– Пол! – крикнула мать.

Ее каблучки исполнили стаккато на полированных ступенях лестницы – и вот она уже появилась в дверях, стройная и стильная, в темно-синем костюме с узкой юбкой и накладными плечами. Чуть разомкнув веки, Пол увидел свою комнату ее глазами: одежда расшвыряна по полу, завалы альбомов и нотных листов, гитара в углу.

Мать покачала головой и вздохнула.

– Пол, вставай, – сказала она. – Немедленно.

– Я заболел, – театрально прохрипел он, натягивая на голову тонкий плед.

Сквозь рыхлое плетение ткани он все равно видел ее укоризненную, руки в бедра, позу. Солнечные лучи подсвечивали ее волосы, только вчера колорированные, искрящиеся рыжим и золотым. Пол слышал, она описывала по телефону Бри новомодную процедуру: пряди волос заворачивают в фольгу и сушат горячим воздухом.

Она как раз готовила соте и говорила вроде бы спокойно, хотя глаза были красными от недавних слез. Отец пропал – три дня ни слуху ни духу. А вчера вечером появился как ни в чем не бывало, и разговор родителей на повышенных тонах несколько часов доносился с первого этажа.

– Ну вот что, – сказала сейчас мать, взглянув на часы. – Держу пари, ты здоровей меня. Мне бы тоже хотелось проспать весь день. Бог свидетель, до чего хотелось бы. Но у меня нет такой возможности, и у тебя тоже. Поэтому вставай и одевайся. Я подброшу тебя до школы.

– Горло прямо горит, – как можно убедительней просипел он.

Мать заколебалась, вздохнула, и он понял, что выиграл.

– Только дома – так уж дома, – предупредила она. – Никаких репетиций с этим вашим квартетом. И еще – слушай меня! – наведи порядок в своем свинарнике. Я серьезно, Пол. У меня и без того хлопот довольно.

– Заметано, – каркающим голосом ответил он. – Все будет в лучшем виде.

– Мне тоже тяжело, поверь, – после паузы произнесла Нора. – Я бы осталась с тобой, но обещала отвезти Бри к врачу.

Он приподнялся на локте, уловив тревожный тон матери.

– Ничего серьезного?

Мать отвела глаза.

– Надеюсь. Просто нужно сделать кое-какие анализы, а она боится. Что естественно. Я обещала поехать с ней еще на прошлой неделе. До истории с отцом.

– Все нормально, – не забывая хрипеть, успокоил ее Пол. – Конечно, поезжай. Я справлюсь. – Он говорил уверенно, но втайне самую капельку надеялся, что она все же останется с ним.

– Я недолго. И сразу домой.

– А где папа?

Она покачала головой:

– Понятия не имею. Не здесь. Впрочем, что тут удивительного?

Пол не ответил, лег обратно и закрыл глаза. Ничего удивительного, подумал он.

Мать легко коснулась ладонью его щеки, но он не пошевелился, и она ушла, оставив на его лице прохладу своих пальцев. Хлопнула входная дверь, из холла донесся голос Бри. За последние несколько лет мать и Бри так сблизились, что и внешне стали очень похожи: Бри тоже коло-рировала волосы и ходила с портфелем. По-прежнему решительная, цельная, рисковая личность, она советовала Полу слушаться своего сердца и подавать документы в Джуллиард. Бри все любили – за бесшабашность, за щедрость души. Она очень помогала Норе с туристической фирмой и не раз на памяти Пола говорила, что они с Норой – силы, дополняющие друг друга. Пол и сам это видел. Бри и его мать существовали, как пункт и контрапункт, одна была невозможна без другой, и обе тянули свою партию. Сейчас их голоса, сплетаясь, пару раз перепорхнули туда и обратно, затем послышался невеселый смех матери, дверь снова хлопнула. Он сел, потянулся. Свобода.

