На арену вышли два сержанта стражи с лошадью и, привязав к ней веревками труп быка, поспешно его выволокли.
Затем герольд, одетый в роскошный камзол, покрытый лилиями Франции, приблизился к королю и, почтительно склонившись перед ним, попросил от имени королевы турнира позволения прекратить состязание. Получив это позволение, герольд в сопровождении двух трубачей направился к павильонам и, сняв щиты рыцарей, отдал щит Кричтона оруженосцу.
Когда это было сделано, судьи турнира под предводительством Монжуа сошли со своей трибуны и торжественно приблизились к большой галерее, куда были введены с соблюдением соответствующих церемоний.
В это время Кричтон молча и неподвижно стоял на арене, неописуемое волнение бушевало в его груди. Шумные звуки труб разжигали его пыл, и хотя он уже достаточно проявил свою силу и храбрость, тем не менее он горел желанием отличиться еще более. Кричтон охотно еще раз переломил бы копье в честь прекрасных глаз той, которую он любил.
«Что была бы за жизнь, — говорил он про себя, — без честолюбия, без славы, без любви? Рабство без надежды — долгая пытка». Я не мог бы перенести ее тяжести. Моя жизнь будет отсчитываться днями, а не годами, у меня часы будут играть роль дней, минуты — часов. Я хочу наполнить каждую минуту живой деятельностью, насколько это возможно, я не хочу останавливаться, прежде чем судьба не наденет навсегда узду на мой пыл. Я уважаю старость, но не мечтаю о ее почестях, я лучше умру покрытым славой, чем сгорбленным под тяжестью лет. Если же я должен умереть сию минуту, то я уже довольно пожил. И если мне удастся освободить ту, о которой мне запрещено и мечтать, но для которой всегда будет биться мое сердце, если я буду в состоянии избавить от плена этого благородного короля Наваррского и спасти от грозящей ему опасности этого непостоянного, но великодушного сластолюбца, короля Франции, тогда пусть этот день будет моим последним днем».
При этих мыслях лицо шотландца — вернее, зеркало его чувств — приобрело легкий оттенок печали. Генриху III, внимательно за ним следившему, пришла в голову, под влиянием заполнившей его ревности, мысль, что он открыл тайну его души.
«Неблагоразумно было бы довериться ему, — подумал король. — Его страсть сильнее его верности».
— Шевалье Кричтон, — прибавил он вслух насмешливым тоном, — пока вы сочиняете вашу будущую оду или обдумываете тезис для защиты, мы, прочие смертные, менее вас философы и поэты, думаем только о скором появлении королевы турнира, которая должна будет присудить победителю высшую награду. У нас есть некоторые идеи относительно того, кому она будет присуждена. Сопровождайте нас к трибуне. Мы такие приверженцы этикета, что не можем пренебрегать формальностями, предписанными в таких случаях, особенно когда королева нашего турнира — самая прекрасная дама, которая когда-либо награждала храбрость, а победитель — самый храбрый рыцарь, который когда-либо получал награду из прекрасных рук!
После этого напыщенного комплимента Генрих медленно направился к павильону и, сойдя с лошади, сел на предназначенное для него кресло, поместив по правую сторону Генриха Наваррского.
Кричтон остался стоять на первой ступени лестницы.
В эту минуту со стороны большой галереи раздались звуки труб и гобоев.
Арена была поспешно очищена, солдаты выстроились шпалерой, и показалась группа прекрасных всадниц, красота которых была не менее опасна, чем оружие рыцарей.
Во главе этой кавалькады ехали три красавицы, изумительные по своей красоте, но в то же время столь различные между собой, что восхищение зрителей разделилось между ними, и никто не мог решить, кому следует отдать пальму первенства.
