Простившись с гренадерами, я с семьей выехал в Симферополь, где находилась штаб-квартира 7-го корпуса. Корпус мне был знаком, так как я пробыл три года его начальником штаба, с 1897 по 1900 год.

Был июнь месяц, самый разгар лагерных сборов, и мне хотелось сразу объехать войска и взять в свои руки руководство полевыми занятиями.

Плохо обстоял вопрос с квартирой. На просьбу присмотреть нам квартиру начальник штаба корпуса ответил, что квартир совершенно нет и он только может предложить свою квартиру, ввиду предстоявшего его назначения начальником 4-й пехотной дивизии.

Мы решили до времени жить в гостинице. Но в самый день приезда я встретил на Пушкинской улице Е. Э. Кесслер, которая, поздравив меня с приездом, добавила:

– Идите скорей к Елизавете Сергеевне Давыдовой, в дом Шае, она уговорила Марию Фердинандовну не сдавать верхней квартиры и держит ее для вас.

Я тотчас же прошел к Елизавете Сергеевне и через час имел действительно превосходную, поместительную квартиру на Лазаревской улице, лучшей в городе, так как дома стоят лишь по одну сторону, а по другую разбит городской бульвар. В этой квартире моя семья жила до января 1922 года.

Предоставив жене устройство квартиры, я оказался совершенно свободен и мог приступить к своим занятиям.

Корпус был расквартирован довольно широко, но пехотные части стояли в двух группах: 13-я пехотная дивизия – в Крыму, 34-я – в Екатеринославе и в Павлограде, и только 136-й пехотный Таганрогский полк с 1905 года стоял на отлете в Ростове-на-Дону, имея один батальон в городе Таганрог; 7-й Донской казачий полк в Николаеве, Крымский конный Ее Величества полк в Симферополе.

В две недели объехал все войска корпуса, произвел строевые смотры и смотры стрельбы, причем большое внимание обратил на боевые стрельбы частями. Особенно удачно прошла боевая стрельба в 52-м пехотном Виленском полку. Командир полка генерал-майор Котюжинский, участник войны 1904–1905 годов, поставил производство этой стрельбы весьма близко к боевым условиям. Приучив строго выдерживать направление, он добился непрерывности огня при перебежках, так как перебегавшие взводы, целиком ли, отделениями, или звеньями, или поодиночке, никогда не закрывали взводов, остававшихся на месте, которые и вели усиленный огонь, пока соседний взвод устраивался на новом месте и открывал огонь. Тогда начинали перебежку остававшиеся на месте взводы и так далее.

В Таганроге успел осмотреть дворец, в котором жил последние месяцы своей жизни и скончался император Александр I. За исключением спальни, в которой скончался Благословенный, обращенной в церковь, дворец поддерживается совершенно в том виде, в каком он был при жизни Александра I. Поражает простота во всем, комнаты просторные, сравнительно низкие, крашенные полы с настланными вдоль середины комнат от двери до двери ковровыми дорожками. Увидав в последней комнате светлого дерева козетку, перед нею овальный стол и по бокам два кресла, так и вспомнил описание генералом-лейтенантом Шильдером жизни императора в Таганроге, дневной чай с барбарисовым вареньем и анисовыми крендельками, во время которого любимой темой разговора императора было когда он сможет выйти в отставку и поселиться в Крыму, куда государь действительно ездил незадолго до своей кончины с целью выбрать и купить там имение.

Вернувшись с объезда, поехал навестить своих старых симферопольских друзей Кесслер, живших в своем имении в семи верстах от города. Свернув с Ялтинского шоссе, мне предстояло переехать мост через Салгир, но оказалось, что конец моста стоит посередине реки. В тот год были такие ливни в Крыму, что Салгир, всегда в окрестностях Симферополя легко проходимый вброд, настолько вздулся, что на повороте в Тотакой смыл песчаную дорогу до самой скалы, мост оказался в середине реки, и две недели не было броду.

