троицей. Они прошли две-три улицы, и к этому времени тачка с ее ужасным грузом уехала далеко вперед от того человека, которого Ления считала третьим членом этой жуткой компании. Она облегченно перевела дух, когда тачка вовсе скрылась из виду, а Круца двинулся вперед, чтобы поговорить с приятелем.

Человек повернулся к ним - благообразный, с приятным, чуть рассеянным выражением лица. Ления не знала, что она ожидала увидеть, но явно не пожилого, изнуренного мужчину, на которого она сейчас смотрела.

- На пару слов, господин, если позволите, - вступил Круца. - Моя спутница ищет в городе родственника… Мы надеемся, что вы сможете нам помочь, но…

- Я тоже на это надеюсь, - ответил человек своим мягким голосом. - Пойдемте присядем и поговорим. Если новости скверные, их нельзя сообщать на улице.

Ления и Круца последовали за человеком, при этом девушка оттянула своего спутника на пару шагов назад.

- Кто он такой? - прошептала она. - Что за плохие новости?

- Он жрец Морра. Он занимается покойниками Мидденхейма и порой раскрывает их тайны.

- А если Стефан не умер? - паническим шепотом спросила Ления.

- Если Стефан не умер, жрец Морра о нем ничего не знает. - С этими словами Круца прибавил шагу и догнал священника, когда он входил в гостиницу несколькими кварталами севернее того двора, с которого увезли тело парня по имени Ганс.

Круца еще не имел возможности толком выпить сегодня днем, поэтому он с видимым удовольствием заказал себе и своим спутникам по кружке куда более добротного напитка, чем тот, который он пил утром.

- А как звали твоего брата? - спросил жрец, когда Круца оторвался от бочки.

- Стефан Дунет. Он ушел из деревни около года назад. Я о нем с тех пор и не слышала.

- Ни с одним человеком под таким именем я дела не имел, - ответил жрец. - Опиши его мне.

- Для мужчины он довольно мал, - сказала Ления, и ее голос слегка дрожал. Она откашлялась. - Низкорослый и стройный, но сильный. Кожа и волосы были очень светлые, глаза были бледно-серые и большие, как у меня.

- Вероятно, до сих пор такие и сеть, - сказал жрец. - Ни одной душе, которая покинула безымянное тело, выглядящее так, как ты рассказала, я не помогал.

Лению просто захлестнуло облегчение.

- Вы уверены? - спросила она.

- Вполне уверен, - ответил жрец, вставая из-за стола. Не сказав больше ни слова, он вышел, оставив нетронутым стакан эля.

- Так, с этим все! - воскликнул Круца, осушая свой стакан и утирая губы. Но Ления не собиралась сдаваться.

- Не совсем, - заявила она. - Он жив. Теперь все, что нам надо, это найти его. А я думаю, ты понимаешь, что это значит

Круца вне всяких сомнений знал, что это значит. Это ему ничуть не нравилось. Он был просто одним из многих мелких воров и жуликов этого города, может, чуть более преуспевающим, чем большинство из них, но по сути не отличающимся от массы ничем. Круца работал кое на кого. Он получал не так много приказов, как толпы мелких паразитов, тянущих соки из города, он не был мальчиком на побегушках, как большинство из них. У него был авторитет, малая толика уважения. В конце концов, он приносил пользу. Но итог был один и тот же: у Круцы был хозяин. Так уж повелось в этих местах.

Но это были его места, и они не была безопасными для девушки вроде Лении.

- Сегодня мы не сможем больше ничего сделать, - сказал Круца, посмотрев на нее. - Скоро стемнеет, и тебе надо вернуться во дворец.

- Но ты сказал, что поможешь мне! - взвизгнула Ления.

- Я могу помочь тебе в другой раз, - сказал Круца, пытаясь отцепиться от девушки.

- Нет! Сегодня! - настоятельно сказала Ления и тут же изменила тактику. - К тому же я не могу вернуться во дворец, пока НС найду что-нибудь подходящее из одежды. Ты же не думаешь, что я прибыла в Альтквартир уже в таком отрепье, а?

Ления с удивлением обнаружила, что обстоятельства вновь поймали ее в капкан, причем теперь в гораздо более тугой, чем в первый раз. Тогда она почти оказалась отрезанной от дворца, а в этот раз перемены в ее внешности не позволят ей даже дойти до Храма Ульрика. Да и дойди она до дворца, кто-то непременно захочет поинтересоваться, почему она так ужасно выглядит. Что с ней произошло? Кто на нее напал? Со всеми этими вопросами она не была готова столкнуться сегодня, как, впрочем, и в другие дни. В свое время искромсать одежду казалось неплохой мыслью, более того, единственным разумным выходом. Теперь Ления ужаснулась, когда представила, что возвращается во дворец в столь плачевно выглядящем наряде.

- Я превосходно одета для уличной жизни в этом городе, особенно после наступления ночи, - с вызовом сказала она - Когда еще представится такая возможность, чтобы найти моего брата?

Круце хотелось смеяться, отчасти оттого, что девушка была права, но по большей части потому, что Ления стояла, расставив ноги и уперев руки в бока. Во всем мире сейчас не нашлось бы человека, который не принял бы ее за нечто среднее между обычной шлюхой и уличной скандалисткой. Ее тон был требователен и раздражен, как у неудовлетворенной новобрачной. Это было слишком. Чересчур убедительно выглядела Ления в этой позе, чтобы отказывать ей в праве познакомиться с ночным Альтквартиром и попытать счастья у Короля Дна. Круца решил, что просто будет приглядывать за ней.

- Ладно, - сказал он, - давай попробуем. Но никаких обещаний я не даю, и после всего этого я отведу тебя к одной портнихе, которая тебя снабдит новой одеждой, прежде чем ночь закончится. Тогда ты вернешься во дворец.

- Хорошо, - просияла Ления, - давай начнем!

- Обожди пока, - сказал Круца, взяв ее за руку и мягко усадив обратно на скамью. - Для начала нам надо перекусить, а кроме того, есть вещи, которые ты должна знать о людях, с которыми мы встретимся сегодня ночью.

Круца махнул рукой в сторону женщины, сидевшей на табурете около бочки и посасывавшей глиняную трубку с длинным чубуком Лении показалось, что ее хотят запугать, но она не обратила на это внимания. Она внезапно почувствовала, насколько проголодалась.

Угрюмая женщина, не переставая курить, принесла им жирные, почти без мяса, отбивные, выдала по ломтю черного хлеба и поставила на стол тарелку кислой капусты. Пока они ели, Круца рассказывал Лении о Королях Дна вообще и о своем хозяине в частности. Имен он пока не называл.

- Кто-то придумал для них весьма удачное название - Короли Дна. Монархи подземного мира, абсолютные владыки улиц. Это подонки из подонков: паразиты, кукловоды, прожорливые акулы Они заправляют всей организованной преступностью в городе, почти все карманники, грабители и прочая мелочь зависят от этих владык тьмы. Только горсть Королей Дна правит Мидденхеймом. Граф думает, что он управляет городом, гильдии ставят на ведущее место себя. Но тех людей, которые правят настоящим городом - людей, которые контролируют улицы, содержат шлюх, продают запретные зелья, держат игорные дома - очень мало. Они скрываются за своими головорезами и уличными дельцами, а всякую деревенщину и изгоев используют как смазку для ножей. Их никогда не поймать, а любой человек, который работает на них, не имеет для них значения, сколь бы велики ни были его таланты. Ты понимаешь?

Круца посмотрел на Лению, подмечая, как изменилось выражение ее лица. "Она испугана, - подумал он. - Вот и славно!"

Альтквартир не выглядел так ужасно в сумерках, встретивших Лению и Круцу на выходе из таверны. Бледный серо-желтый свет был неспособен выявить все изъяны, которые безжалостно резали глаз при свете дня. Запылавшие жаровни, стоявшие на углах улиц - а углов было не счесть, - разгоняли часть отвратительных запахов, сгущавшихся над Альтквартиром во влажном и теплом дневном воздухе. Узкие аллеи были по-прежнему полны людей, но в вечернем сумраке люди казались не такими хищными. А возможно, Ления просто привыкла к такому окружению.

Они шли вдвоем, без спешки, вниз по череде улиц и переулков, поворачивая туда-сюда. Потом Круца остановился и повернулся к Лении.

- Ты знаешь, где ты? - спросил он

- Нет. Это место - лабиринт похуже дворца.

"Хорошо", - снова подумал Круца. Он не хотел, чтобы девушка сама смогла найти дорогу в это гиблое место, если сегодня у них ничего не получится.

Ночь вступила в свои права почти полностью, когда Круца и Ления дошли до Вест-Вега. На улицы выходили толпы народа, и Ления могла слышать бой барабанов и грохот труб, разносящийся над домами. За очередным углом все эти люди слились в одну сплошную массу. Над этим скопищем раздавались взрывы смеха, взвизгов и криков предвкушения удовольствия. Ления подняла голову и замерла с открытым ртом.

Перед ней высилось здание, напоминавшее приземистый каменный барабан, зажатый соседями - кривобокими низкими домами, словно выталкивавшими его выпирающий на улицу фасад. Большие жаровни перед ним отбрасывали длинные трепещущие тени и ярко освещали верхнюю часть здания. Создавалось впечатление, что дом ритмично содрогается. Над криками толпы, пытающейся втиснуться в здание, Ления расслышала другие звуки, словно кто-то дразнил и мучил зверей. Слабый гул разочарования или испуга иногда доходил до ее ушей.

Круце не терпелось идти дальше и увести Лению от толпы, пока ее не смял людской поток.

- Что это за место? - спросила она, вынужденная перекрикивать все растущий шум толпы.

- Это "Западня", - ответил Круца таким тоном, в котором слышалось легкое презрение или, может быть, отречение.

- И что мы здесь забыли? - не отставала Ления.

- Ты хотела повидаться с одним из Королей Дна Мидденхейма. Тип, который держит это и многие другие заведения, знает о преступных делах Мидденхейма больше, чем любой другой человек, которого я знаю или о котором слышал. Положение обязывает: он величайший, самый преуспевающий и, пожалуй, самый большой подонок из всех Королей Дна.

Интонации голоса Круцы заставили Лению заволноваться. Она была так уверена, что хочет встречи с этим человеком, так уверена, что он поможет ей найти Стефана. Но Круца совершенно очевидно боялся его. Он выглядел и говорил так, что без труда можно было понять: сейчас он с радостью оказался бы в любом другом месте.

- Привести тебя сюда днем я не мог, - осторожно сказал Круца. - Слишком опасно говорить с хозяином, когда вокруг только его приспешники. В этой толпе и шуме нам безопаснее. Если случится что-то, что смутит или обеспокоит тебя, да вообще, что угодно, ныряй в толпу, пережди представление и уходи вместе со всеми. А как выйдешь, найди кого-нибудь, с кем будешь в безопасности. Даже к городскому стражнику подойди, если придется.

- А если нам надо войти внутрь, почему мы не идем вместе с толпой?

- Есть другой вход. Блейден держит это заведение, и я знаю, где здесь черный ход.

- Блейден? - спросила Ления. - Откуда ты его знаешь?

- Я работаю на него, - ответил Круца. Голос его наполнился чем-то похожим на стыд.

- Боги праведные, Круца, как ты можешь работать на такого человека? Ты говорил так, будто презираешь его.

- Все, кто работает на него, презирают Блейдена. Все, кто должен ему денег, презирают Блейдена. У него хватает денег и власти, но друзей нет.

Ления заметила самый узкий переулок из тех, что вились вокруг "Западни", перекрытый высокими железными воротами Круца огляделся, потом приоткрыл створку всего на несколько дюймов и проскользнул в нее, протащив за собой Лению. Она чуть не упала на незамеченной в темноте ступеньке, но удержалась, ухватившись за ворота. Раздалось громыхание металла о металл. Вор стремительно обернулся к ней, и его горящий гневом взгляд обжег Лению. Несколько секунд они молчали в пыльной тьме, но, казалось, никто не услышал этого предательского грохота.