В доме было тихо, лишь негромко тикал счетчик горячей воды. Пол спустился вниз, открыл холодильник и, стоя в его прохладном свете и пальцами таская макароны с сыром из формы для запекания, выискивал взглядом, что бы такое еще съесть. М-да, не густо. В морозилке – лишь полдюжины упаковок мятных пластинок в шоколаде. Он сунул в рот горсть тонких ледяных дисков, запил молоком прямо из пакета. Проглотил еще горсть и, помахивая пакетом, прошел через гостиную – на диване ровной стопкой лежало постельное белье отца – в кабинет.

Девушка была здесь, спала. Пол отправил в рот еще один диск и, смакуя медленно тающий шоколад и мятную начинку, рассматривал незнакомку. Вчера вечером, прислушиваясь из своей комнаты к резким голосам родителей, он переживал из-за их ссоры, но и радовался, что жгучего комка, который вставал в горле при мысли об отце, погибшем, пропавшем навсегда, больше нет. Пол тогда вылез из постели и хотел спуститься, но на площадке замер при виде немыслимой сцены: усталый, грязный, заросший, нечесаный отец в рубашке, когда-то, видимо, белой, в мятых брюках от костюма, заляпанных глиной; мать в персиковом атласном халате и шлепанцах, в воинственной позе скрестившая руки на груди, со злобным прищуром, – и незнакомая девушка в распахнутом большом, не по размеру, черном пальто, замершая в дверях и вцепившаяся пальцами в края рукавов. Ссoрa родителей набирали силу. Девушка подняла глаза к потолку, как бы отстраняясь от скандала, и встретилась взглядом с Полом. Он отметил бледность на растерянном лице, уши на редкость изящной лепки, поразился усталости в вишнево-карих глазах – и едва сдержал порыв сбежать вниз и обнять незнакомку.

– Пропадаешь на целых три дня, – возмущалась мать, – и заявляешься домой в таком… господи, ты только посмотри на себя, Дэвид… жутком виде, и к тому же с беременной девицей. И я должна взять ее в дом, не задавая вопросов?

Девушка поморщилась и отвела глаза. Взгляд Пола невольно скользнул к ее животу. Под пальто ничего не разглядишь, но она, будто защищая, приложила к нему ладонь, и Пол заметил легкую выпуклость под свитером. Он затаился. Ссора продолжалась, кажется, бесконечно. В итоге мать умолкла и, поджав губы, вытащила из шкафа простыню, подушку, одеяло и швырнула вниз, отцу. А тот очень официально взял девушку под локоть и провел в кабинет.

Сейчас она спала на разложенном диване, повернув набок голову и закинув на подушку руку. Пол смотрел, как подрагивают ее веки, медленно поднимается и опускается грудь. Девушка лежала на спине, и живот был заметнее, чем вчера. Плоть Пола отреагировала сразу, и он вздрогнул. С марта он уже шесть раз занимался сексом с Лорен Лобельо. Она давно торчала на репетициях квартета и пялилась на него, не заговаривая: смазливая, стройненькая, хоть и чудила. Как-то раз она дождалась, пока другие участники группы разойдутся, и осталась наедине с Полом в тишине гаража. На бетонном полу танцевали солнечные зайчики. Лорен, конечно, со странностями, но сексуальная, черноглазая, с длинными густыми волосами. Она стояла у стены с инструментами; Пол сидел напротив в старом плетеном кресле, подкручивал струны гитары и гадал, рискнуть ли подойти к ней и поцеловать.

Но Лорен сама прошла через гараж, застыла прямо перед ним – его сердце толкнулось в ребра – и скользнула к нему на колени. Ее юбка задралась, обнажив стройные белые ноги. Про нее так и говорили: Лорен Лобельо даст, если положит на тебя глаз. Пол еще сомневался, что это правда, а между тем – пожалуйста: его руки уже под ее футболкой, и в каждую ладонь легла теплая, мягкая грудь.