В этом же году 7-й корпус принял участие в подвижном сборе и большом маневре в районе Херсонской губернии. Впервые я попал в ту часть Херсонской губернии, которая сплошь заселена немецкими колонистами, переселившимися в эти края еще в царствование Екатерины II. Поражало богатство и благоустройство их жизни. Колонисты, владевшие от 200 до 400 десятин земли, были совсем не исключением. Дома же у большинства настолько просторные, что они без особого стеснения отводили в одном доме под штаб 3–4 комнаты, хорошо меблированные. Почти у каждого хозяина собственный автомобиль. Отношения к войскам очень доброжелательные – солдатам они все давали даром, а с нас брали за все нормальные цены, что чрезвычайно облегчало нам условия проживания у них. В расчетах очень точны, деньги несомненно любят. Бывали и курьезные случаи. После одного затянувшегося дня маневра мы пришли на ночлег, когда уже начинало темнеть. Помещение нам отвели в богатом доме, домохозяйка предоставила нам пять комнат. Пока приготовляли ужин, я подсел на крыльце к хозяйке, и она мне рассказала, что у них уже было 400 десятин земли; в прошлом году они прикупили еще 200 десятин по 450 рублей за десятину. Несмотря на это, муж хочет переехать в город, чтобы дети там росли и жили. На другое утро, перед тем как сесть на лошадь, я пошел к ней и благодарил за радушное гостеприимство. А на следующий ночлег поручик Булгаков рассказал нам, как хозяйка, сводя с ним счеты, поблагодарила и сказала:

– А что же ваш генерал был со мной такой милый, ласковый, а на чай мне ничего не дал?

Может ли прийти в голову предложить денег на чай женщине, которая сама рассказала, что у них одной земли более чем на 250 000 рублей.

В тот год первый раз привлекли к участию в сборах владельцев автомобилей, машины коих были взяты на учет по автомобильной повинности.

В 7-й корпус были назначены три легкие автомобиля и один грузовик, поднимавший до 130 пудов груза. Из трех легких машин настоящую службу сослужила только одна, фирмы «Бенц», владелец которой, Цорн, сам ею управлял и превосходно выполнил все возлагавшиеся на него поручения. Чтобы показать, насколько может быть использована машина, он сам вызвался провезти меня во время поверки линии охранения, и действительно провез полем, часто без дорог, по всем постам. Самое замечательное, что он так плохо видел, что вел машину по подсказу своего шофера. Второй автомобиль прибыл из Екатеринослава в Николаев, но его владелец, получив на почте известие о внезапной болезни жены, тотчас же уехал обратно в Екатеринослав. Третий автомобиль, барона Рене, в первый же день сбора сломал одну из рессор и никак не мог ее как следует починить. С грузовиком из Одессы прибыл сам его владелец, англичанин Кук, который сослужил нам большую службу по доставке хлеба с полевых хлебопекарен во все части корпуса. Благодаря ему довольствие хлебом, главное, своевременная доставка его в части, прошли без осечки, и, что тоже очень важно, намного сократилось взимание подвод от населения.

Вскоре по окончании празднования 300-летия Дома Романовых государь прибыл со всей семьей в Севастополь и, переехав на яхту «Штандарт», оставался на рейде шесть дней, за время которых присутствовал: на освящении часовни, сооруженной в память 300-летия царствования Дома Романовых, и на освящении только что законченного сухого дока, построенного инженером Чаевым, в который могли входить и чиниться в нем самые большие броненосцы типа «Екатерины II» и «Императрицы Марии»; произвел смотры молодым солдатам всех частей Севастопольского гарнизона и молодым матросам флотских экипажей и посетил все суда Черноморского флота, стоявшие на Севастопольском рейде. После каждого смотра все начальники частей приглашались на яхту «Штандарт» к высочайшему столу.

Особенно остался в памяти обед после смотра молодых солдат 13-й пехотной дивизии и 13-й артиллерийской бригады. Поблагодарив людей, Его Величество подошел ко мне и сказал:

– Я уже осмотрел четыре ваших части, и меня особенно порадовали их молодецкий вид, выправка и особенно их смелый, широкий шаг, спокойствие и тишина в строю. Благодарю вас за блестящее состояние ваших войск.

