Эксперт № 01-02 (2014)

Эксперт Эксперт Журнал

 

Измерение выше второго

Редакционная статья

Фото: ИТАР-ТАСС

Очередной специальный номер журнала мы решили посвятить книгам. Причина проста: нам представляется, что сегодня в российском обществе сформировался мощный запрос на понимание, на новые идеи, новые подходы, которые могли бы указать, куда нам двигаться. Ведь только кажется, что все давно известно и нового ничего не изобрести. Вечные истины все время приходят к нам в новом облачении; как ни банально это прозвучит, жизнь все время ставит перед нами новые варианты старых вопросов, и, чтобы ответить на них, постоянно приходится что-то выдумывать. И где, как не в книгах, пытаться искать подсказки, не в телевизоре же и не в интернете в самом деле.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Несмотря на свой скромный традиционный «формат», книга остается главным, а возможно, и единственным надежным способом доносить до людей сложные мысли, самым надежным способом убеждать и, наоборот, заставлять сомневаться.

С одной стороны, анализ структуры чтения в России, набора наиболее популярных книг, изменения книжного рынка показывает, что люди ищут ответы на вопрос, как устроен мир, пытаются переосмыслить реальность. С другой стороны, какое-то совершенно невероятное количество умных книг, которые издаются в последние годы в мире и в России, проходит мимо читателя. Зачастую это происходит просто от незнания. Потому что когда начинаешь рассказывать, какие встречаются книги, люди ахают и тут же бегут в книжный. Однако информационное давление сегодня столь велико, а потоки информации столь фрагментированны, что массовый читатель просто не знает о том, что издается. Если это, конечно, не очередная книжка про Гарри Поттера или конспирологический опус из-под пера Дэна Брауна.

Мир идей перестал быть ясным и плоским, каким он был еще сравнительно недавно, когда все было четко расчерчено на квадратики: там марксизм, там — либерализм, там — соцреализм, а там — авангард. Мир перестал быть плоским, но и трехмерным (или четырехмерным?) не стал. Во все стороны торчат обломки и обрывки идейного пространства. Стал ли он фрактальным (то есть с дробной размерностью), тоже непонятно. Да и суть не в этом, а в том, что все мы как-то потерялись в этом мире, фонтанирующем информацией, и страдаем от жажды понимания…

В этом номере мы более или менее подробно описали полтора десятка серьезных книг и еще около шестидесяти кратко представили в обзоре научно-популярной литературы. И все это первоклассные книги, изданные по большей части в последние два-три года. И это, без особого преувеличения, лишь верхний срез того огромного массива серьезных книг, что издаются сегодня на русском языке.

Наша страна, да и весь мир, вступает в очень непростой период. А впереди длинные новогодние праздники. Самое время передохнуть и немного почитать. Потому что идейная борьба будет жесткая, времени для «музыкальных пауз» не будет. Пора уже вырваться за рамки идейных шаблонов «прозрачность хорошо — непрозрачность плохо», пора уже задаваться вопросами: эта прозрачность для кого и зачем и что нам за это будет? Чтоб у нас не получалось как с инфляцией. Когда на Западе печатают десятки миллиардов долларов ежемесячно, это не эмиссия, а количественное смягчение, и потому от нее не инфляция, а дезинфляция. Хотя, казалось бы, какая дезинфляция — дефляция (от эмиссии-то!). Чтобы не вестись на эту игру в слова, надо очень хорошо понимать, о чем и с какими целями ведется разговор на самом деле. А для этого надо читать, потому что переосмысление происходящего идет в мире постоянно. И это сегодня самая главная гонка — помощнее, чем в свое время гонка ядерных вооружений.        

 

Эра неофитов

Вячеслав Суриков

Идейный кризис у читателей и писателей, а также новые технологии распространения и раскрутки книг принципиально изменили книжный рынок

Фото: ИТАР-ТАСС

Вступив в новое тысячелетие, человечество перестало ждать «конца истории» и впало в характерный для смены исторических периодов мистический страх перед неведомым будущим. Деятели массовой культуры моментально отреагировали на запросы переживающей психологический кризис аудитории и предложили ей два сценария дальнейшего развития мира.

Согласно первой версии, глобальная катастрофа все-таки произойдет, но шанс на спасение есть и, какой бы мрачной ни была постапокалиптическая реальность, рано или поздно в ней можно будет создать приемлемые условия для жизни. Вторая версия предполагает пришествие Мессии, который вступит в беспощадную схватку со злом, одержит над ним безоговорочную победу, повернет колесо истории вспять и тем самым обеспечит успевшим утратить последнюю надежду людям возвращение в потерянный рай.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Первыми в ситуации неопределенности изменились женщины: феминизм достиг своего пика и стал сдавать одну позицию за другой. Другая важная тенденция: литературный мир стал глобальным — и открытым для всех желающих. Протрезвев от опьянения разнообразием обрушившихся на них текстов, некоторые читатели наконец догадались, что издательства были последним рубежом, противостоящим натиску не самых выдающихся сочинений. Но правила игры уже поменялись, и издатели вынуждены идти на поводу у аудитории, которая ищет «что почитать» не только на полках книжных магазинов, но и на интернет-сервисах, позволяющих безвестным авторам представлять свои сочинения широкой публике. Авторы-отшельники, рефлексирующие в своих уютных кельях по поводу событий, происходящих в их внутреннем мире, разом превратились в аутсайдеров книжного рынка. На смену им пришли дерзкие и обаятельные медиаперсоны, пишущие тексты в перерывах между телевизионными и радиоэфирами. И с этим уже ничего не поделаешь.

Женщины начинают и выигрывают

Первая книга Джоан Роулинг «Гарри Поттер и философский камень» вышла тысячным тиражом. Через несколько лет 3 млн экземпляров четвертой книги, «Гарри Поттер и Кубок огня», только в США были проданы всего за 48 часов. В ноябре 2001-го в мировой прокат выходит голливудская постановка по первой книге. Еще через год — по второй. Режиссер и того и другого фильма — классик семейного кино Крис Коламбус . Эти и последующие фильмы канонизируют образ Гарри Поттера как мальчика, очень похожего на английского актера Дэниела Рэдклиффа в юности, а Джоан Роулинг делают самой успешной писательницей начала тысячелетия. Капитализация бренда «Гарри Поттер» на сегодня составляет 15 млрд долларов. Заключительная книга серии в России была издана единовременным тиражом 2,1 млн экземпляров — и это самый большой из официально заявленных тиражей десятилетия в отечественном книгоиздании.