Не надо бы этого делать, но тут уж как с падением: если полетел, сам не остановишься. Она по-прежнему околачивалась с ними в гараже, только теперь воздух был заряжен энергией секса, и, когда они оставались одни, Пол бросался к ней и начинал целовать, скользя ладонями вверх по атласной коже ее спины. Девушка на диване вздохнула, пошевелила губами. «Гляди, как бы за решетку не загреметь», – предупреждали насчет Лорен друзья, особенно Дюк Мэдисон, которому в прошлом году пришлось бросить школу и жениться на своей подружке. У него больше не было времени играть на фортепьяно, а если и выдавался случай, бедняга то и дело затравленно косился на часы. «Залетит – и привет, считай, это тебя поимели».

Пол не отводил глаз от спящей девушки: бледное лицо, длинные темные волосы, россыпь веснушек. Кто она такая? Его педантичный отец, предсказуемый как часы, вдруг взял и исчез. На второй день мать позвонила в полицию, но там ее не приняли всерьез, все отпускали пикантные шуточки – до тех пор, пока в гардеробе питтсбургского музея не нашли портфель отца, а в гостинице, где он останавливался, – его чемодан и фотоаппарат. Полиция засуетилась. Отца видели на вернисаже, он спорил с какой-то темноволосой женщиной, как оказалось, художественным критиком. Ее отзыв о выставке – нелицеприятный, надо сказать, – был напечатан в питтсбургской газете.

– Личных тем не касались, заявила копам критикесса.

А вчера вечером в замке вдруг повернулся ключ, и отец вошел в дом вместе с беременной девушкой, с которой, по его словам, только-только познакомился. Он никак не объяснил ее присутствия, лишь коротко бросил, что ей нужна помощь.«Помощь бывает разная, – заметила мать. Она говорила о девушке так, словно та, в своем огромном пальто, не стояла здесь же, в холле. – Можно дать денег или устроить в центр поддержки матерей-одиночек. Но нельзя пропадать несколько дней без единой весточки, а потом явиться домой с незнакомым человеком. Боже мой, Дэвид, ты что, совсем ничего не понимаешь? Мы подняли на ноги полицию! Думали, ты умер!»

«Быть может, я и умер», – сказал отец, и этот странный ответ заставил мать замолчать, а Пола – окаменеть на лестнице.

Сейчас девушка безмятежно спала, ни о чем не тревожась, а внутри нее, в темных водах, плавал и рос ребенок. Пол легонько коснулся ее волос – и уронил руку. Вдруг захотелось прижаться к ней, обнять. Не так, как с Лорен, не ради секса; ему просто хотелось быть рядом, ощущать ее тепло. Хотелось проснуться около нее, провести рукой по выпуклости живота, дотронуться до лица, взять за руку.

Расспросить, что она знает про его отца.

Она вдруг распахнула глаза и секунду смотрела на него невидяще. Затем быстро села, запустила пальцы в волосы. Она спала в его старой синей футболке с надписью «Дикие Коты Кентукки», пару лет назад он в ней бегал. У девушки были длинные, тонкие руки. Пол мельком увидел подмышку с короткими волосками и гладкую выпуклость груди.

– Что смотришь? – Она опустила ноги на пол.

Он помотал головой, не находя слов.

– Ты – Пол, – сказала девушка. – Отец про тебя рассказывал.

– Да? – Пол ненавидел себя за жадное, жалкое любопытство в голосе. – И что именно?

Она пожала плечами, отбросила волосы на спину, встала с дивана.

– Дай вспомнить. Ты упрямый. Отца ненавидишь. И ты – гитарный гений.

Жар бросился Полу в лицо. Ему-то казалось, что отец не замечает его, точнее, замечает лишь то, что не соответствует ожиданиям.

– Как это – я ненавижу? – пробормотал он. – Все ровно наоборот.

Она наклонилась, сложила постельное белье и села с ним в руках, оглядываясь по сторонам.

– Красиво у вас, – произнесла она. – Когда-нибудь и у меня будет такой дом.

Пол едва успел проглотить смешок.

– Ты ж беременная, – сказал он. Перед ним сидел его олицетворенный страх, тот, что терзал его всякий раз, когда он, дрожа, не в силах сопротивляться всепоглощающему желанию, шел через гараж к Лорен Лобельо.

– Точно, беременная. И что? Не мертвая же.