- Идем! - прошипел Круца.

Двумя ночами раньше, когда Драккен опрометчиво вывел Лению прогуляться по Мидденхейму, молодой Волк долго не появлялся в своей казарме. Моргенштерн во все горло смеялся над парнем, который, похоже, преодолевает трудности свидания со своей деревенской крошкой.

- Он обрел мужество на поле битвы, - басил старый ветеран грубым от выпивки голосом, - а сегодня ночью, похоже, потеряет девственность в постели!

- Или на ограде графского дворца, - добавил Аншпах, и все Волки рассмеялись Грубер сидел на своей койке и думал о том, что Ления-то во дворце, жива и здорова, а вот где носит Драккена? В этот момент Криг, красный и взмыленный, ворвался в казарму.

Он сбросил шкуру и чуть не сорвал доспехи, сел на койку и зарылся лицом в ладонях. Грубер подошел к нему, махнув другим Волкам, чтобы те оставили парня в покое и занялись другими делами.

Когда Грубер сел рядом с ним, Драккен уронил руки на колени и поднял глаза

- Я потерял ее, - тихо сказал он. - Я Лению в городе потерял. Я… Я не смог ее отыскать. Ульриковы Зубы, Грубер, что с ней станется в этом городе ночью?

- Не переживай, парень, - Грубер улыбнулся ободряющей улыбкой. - Вот уже несколько часов, как я ее нашел около храма, целой и невредимой. Я отвел ее во дворец, так что она уже давным-давно спит.

На протяжении одного ужасного мгновения Грубер думал, что Драккен стиснет его в своих медвежьих объятиях, настолько очевидны были радость и облегчение бедного парня Но Драккен просто встал, потом резко снова сел, и теперь на его широком лице читались гнев и разочарование.

После крепкого сна гнев Драккена пошел на убыль, и теперь он только хотел убедиться в том, что Ления в безопасности. Он почти решил отправиться к ней, но словно наяву услышал, как она насмешливо скажет, что ничего плохого не случилось, а потом еще и пристыдит его, чтобы не смел за ней присматривать. И он не пошел к Лении.

Зато пошел за ней следом. Весь тот день Драккен следил за ее передвижениями К его огромному облегчению, она не предпринимала никаких попыток выйти за пределы дворца Может, день в Мидденхейме напугал ее, и она решила, что во дворце будет куда лучше Но вот в этом Драккен сильно сомневался

На следующий день он последовал за Ленией, когда она ускользнула в город. Он проследил, как она прошла по Гартен-Рингу и Большому Парку, держался поодаль, когда Ления продиралась через толпы людей на рынке. Он видел, как она спустилась по ступеням к тому месту, где у нее была назначена встреча с Аркадием.

Драккен был озадачен тем, что Ления знает про эти ступени, и озабочен тем, что она по ним ходит. Он не знал, что она просто сидит на ступенях и ждет. Вихрем Криг помчался к выходу из парка. Ему и в самом деле надо было бежать со всех ног, чтобы первым достичь того места, где заканчивались ступени, и продолжить следить за Ленией. Лестница заканчивалась в Альтквартире, и обходной путь Драккена был куда более длинным. Он преодолел дорогу менее чем за десять минут. Тяжело дыша, он спрятался в тенях крошечного дворика, в который должна была выйти Ления. Волк был уверен, что упустил Лению, но что еще делать в таком случае, просто не представлял. И он ждал.

Через полчаса он начал разрабатывать новый план поисков, когда услышал на ступенях шум шагов. Бесшумно он отодвинулся в тень. Укол ревности пронзил его сердце, когда Криг увидел Лению и Аркадия, перебегающих двор Что его девушка делала в компании этого карманника?

Драккен долго следил за ними. Он видел, как Ления говорила с жрецом Морра. Криг сам переговорил со священником, когда тот покинул Лению, оставшуюся в таверне с неизвестным мошенником Драккен не мог понять, что происходит Два странных человека, жрец Морра, и вдобавок девушка сотворила что-то несусветное со своим платьем. И то, что сказал Волку священник, тоже не имело для него особого смысла. Ления никогда не говорила про потерянного брата.

Теперь Драккен стоял перед "Западней" в Вест-Веге, не понимая, зачем кому-то понадобилось приводить Лению в такое место. Неожиданно он услышал грохот - кто-то закрыл боковые ворота. Он метнулся туда и успел увидеть, как его возлюбленная в сопровождении незнакомца по ступеням уходит в самое чрево "Западни". Откуда-то из глубин Души поднялось ужасное предчувствие. Он разом понял, что пришел сюда спасти Лению. Он только не знал, от чего.

- Э, сюда не ходи! - перекрывая шум, раздался глухой голос из глубин тени, как только парочка шагнула за порог. спустившись по ступеням вниз. - Мы закрыты!

Лении не понравился голос, который словно вынужден был пробиваться сквозь толщи еды, набившей рот. Лении не понравился запах испуганных животных и пота, наполнявший воздух.

- Клед? - окликнул Круца появившегося гнома. Ления никогда не видела никого подобного. Гном был шириной в ее рост, огромные мускулы бугрились на его торсе и короткой шее. Он был голым по пояс и безволосым. Его короткая крепкая рука сжималась в кулак вокруг чего-то съедобного. а кривые редкие зубы то и дело вгрызались, как виделось ее стороны, в кулак.

- Круца! - воскликнул гном Клед. - Мы закрыты Сегодня не твой день! - Потом коротышка, неожиданно показавшийся Лении жестокой пародией на Драккена, посмотрел за спину Круцы и растянул рот в подобие улыбки, продемонстрировав содержимое своей пасти.

- Набираешь молодежь, Круца? Небось, и сам попользовался, а? - бесстыдно и плотоядно скалился гном, обходя Лению по кругу, отчего в свежих опилках на полу "Западни" осталась петля, замкнувшаяся вокруг девушки.

- Нет! - Единственное слово, которое произнес Круца, прозвучало как угроза. Клед расхохотался, закинув голову, а потом снова набил рот.

- Мне нужны сведения, - продолжал Круца, - о молодом парне, мальчишке из деревни.

- Вероятно, сдох.

Ления достаточно слушала эту скотину. Он не запугает ее! Наверное, не запугает… Ления вышла из-за Круцы.

- Жрец Морра сказал, что нет, - сказала она и сглотнула комок в горле, из-за которого голос прозвучал надтреснуто. - Отведи меня к Блейдену. Мне надо с ним поговорить.

- Отвести тебя к Блейдену? - переспросил гном, так близко прильнув к ее лицу, что Ления была вынуждена отойти на шаг. - Не говори таким тоном о моем хозяине, шваль, а то пожалеешь.

- Я должна найти Стефана Дунста, - сказала Ления, едва держась на ногах. - Твой хозяин может знать, где он.

- Цена, которую он с тебя спросит, может оказаться тебе не по карману, - сказал Клед угрожающим басом.

Круца стоял за Ленией, оцепенев от ужаса. Он, конечно, намеревался приглядывать за ней, но не при таких обстоятельствах. Она же совсем не хочет помогать ему в святом деле сохранения ее жизни. Да и его собственной, если на то пошло.

- Клед, - начал Круца. - Я не вижу никаких причин беспокоить господина Блейдена. Может быть, ты сумеешь выяснить, не работает ли на него Стефан Дунет?

- Ни единого шанса, - сказал Клед. Сзади него какая-то тварь бросилась на решетку своей клетки, и из ее пасти вырвался истошный рев. По всему помещению разнеслось эхо от звуков столкновения огромного веса животного с металлическими прутьями. Клед развернулся, взял дубинку и двинулся на звук, на все корки распекая беспокойную тварь.

Ления увидела в таком повороте событий свой счастливый шанс. Схватив Круцу за руку, она рванулась от Кледа к противоположной стене помещения, где была невысокая дверь. Она видела свет, сочившийся сквозь щели между дверью и косяком, и подумала, что эта дверь может привести ее к Королю Дна, которого называли Блейденом.

Сидя на корточках на самом верху лестницы, Драккен внимательно вслушивался в разговор, что шел внизу. Он пристроился боком - проход был слишком узок для его здорового корпуса. Сосредоточенно слушая, рыцарь смог расслышать каждое слово кледова приветствия. Он ждал, надеясь, что на этом все закончится. Но когда зверь зарычал и попытался вырваться из клетки, Белый Волк почуял опасность и начал спускаться вниз, стараясь быть как можно проворнее и бесшумнее в одно и то же время.

Ления потянула за дверную ручку, но та не открывалась. На лбу Круцы выступили первые капли пота, и отнюдь не от жары. Он уже понимал, что обратного пути нет. Он отодвинул Лению в сторону и взялся за ручку сам. Он дернул дверь на себя, а потом, сознавая крушение всех своих планов и надежд, в состоянии, как никогда близком к панике, навалился на дверь плечом.

Она распахнулась, и Круца тяжело ввалился за порог, увлекая за собой Лению. Как только дверь открылась, раздались сотни возбужденных голосов, наполненных ожиданием, приветствовавших пару. За этим последовало внезапное молчание, которое нарушали только единичные медленные хлопки разочарования. Ления вскочила на ноги и принялась отряхивать с юбки опилки. Круца, все еще стоявший на полу на четвереньках, поднял голову, оглядывая мир так, как собака нюхает воздух. Он был совсем не готов к тому, что увидел.

Клед ударил дубинкой напоследок по клетке запуганной твари и пошел к выходу, чтобы выставить вон Круцу и его настырную потаскушку. Но они пропали, а дверь на арену была открыта. Он захлопнул ее, чтобы звери случаем не вырвались на волю.

Что-то было не так. Зрители наверху молчали, потом начали хлопать медленно, в странном ритме, которого гном не слышал ни разу за все годы своей работы в "Западне". Клед выпустил дубинку из рук, снял куртку с крюка и втиснул свои могучие плечи в ее рукава, взбегая по винтовой лестнице на тренерскую трибуну

Драккен стоял внизу лестницы, всматриваясь в полумрак подвала. Он ничего не видел, но слышал стук по решетке и смутный ропот толпы. Потом хлопки. Потом - громовые приветствия.

Стоя на коленях в опилках, Круца глядел на оскаленную морду здоровой собаки. Грудь у нее была размером с добрый бочонок, голова квадратная, глазки крохотные и мерцающие, а нрав, похоже, отвратительный. С белых клыков бультерьера капала слюна, а рваная рана на боку источала желтую жидкость. Круца едва успел сделать короткий, испуганный вздох, а уже вскочил на ноги и перепрыгнул собаку, чем сорвал овации ошеломленной публики.

Когда Круца уже поднялся и прыгнул, Ления впервые осмотрела свое новое окружение. За Круцей в центре огороженной арены стоял высокий толстый столб. К нему был прикован массивный, грязный, воющий бурый зверь. От огромного шипастого ошейника к столбу тянулось несколько футов тяжелой цепи. Огромные лапы, топтавшие засыпанный опилками пол, были скованы между собой, затрудняя передвижение зверя.

Вокруг большого медведя бесновались несколько бультерьеров, и в их маленьких глазках так и светилась жажда действия. Ления развернулась, чтобы убежать из этого зверинца. Но дверь, через которую они вошли, была закрыта.

Стоя на краю тренерской площадки, Клед вложил пальцы в рот и свистнул высоко и пронзительно. Этот звук прорвался сквозь шум, стоявший на арене и вокруг нее, и заставил бультерьеров оглянуться на мгновение. Но только на мгновение.

Клед коротко махнул четырем мускулистым мужикам, которые поднялись со своих мест в неистовствовавшей толпе зрителей по свисту Кледа и теперь пробирались сквозь плотные ряды охочих до зрелищ мидденхеймцев. Твердо ставя ноги на скамьи, они без усилий продвигались через человеческое море. Скоро четыре огромных бугая в кожаных доспехах и с рогатыми шлемами на головах пробрались к стене, огораживавшей арену, и спрыгнули с нее вниз.

- Уберите их оттуда! - крикнул Клед. - Уберите их!