В тонких и изящных чертах, нежном цвете лица и прекрасных голубых глазах дамы ехавшей впереди всех, зрители узнали и приветствовали свою королеву, добродетельную Луизу, столь мало любимую своим супругом. В роскошных формах, величественной посадке, очаровательной грации дамы, все узнали прекрасную Маргариту Валуа. Шепот страстного восторга встретил ее, а окружавший воздух дышал любовью, и среди тысяч смотревших на нее людей не было ни одного, кто не согласился бы рискнуть жизнью за одну ее улыбку.
Однако Маргарита была нечувствительна к этому всеобщему поклонению. Улыбка по-прежнему была на ее губах, во взгляде очарование, но сердце ее грыз червь ревности.
Между двумя королевами на богато убранном скакуне ехала Эклермонда, красота которой, не возбуждая такого живого восхищения, как чувственная красота Маргариты, пробуждала в зрителях гораздо более глубокое чувство.
Позади этого пленительного трио ехала королева Екатерина, отличавшаяся красотой сложения, которому годы нисколько не повредили, и искусством, с которым она управляла своей пылкой арабской лошадью. В томных взглядах красивой блондинки, державшейся по правую сторону Екатерины, король Наваррский без труда узнал свою новую фаворитку, ла Ребур, а в живой брюнетке, скакавшей с левой стороны, поклонники, слишком многочисленные, чтобы быть названными, узнавали свою близкую знакомую Ториньи.
Перед принцессой Конде шел герольд, торжественно неся на белом жезле главную награду турнира, бриллиантовое кольцо, которое он демонстрировал восхищенным зрителям.
Судьи турнира под предводительством Монжуа и в сопровождении пажей и трубачей составляли арьергард этой блестящей кавалькады.
Приблизившись к королевскому павильону, очаровательная группа остановилась и развернулась в линию, центр которой занимала Эклермонда.
Генрих Бурбон пожирал глазами эту прекрасную фалангу, доказывая тем самым, из какого горючего материала было его мужественное сердце.
— Ventre-saint-gris! — вскричал он. — Такой легион был бы непобедим.
Вдруг его пылающий взгляд упал на Маргариту Валуа.
— Peste! — пробормотал он, отворачиваясь. — Змей всегда проникнет в Эдем!
Действительно, этот ряд прекрасных дам — знаменитая «petite bande» Екатерины — представлял очаровательное зрелище. Как разнообразны лики красоты, и как все они прекрасны!
О каждой в отдельности мы еще можем высказать свое мнение, но когда они вместе, это вне нашей власти. Поэтому мы оставим эту попытку.
Из кортежа выделился Монжуа и, преклонив колени перед Генрихом, произнес условную фразу, прося разрешения королеве турнира наградить рыцаря, более всех отличившегося в состязаниях, окончив речь заверением, что все будет сделано ''честно и справедливо''.
На эти слова Генрих отвечал любезным согласием, и Монжуа, исполнив свой долг, удалился.
Тогда один из герольдов взял под уздцы лошадь Эклермонды и повел ее к Кричтону, который, заметив намерения принцессы, выступил ей навстречу и бросился к ее ногам. Взяв кольцо из руки герольда, Эклермонда надела его на палец шотландца. Последнему оставалось только получить другую награду, которая была для него гораздо дороже.
Среди грома рукоплесканий, последовавших вслед за этим, раздались голоса герольдов, кричавших:
— Кричтон! Кричтон! Щедрость! Щедрость! Шотландец сделал знак своему оруженосцу, и тот, наполнив щит своего господина золотыми монетами, раздал их герольдам, что вызвало с их стороны громкие радостные восклицания.
В это время Монжуа торжественными шагами подошел к главной группе этой большой и блестящей толпы.
— Снимите ваш шлем, сеньор рыцарь! — сказал он Кричтону. — Королева турнира желает благодарить вас за подвиги, совершенные вами в ее честь, и дать вам новую, неоценимую награду.