Издатели не верили, что аудитория «Гарри Поттера» захочет читать книгу, написанную женщиной, и настояли, чтобы она была подписана как Дж. К. Роулинг

Фото: Reuters

История взросления мальчика со шрамом в виде молнии стремительно покорила почти весь мир. Но прежде чем это произошло, Джоан Роулинг прошла как минимум несколько кругов издательского ада. Ее рукопись была многократно отвергнута, и спасла ее только счастливая случайность в лице Алисы Ньютон , восьмилетней дочери директора издательства Bloomsbury. Отец предложил девочке прочесть первую главу «Философского камня», а она, прочитав, попросила продолжение — и открыла Роулинг дорогу к широкому читателю, что в конце концов позволило ей стать первым в мировой истории долларовым миллиардером, заработавшим себе состояние писательским трудом. В этом году Джоан Роулинг провела эксперимент и попробовала начать писательскую карьеру заново. Под псевдонимом Роберт Гилбрейт она выпустила криминальный роман «Зов кукушки». Книга разошлась тиражом в полторы тысячи экземпляров и заслужила пару положительных отзывов от критиков. Через три месяца, вопреки желанию писательницы, псевдоним был раскрыт, и продажи моментально возросли.

До выхода первой книги о Гарри Поттере Джоан Роулинг не издавалась, никакого профессионального опыта, связанного с литературной деятельностью, у нее не было. Жить ей приходилось на социальное пособие. Никаких серьезных оснований в ее персональной истории на то, чтобы продать даже ту, самую первую, тысячу экземпляров своей книги, у нее тоже не было. Как не было их у Стефани Майер . Двадцатидевятилетней домохозяйке однажды привиделась во сне пара влюбленных: обычная девушка и вампир, жаждущий испить ее крови. Через три месяца был готов 500-страничный роман. Поиски издателя увенчались необыкновенным успехом. Little, Brown and Company, где когда-то увидела свет повесть Джерома Сэлинджера «Над пропастью во ржи», предложило Стефани Майер контракт в 750 тыс. долларов сразу на три книги. В итоге тиражи серии «Сумерки» превысили 100 млн экземпляров. Общемировые сборы трех фильмов по книгам американской писательницы составляют 2,4 млрд долларов.

Стефани Майер становилась самой продаваемой писательницей в мире два года подряд: в 2008 и 2009 годах

Фото: Reuters

Серия романов Стефани Майер, в свою очередь, вдохновила на литературное творчество Эрику Джеймс Леонард (Э. Л. Джеймс). Бывший исполнительный телевизионный продюсер, а до того помощник менеджера национальной студии кино и телевидения в американском городке Биконсфилде всего лишь выкладывала свои тексты на сайт фанфиков (любительских сочинений по мотивам популярных литературных произведений) под псевдонимом Snowqueens Icedragon и получала от этого удовольствие. Именно там, по свидетельству мужа Эрики Нилла Леонарда , стали концентрироваться первые фанаты ее «ураганных сексуальных сцен». Вскоре к ней начали поступать предложения от издательств. А когда за нее взялся издательский дом Random House, книга «Пятьдесят оттенков серого» стала бить все рекорды продаж, спровоцировав в США перебои с поставками бумаги, и в конце концов заняла первую строчку в списке бестселлеров New York Times.

Книга Э. Л. Джеймс «Пятьдесят оттенков серого» стала рекордсменом по скорости продаж, обогнав книги Джоан Роулинг и Стефани Майер

Фото: Reuters

По мнению Юлии Раутборт , российского редактора «Пятидесяти оттенков серого» (издательство «Эксмо»), эта книга — феномен не столько литературный, сколько социальный: «Дело в том, что в современном мире люди утратили изначально данные им гендерные роли, которые заключаются в том, чтобы мужчина доминировал, вел женщину за руку. Даже самой сильной женщине хочется оказаться слабой. Джеймс очень точно это уловила». Писатель Александр Кабаков в интервью журналу «Профиль» объясняет успех «Пятидесяти оттенков серого» так: «Должна была появиться такая книга, очень плохо написанная. Будь она написана лучше, никакого успеха бы не было». Леонид Шкурович , директор издательского дома «Азбука-Аттикус», возражает: «Всех авторов, которые стали успешными, объединяет одно очень важное качество: они умеют писать интересно. Многим российским писателям незазорно поучиться этому умению и у Джеймс, и у Роулинг. На мой взгляд, эпоха железных профессионалов уходит в прошлое». Еще одна версия, не противоречащая, впрочем, предыдущим, заключается в том, что Э. Л. Джеймс неосознанно воспользовалась тем же приемом, что и Владимир Набоков , когда решил перейти из категории элитарных писателей в авторы бестселлеров и написал «Лолиту». Набоков, по определению Михаила Гаспарова , «взял порнографический роман и нагрузил его психологией»; Э. Л. Джеймс сделала почти то же самое, но только по сравнению с творением Набокова в куда более упрощенном виде. Что коммерческому успеху романа пошло исключительно на пользу.

Глобализация

Рукопись первого романа Джоан Роулинг была напечатана на старой пишущей машинке. Волею судеб именно Роулинг суждено было радикально обновить модель распространения книг. Экранизация всегда вела к увеличению продаж: фильм выступал в качестве большого рекламного видеоролика. Но еще никогда медийная волна с такой силой не накрывала весь мир. Еще никогда так не ждали выхода очередной книги, а вслед за ней — следующей серии. История про Гарри Поттера усилиями кинематографистов совершила прежде немыслимый взлет. Она получила самую большую аудиторию, какую только можно было себе представить. Семь фильмов про Гарри Поттера стали самым кассовым сериалом в истории кинематографа. На них приходится 7,7 млрд долларов, заработанных в мировом прокате. Самой успешной серией предсказуемо оказалась та, где должно было выясниться, оставит Джоан Роулинг в живых главного героя или нет, — «Гарри Поттер и дары смерти». Она обеспечила дополнительные тиражи и одновременно низвергла даже самые востребованные книги в категорию литературного сырья для голливудских сценаристов: то, что не экранизировано, больше не может считаться успешным.

Проектное мышление

Борис Акунин к написанию первого художественного романа подошел, накопив многолетний опыт переводческой и редакторской деятельности. И ему понадобилось не так много времени, чтобы превратиться в самый мощный локомотив отечественной книжной индустрии последнего десятилетия.