Вокруг уже царил хаос. Толпа просто обезумела от возбуждения. Люди Кледа двинулись вперед.

Один из четырех спрыгнул вниз прямо сзади Лении и Пытался схватить ее. Он, видимо, не ожидал, что маленькая Женщина окажется столь проворна. Она поднырнула под его руку и шмыгнула между ног неповоротливого здоровяка. Повернувшись, чтобы увидеть, куда делась девчонка, он почувствовал острую, жгучую боль в икре. Собака, с которой лицом к лицу столкнулся Круца, упустила свою первую цель и теперь вцепилась в ногу головореза, не желая оставаться без ужина.

Остальные громилы вооружились копьями на случай опасности и начали отгонять псов. Их работа заключалась в том, чтобы как можно скорее прогнать с арены чужаков, пока все представление не превратилось в балаган. Клед обеспокоено наблюдал за всем происходящим со своей площадки.

После чудесного прыжка Круца приземлился в каком-то футе от медведя. Присев на корточки, он протянул руку в успокаивающем жесте в сторону разъяренного зверя. Челюсти огромного медведя были покрыты пеной, он грыз цепи, которые не давали ему добраться до его мучителей долгие месяцы непрерывной пытки. Псы лаяли и крутились вокруг него. В следующий миг к Круце стал приближаться один из головорезов Кледа, разгонявший псов копьем. Это был огромный мужик с татуировками на тех частях тела, которые не закрывали доспехи из черной блестящей кожи. Его изрубленный стальной шлем с рогами сам по себе производил сильное впечатление, но открывавшиеся ниже стальных глазниц тяжелая квадратная челюсть и большой красный рот с заячьей губой были просто ужасающи.

Все еще сидя на корточках, Круца прижался к полу, а потом прыгнул вперед и плечами врезался в голени страшилы-гладиатора. Он едва успел откатиться в сторону, чтобы рухнувшая в опилки туша в черных доспехах не раздавила его. Не дав противнику подняться - отчаяние придает силы - Круца сел тому на грудь, ухватил его шлем за рога и принялся крутить его из стороны в сторону. Туго затянутый кожаный ремешок шлема начал душить гладиатора.

Толпа ответила Круце-душителю взрывом смеха. Одно дело - призовые бои, а вот таких трагикомических сражений люди еще не видели. Сегодня они явно не зря потратили свои деньги.

Клед уронил голову на руки. Дела из просто скверных превращались в ужасные. Завтра на этой работе его уже точно не будет. Он услышал, как чернь встает, аплодирует, топает и приветственно кричит. Клед поднял голову и взглянул на арену.

Перед входом на арену стояла фигура. Клед тряхнул головой и взглянул второй раз. Да, дверной проем заполнял собой неизвестный богатырь, скрывший лицо под маской. Он был гол по пояс и уже блестел от пота. В одной руке у него был огромный молот - тяжелая железная болванка на длинной и крепкой рукоятке В другой - грубая деревянная дубинка, усеянная железными шипами. Это было не оружие, а орудие. Орудие труда. И Клед прекрасно знал, орудием труда какого старого, бестолкового гнома воспользовался этот любитель маскарадов. Этот жуткий гладиатор нагло взял из подвала Кледову собственную дубинку и сейчас начнет портить его представление. Гном чуть не взвыл от досады. Человек стоял без движения, казалось, целый век - так долго, словно хотел, чтобы Клед и другие люди, попавшие в "Западню", навсегда запомнили его кожаные штаны, сапоги до колен, ремни, туго перехватившие могучий торс. Малый был ниже среднего роста, но то, чего ему не хватало в длине, он с лихвой возмещал шириной. На голове у него была простая маска - небольшой чехол с прорезями для глаз.

Мгновение спустя молот взметнулся над головой нового гладиатора - он увидел что-то, что пропустили другие. Все в "Западне" смотрели на него, а он смотрел на медведя.

Шум толпы и непривычно большое количество людей, скачущих по арене, довели медведя до предела. Он бросился всем весом на столб, а потом рванулся в сторону от него, падая на все четыре лапы. От такого напряжения верхнее звено цепи вырвалось из расщепившейся верхушки столба. Медведь освободился.

Псы, прыгавшие вокруг него, были слишком медлительны. Первый был разорван когтями и зубами на две части, второго пса медведь ударом подбросил в воздух - тот шлепнулся в опилки с перебитой спиной и больше не дергался. Медведь победно взревел. Увидев, что судьба им изменила оставшиеся псы бросились врассыпную. Медведь в неистовой ярости тряс головой, разбрызгивая собачью кровь, а потом ринулся на людей - они тоже не были добры к нему. Теперь взревела толпа.

Стоя на месте, гладиатор в маске раскрутил свой молот и отпустил его. Молот рванулся вперед, дважды провернулся в воздухе, повторив петли, которые выделывал им его хозяин, и с отвратительным хрустом врезался в череп медведя. Зверь глухо застонал и рухнул на пол, придавив двух терьеров своей невыносимой массой.

Толпа завыла от восторга, и Круца отпрыгнул от полузадушенного врага, стараясь не вступать в противостояние с очень уж большим количеством противников за один раз.

Отвлеченная шумом толпы, Ления обернулась, чтобы поглядеть на убийцу медведя, когда кто-то обхватил ее сзади. Она оглянулась и увидела громилу с пожеванной ногой, Кровь у него, конечно, шла, но он все еще был вполне силен и боеспособен. Ления барахталась в тисках его объятий и била его ногами. Зрители засмеялись.

Их смеху на смену пришел новый взрыв криков признания, когда загадочный гладиатор с двух рук ударил громилу по защищенной спине, отчего он выпустил Лению и зашатался. Мужик развернулся и вытащил из-за пояса длинный нож. Выпад, попытка режущим движением клинка зацепить грудь гладиатора в маске. Гладиатор ответил вторым взмахом дубинки, после которого головорез остался лежать на полу, а на полу кровь из раны образовывала темное пятно, смешиваясь с опилками.

Клед в ужасе смотрел на безумие, творившееся на арене Двое из его лучших людей выведены из строя мошенником Круцей и таинственным бойцом. И это еще не считая медведя, который был надежным партнером и лучшим номером многих представлений "Западни" более двух лет. Такого нелегко будет найти. Потом Клед услышал, как толпа скандирует: "Маска! Маска!" и улыбнулся. Возможно, он наткнулся на нечто стоящее. В конце концов, может удача улыбнуться гному и в Мидденхейме. Этот гладиатор в маске мог сослужить ему хорошую службу.

Гладиатор подхватил Лению, и толпа засвистела: одни требовали продолжения боя, другие выражали понимание. Ления увидела Круцу и стала пинать гладиатора, который уносил ее с арены.

- Круца! - позвала она своего спутника в паузе между воплями и ругательствами.

- Здесь не место для вас, госпожа! - твердо сказал гладиатор.

- Ублюдок! - ругалась Ления, извиваясь в его руках и колошматя его по груди. - Пусти! Я должна помочь Круце!

К ее удивлению, гладиатор отпустил ее. Оставшиеся на арене собаки выбыли из игры, увидев, что медведь убит - кушать подано! Двое оставшихся громил, которые пытались до этого держать псов на расстоянии от людей своими копьями, теперь направились к Круце. Затаив дыхание, публика следила, как облаченные в кожу боевые машины окружают карманника, пригнув копья к земле, в полной готовности к нападению.

И тут кто-то крикнул: "Убей!". Сразу же этот клич подхватила вся "Западня": сотни ног в едином ритме стучали по полу, сотни голосов сливались в один хор: "Убей! Убей! Убей!"

Круца слегка переставил ноги, чуть согнул их в коленях, готовясь к защите. Первое копье было направлено ему в ноги, но Круца подпрыгнул, и Кледов наемник промазал. Только он приземлился, как второе копье оказалось в опасной близости от его груди; не успей вор резко присесть, так что копье просвистело над самой макушкой, не видать бы Круце больше лилового неба вечернего Мидденхейма. И началась безумная пляска. Копья преследовали парня по всей арене, но он неизменно опережал их. Зрители почти смолкли, и только редкие вздохи нарушали тишину. Три человека сошлись в танце смерти.

Ления прыгнула на спину к ближайшему громиле, почему-то не подумав о том, что этот бой отличается от тех драк, в которых она так же бесстрашно нападала на своих старших братьев. Ей пришлось прыгать только для того, чтобы ухватить этого бугая за плечи - он был выше нее почти на две головы. Проворно подтянувшись, пока обидчик Круцы не успел ее стряхнуть, Ления обхватила своего противника за шею, зажала запястье одной своей руки другой и повисла Всем весом она тянула его назад и вниз, и, хотя некоторое время ее ноги болтались в воздухе, Ления чувствовала, что враг ослабевает и постепенно прогибается. Тогда она приподняла колени на уровень его поясницы и оттолкнулась что было сил. Ления отлетела в сторону, а ее жертва осталась лежать на полу, задыхаясь и кашляя после такого захвата.

Гладиатор в маске осторожно обошел схватку, не выпуская из виду пирующих псов, и поднял молот. Отряхнув с него медвежью шерсть и мозги, он направился к оставшемуся головорезу Кледа. Его первый удар совпал с низким выпадом бойца в кожаном доспехе. Оба промахнулись, но равновесие Маски, казалось, невозможно нарушить. Прошедший мимо цели молот рванулся по уже знакомому кругу, набирая скорость. Этот замах уже не пропал даром. Двурогий шлем слетел с головы бойца и оказался в руках зрителей, которые чуть не выпадали на арену, когда прыгали с вытянутыми руками за уникальным сувениром. Задолго до того, как шлем обрел нового хозяина, старый упал наземь, нелепо вывернув ноги в предсмертной судороге, с зияющей раной в голове.

Клед бесстрастно стоял на своей площадке, подсчитывая свои убытки. Два весьма полезных бойца с непоправимо испорченными доспехами, по крайней мере, пара псов (остальные будут бесполезны еще недели две после сегодняшней обильной трапезы), его любимый медведь. А прибыли? Ладно, Маска покроет все убытки, если его можно будет уговорить драться снова.

Громилы, которых обезвредили Ления и Круца, уже пришли в себя, но не изъявляли желания поквитаться. Толпа подняла шум, способный поднять мертвого. Гладиатор в маске повернулся к Лении и Круце.

- Мы уходим. Сейчас же, - сказал он, перекрикивая

шум.

- Но дверь на арену закрыта… - начала Ления.

- Не надолго.

И гладиатор поднял молот.

Клед мчался вниз по винтовой лестнице в подвал, моля всех богов, чтобы они позволили ему перехватить его новую находку, прежде чем этот таинственный боец растворится в ночи. В его ушах до сих пор стояли громовые аплодисменты и крики "Еще!", "Маска! Маска!"

По пути из подвала гладиатор, по-прежнему не снимавший маску с головы, закинул за плечо какой-то узел и повел растрепанную парочку прочь от их нежданного приключения. Ления заметила, что узел был из какой-то шкуры или меха

Странная троица торопилась уйти подальше от пустынных окрестностей "Западни" по темным и пустынным переулкам. Они остановились на маленькой площадке между задними стенами нескольких высоких зданий. Там даже для троих человек места едва хватало, зато сюда не выходило ни одно окно. Человек в маске склонился над своим меховым узлом и начал распаковывать его. Потом, словно только что вспомнил, он нетерпеливо сорвал с головы мешок. От пота его волосы налипли на лоб.

- Криг! - воскликнула Ления сдавленно - Криг… Но как?… Что?. - От удивления она чуть не забыла, как люди дышат. Пальцы задрожали, тошнота подступила к горлу.

- Ты его знаешь? - спросил Круца. И тут карманник увидел, что полунагой человек вынимает из своего узла. Сперва он было думал задать стрекача, но по глазам своего напарника по арене понял, что лучше ему так не делать.