Прямо со смотра мы прибыли на яхту к высочайшему обеду. Государыня по нездоровью не выходила, присутствовали лишь великие княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна. Я сидел рядом с великой княжной Татьяной Николаевной. Число приглашенных было очень ограничено, и государь по своей необычайной приветливости придал обеду возможно менее официальный характер. Великая княжна Татьяна Николаевна сначала лишь отвечала на мои вопросы, но постепенно сама разговорилась, особенно когда зашел разговор о войне, о ее ужасах. Я ей на это сказал:

– Да, война жестока сама по себе, но она сразу определяет человека – душа ли у него или только душонка; у людей с душой она вызывает наружу все лучшие, самые благородные стороны человеческой, готовность отдать жизнь за других.

Великая княжна задумалась и потом сказала:

– Как вы правы, и мне всегда думалось, что на войне совершаются не одни только ужасы.

Несмотря на раннюю молодость (ей в том году минуло 11 лет) видно было, что великая княжна много передумала и больше понимала жизнь, чем, вероятно, понимали большинство ее сверстниц по годам. Привел этот разговор здесь в опровержение того ложного образа великой княжны Татьяны Николаевны, выведенного генералом Красновым в его романе «От Двуглавого Орла до Красного знамени» при описании внутренней жизни Царскосельского госпиталя Ее Величества государыни императрицы Александры Федоровны. Легкомысленной великая княжна не была и раньше, а годы войны, когда на нее легло много забот по руководству Татьянинским комитетом и по собственноручному уходу за ранеными и больными, наверное, еще усилили ее вдумчивость во все явления жизни. Только известная застенчивость, как и у всех членов царской семьи, не допускала сразу угадать настоящий облик великой княжны Татьяны Николаевны.

По окончании смотров государь император с семьей отбыл на яхте «Штандарт» в Ливадию. На молу был выстроен почетный караул от 51-го пехотного Литовского Его Императорского Величества государя наследника цесаревича полка. Приняв караул и всех представляющихся лиц, государь обратился к командиру полка полковнику Лихачеву:

– Благодарю вас, всегда представляете блестящий караул, а сегодня – более, чем блестящий.

В этот день мы с командирами Литовского и Виленского полков с особым удовольствием сели за обеденный стол и просидели до глубокой ночи. Был конец августа, стояли необычайно жаркие дни; так в этот день термометр на террасе гостиницы «Россия» показывал в полночь + 24 °R.

В том году пребывание высочайшей семьи в Ливадии было весьма продолжительно. Охрану несли части 7-го корпуса: 1-я рота 52-го пехотного Виленского полка, три роты 51-го Литовского пехотного полка, два эскадрона Крымского конного Ее Величества полка и эскадрон Собственного Его Величества конвоя.

Хотя все части охраны, кроме Собственного Его Величества конвоя, принадлежали к составу вверенного мне корпуса, я не позволял себе жить постоянно в Ялте, оставался в своей штаб-квартире в Симферополе и приезжал в Ялту лишь к дням смотров или по особому приглашению. В одно из воскресений мы получили приглашение к обедне и высочайшему столу вместе с женой. Государыня императрица была особенно милостива к моей жене и долго с ней беседовала по окончания завтрака.

Как часто приходилось слышать, что государыня Александра Федоровна очень горда и малодоступна. Происходило это главным образом от необычайной застенчивости государыни, доходившей до того, что если при представлении Ее Величеству, особенно в первые годы, представляющиеся сами не заговорят, государыня стояла, краснела и не могла выговорить ни слова. Но стоило ей с кем-нибудь обжиться, и она становилась такой, какой была в действительности. Надо было видеть, как она была внимательна и ласкова с офицерами, несшими службу охраны, и с их семьями. Так, встретив однажды ротмистра Юрицына, императрица заговорила с ним, спросила, женат ли он, есть ли у него дети. На ответ Юрицына, что он женат и что они скоро ждут рождения первого ребенка, государыня сказала:

– Так я буду его крестной матерью.

Юрицыны были очень счастливы, но думали, что все ограничится как всегда, то есть государыня будет записана восприемницей их ребенка. Но Александра Федоровна это понимала совсем иначе, сама сшила все приданое ребенку и при крещении сама держала мальчика на руках.