Щеки Эклермонды покрылись яркой краской, когда Кричтон повиновался требованию распорядителя турнира. Спустя минуту шотландец почувствовал, как горячие губы принцессы коснулись его лба. Этот поцелуй уничтожил все его благоразумные мысли. Он забыл о неравенстве в их общественном положении, грозящей ему опасности и в порыве страсти схватил руку принцессы и поднес ее к губам.
Эклермонда была так же взволнована, как и он. То краснея, то бледнея, дрожа от волнения, она едва держалась на своем пылком скакуне, так что Кричтон счел необходимым обвить рукой ее талию.
— Эклермонда, — страстно прошептал он, — вы будете моей.
— Да, — отвечала принцесса тем же тоном. — Я скорее откажусь от моего имени, так недавно открытого, от моего сана, от моей жизни, чем от моей любви.
— Я имею согласие королевы-матери на наш брак, — сказал Кричтон изменившимся голосом. — Она обещала мне вашу руку на некоторых условиях.
— На каких условиях? — спросила Эклермонда, нежно смотря на Кричтона.
— На условиях, которые я не могу, которые я не смею выполнить, которые вынуждают меня жертвовать честью, — печально отвечал Кричтон. — Эклермонда, — прошептал он с оттенком отчаяния, — мои мечты разрушены. Вы принцесса Конде. Было бы безумством с моей стороны продолжать питать напрасные надежды. Я могу вам служить, но мне запрещено любить вас. Прощайте!
— Останьтесь! — вскричала, удерживая его, принцесса. — В эту ночь я должна исполнить тяжелый страшный долг. Я должна проститься с человеком, который был для меня другом, советником, отцом.
— С Флораном Кретьеном?
— Да, известия о муках, на которые осудила его безжалостная Екатерина, сейчас дошли до меня. За час до полуночи я буду в его келье, чтобы принять последнее благословение, — прибавила она с некоторыми сомнениями, устремив на шотландца глаза, полные слез.
— Я буду там, — сказал с жаром Кричтон, — хотя бы это грозило мне верной смертью.
— И вы найдете верную смерть, если не оставите вашу безумную страсть, шевалье Кричтон, — сказал, подъезжая, Генрих Наваррский. — Вы не можете оправдываться незнанием высокого положения молодой девушки, любви которой добиваетесь. Благородная кровь Бурбонов никогда не смешается с кровью шотландского авантюриста. Извините, кузина, — продолжал он, обращаясь к Эклермонде любезным тоном, — с крайней неохотой вмешиваюсь я в сердечные дела. Я вообще более расположен поддерживать замыслы влюбленных, чем противиться им, особенно когда дело идет о таком человеке, как Кричтон. Но я должен поступать, как поступил бы в таком случае принц Конде. Дочь Людовика Конде может отдать свою руку только равному.
— Дочь Людовика Конде отдаст свою руку только тому, кого она любит, — отвечала Эклермонда с твердостью, какой она до сих пор еще не проявляла. — Вы знаете ее породу по себе и понимаете, что ее сердцем нельзя управлять, так же как и ее рукой.
— Я этого и ожидал, — сказал Бурбон. — Но это не может быть так, это трагедия высокого происхождения — сердце и рука не могут идти вместе.
— Почему же они будут разделены в этом случае, — спросила приблизившаяся в это время Екатерина Медичи, — когда мы даем наше согласие на этот брак?
— По весьма уважительной причине, — сказал Генрих III, присоединяясь к группе. — Потому что мы этого не желаем и запрещаем шевалье Кричтону преследовать своей любовью девицу Эклермонду под страхом изгнания из нашего королевства, если он хочет избежать участи изменника и Бастилии. Мы увидим, кому из нас, мне или вам, осмелится он не повиноваться.
— Генрих! — вскричала в изумлении Екатерина.
— Вы наша мать, но вы также наша подданная, — холодно продолжал король. — Мы приказали — ваше дело повиноваться.
Екатерина не отвечала. Ее взгляд упал на Кричтона, и едва заметная улыбка мелькнула на ее лице.