Снова облачившийся в доспехи и волчью шкуру Белый Волк Криг Драккен провел Лению и Круцу к ближайшей харчевне. Круца не знал, что сказать, поэтому занялся бочонком, вскоре выдав каждому из спутников по кувшину пива, не забыв и себя. Ему не нравилось общаться с такими важными людьми - даже изредка, даже неофициально. Но он не чувствовал себя вправе оставить Лению после того, что они пережили вместе.

- Я мог помочь тебе найти твоего брата, - говорил Драккен со строгостью в голосе. - Почему ты не доверилась мне? Я чуть не опозорил мой Храм, потому что мне пришлось лезть в эту яму, чтобы спасти тебя. Если бы кто-то узнал…

- Извини, - сказала она. Она сама удивлялась, почему ничего не рассказала Кригу. Не потому ли, что уже считала себя слишком обязанной ему? Она не хотела думать об этом

- Теперь его никто не станет искать! - проговорила она опустошенным голосом. - После всего этого…

Ления никогда еще не ощущала такой безнадежности Еще никогда ее усилия не были столь тщетными. Все приметы оказались ложными, все следы остыли, да и в целом игра не стоила свеч. Она сражалась так отважно, как только могла, но в итоге темная махина Мидденхейма взяла над ней верх.

- О, Стефан! - воскликнула девушка. - Что ж тебя понесло-то в это место! Эх, Дохляк, нашел ли ты свою удачу, малыш? - И Ления заплакала. Тихо и безнадежно.

- Что ты сказала? - встрепенулся Круца. - Ты же говорила, что его Стефаном звали.

- Ну, это прозвище у него такое было, детское, Дохляк. - сквозь всхлипы выговорила Ления.

- Дохляк… - повторил Круца еле слышно. - Разрази меня Ульрик! - он вскочил из-за стола так резко, что уронил стул. - Твоим братом был Дохляк?

 

МИТТХЕРБС

 

Проклятие волка

Ночь была сухой и старой. Луны угрюмо висели в лиловом небе, как два очищенных лимона. Мотыльки отчаянно бились в освещенные окна и фонари. Теплая тишина заполняла все огромное пространство Великого Храма Ульрика, растекшись по длинным анфиладам и коридорам. Было уже за полночь, а дневная жара еще не сошла на нет. Камни Храма, днем гораздо более прохладные, чем улицы Мидденхейма, сейчас излучали накопленный жар, стены и колонны храма источали "пот" - тепло ушедшего летнего дня.

Арик, знаменосец Белого Отряда, шел через притвор величественного святилища, преследуемый тенями от двух сотен курящихся свечей. Бисеринки пота усеяли его широкий лоб. Обычаи и законы Храмовников предписывали ему носить на этой службе серо-золотые доспехи и белую волчью шкуру, и обычно он не возражал против такого роскошного наряда, но сейчас ничто не было бы ему так мило, как приказ выйти на дежурство в неуставном виде.

Сторожевая служба. Белый Отряд бодрствовал на часах, охраняя дворец Ульрика до первого света и колоколов, зовущих к заутрене. Арик терпеливо ждал свежего, остужающего тумана, который, как он надеялся, появится перед рассветом и возвестит о близком конце их службы.

У дверей боковой часовни, посвященной павшим сынам Ар-Ульрика, Арик увидел Левенхерца. Высокий воин прислонил молот к косяку и стоял, разглядывая город из незастекленного окна. Услышав приближение Арика, он молниеносно развернулся лицом к возможной опасности и подхватил молот.

- Вольно, брат, - улыбнулся ему Арик.

- Арик… - пробормотал Левенхерц, опуская молот.

- Как ночка?

- Душновато. Понюхай воздух.

Они стояли вдвоем на узком парапете под аркой. Арик без труда различил основные составляющие ночного воздуха. Пот; дым от горящего дерева; смрад гниющих отходов.

- Ах, Мидденхейм, - проговорил Арик.

- Мидденхейм на пике лета, будь проклято его каменное сердце.

Где-то внизу, рядом с Альтмарктом, заходился тревожный набат и поднималось оранжевое зарево. Очередной пожар на высушенных улицах. Только на этой неделе было более десятка пожаров. А за городом сполохи летних молний то и дело расцвечивали мрачный Драквальд оранжевыми цветами огня. Колодцы пересохли, отхожие места извергали невыносимый смрад, драки участились, заразные болезни косили людей, а продавцы гвоздичного масла обогатились из-за этой жары. Настоящее пекло. По любым стандартам это лето было жарким, а для Мидденхейма оно было исключительным.

- Самое жаркое лето за восемьдесят лет, - поделился знаниями Левенхерц.

- Самое жаркое на моей памяти, - ответил ему Арик и как-то значительно замолчал.

- Что? - Левенхерц огляделся вокруг. Арик пожал плечами,

- Я… Ничего.

- В чем дело?

- Вообще-то я ожидал, что ты мне скажешь, в чем дело. При твоей учености и всем прочем… Я думал, ты скажешь мне, что нынешнее лето такое засушливое, потому что это верный знак какой-то беды.

Лицо Левенхерца немного дернулось, словно он услышал насмешку.

- Извини, - сказал Арик, - мне надо продолжать обход.

Он сделал несколько шагов, когда услышал голос Левенхерца.

- Брат Арик?

- Левенхерц?

- Знаешь, ты прав. Лето, подобное такому… это не знак, не знамение, я ни о чем таком не знаю. Но такая жара затмевает разум человеческий. Знаешь, мозги спекаются, разум искажается в этом пекле. До осени мы еще хлебнем неприятностей.

Арик серьезно кивнул и пошел дальше. Левенхерц нравился ему, но, казалось, в мире нет вещи, у которой этот Волк не смог бы найти плохую сторону.

- Тогда сними эту сбрую! - отрезал Моргенштерн Знойная ночь никоим образом не улучшила его манеры, к тому же он обильно потел. Он уже сбросил с себя и шкуру и доспехи и теперь сидел у фонтана в главной капелле, одетый только в посконную рубаху. Моргенштерн прижимался лицом к холодному камню большой чаши с водой. Над ним поднималась ввысь, в темноту огромная статуя Ульрика. Ульрик был величественным и безмолвным.

"И он, бедолага, наверное, потеет", - решил для себя Моргенштерн.

- Но это же против правил! - возмутился Драккен. Он был самым молодым Волком, совсем недавно вступил в ряды Воинства Храма. И так распорядилась судьба, что в караул сегодня он заступил на пару с этим чудовищным - и по размерам и по характеру - ветераном.

- К Ульрику такие правила! - ругнулся Моргенштерн и тут же церемонно кивнул в сторону огромной статуи, выражая неистребимое и глубокое уважение. - Неужели тебе не жарко? Ты что, чудище холоднокровное? Вроде нет, обхаживаешь же ты эту строптивую девчонку из маркграфской свиты! А вдруг она сюда зайдет, а ты еще не раздет как следует? Да ты же сваришься живьем в этой скорлупе!

Драккен решительно тряхнул головой и поправил шкуру на широких плечах, словно бросая вызов жаре.

"Коротышка, крепыш, упрямец, - думал Моргенштерн. - Да, без гномьего наследия тут не обошлось. Парочка прадедов нашего Драккена, небось, и вытесала этот клятый городишко из скалы, не иначе".

Моргенштерн поднялся на ноги, обратив внимание, что Драккен старается не смотреть на старого напарника, и полез рукой в чашу фонтана.

- Ты что делаешь? - зашипел Драккен. Моргенштерн вытащил из святой воды запечатанную бутыль эля.

- Надо охладиться, - сказал запасливый старый вояка, опрокидывая студеное содержимое бутыли себе в глотку. Он живо представил себе, как сейчас давится Драккен от зависти и слюны. И молодой Волк не выдержал, развернулся и чуть не подбежал к Моргенштерну.

- Ульриком заклинаю, дай и мне!

- Что там раздают?

Арик шел по центральному проходу главного зала, и пламя тысяч свечей колыхалось во внезапном движении воздуха от развевавшейся на плечах знаменосца шкуры.

Драккен замер. Раздался всплеск - Моргенштерн разжал толстые пальцы и выпустил бутыль обратно в фонтан.

- Моргенштерн?

Огромный Волк спокойно обернулся, посмотрел на Арика, снова склонился к фонтану, набрал воды в ладони и с шумом и брызгами окропил свое потное лицо.

- Святая вода, Брат Арик, - сказал Моргенштерн, по-собачьи мотая головой, чтобы стряхнуть воду с волос, - это великое дело. В поздний час у стоп Ульрика мне всегда хочется очистить свою душу водой, благословленной Им, и это помогает мне достойно нести службу.

- Неужто?

- О, да! - Моргенштерн еще раз расплескал воду по своей туше. - Я даже удивлен, почему достойнейший из молодых Волков - я имею в виду тебя, Брат Арик, - не знает о таком священном ритуале. А из-за чего еще я бы стал снимать доспехи, находясь на страже? Я смываю с себя грехи! Перед Ульриком. Да, омовение вселяет в тебя новые силы. Ты очищаешься. Полностью.

- Точно, полностью, - поддакнул Драккен Моргенштерн знал, что Криг всего в полувздохе от того, чтобы рассмеяться во всю глотку, поэтому схватил его за шею и сунул лицом в фонтан.

- Вот видишь, Арик, молодой Волчонок тоже натворил дел и теперь смывает с себя свои прегрешения. Он не может спокойно стоять рядом с самим Ульриком, когда его сердце изнывает под грузом греха! Может, и тебе надо пройти ночное омовение?

Арик покачал головой.

- Прости меня, Брат Моргенштерн, что я прервал твой обряд. Я и понятия не имел, что ты столь… благочестив.

- Я Брат из Волков, Арик. Мне больно слышать, что ты думал обо мне как о маловере. Это тебе урок Вы нас, ветеранов, представляете бандой разгильдяев, которые только и думают, что о вине, ба… женщинах и песнях. Так это не верно. - Моргенштерн надежно удерживал под водой голову Драккена, как тот ни бился. - Сколько раз после боя или вахты я выходил на конюшню и хлестал себя солеными розгами, чтобы очистить свою душу страданием во славу Ульрика? Вот и сейчас… А теперь, Арик, скажи мне, когда ты так делал в последний раз?

- Не помню. Прости меня еще раз, - сдался Арик. Он развернулся, намереваясь продолжить обход. - Я смиряюсь перед твоим непреклонным благочестием.

- Не стоит.

- Может, стоит посмотреть, не захлебнулся ли Драккен, очищаясь от грехов, - добавил ухмыляющийся Арик.

- Что? А, точно…

- Ублюдок! Я чуть не потонул! - сказал отпущенный на волю Драккен. По крайней мере, именно это он пытался произнести, одновременно жадно глотая воздух Он лежал на плитах пола рядом с фонтаном, кашлял и задыхался еще минуты две после ухода Арика.

Моргенштерн легонько пнул его сапогом в ребра.

- Видишь, парень, в какие неприятности ты меня чуть не втянул? - Он сунул руку в фонтан и вытащил вторую бутыль.

Мотылек настойчиво бился в светильник. Аншпах подумывал было прихлопнуть его, но рукой он до него не дотягивался, а боевой молот как средство для истребления мотыльков не очень годился. Хотя поставить на такой способ избавления от назойливого насекомого можно. Аншпах только принялся рассчитывать, какие шансы у него и какие - у мотылька, когда появился Арик.

- Как проходит ночь, Брат Аншпах?

- Жарко и паршиво, Брат Арик.

Они стояли на ступенях у входа в капеллу боевых регалий Воинства Храма. За решетчатой дверью виднелись барельефы и фрески, изображавшие Вулкан, разрушение Блитцбейля, Скалу Фаушлаг, множество других образов из длинной истории Мидденхейма.

- Как дела у других? - спросил Аншпах, чтобы задержать Арика хоть на пару минут.

- Ничего интересного. Левенхерц стережет Часовню Павших. Драккен с Моргенштерном дурачатся в главном зале. Каспен с Эйнхольтом дрыхнут в оружейном притворе. Грубер на полном серьезе вышагивает на башне. Спокойная ночь.