Во время каждого своего пребывания в Крыму государыня устраивала в пользу бедных благотворительный базар, для которого Ее Величество и великие княжны изготовляли массу вещей собственноручной их работы и сами продавали их.

На базаре 1913 года к столу государыни подошел пожилой человек и обратился к императрице со словами:

– Дай мне, матушка царица, шарф твоей работы.

Государыня выбрала красный шарф и подала ему.

– Нет, матушка царица, такой яркий мне, старому человеку, не подойдет, а ты мне дай потемней.

Государыня встала, подошла к полке, где были сложены вещи, и, выбрав темно-лиловый шарф, подала ему и, улыбаясь, спросила:

– Вот этот подойдет?

– Да, этот подойдет, вот, матушка царица, спасибо тебе, угодила мне старому человеку, век не забуду, что из твоих рук получил работу, спасибо тебе, – низко поклонился, положил серебряный рубль и ушел. И только когда он отошел, государыня расхохоталась от души.

На этом же базаре один офицер, проходя коридором, столкнулся с младшей великой княжной Анастасией Николаевной, бойкой девочкой, про которую сама государыня говорила: «Это мой докладчик, она всегда все знает». Великая княжна спросила:

– Вы что, отдохнуть хотите?

Офицер:

– Нет, я ищу, где бы покурить.

– Так войдите в эту комнату, там никого нет, только одна мама сидит, – и разом распахнула дверь.

Самое большое удовольствие для великих княжен составляли прогулки пешком из Ливадии в Ялту, с заходом в магазины за покупками, особенно если их при этом не узнавали.

Пятое октября 1913 года – день тезоименитства наследника цесаревича, совпал со столетней годовщиной Великой битвы народов под Лейпцигом в 1813 году, за которую Литовский полк имел боевое отличие «Серебряные трубы в Георгиевских лентах». Государь признал неудобным соединять оба празднества в одно и повелел празднование столетия Лейпцигской битвы перенести на 23 ноября.

День тезоименитства наследника был отпразднован с большим торжеством. На церковном параде находился в строю взвод гардемарин Черноморского флота. По окончании парада государь поздравил их всех мичманами и, в знак особого к ним благоволения, повелел позвать фотографа и с наследником цесаревичем снялся с ними в группе и объявил, что каждый из них получит по группе. Наследник цесаревич был в этот день в форме Собственного Его Величества конвоя, которая ему очень шла, поражало только грустное выражение его красивых глаз.

Празднование столетия битвы под Лейпцигом состоялось 23 ноября во дворе казарм Массандры, в которых стояли три роты Литовского полка, несшие охрану. Государь повелел, чтобы полки в полном составе не вызывать, в строю быть трем ротам, находившимся в Массандре, и вызвать всех офицеров полка, кроме самого необходимого наряда на службу.

К 11 часам утра роты при хоре музыки были построены во дворе казарм; все офицеры остальных рот – на левом фланге парада.

Ровно в 11 часов прибыл государь император с наследником цесаревичем. При обходе рот государь шепнул командиру полка:

– Прикажите поставить стул для шефа.

Обходя фронт, государь против обыкновения шел очень тихо, и все же было заметно, что наследник прихрамывает. Тем не менее во время молебна ни разу не присел. По окончании молебна и окроплении войск при пении «Спаси, Господи, люди Твоя» перед середину рот был вынесен стол с пробной порцией и чаркой водки. Взяв чарку, государь обратился к офицерам, благодарил их за службу, за блестящее состояние литовцев и пил их здоровье. Затем обратился к людям, напомнил, в чем состоял подвиг полка, поздравил с торжеством и пил еще раз за славу и доблесть литовцев и за их здоровье. Передавая затем чарку августейшему шефу, государь шепнул ему:

– Выпей за полк.

– Не хочу.

– Выпей, это необходимо.

– Не хочу.

Попробовав пищу, государь передал ложку наследнику со словами:

– Попробуй.

– Не хочу.

Тогда командир полка обратился к наследнику:

– Ваше Императорское Высочество, попробуйте, варка очень вкусна.

Наследник все-таки колебался, но, наконец, решился, взял ложку и попробовал пищу. Государь улыбнулся и сказал:

– А он своего командира больше слушается, чем меня.

