Дэвид Генри смотрел в окно своего кабинета, дома, на втором этаже. За стеклом, мутноватым и слегка искажающим вид, волнообразно колыхалась чуть перекошенная улица. Вот белка нашла орех и взбежала вверх по платану, листья которого жались к стеклу. Дэвид отыскал глазами Розмари. Она пропалывала клумбу, то и дело наклоняясь, и длинные волосы всякий раз закрывали ее лицо. Розмари совершенно преобразила сад – у кого-то из друзей попросила лилейник, посеяла возле гаража лен, где он обильно цвел туманным бледно-голубым облаком. Сидевший рядом с ней Джек играл с самосвалом. Он был настоящий крепыш, теперь уже пятилетний, веселый кареглазый упрямец с еле заметной рыжиной в светлых волосах. Вечерами, когда Розмари уходила на работу, а Дэвид оставался за няню, Джек всячески стремился проявлять самостоятельность. «Я большой мальчик», – не уставал повторять он важно и гордо.

Дэвид позволял ему делать все, что он хочет, – в пределах разумного, само собой. По правде говоря, ему нравилось сидеть с мальчиком. Он любил читать Джеку сказки, ощущать его теплую тяжесть и голову на своем плече, когда малыш начинал засыпать. Любил чувствовать в руке его маленькую доверчивую ручку, когда они ходили в магазин. Дэвид искренне страдал, что его воспоминания о Поле в том же возрасте столь разрозненны и мимолетны. Разумеется, он тогда был занят карьерой, клиникой – и еще фотографией, – но в действительности его отделяло от сына сознание собственной вины. Теперь Дэвид с болезненной ясностью видел общий рисунок своей жизни. Он отдал дочь Каролине Джил, и тайна пустила корни, она росла и процветала в самом центре его семьи.

Он не мог рассказать правду Норе, зная, что в этом случае потеряет навсегда ее и, скорее всего, сына. Он посвятил себя работе и добился больших успехов в той сфере, которая была ему подвластна. Но из раннего детства Пола он, к несчастью, помнил лишь несколько отдельных моментов, похожих на фотографии. Взъерошенный темноволосый малыш – спит на диване, свесив руку. Мальчик на серфинговой доске – кричит от страха и восторга, а волны бьются о его колени. Серьезный, красный от сосредоточенности ребенок за маленьким столиком в детской, погруженный в свое занятие и не замечающий Дэвида, который наблюдает за ним от двери. Пол в предрассветных сумерках забрасывает удочку в неподвижную воду и, чуть дыша, замирает в ожидании клева. Короткие, невыносимо прекрасные воспоминания. А дальше – подростковые годы, когда Пол отдалился от него еще больше, чем Нора, и бесконечно сотрясал дом своей музыкой и неизбывным гневом.

Дэвид постучал по стеклу, помахал Джеку и Розмари. Он купил этот дуплекс в немыслимой спешке: взглянул один раз – и бросился домой собирать вещи, пока Нора не вернулась с работы. Старый двухэтажный дом был разделен почти точно пополам тонкими перегородками, разрезавшими прежде просторные комнаты и даже лестницу, некогда широкую и элегантную. Дэвид взял себе большее помещение, а Розмари отдал ключи от меньшего, и последние шесть лет они жили бок о бок. Их разделяла стена, однако виделись они каждый день. Время от времени Розмари пыталась заплатить за квартиру, но Дэвид отказывался, говоря, что она должна вернуться в школу и получить образование, а отдать деньги может и позже. Он понимал, что им движут не вполне альтруистические мотивы, но даже самому себе не умел объяснить, почему Розмари так много для него значит. «Я заняла место дочери, которую ты отдал», – сказала она однажды. Он кивнул, обдумывая ее слова, но дело было не в этом, не совсем в этом. Скорее в том, что Розмари знала его секрет, – так, по крайней мере, ему казалось. Он обрушил на нее свою историю в таком запале, в тот первый и единственный раз, когда вообще ее рассказывал, а она выслушала и не осудила его. Это дарило свободу. Лишь с Розмари, которая не только не отвергла его за то, что он сделал, но и никому не выдала его тайну, Дэвид мог быть самим собой. И, странно, за прошедшие годы между Розмари и Полом установилась своеобразная дружба, сначала довольно натянутая, но потом перешедшая в некий постоянный и очень серьезный диалог о предметах, значимых для обоих, – о политике, музыке, социальной справедливости. Когда Пол изредка приезжал в гости, споры начинались за ужином и продолжались до поздней ночи.