Аншпах кивнул и вытащил из-под шкуры фляжку.

- Не освежишься? - предложил он. Арик поразмыслил немного и принял предложение.

- Приятная штука, - сказал он с признательностью, повернулся, сделал шаг, и тут его сапог задел что-то лежавшее на полу и отлетевшее в сторону. Арик отыскал и поднял увесистый металлический предмет.

Навесной замок.

- Давно он тут лежит?

- Кто его знает… - пожал плечами Аншпах, подходя к нему.

Оба разом обернулись к портику капеллы регалий. Железная решетка была открыта.

- О, нет. Покарай меня, Ульрик! - Аншпах рванулся к решетке, Арик мчался за ним. Они распахнули дверь и ворвались внутрь. Арик держал в руке светильник, и бестолковый мотылек все вился вокруг него.

Плита в углу святилища под огромной волчьей шкурой пустовала. Челюсти Ульрика, украшенная серебром реликвия, сделанная из клыков гигантского лесного волка в стародавние времена, величайшее из сокровищ Храма… Челюсти пропали.

Арик и Аншпах в ужасе бросились прочь.

- Вот я влип, - задыхаясь на бегу, выдавил Аншпах.

- Ты? Аншпах, это мы все влипли.

Заутреня. Пришел рассвет, горячий, клеймящий, неумолимый. В особой уединенной комнате раскаленного Храма Ганс внимал Верховному Жрецу Ар-Ульрику. На каждое указание он отвечал просто "Да, Владыка", "Нет, Владыка" или "Несомненно, Владыка".

- Зубы Ульрика, - говорил Верховный Жрец, и его дыхания не хватало, чтобы пересилить стоящую жару. - Из всех наших реликвий эта - наиболее значимая и ценная!

- Да, Владыка, - покорно произнес Ганс.

- Ее надо вернуть.

- Несомненно, Владыка.

Ганс усиленно разглядывал мух и жуков, ползавших по решетке оконца.

- Если мы будем вынуждены признать, что утратили реликвию, весь Мидденхейм падет духом. Горожане набросятся на нас, будут обвинять во всех бедах. Город захлестнет отчаяние. Люди всегда верили в знамения. Особенно в плохие. А это - худшее из возможных.

- Да, Владыка.

- Я могу дать вам два дня отсрочки этих бед.

- Владыка?

- Два дня, чтобы найти и вернуть реликвию в Храм, прежде чем я выйду к народу и навлеку позор и гонения на всех нас - а особенно на Белый Отряд, который проворонил святыню.

- Я понял, Владыка.

- Два дня, Ганс. Не подведи Храм.

Он не подведет. Не подведет. Нет.

Но, хоть убей, он не знал, с чего начать. Направляясь из покоев Верховного Жреца через храмовый сад, в котором стояла легкая дымка от испарявшейся влаги, Ганс проклинал себя последними словами. Что это за Комтур, который не знает, куда вести своих людей? Выбора не было. Он должен… должен… снова положиться на них…

Даже на Моргенштерна. И на Аншпаха.

- Ну, господин Комтур, - сказал Аншпах, который выглядел необычайно серьезным, видимо, благодаря сложившейся ситуации, - я думаю, надо ставить на…

- Тихо! - рявкнул Ганс. В комнате установилось молчание, которое через секунду нарушил стук двери - Ганс ушел заново собираться с мыслями. Оставшиеся Белые Волки посмотрели друг на друга. Арик время от времени тяжело вздыхал. Дорф начал насвистывать, нервно и как всегда фальшиво. Моргенштерн медленно и запоздало снял ноги со стола. Грубер незаметно сидел в дальнем углу. Другие переминались на месте и молчали.

- Да я только… - снова заговорил Аншпах, и снова его перебили.

- Помолчи, а? - попросил его Арик. - Мы его опозорили. Орден опозорили. Храм, город, все, что могли…

- Все действительно так плохо? - тихо спросил Драккен и внезапно пожалел о сказанном.

- Как тебе сказать? Зубы Ульрика были вырезаны из пасти огромного Хольцбекского Белого Волка самим Артуром, благословен будь его добрый дух. Это святыня из святынь. И вот мы, стоя на страже, позволяем кому-то украсть их. - Левенхерц вышел на центр комнаты, рассказывая Драккену историю реликвии. Голос его звучал низко, как погребальный колокол в Храме Морра. - Позор - это самое малое, что обрушится на наши головы.

Аншпах поднялся на ноги.

- Я знаю, что вы думаете. Что это я оплошал. Ну, так тому и быть! Я сторожил реликвии - мне и отвечать!

- Но я был с тобой, когда мы нашли сломанный замок… - начал Арик, но Аншпах шикнул на него.

- Тихо, Арик! Ты ко мне подошел наверняка уже после того, как Челюсти пропали. Это моя вина, Арик. Ну, может, выпил, заснул, ушел куда-нибудь…

- Да, Аншпах, все так и было? - раздался голос Грубера, острый и саркастический.

- Нет, конечно, но кто мне теперь поверит? На деле-то, я думал, что выполняю свои обязанности с особым тщанием.

- Пьян был я, - неожиданно сказал Моргенштерн. Все уставились на него. - Ну, не вдрызг, конечно, выпил слегка, - поправился он. - Ну, из-за меня и Драккен постоянно отвлекался. Так что я тоже виновен…

- Да ладно. Я за Ганса обходил посты - это мой долг. И я видел вас всех. - Арик сделал паузу. - Я видел, как Моргенштерн буянил. Я видел Аншпаха на посту во всеоружии. Я видел Каспена и Эйнхольта, которые на пару храпели в оружейной палате. - Эйнхольт и Каспен дружно уставились в пол. - Я всех видел! Пренебрегающих обязанностями и выполняющих таковые. И тех и других Была спокойная ночь, и все шло как по маслу. Но я все равно должен был ободрить вас духом Ульрика и призвать к бдительности, как и полагается, чтобы ни один из стражей не посмел уклониться от своего долга. А я этого не сделал. Это моя вина.

- Так, - сказал Грубер, выходя на свет и раскуривая трубку. Пожалуй, Арик прав. Это его вина.

- Я был пьян! - взорвался Моргенштерн, и его восклицание прозвучало почти одновременно с возмущенными выкриками Эйнхольта, Аншпаха, Левенхерца:

- Я спал!

- Я задумался!

- Я…

- Хватит! Хватит! - прикрикнул на них Грубер, поднимая руки вверх. - Вина лежит на всех нас… или ни на ком. Мы - единое целое. Отряд подвел Ганса, а не кто-то один. Хватит об этом. Теперь подумайте как следует. Я видел Моргенштерна, пьяного как сапожник - и при этом он замечал крадущегося во тьме гоблина. Аншпах жизнь свою проспо-рит, но его нюх все равно останется лучшим в отряде. Вот так просто он бы вора не пропустил. Левенхерц, самый строгий и бдительный человек - он заметил бы мельчайший намек на то, что замышляется какое-то черное дело. Ни Эйнхольт, ни Каспен тоже не пустили бы чужого в храм, даже спящие. Да они чужака по звуку шагов отличат. Драккен, с его цепким взором и чувством долга… Вы еще не поняли?

- Не поняли чего? - спросил Арик.

- Магия, Арик! Тот, кто украл Челюсти Ульрика, использовал магию! Со всеми нашими недостатками только чудом можно было проскользнуть мимо нас и украсть нашу реликвию. Если бы мы все были трезвыми, бодрыми, бдительными и настороженными… то и тогда Челюсти украли бы! Иди и притащи Ганса. У нас полно работы.

Какими-то странными были эти ощущения… что-то неправильное было в том, что они выходили на улицы Мидденхейма без знакомого веса доспехов и шкуры. Арик постоянно чесал шею, которую натирал ворот легкой льняной накидки, не видевшей света с того дня, когда юноша был допущен в Отряд с прошением о принятии в ряды Храмовников.

Но именно так и надо было действовать, как сказали Аншпах и Моргенштерн. Несмотря на их многочисленные грехи, в определенных вопросах этой парочке можно было доверять. Если Белые Волки хотят начать рыскать по Мидденхейму в поисках Зубов Ульрика, перетряхивая каждую таверну, залезая в кубышку каждого барыги, переворачивая и тщательно осматривая каждый булыжник, они не должны делать это как Волки-Храмовники.

И к середине утра они, умытые, выбритые и не выспавшиеся, вышли на охоту. Если бы кто-то увидел эту дюжину вместе, он сильно удивился бы разнообразию старомодной одежды, которая была на них надета. Большинство этих рубах, плащей и накидок пролежало в сундуках Белого Отряда многие месяцы, а то и годы. Моргенштерн же был вынужден послать Драккена за новым комплектом одежды. С тех пор, как он в последний раз надевал свой старый камзол, он поправился на много фунтов и раздался на много дюймов. От старого имущества у него осталась только шикарная - когда-то - широкополая шляпа, которая придавала его облику таинственность, как думал сам Моргенштерн. На самом деле, в ней он выглядел как большая и вялая лесная поганка, но Арик не стал его расстраивать.

Да они все выглядели странно, непривычно. Грубер в плаще и тунике, которые, хоть и отставали от моды десятка на два лет, все же были не лишены изящества; Шелл в неожиданно богатом бархатном плаще, сохранившем аромат каких-то благовоний; Левенхерц, в посконных портках и кожаной безрукавке напоминавший лесника. Даже те, кто выглядел нормально, казались странными. Арик не привык видеть их такими.

И только Аншпах в прекрасно сидящем камзоле, блестящих туфлях и плаще не отставал от моды и не резал глаза. Все Волки наведывались в мидденхеймские таверны и дома терпимости, но Аншпах время от времени скидывал шкуру и доспехи, облачаясь в приличную городскую одежду. Если Моргенштерн мог кутить до рассвета в "Старом Вояке", не снимая ничего, кроме латных перчаток, то игорные залы, арены и отдельные кабинеты, где проводил свое время Аншпах, требовали от посетителей более утонченного вкуса в одежде.

Они собрались на улице, словно незнакомые друг другу люди, несколько минут не говорили друг другу ни слова, стоя плотной группой под пристальным взором набирающего силу солнца. Воздух еще был чист и относительно прохладен, а небеса поражали своей синевой.

Наконец, к ним присоединился Ганс. Его было почти не узнать в саржевом дублете и шерстяном плаще с капюшоном. Он ничего не сказал. Слова не требовались. Грубер, Аншпах и Моргенштерн убедили Ганса в том, чтобы он передал бразды правления в их руки. Теперь предстоящая работа была поделена между отдельными группами. Ганс подошел к своим людям, они обменялись кивками и отправились пятью отрядами в разные кварталы древнего города.

- Предоставьте говорить мне, - сказал Аншпах Гансу и Арику, когда они подошли к южным дверям "Западни" в Вест-Веге. По ночам, в те несколько раз, когда Арик видел "Западню", этот приземистый каменный барабан театра казался Арику воротами ада: пылающие жаровни, визжащие звуки труб и грохот барабанов, крики, вопли и рев. Рев людей и животных.

При свете дня, в безжалостных лучах летнего солнца, это оказалось весьма убогое, запущенное местечко, заваленное горами мусора. Листки новых и обрывки старых афиш трепыхались на ветру. Между ними известняковые стены были покрыты творчеством не вполне трезвых или не совсем грамотных доморощенных художников и литераторов. Закопченные металлические жаровни угасли. Два работника подметали проход, скидывая всевозможный раздавленный мусор в сточную канаву. Третий разливал воду из уличной водяной колонки по ряду ведер. Все выглядели унылыми и не выспавшимися.

- Было бы куда лучше, если бы мы пришли вечером, - тихо сказал Аншпах, - когда будет представление. Было бы полно людей, они бы прикрыли наше…

- Нет времени, - отрезал Ганс. - А теперь, если хочешь говорить за всех, говори не со мной.