Она говорила с вызовом, но по ее голосу Пол догадался, что она очень боится, совсем как он, когда просыпается среди ночи от сна о Лорен. Теплая, шелковистая, Лорен из сна что-то шептала ему на ухо, и он знал, что не может остановиться, хотя их, совершенно очевидно, несет к катастрофе.

– Pзница невелика, – заявил он.

Она глянула на него так, будто он ее ударил; глаза наполнились слезами.

– Прости, – сказал он. – Ляпнул не подумав.

Она уже всерьез плакала.

– Что ты тут забыла? – рявкнул он, злясь и на ее слезы, и вообще на ее присутствие. – В смысле – кто ты такая, чтобы лезть к моему отцу и к нам в дом?

– Никто! – Слезы вмиг высохли, она ощетинилась. – И я к вам не просилась. Твой отец сам меня потащил.

– Чушь какая-то. С чего вдруг?

Она пожала плечами:

– Понятия не имею. Я жила в старом доме, где он вырос. Он сказал, что мне больше нельзя там оставаться. Дом ведь его, верно? Мне-то крыть нечем. Утром мы пошли в город, он купил билеты на автобус, вот мы и приехали. Чтоб им провалиться, этим автобусам. Тыщу пересадок пришлось сделать.

Она завязала волосы в хвост на затылке, и Пол вновь невольно залюбовался ее изящными ушками. Интересно, отец тоже считает ее симпатичной?

– В каком еще старом доме? – переспросил Пол хмуро, ощутив странный укол в груди.

– Говорю же, где он вырос. Я там последнее время жила. Больше некуда было податься. – Она опустила глаза.

Пол съежился от какого-то неясного чувства. Зависти? К тому, что этот заморыш с ушками побывал в дорогом для его отца месте, которое Пол никогда не видел? Как-нибудь с тобой съездим, обещал отец, но годы шли, а он больше не заговаривал об этом. Между тем Пол не мог забыть, как отец сидел посреди своей разгромленной фотолаборатории и осторожно, одну за другой, собирал фотографии. Это моя мать, Пол, твоя бабушка. У нее была трудная жизнь. И у меня была сестра, ты не знал? Ее звали Джун. Она хорошо пела, любила музыку, как ты. Пол до сих пор помнил запах отца в то утро – аромат свежести и одеколона; он уже собрался в больницу и все-таки сидел на полу в темной комнате и разговаривал с сыном, в кои веки забыв о работе. И делился с Полом самым личным.

– Мой отец – врач, – сообщил Пол. – Он любит помогать людям.

Девушка кивнула, и взгляд ее исполнился… жалостью к нему, внезапно осознал Пол. Раскаленные иглы гнева пронзили его до самых кончиков пальцев.

– В чем дело? – процедил он. Она покачала головой:

– Ни в чем. Ты прав. Мне нужна была помощь. И он помог.

Прядь волос, темная с рыжиной, выбилась из хвоста и упала ей на лицо. Пол вспомнил, какие мягкие у нее волосы, как он трогал их, пока она спала, такая безмятежная и теплая, и с трудом подавил желание протянуть руку и убрать прядь ей за ухо.

– У отца была сестра!

Полу почудился тихий ровный голос отца, рассказывающего семейную историю. Может, все она врет, эта беременная девчонка, про встречу с его отцом в старом доме?

– Знаю. Джун. Она похоронена на склоне горы рядом с домом. Там мы тоже были.

Иглы гнева проникли глубже, Пол часто, прерывисто задышал. Почему его злит, что она это знает? Какая ему разница? И все же он кривился, представляя, как она вслед за его отцом поднимается на какую-то гору, к месту, которого он в жизни не видел.

– Ну и что? – выпалил он. – Ну и что, что вы там были, что с того?!

Она хотела ответить, но передумала, повернулась и направилась к кухне. Длинный хвост при каждом шаге бился о спину. У нее были прямые, изящные плечи, и она шла медленно, с осторожной грацией танцовщицы.

– Подожди! – крикнул Пол, но, когда она оглянулась, он не знал, что сказать.