Впрочем, Дэвид подозревал, что для Пола это способ держать дистанцию, навещать отца, но не говорить на личные темы. Дэвид время от времени пытался, но Пол сразу же «уставал», зевал и, резко отодвинув стул от стола, собирался уходить.

Сейчас Розмари подняла голову, запястьем отбросила со щеки прядь волос и помахала Дэвиду. Он сохранил свои файлы, вышел в узкий коридор и почему-то остановился у двери в комнату Джека. Казалось бы, ее должны были заделать при перестройке дома, но однажды вечером, когда Дэвид вдруг повернул ручку, выяснилось, что это не так. Он тихо толкнул дверь. Розмари выкрасила стены в голубой цвет, а кровать и комод, найденные на обочине дороги, – в чисто-белый. На дальней стене, в рамках, висела целая серия scherenschnitte, резных картинок из бумаги, – матери с детьми, ребятишки под деревьями; изящные работы, полные движения. Год назад Розмари отдала их на художественную выставку и, к собственному удивлению, стала получать заказы, один за другим. По вечерам она часто сидела за кухонным столом, под яркой лампой, и вырезала. Картины никогда не повторялись. Розмари не обещала людям ничего определенного, отказывалась ограничиваться какой-либо темой. Потому что все уже там, объясняла она, в бумаге и движениях ее рук; повторить картину невозможно.

Дэвид постоял на. пороге, прислушиваясь к звукам их дома: где-то подтекал кран, натужно гудел старый холодильник. В комнате пахло духами и почему-то детской присыпкой, со спинки стула в углу свисала комбинация. Дэвид вдохнул их запахи, ее и Джека, решительно закрыл дверь и направился дальше по узкому коридору. Он не говорил Розмари, что дверь не заделана, но и никогда не входил в нее. Для него это был вопрос чести – то, что он ни разу не злоупотребил ее доверием и не вмешивался в ее личную жизнь.

В то же время, ему нравилось знать, что дверь есть.

Надо было бы еще поработать, но Дэвид спустился вниз. Его кроссовки стояли на заднем крыльце. Он надел их, плотно завязал шнурки и вышел к фасаду дома. Джек стоял у шпалеры, обрывая цветки розы. Дэвид сел на корточки и притянул мальчика к себе, ощутив его нежную тяжесть, ровное дыхание. Джек родился в сентябре, рано вечером, когда только начали спускаться сумерки. Первые шесть часов схваток Дэвид сидел с Розмари, играл с ней в шахматы, ходил за кубиками льда. В отличие от Норы, Розмари не прельщала идея естественных родов: при первой возможности ей сделали анестезию, а когда схватки замедлились, она потребовала что-нибудь стимулирующее. Во время очень сильных схваток – перед самыми родами – Дэвид держал ее за руку, но в родильное отделение не пошел: не хотел смущать Розмари. Зато он первым после юной матери взял Джека на руки – и полюбил мальчика как своего собственного.

– Ты плохо пахнешь, – сказал сейчас Джек, отталкивая Дэвида.

– На мне старая грязная рубашка, – объяснил Дэвид.

– Идешь бегать? – спросила Розмари.