В беллетристике, которая, по его словам, нацелена «на окружающих, умеет угадывать их настроения и запросы, владеет искусством занимательности», писатель попробовал себя уже во всех жанрах. Он довел жизнеописание своего любимого персонажа, Эраста Фандорина, до 1914 года, осведомил читателей о жизни его не менее достойных потомков и предков, придумал проницательную сестру Пелагию; изобрел жанры роман-кино и роман — компьютерная игра; скрывался под личинами Анатолия Брусникина и Анны Борисовой; написал три пьесы, ставился и продавался, экранизировался и опять продавался… Его издали в тридцати с лишним странах. Только зарубежные тиражи еще в прошлом году перевалили за миллион.

По произведениям Бориса Акунина сняты два телесериала и три полнометражных фильма

Фото: ИТАР-ТАСС

В точном угадывании читательских настроений, в способности превратить в текст все, что попадает в поле интеллектуальных интересов, Борис Акунин — идеальный с коммерческой точки зрения писатель. Но у него все еще нет ярко выраженного хита, он словно пишет бесконечный литературный сериал, в котором одни персонажи сменяют других. Акунин раз за разом переливает привычное ему и читателю содержание в новые формы, меняя внешний антураж действия и центральных персонажей. По определению Бориса Гребенщикова , Акунин «придумал свой мир: изобрел Россию, в которой не стыдно жить, которой можно гордиться». Но иногда начинает казаться, что в его воображении возникло слишком большое географическое и историческое пространство, которое он вынужден заселять все новыми и новыми героями.

К Дэну Брауну успех также пришел далеко не сразу. Скандальную славу ему принес персонаж по имени Роберт Лэнгдон, который, подобно Эрасту Фандорину, обладает способностью притягиваться к мировым заговорам. Увлечение Дэна Брауна философией и историей религии позволило ему написать интеллектуальный триллер «Код да Винчи», который разошелся по всему миру тиражом в 80 млн экземпляров, став бестселлером номер один практически во всех странах, где был издан. Сборы голливудской версии «Кода да Винчи» превысили 0,5 млрд долларов. Спустя шесть лет Дэн Браун выпустил еще один успешный роман — «Утраченный символ», а в этом году — роман «Инферно». И там и там главным героем выступает все тот же следователь Роберт Лэнгдон, и ему каждый раз приходится иметь дело с тайными обществами. Однажды найденная формула успеха сработала еще как минимум дважды, хотя уже и не так эффективно, как десять лет назад.

Также в число писателей, точно угадавших интересы массовой читательской аудитории и сумевших выстроить в соответствии с ними структуру художественного повествования, входит и Стиг Ларссон — автор трилогии «Миллениум». Ларссона, умершего от сердечного приступа незадолго до выхода в свет его первой книги, трудно упрекнуть в расчетливости. Сам он признавался, что написать трилогию его побудили угрызения совести: в юности Ларссон стал свидетелем изнасилования девушки и не смог ей помочь. Его героям, Микаэлю Блумквисту и Лисбет Саландер, приходится распутывать самые невероятные истории, попутно обнаруживая неприглядные стороны внешне благополучного общества. Фанаты Ларссона сожалеют, что он, планируя серию из десяти книг, успел написать всего три. Мировые тиражи «Миллениума» превышают 60 млн экземпляров. В Европе экранизированы все три книги, в Голливуде пока только одна — «Девушка

с татуировкой дракона».

Дигитализация

Еще два года назад, по данным Amazon.com, количество проданных электронных книг у них превысило количество книг бумажных. И это при том, что бумажные книги к тому времени продавались на Amazon более 15 лет, а электронные — менее четырех. Уже в следующем году последовал новый виток продаж электронных книг, и связан он был прежде всего все с теми же «Пятьюдесятью оттенками серого». В этом случае читатели отдавали явное предпочтение электронной версии. «Оттенки» стали первым произведением, количество проданных электронных копий которого на амазоновском ридере Kindle превысило миллион. Британский Amazon заявил, что по количеству проданных электронных копий «Оттенки» обогнали всю серию о «Гарри Поттере». Вслед за бумом электронных книг последовал прилив на книжный рынок авторов, готовых обходиться без услуг издательства. Изготовить файл нужного формата не составляет большого труда. Причем, по оценкам специалистов, традиционный брендинг в онлайне не работает. Потребителю не важно, кто является издателем той или иной книги. В американской интернет-индустрии действует множество сервисов, которые позволяют публиковать файл у себя на сайте и зарабатывать в том случае, если читатель проявил к нему интерес. В России подобных сервисов не так много, но они уже появились. Профессиональные издатели оценивают эту перспективу скептически: «“Пятьдесят оттенков серого” по-настоящему стали успешны, когда ими начали заниматься профессиональные издатели, — утверждает Леонид Шкурович из “Азбуки-Аттикус”. — Только когда им придали профессиональную маркетинговую оболочку, они заслужили действительно феноменальный успех и на бумажном, и на электронном рынке. Авторы самиздата мечтают об одном: чтобы к ним пришло серьезное издательство и заключило контракт на выпуск бумажных книг. Селф-паблишинг в этом случае выполняет роль первичного маркетинга».

Жизнь по правилам

Книга Стивена Кови входит в число 25 наиболее влиятельных бизнес-книг по версии журнала Time

Фото: ЕРА

Почти с тех самых пор, как потерял актуальность «Моральный кодекс строителя коммунизма», на российском книжном рынке возникла ниша «учебников жизни». Первым источником информации о том, как надо работать над собой и каким образом нужно выстраивать отношения с людьми, стали книги Дэйла Карнеги . Он учил очень простым вещам: улыбайтесь, говорите с собеседником о том, что интересно ему, а не вам, внушайте ему чувство собственной значимости и вас ждет успех. Речь шла о несложных приемах, которые не требовали слишком больших усилий. И в какой-то момент они себя исчерпали. Люди, нацеленные на успех, на развитие личности, нуждались и нуждаются до сих пор в более основательных рекомендациях, исполнение которых позволило бы измениться им не только внешне, но и внутренне. «Семь привычек высокоэффективных людей» Стивена Кови стали именно такой книгой. Автор подробно исследовал биографии успешных людей и выявил в них ряд закономерностей. Он сформулировал семь заповедей, сопроводив убедительными примерами эффективности их применения. Книга разошлась по миру тиражом 20 млн экземпляров, и если учесть, что она входит в круг обязательного чтения общественных и экономических лидеров, то можно утверждать, что мы живем в мире по Стивену Кови. На российском Ozon у нее лучшие показатели продаж последнего десятилетия. Сергей Турко , главный редактор издательства «Альпина Паблишерз» объясняет этот феномен так: «Стивен Кови излагает те самые идеи, которые уже сформулированы в книгах Нового Завета, не ссылаясь на него. Он декларирует стратегический подход к жизни, основанный на гуманистической философии. Это как раз то, что нужно читателям, которые еще не готовы обратиться напрямую к религиозным первоисточникам».