Они вошли через неожиданно холодную тень входного коридора в круглое помещение с высокими стенами, в котором ряды деревянных скамей высились над глубоким каменным колодцем Дно колодца усеивал грязный песок, в него были врыты несколько столбов с цепями для приковывания животных Решетка в стене ямы на уровне арены выводила в подсобные помещения "Западни". В яме очередной работник засыпал свежим песком темные бурые пятна на полу. В воздухе чувствовался только один запах - смесь пота и дыма.

- Мы закрыты, - произнес грубый голос. Троица обернулась на голос. Дюжий гном, раздетый по пояс, что позволяло оценить его внушительные мускулы, наклонился вперед и встал с табурета, на котором сидел, перекусывая хлебом и колбасой.

- Где Блейден? - спросил Аншпах.

- Мы - закрыты! - повторил гном, откусил невероятной величины кусок колбасы и стал жевать, сверля пришельцев взглядом, в котором было мало приязни.

- Клед, - сказал Аншпах, успокаивающе разводя плечи и откидывая голову. - Клед, ты же знаешь меня.

- Ничего я не знаю.

- То, что вы закрыты, ты знаешь, - поправил его Аншпах.

Гном нахмурился. Он поднес ко рту колбасу, потом передумал, потащил к зубам ломоть хлеба, на полдороге остановился, замер в нерешительности. И все это время Клед не сводил глаз с Аншпаха.

- Чего тебе надо? - спросил он, наконец, и добавил: "Мы закрыты", на случай, если кто-то пропустил его слова мимо ушей, а заодно показывая, что, выясняя цель их визита, гном делает огромное одолжение.

- Ты знаешь, что у меня была черная полоса… невезения Блейден был достаточно добр, чтобы ссудить мне немного денег, но настоял, чтобы часть долга я покрыл как можно скорее. И вот я здесь! - расцвел в улыбке Аншпах.

Гном подумал еще минуту, его щеки и губы неприятно бугрились, поскольку его язык преследовал застрявшие между зубов и налипшие на десны куски еды. Потом он махнул им огрызком колбасы.

Аншпах кивком велел Гансу и Арику быстро следовать за ним. Ганс глядел сердито, его лицо было мрачнее ночи

- Надеюсь, у вас двоих есть деньги, - тихо проговорил Аншпах.

- Если это какая-то уловка, из-за которой мне придется оплачивать твои проигрыши… - сказал Ганс приглушенным голосом и оборвал фразу, позволив Аншпаху домыслить картину его будущего.

Они шли чередой зловонных, душных помещений, которые находились под зрительскими местами. Вдоль стен стояли ящики с каким-то хламом, ряды пустых бутылок, ведра, непонятно откуда взявшиеся грязные садовые ножницы. Гном ломился вперед, без помех проходя через низкие двери, в которых каждому Храмовнику приходилось сгибаться в три погибели.

- Блейден владеет этим и еще четырьмя такими же заведениями, - рассказывал Аншпах. - Он заправляет всеми девочками на Альтмаркте. В общем, у него много дел… и связей Он знает многое о судьбе, скажем, "пропавших" вещей. Но с нами он бы говорить не стал без веской причины. А мои неподражаемые девяносто крон очень серьезный повод для встречи

- Девяносто? - Ганс поперхнулся самим этим словом и чуть не налетел на остановившегося гнома.

- Мой дорогой Аншпах, - раздался мягкий голос из Дымного мрака перед Волками. - Что за восхитительный сюрприз

- Посмотри-ка туда, - прошептал Моргенштерн из-под нелепого поля своей шляпы. - Эй! Не так заметно, парень Драккен сделал вид, что рассматривает какую-то диковинку на земле рядом с ногой Эйнхольта.

- Видишь их? У фонтана, притворяются, что не следят за нами? - продолжал Моргенштерн, нарочито уставившись в другую сторону.

- Не… - начал Драккен.

- Я вижу, - сказал Эйнхольт. Ягбальд Эйнхольт был олицетворением спокойствия в Белом Отряде. Был он высок, широк в кости, лыс как колено. Кустистая борода лишь отчасти скрывала вертикальный шрам, что шел через глаз, щеку и горло. Часто людям было очень трудно понять, куда он смотрит, из-за бельма на одном глазу, но оно давно ему не мешало. Вот и теперь, не хуже Моргенштерна знакомый с приемами слежки, Эйнхольт оценивал четверых преследователей у фонтана, хотя сторонний человек поклялся бы, что он разглядывает затейливый флюгер на здании Свечных Купцов.

- Неплохие бойцы. Все четверо. Увязались за нами после "Дерзкой Барышни". - Моргенштерн потянулся, словно ничто в мире для него сейчас не имело значения, кроме полноценного сна Драккен опустился на одно колено, чтобы поправить завязки на сапоге, и посмотрел на фонтан из-под прикрытия просторного плаща Моргенштерна.

- Ты сильно наследил, - сказал Криг, выпрямляясь. - Мы побывали в пяти тавернах, и везде ты подзывал трактирщика, задавая туманные вопросы о чем-то потерянном. Рано или поздно…

- Мы привлекли чей-то интерес, значит, не ошиблись,

- прервал Драккена Эйнхольт.

- Пусть они теперь сделают ход, - сказал Моргенштерн, обнимая спутников за плечи и разворачивая их в направлении другой цели. - Мы сейчас попытаем счастья в "Ленивом Осле" Кстати, уже за полдень перевалило. Там мы сможем и по кружечке пива выпить.

- Вообще-то, - встрял Драккен, - мы сегодня по тавернам шатаемся не для того…

- Мальчик мой, - горько сказал Моргенштерн, - я-то прекрасно помню, зачем мы ходим по Мидденхейму. Подумай, было ли еще такое утро, когда бы я до полудня обошел пять таверн и не выпил ни капли?

И они пошли на запад по округлым булыжникам Писарского проезда, проскакивая между телегами, идущими с рынка. В сотне ярдов сзади них четверо мужчин отошли от фонтана и двинулись следом.

Дом Гильдии аптекарей на Оствальдском Холме отличался нездоровым желтым оттенком своих стен. Это было прогнившее здание, наполовину обшитое деревом Оно отличалось своим почтенным возрастом и пользовалось большим уважением. Это не мешало ему выглядеть так, словно в дерево и камень впитались какие-то таинственные яды, так что дом свело ужасной судорогой Грубер и Левенхерц вошли в спертый воздух приемной залы через никем не охраняемый вход и теперь рассматривали витражные двери многочисленных мастерских и аптек.

- Тебе знакомо это место? - спросил Грубер напарника, морща нос. В сухом воздухе застоялся сильный запах каких-то кислотных испарений

- Я захожу сюда время от времени, - ответил Левенхерц так, будто подобные визиты были столь же естественны для воина, сколь и походы в оружейную мастерскую. Ответ позабавил Грубера, тонкая ухмылка расколола его старое, морщинистое лицо. Высокий темноволосый Левенхерц носил на себе печать таинственности с тех самых пор, как весной получил предписание о переводе в Белый Отряд. Белым Волкам потребовалось время, чтобы привыкнуть к новичку, его обширные знания и мощный интеллект казались лишними для Храмовника, и Левенхерцу многие не доверяли. Но он показал себя, показал с лучшей стороны, показал на поле боя. Его ум сослужил хорошую службу всем Белым Волкам, и теперь они воспринимали все его заумные словеса с легким юмором, но относились к ним серьезно, и никто в Отряде не мог не признать, что Левенхерц - превосходное пополнение. Человек, который может с легкостью рассказать тебе о тысяче самых разных вещей в этом мире и при этом дерется, как матерый волк, когда наступает пора битвы, пришелся ко двору.

- Постой здесь минуту, - сказал Левенхерц, уходя в дальние, теряющиеся во мраке пределы залы. Грубер посмотрел ему вослед и увидел знамя Гильдии, опаленное при неизвестных Груберу обстоятельствах. Тревожное местечко… Грубер скинул плащ, поправил кинжал за поясом и прислонился к стене. Он подумал о других Волках, рыщущих по городу парами и тройками. Арик и их Комтур Ганс последовали за Аншпахом по его счастливым тропам в игорные дома; Шелл, Каспен и Шиффер работают на рынках; Брукнер и Дорф проверяют, что известно их дружкам в Страже и в ополчении; Моргенштерн, Драккен и Эйнхольт шарят по кабакам. Грубер не знал, что тревожит его больше - то, что поведение Аншпаха может вызвать неприятности с подонками преступного мира; то, что Брукнер и Дорф могут выболтать больше, чем узнать; то, что группу Шелла могут заманить в свои цепкие объятья рыночные дельцы, или то, что Моргенштерн отправился по тавернам. Да, именно это. Моргенштерн и таверны. Грубер вздохнул. Он взмолился Ульрику, чтобы у старого Эйнхольта и молодого Драккена достало сил удержать Моргенштерна от чрезмерного утоления жажды.

Что же до них двоих, то Груберу выпал жребий преследовать вора на пару с Левенхерцем по самому горячему следу. Левенхерц предположил, что Зубы Ульрика могли быть похищены для каких-то мистических целей, и в этом пристанище алхимиков он надеялся найти решение проблемы Белого Отряда. Грубер считал свой жребий вполне справедливым - в конце концов, именно он первым предположил, что в этом похищении замешана магия.

Он чувствовал какое-то беспокойство. Грубер не разбирался ни в науке, ни в ученых. Его просто обезоруживали чудаки, готовые целыми днями напролет не выходить на белый свет, зарывшись в своих колбах, фильтрах и зельях. Грубер считал, что от таких занятий до гибельной Тьмы всего один шаг, и шаг этот очень мал. Поэтому науки он сторонился.

Откуда-то вынырнул Левенхерц и поманил напарника к себе. Грубер подошел.

- Ибн аль-Азир примет нас.

- Кто?

- Как кто? - Левенхерц даже растерялся от такого вопроса. - Главный Алхимик. Мы с ним знакомы уже несколько лет. Он из чужих краев, из далекой страны, но то, как он работает, просто чудо. Прояви соответствующее почтение.

- Ладно, - сказал Грубер, - но это может доконать меня. - У Грубера был некоторый, пусть и кратковременный, опыт общения с людьми из дальних стран. Больше всего он был впечатлен их странной кожей, непонятным говором и явным намерением прикончить Грубера.

- Обувь сними, - сказал Левенхерц, останавливая его на пороге узкого прохода.

- Что?

- Это знак уважения. Снимай. - Грубер увидел, что сам Левенхерц уже стоит босиком, тихонько выругался и принялся стягивать сапоги.

Узкая дверь вела на еще более узкую лестницу, которая по кругу уводила посетителей во мрак верхних помещений Гильдейского дома. Поднявшись, они пробрались через стрельчатую арку в длинную просторную комнату под самой крышей Воздух здесь казался золотым. Солнечный свет тяжело, густо, словно мед, стекал вниз сквозь световые отдушины в крыше и, казалось, застывал в переплетениях шелков и сетей. Комната была застелена искусно вышитыми коврами, поражавшими воображение оттенками Цвета и тонкостью работы. Вычурные светильники и украшенные самоцветами курильницы, стопки книг, свитки, сундуки и гобелены, карты и скелеты - птицы, животные, какие-то человекоподобные твари… Синее пламя вздымалось от горелок к монументальным стеклянным сосудам, в которых бурлили, шипели и булькали жидкости ярких цветов, испаряясь маслянистым туманом. Звонил колокол. Пахло чем-то приторно сладким. Грубер еле мог дышать - воздух был слишком спертым. На несколько мгновений его чувства были полностью заглушены запахом благовоний и ладана.

На круглом столике, инкрустированном слоновой костью, лежала марионетка, пестрая фигурка человечка с суставами из драгоценных камней, в шутовских панталонах и колпаке с бубенцами. Марионетка валялась со спутанными нитями в изломанной позе. Чем-то она напоминала Груберу те, другие фигуры, которых он столько повидал на полях сражений. "Да, именно так мы все и выглядим, когда наши нити рвутся", - подумал он. Мертвые глаза куклы смотрели на него с белого фарфорового лица. Грубер отвел взгляд, невесело улыбаясь про себя. Шестидесятилетний ветеран боится куклы!