– Мне нужно было где-то остановиться, – тихо произнесла она. – Больше тебе обо мне знать нечего, Пол.

Он проводил ее взглядом. Она исчезла в кухне. Он слышал, как открылась и закрылась дверца холодильника. Пол отправился наверх и достал из нижнего ящика стола папку с фотографиями, которые хранил после того памятного разговора с отцом.

Сунув папку под мышку, он прихватил гитару и вышел на крыльцо, без рубашки, босой. Сел на качели и начал играть, поглядывая на девушку, бродившую по дому: из кухни в гостиную, оттуда в столовую. Она съела йогурт и долго стояла перед книжными полками матери, пока наконец не вытащила какой-то роман и не устроилась с книжкой на диване.

Музыка успокаивала Пола как ничто другое. Он попадал в иную реальность, где его руки двигались сами собой, зная, какой струны коснуться. Прозвучала последняя нота, и Пол замер с закрытыми глазами, позволив мелодии раствориться в воздухе.

Никогда больше. Ни этой музыки, ни этого момента, никогда, никогда не будет.

– Ух ты!

Он открыл глаза. Девушка стояла, прислонившись к дверному косяку. Она вышла на крыльцо со стаканом воды и села.

– Твой отец прав, – протянула она. – Потрясающе!

– Спасибо. – Он опустил голову, скрывая довольную улыбку, и взял аккорд. Музыка освобождала его, гнев исчез. – А ты как? Играешь?

– Нет. Хотя училась на пианино.

– У нас есть пианино, – Пол кивнул на дверь, – пойдем.

Она улыбнулась, но улыбка не затронула глаз.

– Я не в настроении. И потом, ты действительно очень-очень хорошо играешь. Как настоящий профессионал. Мне было бы стыдно при тебе барабанить «К Элизе» или что-нибудь в том же духе.

Он улыбнулся:

– «К Элизе». Знакомая штука. Можем сыграть дуэтом.

– Дуэтом, – кивая, повторила она и слегка нахмурилась. Затем подняла глаза и спросила: – А ты единственный ребенок?

Он удивился:

– И да и нет. То есть у меня была сестра-близнец. Она умерла.

– Ты о ней когда-нибудь думаешь?

– Конечно. – Он смутился и отвел взгляд. – Вернее, не то чтобы о ней, я ее не знал. О том, какой она могла быть.

Он вспыхнул – надо же, разоткровенничался с девчонкой, которая свалилась к ним как снег на голову и к тому же бесила его.

– Вот так вот, – сказал он. – Теперь твоя очередь. Расскажи о себе. Что-нибудь, чего не знает мой отец.

Розмари испытующе посмотрела на него.

– Я не люблю бананы, – выдала она в конце концов. Он засмеялся, а следом за ним и она. – Нет, правда, не люблю. Что еще? В пять лет я упала с велосипеда и сломала руку.

– Я тоже, – ответил Пол. – Тоже сломал руку, в шесть лет. Упал с дерева. – Он вспомнил, как его подняли с земли и как сияло небо, пока отец нес его к машине, – небо, полное солнца и листвы. – Слушай-ка! Хочу тебе кое-что показать.

Он отложил гитару и взял тонкую стопку черно-белых фотографий.

– Это то самое место? – спросил он, протягивая ей одну из них. – Где ты встретилась с моим отцом?

Она взяла снимок, рассмотрела, кивнула:

– Да. Только там теперь все по-другому. Здесь симпатичный домик – видишь, цветочки на окнах, занавесочки. А сейчас там никто не живет, окна разбиты, ветер гуляет. Когда я была маленькая, мы забирались туда с двоюродными братьями и сестрами. Нас отпускали играть на холмах, и мы договорились, что это будет понарошку наш домик. Братья нас пугали – вроде там водятся привидения, а мне он всегда нравился. Даже не знаю почему. Бывало, я забиралась туда и мечтала, кем стану, когда вырасту.

Пол забрал фотографию и, как много раз прежде, стал разглядывать людей перед домом, словно надеясь узнать от них все о своем отце.