Медиаактивность

Российское поэтическое пространство в начале XXI века оказалось настолько узким, что Дмитрий Быков , обладая мистической способностью быстро писать качественные тексты на любые темы, легко заполнил его собой почти без остатка. Если большую часть второй половины XX века в России власть над поклонниками поэзии еще как-то делили между собой Евгений Евтушенко и Андрей Вознесенский , то сегодня в русскоязычной поэтической вселенной светит только одно солнце. Все остальные, не менее, а иногда и более талантливые, в силу низкой производительности и замедленной интеллектуальной реакции вынуждены влачить скромное существование на литературных и медийных окраинах. Если бы Дмитрию Быкову суждено было стать футболистом, то по складу своего характера он бы играл сразу за несколько команд, причем не исключено, что в одном и том же чемпионате.

В этом году Дмитрий Быков разнообразил жанровый диапазон написанием либретто к мюзиклу «Золушка»

Фото: ИТАР-ТАСС

Во всяком случае, в этом году на ярмарке интеллектуальной литературы Non/Fiction его книги были представлены на стендах как минимум четырех издательств: «Эксмо», АСТ, «Амфора», «Молодая гвардия». И это при том, что Дмитрий Быков один из самых активных участников разговорных телевизионных и радиопрограмм, регулярно высказывающийся на страницах всевозможных изданий на самые разнообразные темы, как в стихах, так и в прозе. Благодаря проекту «Гражданин поэт» ему удалось невиданно растиражировать собственные поэтические произведения в интернете. Это спровоцировало бурный всплеск общественного интереса к публицистической поэзии и скачок персональной популярности Дмитрия Быкова. Заявив в середине этого года в статье под заголовком «Не касается» о том, что «современная русская литература чудовищно непрофессиональна, и это единственное, что можно о ней сказать», Дмитрий Быков, будучи неотъемлемой частью современной русской литературы, и сам пока не может похвастаться наличием общепризнанных литературных шедевров. Пока у него есть все шансы войти в историю как автору не бесспорных, но исключительно талантливых жизнеописаний Бориса Пастернака и Булата Окуджавы .

Самые успешные книги 2003-2013 годов

(списки предоставлены интернет-магазином "Озон", издательствами "Альпина нон-фикшн", "Альпина Паблишер", "Эксмо" "Азбука-Аттикус", "Манн, Иванов и Фербер")

1. "Египтология"

2. Грегори Робертс. "Шантарам"

3. Джоан Роулинг. "Случайная вакансия"

4. Евгений Гришковец. "Асфальт"

5. Леонид Парфенов. "Намедни"

6. Дмитрий Быков, Михаил Ефремов. "Гражданин поэт"

7. Сергей Довлатов. "Ремесло"

8. Рони Орен. "Секреты пластилина"

9. Фредерик Бегбедер. "99 франков"

10. Джо Джо Мойес. "До встречи с тобой"

1. Э. Л. Джеймс. "Пятьдесят оттенков серого"

2. Э. Л. Джеймс. "На пятьдесят оттенков темнее"

3. Э. Л. Джеймс. "Пятьдесят оттенков свободы"

4. Дина Рубина. "На солнечной стороне улицы"

5. Людмила Улицкая. "Даниэль Штайн, переводчик"

6. Стиг Ларссон. Трилогия "Миллениум"

7. Виктор Пелевин. "Бэтман Аполло"

8. Мария Метлицкая. "Дневник свекрови"

9. Дэвид Митчелл. "Облачный атлас"

10. Юрий Буйда. "Вор, шпион и убийца"

1. Стивен Кови. "Семь навыков высокоэффективных людей"

2. Юлия Гиппенрейтер. "Общаться с ребенком. Как?"

3. Масару Ибуки. "После трех уже поздно"

4. Адель Фабер, Элейн Мазлиш. "Как говорить, чтобы дети слушали, и как слушать, чтобы дети говорили"

5. Архимандрит Тихон (Шевкунов). "Несвятые святые и другие рассказы"

6. Айн Рэнд. "Атлант расправил плечи"

7. Пьер Дюкан. "Я не умею худеть"

8. Ричард Темплар. "Правила родителей"

9. Ронда Берн. "Тайна"

10. Э. Л. Джеймс. "Пятьдесят оттенков серого"

1. Стивен Кови. "Семь навыков высокоэффективных людей"

2. Айн Рэнд. "Атлант расправил плечи"

3. Джозеф О'Коннор, Иан Макдермотт. "Искусство системного мышления"

4. Андре Кукла. "Ментальные ловушки"

5. Джим Вумек, Дэниел Джонс. "Бережливое производство"

6. Джеффри Лайкер. "Дао Тойота"

7. Светлана Иванова. "Искусство подбора персонала"

8. Ицхак Адизес. "Идеальный руководитель. Почему им нельзя стать и что из этого следует"

9. Гэвин Кеннеди. "Договориться можно обо всем"

10. "Ежедневник. Метод Глеба Архангельского"

1. Масару Ибуки. "После трех уже поздно"

2. Дмитрий Жуков. "Стой, кто ведет? Биология поведения человека и других зверей"

3. Уинстон Черчилль. "Вторая мировая война"

4. Ричард Темплар. "Правила родителей"

5. Александр Васильев. "Этюды о моде и стиле"

6. Роберт Макки. "История на миллион"

7. Митио Каку. "Физика невозможного"

8. Михай Чиксентмихайи. "Поток"

9. Виктор Франкл. "Сказать жизни "да!""