Она сидела на корточках и стряхивала землю с рук, – очень худая, просто тростинка. Дэвида беспокоило, что она живет в таком сумасшедшем ритме, полностью выкладывается и в школе, и на работе. Розмари вытерла испарину со лба, оставив на нем грязный след.

– Да, побегаю. Видеть уже больше не могу эти страховки.

– Я думала, ты кого-то взял на эту работу.

– Взять-то взял, и, думаю, она с успехом справится, только ей не удастся начать раньше следующей недели.

Розмари понимающе кивнула. Она была еще очень молода, всего двадцать два года, но на редкость тверда и решительна и держалась с уверенностью гораздо более взрослой женщины.

– Сегодня экзамен? – спросил Дэвид.

– Последний. Двенадцатое июля.

– Точно. Я и забыл.

– Ты был занят.

Он кивнул с чувством неясной вины, странно встревоженный названной датой. Двенадцатое июля. Время бежит так быстро.

Розмари пошла учиться после рождения Джека, тем же мрачным январем, когда Дэвид бросил работу в знак протеста против того, что человеку, который более двадцати лет был его пациентом, отказали в приеме из-за отсутствия страховки. Дэвид открыл собственную практику и принимал абсолютно всех, со страховкой и без, даже если приходилось работать даром. Пол закончил колледж, Дэвид давно рассчитался со всеми долгами и мог делать что хочет. Ему, как в прошлом веке, платили кто чем, иной раз натурой или работой по хозяйству. Он рассчитывал еще лет десять принимать пациентов каждый день, а потом начать постепенно снижать нагрузку, пока его физическая активность не ограничится домом, садом, походами в магазин и парикмахерскую. Пусть Нора продолжает носиться по всему земному шару, как стрекоза, – это не для него. Он пустил корни, прирос к месту.

– Сегодня экзамен по химии, – сказала Розмари, снимая перчатки. В зарослях хмеля гудели пчелы. – А еще я хотела сообщить одну новость…

Она одернула шорты и села рядом с Дэвидом на теплые бетонные ступени.

– Звучит серьезно.

– Так и есть. Мне вчера предложили работу. Хорошую.

– Здесь?

Она помотала головой, улыбаясь Джеку, – тот решил пройтись колесом и упал, растянулся на земле.

– В том-то и дело. В Харрисбурге.

– Рядом с матерью, – с упавшим сердцем проговорил Дэвид.

Он знал, что Розмари ищет работу, надеялся, что она останется в Лексингтоне, но понимал, что вполне реален и переезд. Два года назад, после внезапной смерти отца, Розмари помирилась с матерью и старшей сестрой, и те мечтали, чтобы она вместе с Джеком вернулась в родной город.

– Именно. Работа для меня идеальная: по десять часов четыре раза в неделю. Плюс будут платить за мое обучение. Я смогу стать физиотерапевтом. Но главное, у меня будет больше времени на Джека.

– И помощь, – сказал Дэвид. – Мать будет помогать. И сестра.

– Да. Здорово, правда? А потом, я, конечно, люблю Кентукки, но все же я здесь не дома.

Дэвид был рад за нее, но не решился заговорить – боялся расчувствоваться. Конечно, иногда он размышлял о том, как поступит с жилищем, если получит его в свое полное распоряжение. Наверное, снесет стены, откроет пространство, шаг за шагом превратит дуплекс в респектабельный дом, каким тот когда-то и был. Но все мечты о воздухе и пространстве легко забывались ради удовольствия слышать за стеной ее шаги, просыпаться ночью от далекого плача Джека.

В глазах Дэвида стояли слезы. Он засмеялся, снял очки.

– Что же, – пробормотал он, – полагаю, рано или поздно это должно было случиться. Поздравляю, разумеется.

– Мы будем приезжать в гости, – пообещала она. – И ты к нам.

– Конечно. Уверен, мы будем часто видеться.