Пропустив роты церемониальным маршем, государь пригласил всех офицеров к завтраку. По окончании завтрака государь долго беседовал с офицерами, вспоминая некоторые эпизоды из жизни полка.

Когда государь отошел, офицеры обратились ко мне, чтобы я просил Его Величество сняться с полком. На мой об этом доклад государь сказал:

– Хорошо, пускай все соберутся на главном подъезде, пока я пошлю за фотографом.

Через несколько минут к нам вышли Их Величества с наследником цесаревичем, государыня села на стул посреди офицеров и к своим ногам посадила августейшего шефа. Государь стал с нами за стулом императрицы. Через несколько дней все участвовавшие в группе получили по экземпляру таковой группы.

Замечательно, что когда большевики дважды произвели осмотр квартиры и пробыли довольно долго в моем кабинете, забрали из книжных шкафов все мои книги, особенно военные, они не тронули висевших на стенах ни этой группы, ни громадной, в полстены, полковой группы Могилевского полка.

В этот день государь опять был особенно милостив ко мне. Мы сидели за столом: посередине государь, направо от государя – великая княжна Ольга Николаевна, налево великая княжна Татьяна Николаевна, налево от великой княжны Татьяны Николаевны я. Во время завтрака государь нагнулся ко мне за спиной великой княжны и сказал:

– А я, Экк, перед вами виноват, забыл третьего дня про вас и не пригласил вас к себе (то есть 21 ноября, в день Введения во Храм Пресвятой Богородицы – полкового праздника лейб-гвардии Семеновского полка).

Я был особенно тронут этим вниманием и, благодаря, доложил в ответ, что я в этот день находился в городе Бахчисарай на освящении памятника, воздвигнутого татарами в память 300-летия Дома Романовых, и рассказал, какое отрадное впечатление произвел этот памятник тем, что он как бы живой, ибо имеет форму четырехгранной колонны, поставленной на высоком, в пять ступеней, пьедестале, окруженный бассейном, из четырех углов которого непрерывно бьет струей бахчисарайская вода, считающаяся лучшей в Крыму. Государь ответил:

– Все это так, но все же мне досадно, что я забыл о вас в этот день.

26 ноября, как всегда, был торжественно отпразднован день основания ордена Св. великомученика и победоносца Георгия. После богослужения состоялся Георгиевский парад и затем – завтрак всем георгиевским кавалерам в присутствии государя императора.

На молебне в этот день мы все были опечалены, когда увидали, что после того как Их Величества с великими княжнами вышли к молебну, на веранду дворца наследника Цесаревича вынесли на кресле, на котором он и оставался, не вставая, рядом с государыней Александрой Федоровной.

Только шестого декабря в день своего тезоименитства государь император, подойдя к нам после завтрака, рассказал, обращаясь к командиру Литовского полка:

– С шефом вот что случилось: во время урока русского языка, когда учитель, диктуя, отвернулся к окну, он одним скачком встал на парту. В эту минуту учитель опять повернулся лицом к нему. Наследник мгновенно соскочил на пол и сел, но при этом задел больной ногой о край парты, и у него сделалось воспаление надкостницы.

Шефу тогда было 8 лет.

За это пребывание государя в Крыму испросил однажды разрешение представиться Его Величеству генерал… и, получив разрешение, доложил Его Величеству, что он состоит председателем общества, задавшегося целью соорудить в Крыму санаторий для офицеров, слабых грудью, и что у них уже собрано около 10 000 рублей.

– А сколько нужно чтобы построить этот санаторий?

– Триста тысяч рублей.

– Ну так вступаю в ваше общество с вкладом в 300 000 рублей и принимаю его под свое покровительство.

Через несколько дней состоялась закладка этого санатория недалеко от Массандры в присутствии Их Величеств и великих княжон. Несмотря на холод и проливной дождь, государыня императрица и великие княжны присутствовали в одних белых платьях.

Еще два случая живо мне вспоминаются: один радостный, другой весьма печальный.

1. Сижу однажды в своем номере, как вдруг, даже не постучавшись, влетает в комнату запыхавшийся командир 1-й роты Виленского полка капитан Коваленко, подает мне бумагу и с трудом выговаривает:

– Час тому назад государь император вошел в караульное помещение роты, повелел подать постовую ведомость и собственноручно написал в ней, что изволите прочесть.