10. Мэлвин Брэгг. "Приключения английского языка"

1. Карл Сьюэлл. "Клиенты на всю жизнь"

2. Джим Коллинз. "От хорошего к великому. Почему одни компании совершают прорыв, а другие нет"

3. Колин Кэмпбелл, Томас Кэмпбелл. "Китайское исследование"

4. Глеб Архангельский. "Тайм-драйв"

5. Владимир Яковлев. "Возраст счастья"

6. Лес Хьюитт. "Цельная жизнь"

7. Джейсон Фрайд. "Rework"

8. Игорь Манн. "Маркетинг без бюджета"

9. Тони Шей. "Доставляя счастье"

10. Дэвид Аллен. "Как привести дела в порядок"

 

Противоречивые продажи

Вячеслав Суриков

Наступил период, когда книжным магазинам приходится доказывать право на свое существование. Чтобы выжить, они должны постоянно меняться. Других вариантов нет

Марина Каменева руководит магазином, который продает около двух миллионов книг в год

Фото: Мария Плешкова

Среди четырех крупнейших столичных книжных магазинов «Москва» позиционирует себя как место, где лучше всего расходится интеллектуальная литература. О том, как здесь организован процесс продаж, как выстраиваются отношения с покупателями, «Эксперту» рассказала Марина Каменева. Магазин «Москва» она возглавляет с 1991 года.

— Что сейчас происходит на книжном рынке? Какие тенденции вы могли бы отметить в первую очередь?

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

— Структура книжного рынка меняется. Независимым магазинам все труднее выдерживать конкуренцию с федеральными сетями. Шок от потери «Топ-книги» прошел, и они вновь начали развиваться. Заметно меняется ассортиментная матрица: в регионах до половины товаров приходится на канцелярию, игрушки. Иначе не выживешь. Расширяются продажи книг в непрофильных магазинах, в супермаркетах и через интернет. Одновременно книжные магазины превращаются в культурные центры, где можно пообщаться, выпить кофе, посмотреть кино.

— Это и в самом деле потом сказывается на продажах?

— Не секрет, что интерес к чтению падает. Если мы этого не признаем, значит, мы не знаем, что с этим делать. А если признаем, то должны сделать так, чтобы люди хотя бы знали, что книжные магазины еще существуют, и это не просто стеллажи с книгами — там что-то происходит, и не какие-то события в стиле ретро. Сюда можно прийти и провести здесь время и с ребенком, и с любимым человеком. Как это потом сказывается на продажах, это вторично. Я говорю в первую очередь о молодых людях, которые могут даже и не знать, что такое книжные магазины. Для взрослых поход в книжный — это привычка. Мы знаем тех, кто ходит к нам каждый выходной день, как в театр. Но для молодых людей мы должны что-то постоянно придумывать, чтобы им было интересно, и держать руку на пульсе.

Оставшиеся в живых

— Количество книжных магазинов, по разным данным, за последние двадцать лет сократилось в пять– десять раз. Ушли те, кто не сумел приспособиться к новым условиям?

— Для каждого города эта проблема выглядит по-разному. Если где-то останавливается градообразующее предприятие и люди перестают получать деньги, это сразу же сказывается на книжных магазинах, потому что людям еду не на что покупать, не то что книги. В Москве что-то подобное представить невозможно. Но наши покупатели более продвинуты

и капризны — у них изысканный вкус. Здесь все втянуты в ценовую войну, в которой мы изо всех сил пытаемся заслужить лояльность покупателя, чтобы он не поддавался на не слишком корректные маркетинговые ходы интернет-магазинов. Когда книга выставляется ниже закупочной цены, это уже не бизнес, это тупиковый путь.

Что мы можем предложить в ответ? Как мы можем противостоять демпингу? В этом и заключается искусство продажи книг. Мы должны хорошо знать, где мы находимся, кто к нам приходит и чего хочет. Это азы. Мы про них и раньше знали, но забыли, потому что все было хорошо, а теперь приходится ко всему этому возвращаться. Мы должны предлагать то, что хочет покупатель, а для этого внимательно изучать покупательский спрос. Вплоть до того, чтобы точно знать, в какой период времени какая возрастная группа к нам приходит, чтобы поставить соответствующую музыку, дать соответствующую рекламу и сделать выкладки именно для этого потока людей. Кроме того, современный покупатель, чтобы заказать книгу, должен иметь доступ к твоей базе данных с любого гаджета. Это очень важно.

И никто не отменял профессионализм продавцов. К сожалению, это все чаще сходит на нет. Раньше у нас было специализированное книготорговое училище, теперь его фактически нет. Книготорговый техникум уже потерял свою специализацию. Я провожу встречи с продавцами, чтобы понять, кто к нам приходит и что с ними делать. Вы не поверите: это юристы, журналисты, учителя, филологи. Я их спрашиваю: «Вы зачем учились?» Хорошо если они журналисты, значит, они хотя бы умеют говорить. Но здесь есть своя специфика: чтобы работать в книжном магазине, помимо интеллекта нужна доброжелательность. А сейчас с этим у молодого поколения очень трудно. Они уже все наэлектризованные: «Почему ко мне грубо обращаются, а я это должен прощать?» Но мы просто обязаны снимать с людей этот стресс. Этим мы и отличаемся от интернет-магазина. Мы можем работать и как психологи. Очень многим людям, которые страдают «одиночеством в сетях», мы можем давать общение. Это то, зачем они к нам приходят.

— Как вы считаете, волна продаж электронных книг будет нарастать или она достигла пика?

— Она будет расти, но так же, как кино не заменило нам театр, электронная книга не заменит обычную. Эти рынки будут развиваться параллельно. Опросы, которые мы проводим, говорят, что процент людей, которые читают только электронные книги, невелик. Как правило, люди читают и то и другое. И когда мы спрашиваем молодежь двадцати пяти — тридцати лет, как они читают, они говорят: «Если что по работе, в институте или где-то еще, то электронные тексты, если для души — то все-таки бумажную книгу».

— Насколько серьезен этот вызов книготорговой отрасли?

— В любом случае магазинам придется переформатироваться — они должны идти в ногу со временем. Мы еще в 2009 году, первыми в мире, стали продавать электронные книги в розничном магазине и обучать людей ими пользоваться. Когда я рассказала об этом на международном конгрессе книгораспространителей, мне европейские и американские коллеги сказали: «Ты крэйзи, ты сама себя убиваешь!» Я говорила им: «Нет, это вы неправильно видите перспективу». Если это появилось на рынке, мой покупатель должен это получить. Электронные книги? Пожалуйста! Печать по требованию? Пожалуйста! Антикварная книга? Пожалуйста! Любой каприз за ваши деньги! И только тогда покупатель от меня никуда не уйдет.