– Обязательно. – Она положила руку на его колено. – Слушай, мы никогда об этом не говорили, и, если по правде, я даже не знаю, как начать. Но… ты мне так помог… для меня это так много значило… и я тебе очень благодарна. И вечно буду.

– Меня и раньше обвиняли в том, что я слишком рьяно спасаю людей, – улыбнулся он.

Она помотала головой:

– Во многих смыслах, ты спас мне жизнь.

– Если это на самом деле так, я рад. Потому что, бог свидетель, я сделал много плохого. Например, Норе.

Они замолчали. Где-то вдалеке жужжала газонокосилка.

– Ты должен ей рассказать, – тихо произнесла Розмари. – И Полу тоже. Обязательно. – Она глянула на сына – сидя на корточках, тот горстями набирал гравий с дорожки и ручейком выпускал сквозь пальцы. – Я знаю, не мое дело советовать. Только Нора должна узнать про Фебу. Неправильно, что она не знает. Ей и так нелегко пришлось. Она думала про нас бог знает что.

– Я сказал правду. Что мы друзья.

– Так и есть. Думаешь, она поверила?

Дэвид пожал плечами:

– Это правда.

– Не вся. Видишь ли, Дэвид, нас с тобой каким-то очень странным образом связывает Феба. То, что я знаю твою тайну. И раньше мне это нравилось: чувство своей избранности, причастности к тому, что больше никому не известно. Согласись, чужой секрет – своего рода власть. Только в последнее время мне это как-то неприятно. Ведь тайна-то на самом деле не моя.

– Не твоя. – Дэвид взял в руки комочек земли и раскрошил его в пальцах. Он подумал о письмах Каролины, которые предусмотрительно сжег при переезде сюда. – Не твоя.

– То есть ты сделаешь? Расскажешь, я имею в виду?

– Не знаю, Розмари. Не могу обещать.

Они сидели на солнышке, наблюдая за попытками Джека пройтись колесом по траве. Он был светловолосый и шустрый, от природы спортивный мальчик, любил бегать, лазать. Из Западной Виргинии Дэвид вернулся, освободившись от горя, которое мучило его долгие годы. Когда Джун умерла, он не мог говорить о своей потере и поэтому не мог двигаться дальше. В те годы разговоры о мертвых считались почти неприличными, и они молчали, потому и не отстрадали свое. Поездка в родные края позволила Дэвиду, образно выражаясь, снять траур. Он вернулся в Лексингтон до предела опустошенный, но спокойный. И, после стольких лет, нашел наконец в себе силы отпустить Нору в новую жизнь.

* * *

Когда родился Джек, Дэвид открыл для него счет на имя Розмари и счет для Фебы на имя Каролины. Это оказалось достаточно просто. У него давно был номер социального страхования Каролины и номер абонированного ею почтового ящика, так что частному детективу понадобилось меньше недели, чтобы разыскать Каролину и Фебу в Питтсбурге, в высоком узком доме рядом с автомагистралью. Дэвид поехал туда и припарковался поблизости, глядя на лестницу, которую ему предстояло преодолеть, прежде чем постучать в дверь. Он решился обо всем рассказать Норе, но тогда должен был сообщить, где находится ее дочь. Нора наверняка захочет увидеть Фебу, а эта встреча могла изменить жизнь не только его самого, Норы и Пола. И потому Дэвид сначала приехал сюда – рассказать Каролине о своих намерениях. Правильно ли он поступает? Дэвид, колеблясь, долго сидел в машине. Опускались сумерки, кроны платанов постепенно сливались с небом. Феба выросла здесь и, наверное, так хорошо знает эту улицу, что не замечает ее. Тротуар, взрытый корнями деревьев, предупреждающий знак, колеблемый ветром, мчащиеся автомобили – для его дочери это все символы дома. Мимо прошла пара с ребенком в коляске, затем в гостиной Каролины зажегся свет. Дэвид вышел из машины, встал у автобусной остановки и, стараясь держаться естественно, чтобы его ни в чем не заподозрили, вгляделся в окна за темнеющей лужайкой. В световом прямоугольнике Каролина, в фартуке, была как на ладони – наводила порядок в гостиной, проворно собирала газеты, складывала плед. Потом остановилась, посмотрела через плечо и с кем-то заговорила.