В поданной постовой ведомости было написано: «Сего числа обошел все посты роты. Все часовые несут службу исправно, твердо знают свои обязанности, на вопросы отвечали смело и толково. Николай».

Я поздравил капитана Коваленко, научил, как зафиксировать подпись, чтобы она от времени не слиняла, и поручил поздравить роту от меня.

Написав этот случай, вдруг вспомнил еще один. Около того же времени к часовому у калитки подошли состоявшие при государе флигель-адъютанты Дрентельн и князь Трубецкой и хотели пройти через калитку на тропинку, на которую имел свободный доступ только государь император. Часовой не пропустил их. Напрасно они настаивали, доказывая часовому, что они состоят при Его Величестве и имеют право всюду проходить, часовой оставался тверд на своем: кроме государя императора никого пропустить не могу.

В это время подошел гулявший государь и спросил их, в чем дело. Когда они рассказали, как было, государь улыбнулся и, обращаясь к часовому, сказал:

– Пропусти. Я за них ручаюсь.

Часовой тотчас же ответил:

– Если Вашему Величеству угодно, то я обязан пропустить, – и стал в стороне, открыв доступ в калитку.

2. Печальный случай заключался в следующем:

Я только что в то утро подробно осмотрел стоявшие в Массандре роты Литовского полка. Несмотря на трудность их караульной службы, роты представились отлично и смело могли соревноваться с самыми твердыми ротами в полку. Поблагодарив всех, я простился с ними и оставил их в том радостном настроении, которое получается только тогда, когда представившиеся сами внутри чувствуют, что действительно все было вполне хорошо.

Не успел я войти в гостиницу, как меня догнал полковник Моисеев, бледный как полотно, и доложил:

– Только что вы успели отъехать, как подали телеграмму, что сегодня на аэродроме на Каче погиб капитан Андреади.

Капитан Андреади был сам первоклассный летчик и лучшей учитель на Каче. Полк гордился им, и его смерть была действительно тяжелой потерей для нашего молодого воздухоплавания. Похоронили мы его на нашем военном кладбище в Симферополе. Похоронили почетно, как редко кого хоронят. Архиепископ Таврический Высокопреосвященный Димитрий встретил тело на вокзале, сам совершил отпевание в кафедральном соборе и проводил тело до самой могилы. За гробом, который несли на руках офицеры и солдаты Литовского полка, шли все военные во главе с командиром корпуса и масса частных лиц. Вся могила была покрыта венками и букетами цветов.

Вскоре после 6 декабря государь император выехал в Царское Село, по пути под Севастополем, на реке Каче, посетил школу военных летчиков и присутствовал на освящении только что законченного здания под школу.

Прощаясь с нами, государь отпустил меня со словами:

– Ваши войска истинно радуют меня.

Продолжительное пребывание государя в Ливадии ни в чем не задерживало систематического обучения войск. Уверенный в близости европейской войны, я прилагал все усилия к подготовке каждого бойца к действию в рассыпном строю, к втягиванию войск в труды полевой службы и, превыше всего, к сближению между собой различных родов оружия, особенно пехоты с артиллерией, и успел добиться в этом отношении прочных результатов. Эта сплоченность корпуса, уверенность пехоты в своей артиллерии оказала нам большие услуги во время войны. Несмотря на ограниченное число тяжелой артиллерии, а иногда, как было при первом наступлении в Карпатах, предоставленные одним своим силам, не было примера, раз мы решили брать позицию и наметили место прорыва, чтобы нам это не удалось. Как только артиллерия, подготовлявшая прорыв, передавала пехоте: «готово», пехота, не колеблясь, вставала, шла вперед, овладевала первой линией окопов и так продолжала идти насквозь, пока не выходила на открытое поле в тылу неприятельской позиции. Этой согласованностью действий, верой в друг друга и объясняется, главным образом, достижение успеха при сравнительно малых потерях, всегда приводивших в удивление генерала Брусилова.