Таблица 1:

Лидеры продаж в магазине «Москва», 2011–2012 гг.

Герои литературного труда

— Какие из книг последних десяти лет вы считаете наиболее успешными?

— Все проекты Бориса Акунина. В 2001-м вышла его «Любовница смерти», и мы в том же году продали 12 тысяч экземпляров этой книги. Акунин постоянно экспериментирует с форматами, ищет какие-то новые полиграфические решения, он всегда разный и этим привлекает. У каждого писателя, какой бы он ни был замечательный, есть свой срок активных продаж, и, как только он заканчивается, тиражи падают. Для читателей автор в какой-то момент становится слишком предсказуемым, они еще могут прочитать его текст в сети, но книгу уже не купят. Акунин в этом отношении уникален. Его совокупные продажи в нашем магазине за последние десять лет — 200 тысяч экземпляров. Даже у Джоан Роулинг в два раза меньше. Акунин и сейчас продается лучше, чем «Пятьдесят оттенков серого», хотя во всем мире говорят о сумасшедших продажах этой книги. У нас были хорошие продажи «Пятидесяти оттенков», но они не сумасшедшие — 3600 экземпляров в прошлом году.

У Людмилы Улицкой не такие продажи, как у Акунина, тем не менее она в числе лидеров — за последние десять лет мы продали 40 тысяч экземпляров ее книг. Весомо? Еще могу назвать Виктора Пелевина, Дину Рубину, Татьяну Устинову. Уникальный случай — Павел Санаев. Его книга «Похороните меня за плинтусом» на протяжении всех десяти лет была в рейтингах. У нас есть еще лишь одна такая книга — «Все потерять — и вновь начать с мечты…» Вадима Туманова, но эту книгу по желанию автора продаем только мы.

— В день выхода очередного тома про Гарри Поттера очереди в магазине выстраивались?

— Когда вышла последняя книга на английском языке, мы оказались единственным магазином в России, который подключился к всемирным продажам. По московскому времени они должны были начаться в три часа ночи. Книга была завезена, но раньше назначенного времени мы ее не продавали. Люди стали занимать очередь с шести часов вечера. Мы начали ровно в три часа ночи и за час с небольшим продали тысячу экземпляров. Никто больше не решился заказать столько книг на английском языке. Я смотрела на людей, и меня переполняло чувство гордости, что в России так хорошо стали знать языки. В основном это была молодежь, но были и люди среднего возраста, и дедушки с бабушками, которым ребенок сказал: «Чтобы утром под подушкой была книга». А когда они все вышли на Тверскую, возбужденные, всем же было интересно, останется Гарри Поттер жив или нет, чтобы успокоить их, жители соседних домов стали лить сверху воду.

Марина Каменева – одна из самых значимых персон в отечественной книжной индустрии

Фото: Мария Плешкова

— Что может сделать магазин для продвижения той или иной книги?

— Для зарубежных авторов у нас есть специальный шкаф с флажками, где мы пишем: «Лучший автор года в такой-то стране». Мы не пытаемся ничего навязать людям, это всего лишь своего рода навигация, мы хотим помочь сориентироваться тем, кто интересуется зарубежной литературой. Мы сделали специальные шкафчики «Дебют» для авторов, которые написали первую книгу, ведь им очень сложно пробиться. В свое время мы так Андрея Аствацатурова раскрутили. Мы прочитали его первую книгу «Люди в голом». Нам понравилось, и мы сделали ее книгой месяца, это еще одна наша фишка. Таким образом, в фокусе оказывается автор, до сих пор никому неизвестный. Это может быть дебют зарубежного писателя или детская книга. В этом случае важно никогда не обманывать покупателя. Это то, чему я учу своих работников. Когда мы даем «Топ-10 биографий», то будьте уверены, что это десять самых продаваемых биографий, и, если издатели предлагают нам поместить какую-то книгу в топ-10, а это не соответствует действительности, мы никогда не будем этого делать. Доверие покупателей не купишь за деньги, и мы не хотим его терять. Мы стараемся быстро реагировать на присуждение всевозможных литературных премий, причем

не только российских, и рассказывать людям о лауреатах и их произведениях.

В магазине на Воздвиженке у нас появилось еще одно ноу-хау — нестандартные выкладки. Это как раз то, что нужно современному читателю. Мы придумали это сами, этого нет нигде в мире. Моя любимая «Это нам запрещали читать», оттуда очень хорошо книги покупают, или выкладка «Это сейчас читает весь мир» — там могут лежать и художественные книги, и литературоведческие, и фантастика, и детективы. Или еще один способ сфокусировать внимание читателя. Когда в Пушкинском музее была выставка прерафаэлитов-художников, мы выложили на видное место и красиво оформили сборник прерафаэлитов-поэтов. Вы не представляете, сколько мы продали. Издатели потом молились на нас. Иначе эту книгу никто бы не заметил.

На Воздвиженке у нас существует специальная программа по продвижению культуры, литературы и языка разных стран. В отдельном зале мы собираем все, что у нас есть по этой стране, вплоть до сувенирной продукции, и красиво оформляем. Это ведь очень удобно: прийти и найти все, что тебя интересует, в одном месте. Этого нет нигде, потому что не положено по книжной классификации. Но нам приходится нарушать традицию. Если к нам приходят молодые люди, им все равно, как будут стоять книги — по классификации или нет, им надо увидеть, купить и идти дальше. Я им не буду рассказывать, что здесь все должно стоять по алфавиту от «А» до «Я». Магазин на Воздвиженке создавался как магазин завтрашнего дня, и мне самой было интересно экспериментировать, потому что магазин на Тверской более классический. Мы пытаемся его менять, но это нельзя делать слишком резко, потому что люди сюда ходят десятилетиями. Некоторым даже нравится, что здесь тесно, они любят потолкаться, на Воздвиженке для них слишком много пространства. И к каждому покупателю, который любит толкаться и который не любит толкаться, который любит классическую музыку и который не любит классическую музыку, мы должны найти подход.

Таблица 2:

Авторы — лидеры совокупных продаж в магазине «Москва», 2003–2013 гг

— Как вы оцениваете работу издательств? Насколько качественна и разнообразна продукция, которую они вам поставляют?