– О таком ты не мечтала, – сказал он через некоторое время, поднимая глаза.

– Нет, – тихо отозвалась она, – никогда.

Пару минут оба молчали. Солнце косо пробивалось сквозь кроны деревьев и бросало тени на крашеный пол крыльца.

– Твоя очередь, – сказала она.

– Моя очередь?

– Расскажи что-нибудь, чего не знает твой отец.

– Я поступаю в Джуллиард, – выпалил Пол. Слова прозвучали ярко, как музыка. Он еще никому об этом не говорил, только матери. – Я был первым в списке, а на прошлой неделе меня приняли. Пока отец пропадал.

– Здорово. – Она улыбнулась, немного грустно. – Хотя если честно, я рассчитывала услышать, например, что ты любишь из овощей. Но колледж – это здорово, Пол.

– Ты тоже хотела поступать, – догадался он, лишь сейчас сообразив, как много она потеряла из-за беременности.

– Я и поступлю. Обязательно.

– Мне, наверное, придется самому за себя платить, – сказал Пол в попытке сравнять шансы: под ее решимостью явно прятался страх. – Отец-то против. Хочет, чтобы я выбрал что-нибудь понадежнее. Затея с музыкой ему категорически не нравится.

– С чего ты взял? – резко бросила она. – Думаешь, все про него знаешь? Ошибаешься.

Пол не нашелся с ответом.

От улицы их отделяла шпалера, густо увитая белым и фиолетовым клематисом, поэтому, когда к дому одна за другой подъехали две машины, отца и матери, – странное дело, среди дня! – Пол увидел лишь ослепительные хромовые проблески. Ребята переглянулись. Хлопнула дверца, затем другая, за крыльцом раздались шаги и негромкие, напряженные голоса родителей. Розмари открыла рот, словно собираясь их окликнуть, но Пол приложил палец к губам и помотал головой.

– Подумать только – именно сегодня, – говорила мать, остановившись на дорожке. – На этой неделе! Если б ты только знал, Дэвид, сколько боли ты нам причинил.

– Прости. Ты права. Надо было позвонить. Я собирался.

– По-твоему, этого достаточно? А может, мне тоже испариться? Вот так просто, как это сделал ты, – уехать и вернуться бог знает с кем, безо всяких объяснений. Как бы тебе это понравилось?

Отец не ответил. А Пол вспомнил одежду на песке и множество вечеров, когда мать приходила домой не раньше полуночи. «Дела», – неизменно вздыхала она, сбрасывала в холле туфли и, минуя ванную, падала в постель. Пол скосил глаза на Розмари – та сосредоточенно изучала собственные руки.

– Она всего лишь ребенок, – после долгого молчания раздался голос отца. – Ей шестнадцать, она беременна и жила в заброшенном доме совсем одна. Я не мог ее там оставить.

– Это что, пресловутый кризис среднего возраста? – едко поинтересовалась мать, и Пол представил, как она проводит пальцами по волосам.

– Кризис среднего возраста? – Отец говорил ровно, задумчиво, словно оценивая симптомы. – Возможно. Там, в Питтсбурге, я понял, что уперся в стену, Нора. В молодости я был очень целеустремленным человеком, просто не мог позволить себе роскоши быть иным. Я поехал в родные места, чтобы кое-что понять, а в моем старом доме оказалась Розмари. Это не похоже на простое совпадение. Не знаю, не могу объяснить, ты сочтешь меня сумасшедшим. Но пожалуйста, поверь мне. Я в нее не влюблен. Дело не в этом. Ничего такого никогда не будет.

Пол взглянул на Розмари. Она так низко склонила голову, что он не видел лица, но ее щеки пылали. Она прятала глаза, яростно отрывая заусенец.

– Я уже не знаю, чему верить, – протянула мать. – А главное, что ты устроил все это именно сейчас, Дэвид. Знаешь, где я только что была? Водила Бри к онкологу. На прошлой неделе ей сделали биопсию. Опухоль в левой груди небольшая, прогноз хороший, но ведь злокачественная!