И тогда Дэвид увидел ее – Фебу, свою дочь. Она накрывала на стол в соседней комнате. У нее были темные волосы Пола и его профиль, и какое-то мгновение, пока Феба не повернулась, Дэвиду казалось, что он смотрит на своего сына. Он шагнул вперед. Феба исчезла из поля зрения, но скоро вернулась с тремя тарелками. Несмотря на ее небольшой рост, коренастость, забранные назад тонкие волосы и очки, схожесть с Полом была очевидна: та же улыбка, тот же нос, та же сосредоточенность на лице, когда Феба оглядывала стол, уперев руки в бедра. Вошла Каролина и встала рядом с ней, затем на короткое мгновение прижала к себе Фебу одной рукой, и обе рассмеялись.

К тому времени совершенно стемнело. Дэвид стоял как зачарованный – его счастье, что народу вокруг почти не было. Ветер гнал по тротуару листья. Дэвид плотнее запахнул пиджак. В ночь, когда родились его дети, ему казалось, что он наблюдает за самим собой откуда-то извне собственной жизни. Теперь он понял, что не владеет и этой ситуацией, исключен из нее совершенно. Долгие годы Феба оставалась для него невидимой: не девочка, абстракция. Между тем вот она, ставит на стол стаканы для воды. Она подняла голову навстречу вошедшему мужчине с жесткими темными волосами. Он сказал что-то, Феба улыбнулась, и вся семья принялась за ужин.

Дэвид вернулся в машину. Он представил, как Нора стояла бы рядом в темноте и наблюдала за собственной дочерью, живущей, не подозревая об их существовании. Своим обманом он причинил Норе чудовищные страдания, непреднамеренно и никак не предполагая их глубины. Но хотя бы от этого, сейчас, он может ее избавить. Он не станет тревожить прошлое. Так он в конечном итоге и поступил и всю ночь ехал по равнинным просторам Огайо.

* * *

– Не понимаю. – Розмари смотрела на него в упор. – Почему ты не можешь обещать? Это же правильный поступок.

– Он причинит слишком много горя.

– Откуда тебе знать?

– Иначе и быть не может.

– Но, Дэвид… обещай хоть подумать.

– Я думаю. Каждый божий день.

Она озабоченно покачала головой и тихо, печально улыбнулась.

– Ладно. Есть еще кое-что.

– Да?

– Мы со Стюартом женимся.

– Вы еще слишком молоды, – вырвалось у него, и оба рассмеялись.

– Я старше этих холмов, – пошутила Розмари. – Так мне очень часто кажется.

– Что ж, – произнес он. – Опять же, поздравляю. Это, конечно, не сюрприз, но новость хорошая. – Он представил высокого, спортивного Стюарта Уэллса, специалиста по респираторным заболеваниям. Здоровяк – вот слово, которое первым приходило на ум. Стюарт давно был влюблен в Розмари, но ему пришлось ждать, пока она кончит школу. – Я рад за тебя, Розмари. Стюарт – хороший человек. И любит Джека. А в Харрисбурге для него есть работа?

– Пока нет, но он ищет. Здесь его контракт заканчивается в этом месяце.

– А как вообще в Харрисбурге с работой?

– Так себе. Но я не беспокоюсь. Стюарт прекрасный специалист.

– Не сомневаюсь.

– Ты злишься.

– Нет. Вовсе нет. Но мне стало грустно. И я почувствовал себя старым.

Она засмеялась:

– Как холмы?

Теперь засмеялся и он:

– Намного, намного старше.

– Они помолчали.