— Я преклоняюсь перед работой издательств, и особенно редакторов. С учетом того объема информации, который им приходится перерабатывать, они просто герои, я даже не понимаю, как они с этим справляются. Им тоже приходится меняться. Они стали более внимательно относиться к своим издательским портфелям. Они не хотят рисковать, предпочитают выпускать уже известных авторов. С одной стороны, это хорошо, с другой — новых имен появляется все меньше. Но единственное, о чем мы с ними ведем активные переговоры, это система ценообразования. Нам тяжело конкурировать с онлайн-ритейлом, поэтому мы говорим: «Вам нужны книжные магазины? Если они все-таки нужны, тогда будьте более корректны в вопросах ценообразования». Если у «Озона» не пойдут книги, они, так же как и продуктовый ритейл, будут торговать другим товаром. Если не поддерживать книжные магазины, они могут просто исчезнуть.

Хотя по большому счету, когда мы говорим о бизнесе, то должны обсуждать только экономические аспекты. Книжный магазин живет по тем же законам, что и любой другой бизнес. Вам любой эксперт скажет, что помещение на Тверской можно использовать куда с большей выгодой. Вот почему магазины закрываются. Мы все время чувствуем противоречие в нашей работе. С одной стороны — бизнес, и мы им занимаемся уже сорок лет, с другой — мы отягощены советским подходом к книге как неотъемлемой части духовной жизни общества. Поэтому мы не занимаемся бизнесом в чистом виде: сегодня выгодно продавать книги — у нас продаются книги, завтра невыгодно — значит у нас меха, или золото, или что-то еще.

Для книжников это всегда очень тяжелая история. Книги продаются все хуже, и мы делаем все, что можем. Многое делает Российский книжный союз, благодаря ему удалось сохранить какие-то магазины, но это не общая стратегия, это отраслевые потуги самосохранения. Мы пытаемся сказать, что не только на себя работаем, мы болеем за социум, в котором нам дальше жить. Для этого и денег слишком много не надо от государства, на все эти программы, для этого скорее нужна внутренняя воля, чтобы чиновники чаще говорили об этом, чтобы было больше социальной рекламы. Авторов, которые получают премии, нужно обязательно возить по стране. Попытки делаются, но все это как-то отрывисто, а это должно стать правилом. Есть замечательный автор — Юрий Буйда, ставший в этом году одним из лауреатов премии «Большая книга». С моей точки зрения, потрясающий писатель, но, увы, не покупают его книги. Мы уже не раз пытались привлечь к нему внимание покупателей, но пока таких продаж, как хотелось бы, нет.

Таблица 3:

Лидеры продаж нон-фикшн в магазине «Москва» за 2005, 2007–2013 гг.

— Как долго сможет « Москва» оставаться именно книжным магазином?

— Не знаю. Не могу вам дать обещание на тот счет, что здесь всегда будет книжный магазин «Москва». Потому что наши желания не всегда совпадают с нашими возможностями. Но мы будем стараться.       

 

Остаться на рынке

Александр Кокшаров

Российский миллиардер пытается сохранить книжную торговлю на улицах британских городов. Удастся ли книжным магазинам выжить в конкуренции с гигантом онлайн-ритейла Amazon — вопрос открытый

Фото: Reuters

Самый центр Лондона, идущая на запад от Сохо в сторону Гайд-парка улица Пикадилли. Совсем рядом с площадью Пикадилли-сёркус находится шестиэтажное здание в брутальном стиле 1960-х. Все здание занимает один магазин — книжный Waterstones. Флагманское здание на Пикадилли — самый большой магазин сети: в нем 13,5 км книжных полок и более 150 тыс. книг. На витрине на первом этаже выставлены бестселлеры, завлекающие прохожих зайти в магазин, — благодаря огромному выбору уйти без покупки практически невозможно, нужно иметь недюжинную силу воли.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

При этом часть витрины для центра Лондона выглядит весьма необычно — за стеклом выставлены книги на русском языке. Пушкин и Лермонтов, Толстой и Достоевский, Платонов и Булгаков, Пастернак и Ахматова, Пелевин и Акунин. Автобиографии Ширвиндта и Горбачева, биографии Путина и Ходорковского. Художественная литература для детей — и вся поттериана Роулинг на русском, и «Вредные советы» Остера, и «Незнайка на Луне» Носова. Художественные альбомы о питерском Эрмитаже, ростовской финифти, Московском Кремле и русских абстракционистах ХХ века. И еще около 5 тыс. книг в «русском магазине» Waterstones, открытом полтора года назад и ориентированном примерно на 50 тыс. живущих в Лондоне русских.

Появление магазина русской книги не случайно. В мае 2011 года владельцем книжной сети Waterstones стал россиянин Александр Мамут , купивший ее за 90 млн долларов у специализирующейся на магазинах по продаже дисков и музыки компании HMV (в начале 2013 года обанкротившейся, но после реструктуризации вновь заработавшей). Обладая личным состоянием в 2,3 млрд долларов (по оценке российской версии журнала Forbes), Мамут входит в топ-50 самых богатых российских бизнесменов. Александр Мамут назначил новым руководителем Waterstones Джеймса Донта , основателя независимой сети книжных магазинов в Лондоне Daunt Books. А вот Тима Уотерстоуна , основавшего компанию с первого книжного в Челси в 1982 году, вопреки ожиданиям, новый владелец решил к руководству сети не привлекать.

Книжный универмаг

Автор этих строк попал во флагманский Waterstones на Пикадилли еще в далеком 1992 году, когда старшеклассником по школьному обмену оказался в Англии. Для приехавшего из постсоветской реальности подростка такой магазин показался чем-то фантастическим. Из-за бесконечных рядов книжных полок магазин больше был похож на библиотеку, чем на обычный книжный с прилавками и продавцами за ними. Любую книгу можно было взять с полки и читать прямо тут же, в магазине, усевшись либо в одно из кожаных кресел, либо просто на пол, покрытый мягким ковровым покрытием. При этом засевшего за чтение покупателя никто из продавцов не прогонял и не подгонял. Более того, книги можно было даже брать с собой в находящееся на верхнем этаже кафе, чтобы пролистать (или даже довольно серьезно проштудировать) их за чашкой кофе или чая.

Такая модель похожего на библиотеку книжного, в котором нет прилавков, можно свободно гулять между отделами, где есть кафе и туалеты, а покупки можно оплатить в кассах на первом этаже, то есть совсем как в универмаге, появилась в Британии в начале 1980-х. Уроженец шотландского Глазго и выпускник Кембриджского университета Тим Уотерстоун в разгар кризиса на рубеже 1970–1980-х потерял работу

 в WHSmith, ритейлере книг, периодики и канцелярской продукции. Перед увольнением работодатель отправил Уотерстоуна в командировку в США, чтобы тот изучил американский опыт и открыл филиал британской компании по другую сторону Атлантики. Заокеанский бизнес, впрочем, не задался из-за сложной экономической ситуации в обеих странах.