Во мраке он заметил движение. Из мрака, раздвинув висящие занавеси, к ним навстречу вышла маленькая фигурка. Великий алхимик оказался коротышкой. Он был одет в синий халат с расшитыми воротом и рукавами. На его восковом, болезненном лице разверзались бездны темных глаз, которые рассматривали посетителей с высоты немалого возраста. Возраста или…

- Мой старый друг, Сердце Льва! - произнес старик. Его речь действительно отличалась сильным акцентом, но была весьма мелодичной.

- Мастер аль-Азир! - склонился в поклоне Левенхерц.

- Как расположены к вам звезды?

Маленький человечек сложил ладони. Темные, с длинными ногтями, они торчали из рукавов халата как лезвия какого-то механического оружия. Грубер никогда не видел так много колец: спирали, печати, петли…

- Мои звезды странствуют со мной, а я следую за ними. Пока в моем доме все благополучно, и он радует меня дарами небес.

- Чему я искренне рад, - сказал Левенхерц и бросил взгляд на Грубера.

- А? О… я тоже рад, господин.

- Твой друг? - спросил аль-Азир, обнажая белые зубы, наклоняя голову и делая рукой круговое движение в сторону Грубера.

"Он движется, как марионетка, - подумал Грубер, - как проклятая марионетка на нитях, со всем изяществом и набором движений, на которые способен умелый кукловод".

- Это мой достойный товарищ, Грубер, - сказал Левенхерц. - Что вы доверите мне, должен получить и он. Мы - братья-Волки. - Аль-Азир кивнул.

- Угощение? - спросил старик.

Нет, поправил себя Грубер. Это не вопрос, не предложение. По крайней мере, не предложение, от которого можно отказаться. Аль-Азир произвел какой-то отрывистый шипящий звук сквозь зубы, и из-за сетей появился огромный человек. Был он лыс, чрезвычайно мускулист и почти гол, если не считать набедренной повязки. В ничего не выражавших глазах стоял туман, а в руках он держал старинный поднос, на котором стояли три миниатюрных серебряных чашечки, серебряный кувшин с носиком и чаша с бурыми кристаллами разной величины. Среди них лежали небольшие щипцы.

Громадный слуга поставил поднос на стол и ушел, прихватив куклу. Аль-Азир указал гостям на атласные подушки вокруг столика, аккуратно разлил по чашечкам черную жидкость, от которой шел пар, и отставил кувшин. Каждое движение он делал медленно и плавно.

Грубер смотрел на Левенхерца, ожидая хоть какого-то намека. Левенхерц взял ближайшую к нему чашку - она смотрелась в его ладони как серебряный наперсток - и бросил в нее щипцами несколько кусочков коричневых кристаллов. Потом этими же щипцами он размешал густую жидкость, пробормотал что-то себе под нос и кивнул, прежде чем выпить.

Левенхерц не скончался в муках, корчах и удушье. Грубер счел это хорошим знаком. Он повторил процесс, подняв чашку и добавив в нее кристаллов. Размешав их, Грубер тихо сказал "Храни меня, Ульрик" и кивнул. Но пить он не собирался. Вдруг он заметил свирепый взгляд Левенхерца и сделал глоток, чтобы успокоить парня.

Грубер отпил, облизал губы и улыбнулся. Проглотить эту жидкость стоило ему самых больших в жизни усилий. На вкус это была смола, горячая смола. С горьким привкусом плесени и сладковатым ароматом разложения.

- Очень славно, - сказал он, наконец, когда уверился, что желудок не воспользуется открытым ртом, дабы вытолкнуть ужасный напиток обратно.

- Что-то беспокоит вас, - сказал аль-Азир.

- Да что вы, все замечательно… - начал Грубер и заткнулся, поняв, что алхимик уже перешел к делам.

- Что-то пропало, - мягко и напевно продолжал аль-Азир. - Что-то драгоценное. Вот именно! Дорогое и ценное.

- Вы знаете об этом, господин?

- Звезды говорят мне, Сердце Льва. В правящем доме Ксеркса боль, а Тиамут и Дариос, Сыны Утра, направили друг на друга кривые клинки. Да! Это видно, и это написано на воде.

- Ваша ученость поражает меня, как всегда, господин. Небеса изменяются, и вы читаете их знаки. Расскажите мне, что вы знаете.

- Я ничего не знаю и знаю все, - ответил аль-Азир, опустив голову и медленно потягивая напиток.

"Так говори короче, - мысленно ругнулся Грубер. - Хватит уже всей этой звездной мишуры!"

- Что было взято, Сердце Льва? - мягко спросил аль-Азир, и Левенхерц уже готов был сказать ему, когда встрял Грубер.

- А почему… - тут он увидел, как гневно вскинулся Левенхерц, и поднял руку, успокаивая его. - Простите мне мою прямоту, господин аль-Азир, но это очень щепетильное дело. Мы были бы признательны, если бы вы рассказали нам, что вы знаете, прежде чем мы полностью раскроем свои тайны.

Он посмотрел на Левенхерца и удостоился сдержанного кивка в знак одобрения.

- За эту помощь, - продолжил Грубер, - мой Владыка Ульрик наверняка ниспошлет вам свое благоволение. Я уверен, где-то на вашем небосводе сияет и его свет.

- Я тоже уверен в этом, - ответил аль-Азир с белоснежной улыбкой. - Где-то сияет.

- Мой друг совершенно серьезен, господин аль-Азир, - сказал Левенхерц. - Можете вы сказать нам, что вам известно?

Аль-Азир поставил чашку на стол и сложил руки так, что они исчезли в рукавах халата. Он воззрился на вычурный рисунок на крышке стола.

- Челюсти Волка, как говорят звезды.

Грубер почувствовал, как против воли сжимаются зубы. Он наклонился вперед, стараясь не упустить ни единого слова из того, что говорил старик.

- Челюсти Волка, драгоценные челюсти из сияющей кости. Они обладают огромной ценностью и были похищены.

- Кем? Для чего? - спросил Левенхерц.

- Тьмой, Сердце Льва. Коварной тьмой. И их не вернуть. О! Я вижу горе, грозящее этому Городу-на-Горе! Боль! Мор! О! Я вижу печаль, и скорбь, и плач!

- Не вернуть? - голос Левенхерца внезапно показался необычайно ломким. - Почему? Господин, о какой тьме вы говорите?

- О ночи. Но не о той ночи звезд, которая позволяет читать и узнавать мир. Я говорю о беззвездной ночи. Она придет, и тогда Челюсти Волка выгрызут из Города-на-Горе, что зовется Мидденхеймом, его сердце.

Грубер взглянул на Левенхерца - тот, казалось, собрался уходить, будто уже услышал все, что хотел. - Что нам делать? - прямо спросил Грубер.

- Хватит, - сказал Левенхерц, - господин аль-Азир сказал свое слово. Нам надо идти.

- Никуда я не пойду! - огрызнулся Грубер, стряхивая руку Левенхерца с плеча. - Господин аль-Азир, если вы узнали то, что рассказали нам, вы должны знать больше! Умоляю вас, не останавливайтесь! Что мы можем сделать?

- Грубер, достаточно!

- Нет! Сядь, Левенхерц! Немедленно!

Аль-Азир глазами показал Левенхерцу на подушки, и тот уселся снова.

- Все именно так, как я и сказал. Челюсти не вернуть. Они потеряны для вас навсегда.

Грубер перегнулся через столик к лицу аль-Азира.

- Извините меня, господин, но я - Белый Волк из Белого Отряда, избранник Ульрика. Я знаю, когда битва проиграна, а когда выиграна, но за свое дело я всегда сражаюсь до последнего. Челюсти Ульрика могут быть утрачены нами, они могут никогда не вернуться к Волкам, но я буду бороться… бороться, я сказал! Когда умирает надежда на победу, Волки живут и дерутся до смертного конца! Так скажите мне напоследок: кто тот враг, который победит меня? Как мне узнать его?

Огромный слуга неслышно возник из-за занавеси, встав рядом с хозяином. В его руках был кривой, расширяющийся к концу меч, размером чуть не с Грубера.

Грубер не сдавал позиций. Он положил ладонь на яблоко клинка, заткнутого за пояс, и ни на дюйм не отодвинулся от лица старого крохотного алхимика.

- Скажите мне! Это может и не принести мне добра, как вы можете счесть, но все равно - скажите мне!

Аль-Азир махнул рукой, и слуга с жутким мечом отправился восвояси.

- Волк Грубер, мне жаль тебя. Но я восхищен твоим

символа. Слушай же. Ищи Черную Дверь. Ищи к северу от семи колоколов. Ищи потерянный дым.

Грубер так и рухнул на подушки - это было не совсем то, чего он ожидал. Он чувствовал некоторое оцепенение.

- Ищи…

- Ты слышал его. - сказал Левенхерц, уже стоявший в дверях. Грубер посмотрел в глаза аль-Азира, и их взгляды в первый раз встретились. Старого Волка поразили чистота и задор, которыми светились карие глаза, полускрытые болезненно-желтыми веками. Не раздумывая, Грубер протянул руку и слегка стиснул сухую ладонь старика искренним солдатским рукопожатием.

- Если вы помогли мне, благодарю, - сказал Грубер и вызвал улыбку на губах старого мудреца. Искреннюю улыбку.

- Ты не можешь победить, Грубер. Но постарайся достойно проиграть. И вот еще что: с тобой было интересно поговорить.

Стоя во дворе и натягивая сапоги, Грубер ухмылялся. Левенхерц же, напротив, был хмур и слегка раздосадован.

- Что ты там устроил, а? Ты себя кем вообразил? Есть же обычаи, традиции, ритуалы!

- А, помолчи. Я ему понравился… Сердце Льва.

- Я думал, ты ему кинжал к горлу приставишь, если он не разговорится.

- И я думал, - озорно сказал Грубер, направляясь к воротам. - Но знаешь что? Думается мне, я ему нравлюсь больше, чем ты. Ты так долго крутишься вокруг него со всеми твоими "да, господин - нет, господин", а тут я, простой, невежественный Волк, прихожу к нему, и он говорит мне, что к чему.

- Может, и так… но что у нас есть?

- Наводка, Левенхерц. Ты, вообще, слушал или эту гадость пил? Господин аль-Азир дал нам указание, где искать нашего врага.

- Но он же сказал, что мы проиграем в любом…

Блейден был невысоким, худощавым человеком, немногим выше Кледа, но в отличие от него худ, как щепка. Блейден носил безупречно выглядевший шелковый дублет и диковинные перчатки черной кожи. Он уселся на мягком кресле, напоминавшем трон, которое к тому же стояло на каких-то ящиках. Благодаря этой уловке Блейден мог смотреть на посетителей сверху вниз, но Арик подумал, что это только привлекает излишнее внимание к его тщедушному телосложению. Он не мог сдержать улыбку, увидев, что и конторский стол Блейдена также водружен на ящики, чтобы хозяин мог доставать до него с высокого кресла.

Маленький человечек взял кошель с монетами, переданный ему Гансом. Арик видел, как холодны были глаза Комтура, когда он отдавал сумку. "За это он может и прикончить Аншпаха", - подумал Арик. - Блейден ослабил завязки на кошеле и как-то робко заглянул внутрь, словно ребенок, рассматривающий сладости. На его искаженном, сморщенном лице расцвела довольная улыбка. "Ему, пожалуй, восемьдесят, если судить по седым волосам и восковой коже, - подумал Арик, - и выглядит он как последний конюх. И этот человек тот самый Король Дна, который заправляет преступным сообществом восточного Мидденхейма?"

Блейден принялся подсчитывать деньги, перекладывая монеты из кошеля на свой стол. Его проворные пальцы, скрытые под кожей перчаток, складывали монеты в аккуратные стопки по десятку в каждой, выстраивали стопки в ряд, и каждая из них тщательно выравнивалась. Это заняло три минуты, три безмолвные минуты, во время которых Волки слышали только легкое звяканье монет, громкое чавканье Кледа, приканчивавшего колбасу, и чирканье здорового ржавого ножа по притолоке двери - гном делал одному ему понятные метки.