– Так уж случилось, – сказала Розмари. – Все разом, на прошлой неделе. Я не хотела говорить про работу, пока не буду уверена. А потом, как только меня взяли, мы со Стюартом решили пожениться. Я знаю, что все это кажется неожиданным.

– Мне нравится Стюарт, – тихо отозвался Дэвид.

– Знаешь, я еще хотела, чтобы ты вел меня к алтарю.

Дэвид повернул голову, увидел ее бледное лицо, улыбку, лучившуюся счастьем.

– Почту за честь, – серьезно проговорил он.

– Свадьбу устроим здесь. Простая церемония, для самых близких. Через две недели.

– Ты времени не теряешь.

– Мне не надо ничего обдумывать, – сказала она. – Я чувствую, что все правильно. – Розмари поглядела на часы и вздохнула: – Пора собираться. – Она встала, отряхивая руки. – Пойдем, Джек.

– Если хочешь, я присмотрю за ним, пока ты одеваешься.

– Ты мой спаситель. Спасибо.

– Розмари!

– Да?

– Обещаешь время от времени присылать фотографии? Джека, как он растет? Вас обоих на новом месте?

– Ну конечно! Как же иначе?!

– Спасибо…

За своими линзами и бесконечным горем он умудрился проглядеть собственную жизнь. Все думали, что он перестал фотографировать из-за нелестной рецензии темноволосой питтсбург-ской журналистки. Вышел из фавора, полагали люди, и потерял азарт. Никто не поверил бы, что ему попросту стало безразлично это занятие, а между тем так оно и было. Он не брал в руки камеру с тех пор, как стоял над местом слияния двух рек. Он бросил все: искусство и профессию, махнул рукой на сложнейшую, изматывающую задачу превращения материи в образ и наоборот, прекратил играть в перевертыши. Иногда он натыкался на свои фотографии в учебниках, на стенах частных домов или кабинетов и поражался их холодной красоте и техничности – а иногда жадному поиску, таившемуся в их пустоте.

– Время остановить нельзя, – сказал он сейчас. – Нельзя поймать свет. Можно только подставить ему лицо, как дождю. Тем не менее, Розмари, мне хотелось бы изредка получать фотографии – они дадут хоть какое-то представление о вашей с Джеком жизни. И доставят мне большую радость.

– Я буду присылать их пачками, – пообещала Розмари, касаясь его плеча. – Завалютебя с головой.

Пока она одевалась, он сидел на крыльце, лениво греясь на жарком июльском солнце. Джек играл с самосвалом. Ты должен ей рассказать. Дэвид помотал головой. Именно после наблюдения за домом Каролины он и позвонил адвокату в Питтсбурге и открыл счета на имя Джека и Фебы. Им не придется ждать вступления в наследство, когда он умрет. Он позаботился о них, а Норе об этом знать не обязательно.

Розмари вернулась в юбке и туфлях на плоской подошве. Она взяла Джека за руку, вскинула на плечо бирюзовый рюкзак. Сильная, стройная, с влажными после душа волосами и сосредоточенным, чуть нахмуренным лицом, она выглядела совсем юной. По дороге она собиралась завести Джека к няне.

– Ой, – вдруг сказала она, – совсем из головы выскочило: Пол звонил.

Сердце Дэвида забилось быстрее.

– Вот как?

– Да, утром. А у него там была середина ночи, он только вернулся с концерта. Он уже три недели как в Севилье, учится играть фламенко, – не помню у кого, какое-то известное имя.

– Доволен?

– Судя по голосу, очень. Номера он не оставил. Сказал, что позвонит еще.

Дэвид кивнул, радуясь, что у Пола все в порядке. Что он позвонил.

– Удачи тебе на экзамене, – пожелал он, вставая.

– Спасибо. Лишь бы сдать, остальное неважно.