– Я не знал, Нора. Мне очень жаль.

– Нет! Не трогай меня, Дэвид.

– Кто будет оперировать?

– Эд Джонс.

– Эд – прекрасный хирург.

– Дай-то бог. Словом, Дэвид, только твоего кризиса мне и не хватало.

Полу показалось, что время замедлило бег. Бри, – Бри с ее быстрым смехом, которая могла часами слушать, как он играет; музыка плыла между ними, и слова были не нужны. Бри закрывала глаза и раскачивалась на качелях, купаясь в мелодии. Пол не мог представить себе жизни без своей замечательной тетушки.

– Чего ты от меня хочешь, Нора? – спрашивал между тем отец. – Хочешь – я останусь, а хочешь – уеду. Но я не могу выгнать Розмари. Ей некуда идти.

В наступившей тишине Пол, едва осмеливаясь дышать, ждал, что скажет мать, и мечтал, чтобы она продолжала молчать.

– А как же я? – вдруг выпалил он, изумив сам себя. – Мое мнение не считается?

– Пол? – Голос матери.

– Я здесь, – сказал он, подхватывая гитару. – На крыльце. Мы с Розмари.

– Боже милосердный… – Отец возник у крыльца, чисто выбритый, в свежем костюме. Он похудел и выглядел уставшим. Впрочем, как и мать, которая через миг присоединилась к нему.

Пол поднялся, не сводя глаз с отца.

– Я поступаю в Джуллиард, пап. На прошлой неделе звонили – я принят. И я пойду туда.

Он ждал, что отец заведет свою обычную песню про ненадежность карьеры исполнителя даже классической музыки. О множестве дорог, открытых перед Полом, о том, что всегда можно играть и сколько угодно наслаждаться этим, но зарабатывать надо чем-то более серьезным. Он ждал упорных возражений, резонных доводов, угроз, наконец. И заранее готовился к отпору. А отец, к величайшему удивлению Пола, только кивнул и сказал:

– Молодец. – Его лицо на секунду смягчилось, было видно, что он доволен. Когда он снова заговорил, голос звучал спокойно и уверенно. – Если это действительно то, чего ты хочешь, – поступай, учись и будь счастлив.

Пол неловко топтался на крыльце. Много лет при разговорах с отцом ему казалось, что он пытается с разбега пробить лбом стену. Сейчас стена таинственным образом исчезла, а он все бежал в пустоту.

– Я горжусь тобой, сынок, – добавил отец. Все смотрели на Пола, и у него на глазах выступили слезы. Не зная, что сказать, он опустил голову и пошел прочь с гитарой в руке, сначала просто чтобы избежать их взглядов и не позориться, но затем припустил бегом.

– Пол! – крикнула вслед Нора.

Он затормозил, развернулся – и вдруг увидел мать другими глазами: какая она бледная, как нервно обхватила себя руками, как некрасиво растрепалась на ветру ее модная прическа. Он подумал о Бри и опухоли, вспомнил слова матери о том, что они с сестрой стали очень похожи, и похолодел от страха. Потом вспомнил отца в грязной рубашке и брюках, с черной щетиной, почти уже бородой, и спутанными волосами. Даже сейчас, несмотря на его опрятность и спокойствие, все равно было видно, что он изменился. Безупречный, педантичный, непогрешимый отец Пола стал другим человеком.

И Розмари, которая молча слушала их разговор, сложив руки на груди, каким-то образом участвовала в фантастическом преображении отца, и Пол снова очень испугался всего происходящего.

И он побежал.

Мистер Ферри и миссис Пул помахали Полу со своих крылечек. В ответ он на бегу поднял гитару. Он был уже в трех кварталах от дома, в пяти, в десяти. На другой стороне шоссе, перед низким бунгало, стоял автомобиль с работающим двигателем. Хозяин, должно быть, что-то забыл и заскочил в дом – портфель взять или пиджак. Пол остановился. Желто-коричневый «гремлин», самая уродливая тачка во вселенной, проржавела по краям. Пол перешел улицу, открыл водительскую дверцу, сел. Никто не крикнул, не выбежал из дома. Пол захлопнул дверь, передвинул сиденье, освобождая место для ног, пристроил гитару на сиденье рядом.