- Сорок семь крон, - лучезарно улыбнулся Блейден, глядя на Волков из-за золотой колоннады и отдавая Гансу опустошенную сумку. Комтур молча принял ее.

- Первая выплата по моим долгам. Я надеюсь, удовлетворительная? - спросил Аншпах.

- Вполне удовлетворительная, - ответил Блейден. Он вытянул из-под стола расчетную книгу, переплетенную в красную кожу, осторожно открыл ее и аккуратно что-то записал чернилами. Потом его взгляд вернулся к трем рослым воинам, стоявшим перед ним. - Меня впечатляет братская преданность рыцарей-Храмовников, - говорил Блейден, и его голос тек, как патока. - Это же надо: заплатить долг за товарища!

- Волки всегда стоят друг за друга, - ответил Ганс без какой-либо иронии в голосе. Без эмоций вообще.

"Мы и сегодня ночью будем стоять, - подумал Арик, - и смотреть, как Ганс насмерть запорет Аншпаха на конюшне". Ему очень хотелось улыбнуться, но Арик мужественно сопротивлялся подобному неуместному проявлению чувств и даже прикусил щеку. Это помогло от излишнего веселья.

- Что-нибудь еще? - спросил Блейден. - Я немного занят. И мы закрыты, о чем вас наверняка известил Клед.

- Сведения, - сказал Ганс. Слово упало твердо и грузно, как осколок Фаушлага. - Аншпах говорил, что вам известны некоторые вещи. Об обороте… товаров в городе.

Блейден поднял брови и с деланным удивлением уставился на Аншпаха.

- Он так сказал? Удивляюсь тебе, Аншпах. Ты ведь знаешь, что происходит с длинными языками.

- Усыхают и отваливаются, - зловеще напомнил забывчивому клиенту Клед. Блейден засмеялся.

- Как зовут тебя, друг Аншпаха?

- Ганс.

- Комтур Белого Отряда! Что ж, мне оказана немалая честь! - Блейден хохотнул еще раз. - Я и понятия не имел, что нахожусь в присутствии такой персоны! Комтур Ганс…, ну-ну. Вы ведь обычно обходите мои заведения стороной. С чего бы?

- В отличие от Аншпаха, я не вижу смысла рисковать или видеть смерть, когда я на отдыхе. В моей ежедневной службе полным-полно такого рода развлечений.

- И то, что вы стоите передо мной живым, предполагает, что смерть, о которой вы говорили, вы же сами и сеете. Ну-ну, Комтур Ганс. Ваши слова так похожи на угрозу, как ни одни, которые я слышал за последние годы.

- Вы можете услышать и нечто большее, - сказал Ганс.

"Ульрик Всемогущий, да он же его провоцирует!" - подумал Арик. Неожиданно он захотел посмотреть, где находится гном с его ржавым тесаком. Клед по-прежнему стоял сзади них. Арик думал, стоит ли рискнуть и положить руку на рукоять кинжала за поясом или это движение только даст гному необходимый повод для действий. Арик сглотнул. "Осторожнее, Комтур!"

Блейден все еще улыбался.

- У сведений есть своя цена, Комтур Ганс. Все, что вы пока сделали - это уменьшили счет, выставленный Аншпаху. Но я не видел сегодня ничего, что могло бы меня заставить добровольно делиться тем, что я знаю.

- И что могло бы? - спросил Ганс.

- Полное покрытие долгов Аншпаха настроит меня, возможно, на более мирный лад. С учетом процентов.

- Но я отдал вам все мои… Блейден сжал губы и потряс головой.

- Монеты - это только монеты. Если их нет, есть другие способы расплатиться за долги. Услуга, например. Я бы очень высоко оценил возможность просить Комтура Храмового Отряда об ответной услуге. Когда она мне понадобится. Сочтем это расплатой за доверие, если хотите.

Арик видел, как напряглись плечи Ганса. Аншпах выглядел обеспокоенным. Арик знал, что Ганс ни в косм случае не должен запятнать себя, дав слово чести этой скотине Блейдену. Дело оборачивалось скверно.

Но на карте стояла еще и честь Храма. Честь всех Волков в целом. Арик внезапно понял в глубине души, что Ганс, в отчаянии от навалившейся на него беды, будет готов принять предложение, переступить через себя и остаться связанным словом чести, данным этому подонку, если это поможет в их поисках.

Ганс уже был готов заговорить, когда Арик вырвался вперед и бросил на стол свой кошелек. Блейден посмотрел на звякнувший мешочек как на птичий помет.

- Мои монеты. Пятьдесят восемь крон. Пересчитайте. Это, с монетами Комтура, покрывает долги Аншпаха… с учетом процентов.

Блейден втянул воздух сквозь зубы.

- Как я уже говорил, я впечатлен братской преданностью рыцарей-Храмовников. Спрашивайте. Аншпах прочистил глотку.

- Не поступало ли что-либо… особо ценное в теневую торговлю сегодня поутру? Что-либо, за что могли запросить немыслимую цену?

Блейден постучал по зубам кончиками пальцев.

- Волки потеряли… что-то такое?

- Отвечайте! - прошипел Ганс.

- Нет. Ничего. Слово чести, как бы вы ее ни оценили.

Повисла долгая тишина. Несмотря на все попытки, они не получили ничего! Арик почувствовал острое желание ударить этого старика. Подлец отлично знал, за какие нити тянуть, чтобы получить дополнительную выгоду.

- Выпустите меня отсюда! - выдохнул Ганс и повернулся к выходу. Клед отошел с дороги и встретил Ганса таким жестом "после вас, сударь", какому бы позавидовал любой придворный.

- Не покидайте меня в таком раздражении, Комтур Ганс, - неожиданно произнес Блейден. - Я, несомненно, злодей, я, безусловно, нечист на руку, но я все-таки деловой человек. Я понимаю механизмы торговли, и я знаю, когда покупатель чувствует, что не зря вложил свои деньги. Послушайте меня еще две минуты…

Ганс обернулся.

- Я не знаю, что вы, Волки, потеряли, и это не особенно Меня интересует. Если это попадет в мои руки, я установлю на это справедливую цену, и вы будете первыми, кому я предложу это приобрести. А все, что я пока могу вам предложить, это сообщение, что вы… не одиноки.

- Что вы имеете в виду?

- Прошлой ночью многие достойные учреждения этого города лишились неких ценных вещей. Не вы первыми пришли ко мне сегодня задавать вопросы. И не последними, я ручаюсь. Всем известны навыки Блейдена в обращении с ценностями. Об этом поговаривают и на улицах.

- И? - сказал Аншпах.

- Ваши деньги не будут потрачены зря, если это будет вам полезно. Вчера ночью Купеческая Гильдия лишилась золотых весов, которые стояли в их главной зале. Они были символом их деятельности. Вчера ночью некий важный символ был изъят из штаб-квартиры ордена Рыцарей-Пантер. Прошлой ночью церемониальная заздравная чаша городского Ополчения исчезла при невыясненных обстоятельствах. Прошлой ночью из закрытого кабинета в Гильдии Алхимиков пропал Перегонный Куб Распятия. Той же ночью Храм Шаллайи утратил Безупречную Вуаль. Картина ясна? Это стоит ваших затрат9 Это только те, о которых я знаю, но можете заключать пари на то, что есть и другие. Прошлой ночью кто-то систематически обобрал все важнейшие организации этого города, похитив наиболее почитаемые святыни.

Ганс глубоко вздохнул. Все было куда хуже, чем он предполагал.

- Я не знаю, что происходит в Мидденхейме, - сказал Блейден с сожалением в голосе. - Это не всплеск преступности. Это заговор.

Ганс знаком приказал Арику и Аншпаху следовать за ним. В дверном проеме он остановился. И повернулся.

- Я благодарен вам, Блейден. Как бы вы это ни оценили.

- Это неоценимо, Комтур Ганс. И я попрошу вас об услуге.

- О какой? - спросил Ганс после паузы.

- Когда вы выясните, что здесь творится, расскажите мне. Если честно, все это весьма беспокоит меня.

Из "Ленивого Осла" они вышли через черный ход и остановились в темном переулке, поджидая Моргенштерна, вздумавшего слегка окропить стену таверны.

- Ты же говорил, что по одной кружке, - отметил Драккен.

- Хорошо, что сумели остановить его после трех: радуйся и этому, - устало сказал Эйнхольт

- И еще кое-что! - с триумфом произнес Моргенштерн, поправляя одежду. - Я говорил вам, что в этом городе не происходит ничего такого, о чем первыми не узнали бы владельцы таверн и постоялых дворов!

Драккен недоуменно нахмурился и посмотрел на Эйнхольта. Вроде бы они сидели в одной и той же таверне и все участвовали в одном разговоре. Что же они упустили?

- Какое "кое-что" ты обнаружил? - спросил Эйнхольт.

- А вы не видели, как тоскливо и скучно там было? Вы не видели, чего не хватало?

- Знаешь, я не такой уж знаток таверн Мидденхейма, - сказал Эйнхольт.

- Представь себе, что мы этого не заметили, и расскажи нам все, пока мы не умерли от старости, - добавил Драккен.

- Кубок Радости! Кубок Радости! Это же очевидно!

Тут же в Моргенштерна вонзилось два взгляда, полных непонимания. Терпеливо, словно он объяснял это детям, Моргенштерн начал обстоятельный рассказ.

- Кубок Радости - талисман Гильдии Виночерпиев. Каждый год таверны соревнуются между собой за эту награду, и победившее заведение выставляет его на почетном месте над баром. Это знак, который говорит людям, какая пивная в городе самая лучшая. Так вот, "Ленивый Осел" выиграл кубок на прошлом Миттерфруле, и где он теперь? Вот то-то! Под сукном, которое закрывает нишу над баром? Явно нет! Он тоже пропал!

- Подожди, не торопись, - сказал Эйнхольт. - Ты полагаешь, что потеря Зубов Ульрика сравнима с кражей какои-то луженой кружки, которой поклоняются твои дружки-выпивохи?

- У каждого из нас свои сокровища, - сказал Моргенштерн. Он готов был распространяться на эту тему дальше, но тут в переулке появилось еще четыре длинные тени.

Люди, которые стояли у фонтана. Они приближались к Волкам по двое с каждого конца переулка. Лица были неподвижны и жестоки.

- Время повеселиться, - сказал Моргенштерн. И бросился в атаку.

Его огромное тело снесло двоих парней, шедших с западного конца, отбросив одного в лужу конской мочи, а второго припечатав к стене. Двое других в то же мгновение набросились на Драккена и Эйнхольта.

Драккен чуть присел, встретил нападающего ударом кулака под ребра и тем же движением перебросил его через себя. Эйнхольт сцепился со своим противником, и они пытались повалить друг друга, топчась по мусору и опрокидывая корзины с пустыми бутылками.

Моргенштерн занялся тем, что вдалбливал голову своего оппонента в заплесневелую стену переулка. Казалось, он ищет зазор между кирпичами, куда вошел бы череп бедолаги. К этому времени его второй противник поднялся на ноги, и в его руке блеснула сталь.

Драккен окрикнул Моргенштерна. Благодаря невысокому росту, Криг легко уходил от ударов противника, который уже оправился после полета и теперь наседал на Волка с новыми силами. Криг уклонился от удара, присел под широкой дугой следующего, отпрыгнул от третьего и прижался к стене. Соперник еще раз попытался достать Драккена, но проворный Волк нырнул под руку и со всей силы ударил в подвернувшийся бок. Парень взвыл от боли, схватился рукой за ушибленное место и тут же получил удар в челюсть. Одним меньше.

Эйнхольт резко ударил своего противника коленом в пах, отчего тот немедленно ослабил захват. Ягбальд повалил его на землю, но тот не собирался так просто сдаваться. Ударом ноги он сшиб Эйнхольта с ног. Драка пошла по новой, и теперь два здоровых мужика катались по навоз