Она помахала на прощанье, взяла Джека за руку и пошла по узкой каменной дорожке к улице. Дэвид смотрел ей вслед, стараясь запечатлеть в памяти этот момент: яркий рюкзак, струящиеся волосы, Джек тянет в сторону свободную руку, хватая ветки и листья. Тщетные усилия, конечно: с каждым следующим движением Розмари он забывал все предыдущее. Иногда собственные фотографии глубоко изумляли Дэвида. Снимки из старых коробок и папок, сцены из жизни, которые он не мог вспомнить, даже увидев их; он сам, смеющийся, в обществе людей с позабытыми именами; Пол с абсолютно незнакомым выражением на лице. А что останется от сегодняшнего дня через год, через пять лет? Солнце в волосах Розмари, въевшаяся грязь под ее ногтями, слабый, чистый запах мыла.

И этого, в некотором роде, уже будет достаточно.

Он встал, потянулся и побежал в парк. Примерно через милю он вспомнил еще одну вещь, которая не давала ему покоя все утро, и сообразил, чем еще важно двенадцатое июля, помимо экзамена Розмари. Сегодня день рождения Норы. Сегодня ей сорок шесть.

Трудно поверить. Он бежал, поймав легкий ритм, а перед глазами стояла Нора в день свадьбы. Они тогда вышли на улицу, под сыроватое солнце конца зимы, и пожимали руки гостям, принимая поздравления. Ветер подхватил ее вуаль, накрыл щеку Дэвида; поздний снег посыпался с кизилового дерева облачком лепестков.

Дэвид резко свернул и побежал в сторону от парка, к своему старому району. Розмари права: Нора должна знать. Сегодня он ей расскажет. Войдет в их дом, где по-прежнему живет Нора, подождет ее возвращения и расскажет. И будь что будет.

«Откуда тебе знать, что будет? – сказала Розмари. – Такова жизнь, Дэвид. Ты мог бы вообразить много лет назад, что будешь жить в нашем дрянном дуплексе? – И рассмеялась: – А меня ты вообще и в страшном сне не мог представить!»

Розмари права: его нынешняя жизнь совсем не та, на какую он рассчитывал. Он приехал в этот город чужаком, а сейчас на каждом шагу встречалось что-нибудь, вызывавшее отклик в памяти. Он помнил, как сажали эти деревья, на его глазах они росли. То и дело попадались знакомые дома, где он бывал в гостях, куда приезжал на срочные вызовы и стоял поздно вечером в коридорах и холлах, выписывал рецепты, звонил в скорую помощь. Причудливые наслоения дней и образов, важных только для него одного. Нора или Пол, проходя тут, видят что-то совсем другое, но для них столь же существенное.

Дэвид свернул на свою старую улицу. Он не был здесь уже много месяцев и удивился, что опоры крыльца его дома снесены, а крышу поддерживают строительные леса. Однако рабочих что-то не видно. Подъездная дорожка пуста: Норы нет дома. Дэвид походил по газону, успокаивая дыхание, затем прошел к плитке возле рододендрона, под которой по-прежнему прятали ключ. В доме он первым делом выпил воды и распахнул окно – уж очень душно. Ветер подхватил тонкие белые занавески – новые, как и плитка на полу, и холодильник. Дэвид выпил еще один стакан воды и устроил экскурсию по дому. Ему было любопытно, что еще изменилось. Разные мелочи, но повсюду: в гостиной новое зеркало, в столовой новая обивка, перестановка.