Коробка передач автоматическая, отметил он, а салон завален конфетными обертками и пустыми пачками от сигарет. Ну точно, хозяйка – клиническая неудачница. Из тех, что мажутся как клоуны и работают секретаршами в какой-нибудь тоскливой дыре типа химчистки. Он повернул ключ зажигания – хоть бы ключ догадалась вынуть, растяпа! – и сдал назад.

По-прежнему ничего: ни воплей, ни визгов. Пол вывернул руль.

Водитель он был, мягко говоря, неопытный, но решил, что вождение схоже с сексом: если притвориться, будто знаешь, что делаешь, то скоро осваиваешься и входишь в роль.

Нед Стоун и Рэнди Делани торчали на углу школы и швыряли в траву окурки. Пол поискал взглядом Лорен Лобельо – она зачастую присоединялась к ним, и тогда ее дыхание при поцелуе отдавало дымом.

Гитара соскользнула с сиденья. Пол затормозил и пристегнул ее ремнем. «Гремлин», дерьмо собачье. Теперь – по городу, аккуратно останавливаясь на светофорах. День был синий, ослепительно яркий. Он вспомнил слезы в глазах Розмари. Он не хотел обижать ее, но обидел. И что-то случилось, изменилось в мире. Она была частью той ситуации, что страшила Пола, а он – нет, хотя лицо отца, пусть на мгновение, осветилось счастьем от его новости.

Пол катил куда глаза глядят. Меньше всего ему хотелось возвращаться домой и ждать решения родителей, поэтому, достигнув развязки, он свернул в сторону Луисвилля. Перед мысленным взором замерцала Калифорния: музыка, бесконечные пляжи. Лорен Лобельо не заплачет – присосется к новой жертве. Любовью между ними и не пахло; она была для него наркотиком, и все, что они делали, имело темный, нехороший привкус. Калифорния. Скоро он окажется у океана и все лето будет играть на гитаре, а жить чем бог пошлет. Ну а осенью найдет способ добраться до Джуллиарда. Автостопом через всю страну – чем плохо? Пол до предела опустил окно, и весенний ветер ворвал ся в салон. «Гремлин» с трудом выжимал пятьдесят пять миль, даже на полном газу, но Полу казалось, что он летит.

Он неплохо знал эту дорогу по чинным школьным поездкам в луисвилльский зоопарк и тем безумным автомобильным гонкам, которые устраивала мать, когда он был еще маленький. Помнится, он лежал на заднем сиденье и смотрел, как в окне проносятся ветки, листья, столбы, провода. Мать громко пела под радио, потом ее голос вкрадчиво обещал, что они остановятся и купят мороженое или что-нибудь еще, если он будет хорошо себя вести и сидеть тихо. Долгие годы он вел себя хорошо, но это ничего не меняло. Пол открыл для себя музыку и в игре изливал душу в безмолвие родительского дома, в пустоту, которая заменила им жизнь после смерти его сестры, но и это не могло ничего изменить. Как умел, он старался заставить родителей выйти из их скорлупы и увидеть, услышать найденную им радостную красоту. Он так много играл, так хорошо этому научился. Но они ни разу не подняли глаз, чтобы оглянуться и увидеть мир по-новому, ни разу – пока в дверь не вошла Розмари и не изменила все вокруг. А может, она ничего и не меняла. Может, ее появление пролило обнажающий свет на их жизнь, сместило акцент в композиции. Как известно, в одном мгновении бесчисленное множество вариантов.

Он положил руку на гитару. Теплое дерево успокаивало. Он вдавил педаль газа в пол.

Автомобиль вскарабкался меж известняковых стен, где шоссе врезалось в гору, а затем спустился, почти слетел, к изгибу реки Кентукки. Мост запел под его колесами. Пол ехал, дальше и дальше. Что угодно, лишь бы не думать.