Последний раз пришлось мне видеть Царскую Семью в мае 1914 года, когда Их Величества со всеми детьми сели на яхту «Штандарт» для поездки в Румынию. Государь взошел на капитанский мостик, государыня с великими княжнами стояла на палубе, караул отдавал честь, музыка играла гимн, «Штандарт» плавно отошел от мола и, дав ход, начал быстро удаляться.

Не чаял я тогда, что вижу своего государя в последний раз. Все было так празднично, так красиво, что нельзя было глаз отвести, и ни одной мрачной мысли не закралось в душу. За все же три года войны, с 1914 по 1917 год, хотя я ни разу не отлучался от корпуса, видеть государя мне не пришлось.

Во время пребывания на Очаковском артиллерийском полигоне после одной из стрельб мы собрались в лагерном собрании и только что успели условиться на счет следующего дня, как принесли газеты, и в них оказались первые известия об убийстве наследника австрийского престола и о предъявленном Австрией ультиматуме к Сербии. Я тотчас же обратился ко всем присутствующим:

– Господа, теперь не может быть сомнения в неминуемости войны, так как государь никогда не допустит порабощения Сербии. Готовьтесь, господа, и помните, что эта война будет сведением всех счетов на чистоту и потребует от нас напряжения всех сил до предела.

Все были того же мнения, все понимали, что иначе быть не может и что приближаются решающие события. Настроение было серьезное, торжественное, все понимали, сколько от нас потребуется, и все же никто не мог вполне постичь, каких неслыханных до того размеров достигнет надвигавшаяся мировая война.

На другой день я произвел строевой смотр 34-й артиллерийской бригаде и 7-му мортирному дивизиону и отбыл в Симферополь.

В войсках я был уверен, внушал мне только некоторое опасение по состоянию своего здоровья начальник 34-й дивизии генерал-лейтенант Добровольский, находившийся по болезни в заграничном отпуску; бригадный командир генерал-майор Баташев в случае мобилизации получал назначение начальника 71-й дивизии, формировавшейся из частей 7-го корпуса. Но со штабом было не вполне благополучно. Незадолго перед тем я был вынужден предложить его начальнику просить о перемещении в другой корпус или об отчислении от должности и не знал еще, когда прибудет вновь назначенный начальник штаба генерал-майор Лазарев. Несмотря на такое положение, я в конце июня отпустил жену с дочерью на курорт Коктебель.

Так мы прожили до 18 июля. В этот день я пошел спать в обычное время, но заснуть не мог. Голова работала напряженно, нервы расходились. В третьем часу ночи раздался звонок и мне подали телеграмму: «Германия объявила нам войну. Сухомлинов».

Вызвав к телефону дежурного по штабу офицера, приказал немедленно передать эту телеграмму начальникам дивизий, командирам артиллерийских бригад, командирам кавалерийских полков, корпусному интенданту, корпусному врачу и всем чинам штаба, лег и заснул сладчайшим сном.

Приступая далее к изложению событий с 18 июля 1914 года, я, отнюдь, не имею в виду на память, без карт крупного масштаба, излагать историю Великой войны. Я ограничиваюсь занесением в эти воспоминания отдельных эпизодов из ряда событий, непрерывно следовавших одно за другим, таких эпизодов, которые, на мой взгляд, наглядно обрисовывают общую обстановку на Юго-Западном фронте и бытовую сторону жизни 7-го корпуса за время войны, со дня мобилизации по сентябрь месяц 1916 года, а затем 23-го корпуса в Лесистых Карпатах.

19-го утром дал телеграмму командующему войсками: «Ходатайствую о назначении генерал-майора Баташева командующим 34-й дивизией». Ходатайство было уважено, и с его назначением 34-я дивизия попала в настоящие руки и за время войны стяжала себе громкую, вполне заслуженную боевую славу. На третий день мобилизации прибыл генерал-майор Лазарев, и с самого его приступа к делу стало ясно, какого ценного сотрудника я приобрел в его лице. Вообще, мне повезло. Как и перед Японской войной, с момента получения телеграммы о мобилизации, все прочее как бы отошло от меня, забылось все пережитое в Москве, все подчас странные отношения генерала Никитина. Осталась одна предстоящая война, стало уверенно и спокойно на душе.