Зато в спальнях все осталось по-прежнему. Комната Пола, выкрашенная в жуткий темно-синий цвет и напоминающая пещеру, казалась усыпальницей его подросткового гнева. На стенах скотчем приклеены плакаты с неизвестными Дэвиду музыкантами, на пробковой доске – корешки концертных билетов. Пол не изменил своей мечте, отучился в Джуллиарде, но, хотя Дэвид дал свое благословение и оплачивал половину счетов, сын все еще не мог простить ему неверия в свой талант. Вместе с открытками из разных городов, где проходили его гастроли, он непременно присылал программки и рецензии, словно говоря: видишь, я добился успеха. Он как будто и сам с трудом в это верил. Иногда Дэвид проезжал сотни миль – до Цинциннати, Питтсбурга, Атланты, Мемфиса, – чтобы пробраться в темный концертный зал и послушать игру Пола. Голова сына, склоненная над гитарой, пальцы, проворно перебиравшие струны, таинственный и прекрасный язык музыки до слез трогали Дэвида. Временами он готов был броситься на сцену и заключить Пола в объятия, но всякий раз удерживался от порыва, а иногда вообще незаметно выскальзывал из зала.

В их общей спальне царил безупречный, нежилой порядок. Нора перебралась в гостевую комнату, здесь покрывало на кровати было примято. Дэвид хотел поправить его, но в последнюю секунду отдернул руку, словно посчитав это слишком откровенным вторжением в чужую жизнь.

Он ничего не понимал: уже почти вечер, Нора должна быть дома. Если она вскоре не вернется, он уйдет.

– Внизу, на столике у телефона, лежал желтый блокнот с загадочными записями: «Позвонить Яну до 8:00 перенос времени; Тим не уверен; доставка до 10:00. Не забыть – Данфри и билеты». Он аккуратно оторвал верхнюю страницу, положил ее в центр стола, затем прошел с блокнотом на кухню, сел и начал писать.

Наша дочь не умерла. Каролина Джил взяла ее себе и воспитала в другом городе.

Зачеркнул.

Я отдал нашу дочь.

Нет, не может он этого сделать. Трудно даже вообразить, какова будет его жизнь без груза тайны. Он привык думать о ней как о своей епитимье. Сам понимал, что это разрушительно, но так сложилось. Другие курят, пьют, прыгают с парашютом, ездят не пристегиваясь. А он хранит тайну.

В глубине дома капала вода. Кран в нижней ванной годами сводил его с ума, Дэвид все собирался его исправить, да руки не доходили. Он порвал страничку из блокнота на мелкие кусочки и положил их в карман, чтобы потом выкинуть. Затем отправился в гараж, порылся в своих – бывших своих – инструментах, нашел гаечный ключ и комплект прокладок. Наверняка купил как-то в субботу ровно с этой целью.

Починка кранов заняла больше часа. Дэвид развинтил их, промыл от осадка фильтры, заменил прокладки, закрутил крепления. Медь потускнела. Дэвид отполировал ее старой зубной щеткой, обнаруженной в кофейной банке под раковиной. Когда он закончил, было шесть часов, не поздно для летнего вечера. Солнце еще светило в окна, но уже под косым углом. Дэвид постоял в ванной, наслаждаясь тишиной и ярким блеском меди. В кухне зазвонил телефон, незнакомый голос настойчиво заговорил о билетах в Монреаль, но перебил сам себя, воскликнув: «Черт, забыл! Ты ж в Европе с Фредериком». Тут и Дэвид вспомнил: Нора предупреждала – но он позабыл, точнее, выкинул из памяти, – что уезжает в отпуск в Париж.

И что познакомилась с каким-то франкоговорящим канадцем из Квебека, который работает в IBM, в этих похожих на коробки зданиях. Когда она упомянула о нем, ее голос изменился, стал мягче, такого Дэвид не слышал за всю их совместную жизнь. Он представил себе Нору: вот она, плечом прижимая к уху телефонную трубку, заносит информацию в компьютер, затем отрывает глаза от монитора и понимает, что время ужина несколько часов как прошло. А вот шагает по залам аэропорта, ведет группу к автобусу, в ресторан, в гостиницу, к каким-нибудь приключениям, которые сама же мастерски организовала.

Что ж, по крайней мере, она порадуется кранам. Он и сам рад – отличная работа.

Я починил краны в ванной. С днем рождения!

Дэвид вышел, запер за собой дверь, вернул ключ на место и побежал.