От слов короля шотландец инстинктивно схватился за кинжал, на рукоятке которого еще лежала его рука. Когда — слишком поздно — он понял свою ошибку и представил себе те ложные заключения, к которым могла прийти по ее причине королева, он сказал ей:
— Если ваше величество подтвердит своим свидетельством славное происхождение девицы Эклермонды, я буду повиноваться воле короля. От вашего решения, — прибавил он многозначительным тоном, — зависит участь принцессы.
— Да, теперь наступило время признать ее происхождение, которое вы справедливо назвали славным, — отвечала Екатерина, бросая торжествующий взгляд на сына. — Эклермонда — принцесса королевской крови. Она из рода Бурбонов. Пусть те, которые чтят память Людовика I, преклонятся перед его дочерью.
Повинуясь словам королевы, толпа молодых дворян приблизилась поцеловать руку вновь рожденной принцессы, и многие из них в эту минуту забыли свою старинную вражду к великому борцу протестантской религии, восхищаясь его прекрасной дочерью.
— Ну, — сказал Бурбон, обращаясь к Генриху III, — я нашел принцессу. Конечно, вы найдете ей конвой.
— Проклятие! — гневно вскричал Генрих.
И, подозвав де Гальда, он велел ему распорядиться о закрытии турнира.
— Принцесса ваша, — сказала тихо Кричтону королева-мать.
Но это заверение не придало бодрости шотландцу. Он почувствовал, что его любовь безнадежна, и отчаяние, которое всегда порождает безнадежная любовь, овладело его душой.
Между тем на арене загремели трубы, и герольд, выехав на середину, провозгласил после предварительного троекратного «Слушайте!», что турнир окончен, что его величество приглашает благородных зрителей на банкет вместо атаки замка Жуаез Гард и большого турнира при свете факелов.
Это известие вызвало всеобщее изумление и недовольство.
— Что это значит? — спросила Екатерина. — Почему вы отменили турнир, которого ждали с таким удовольствием?
— Маски скорее будут в духе той странной сцены, свидетелями которой мы будем, — отвечал насмешливым тоном король. — К тому же турниры опасны для нашей породы. Мы помним судьбу нашего отца и желаем впредь избегать копья.
— А! Я выдана! — прошептала Екатерина. — Но изменник не избегнет моего возмездия.
— В отель де Невер, мой милый, — сказал Генрих, обращаясь к Кричтону, — и арестуйте принца Мантуйского. Не становитесь нам поперек дороги, — прибавил он льстивым тоном, — и вы не встретите ни в чем отказа.
Блестящее собрание рассеялось под звуки труб. Толпа прекрасных дам возвратилась далеко не в том порядке, в каком появилась. Ряды расстроились, и вместо пажа около каждой красавицы ехал ее счастливый поклонник. Генрих III скакал впереди процессии с принцессой Конде, Бурбон приблизился к ла Ребур.
Кричтон вернулся в свой павильон, где оруженосец начал снимать с него его вооружение.
Когда два монарха покидали арену, со всех сторон раздались крики: «Да здравствует король! Да здравствуют короли!»
— Слышите, Росни, — сказал Бурбон, обращаясь к своему спутнику. — Да здравствуют короли! Это добрый знак.
Наконец на арене остались только три человека.
— Турнир отменен, стало быть, план провалился, мой идальго, — сказал первый из них, сорбоннский студент.
— Проклятие! — вскричал Каравайя, свирепо крутя усы. — Я не знаю, что и думать об этом. Я отдал бы свою душу сатане, только бы этот проклятый шотландец попался мне под руку.
— Договор заключен, — сказал бернардинец. — Смотри! Вот твой шотландец.
Действительно, в это время из павильона вышел Кричтон в бархатном камзоле и испанском плаще, за ним следовал Блунт, заботливо неся на руках Друида.
— За ним! — вскричал Каравайя, выхватывая нож и пряча его за рукав.