Воспользовавшись выплатой за увольнение из WHSmith, Уотерстоун решил создать собственный книжный. Он выбрал становившийся вновь популярным среди богатых лондонцев район Челси и попытался создать «новую разновидность книжного магазина», такого, в котором покупателям хотелось бы проводить время. Для этого Уотерстоуну пригодились привезенные из США наблюдения. В первом Waterstone’s (тогда название писалось с апострофом) работали образованные и начитанные сотрудники, а в самом магазине стали проходить встречи с авторами, готовыми подписать свои книги. Модель оказалась успешной — уже через десять лет компания имела более 300 магазинов по всей Британии, включая осиновые города и университетские кампусы.

Успех Waterstones привел к тому, что WHSmith в 1993 году получила контрольный пакет в компании. Через четыре года Тим Уотерстоун пытался совершить обратную сделку — по покупке всей группы компаний WHSmith, но ему это не удалось. В результате в 1998-м Waterstones была продана компании HMV — совместному розничному бизнесу звукозаписывающих студий EMI и Advent International. Тогда же, в конце 1990-х, Waterstones открыла свой интернет-магазин, пытаясь конкурировать с только что пришедшим на британский рынок американским интернет-ритейлером Amazon. Однако эта борьба не удалась: Amazon, работавший с огромных складов в сельской местности, мог предлагать покупателям куда более выгодные (в среднем на 20–30%, но иногда и на 50% ниже) цены, чем магазины, расположенные в центральных районах городов. Уже в 2001 году Waterstones.co.uk был продан конкуренту, поскольку компания хотела «сконцентрироваться на магазинах на центральных улицах и в университетах».

Но частая смена топ-менеджеров (и сопровождавшее ее изменение стратегических целей) привела к тому, что Waterstones стала терять свои позиции. Впрочем, похожее происходило и с другими книжными ритейлерами, стремительно проигрывавшими онлайн-магазину Amazon, который переманивал покупателей благодаря низким ценам. В 2009 году в Британии обанкротились и были закрыты книжные сети Borders и Books Etc.

В январе 2010-го HMV Group объявила, что продажи Waterstones в Рождество 2009 года оказались на 8,5% ниже, чем годом раньше. И это несмотря на то, что совсем недавно, в 2008-м, книжная сеть получила приз «Лучший книжный магазин года в Британии». Падающие продажи привели к очередной отставке топ-менеджера компании. Но и этого оказалось недостаточно: акции компании подешевели на 20%, а HMV Group объявила о закрытии 20 филиалов в начале 2011 года.

Спаситель с востока

В этот критический для Waterstones момент на горизонте появился покупатель из России. О сделке с A&NN Capital Fund Management, компанией под контролем Александра Мамута, было объявлено в мае 2011 года — завершена она была уже в июне. Большинство книжных издательств приветствовало сделку как «шаг вперед в сторону восстановления физического присутствия», при этом ожидая дальнейшего сокращения числа филиалов. По мнению главы издательства Random House Гейл Рибак , сделка оказалась «хорошей новостью как для издателей, так и для книголюбов».

Уже спустя год Waterstones начала ремонтировать многие книжные, возвращая им былой лоск. Как сообщала британская газета The Guardian, Мамут инвестировал миллионы долларов в сотню филиалов сети в течение 2012 года. Программа модернизации книжных включала не только замену мебели и ковровых покрытий, но и установку бесплатного беспроводного интернета Wi-Fi, реорганизацию отделов и пространственной компоновки. Кроме того, вместо сетевых кафе Costa и Starbucks, действовавших по франшизе, в книжных Waterstones было создано собственное Cafe W.

В компании отказались от прежнего централизованного подхода. Если раньше во всех магазинах Waterstones от Абердина на севере до Брайтона на юге закупались примерно одинаковые книги, которые расставлялись по разработанному в головном офисе плану, то сейчас менеджер каждого филиала сам определяет ассортимент и расстановку книг.

При новом владельце Waterstones начала активно сотрудничать со своим главным конкурентом — интернет-магазином Amazon. Так, с октября 2012 года в книжных сети можно купить Kindle — планшеты-ридеры Amazon и прямо в магазине подсоединиться к беспроводному интернету, чтобы скачивать электронные книги.

Через два года купленная Мамутом Waterstones уменьшила число филиалов — с 297 в мае 2011 года до 275 в октябре 2013-го. В компании, несмотря на сокращения (рабочие места потеряли 200 из 487 менеджеров), сегодня работают около 4,5 тыс. человек. Все принятые новым директором Джеймсом Донтом меры, впрочем, не дали результата. Если в 2011 году убытки Waterstones составили 43 млн долларов, то в 2012-м — уже

61 миллион. Правда, рост убытков был связан с увеличением расходов на ремонт и реструктуризацию сети. Донт считает: тот факт, что в прошлое Рождество продажи выросли на 5% по сравнению с предыдущим годом, указывает на возможности для роста.

То, что Waterstones до сих пор является убыточной, неожиданно изменило имидж компании — как среди издателей, так и читателей, — к лучшему. «Когда я начинал работать в книжном бизнесе, все ненавидели Waterstones за его стратегию увеличения доли рынка и вытеснение независимых книжных. Сейчас же все поддерживают нас», — рассказал в недавнем интервью The Guardian Джеймс Донт, намекая на то, что главным «злодеем» в отрасли теперь считается вовсе не сеть книжных магазинов, а онлайновый Amazon.

Реформаторский подход менеджера Waterstones и правда помог ему набрать дополнительные баллы в индустрии. «Он показал, что существует будущее для эффективных книжных магазинов на центральных торговых улицах. Еще несколько лет назад было невозможно такое представить», — утверждает Филипп Джоунс , редактор журнала The Bookseller. Впрочем, для того чтобы вернуться к прибыли и восстановлению позиций, книжной сети понадобятся еще время и усилия. «Что больше всего нужно Waterstones сейчас — это инвестиции в магазины и сотрудников. Если владелец сможет это себе позволить, то издатели и покупатели будут приветствовать их, а не чрезмерно волноваться о финансовых результатах».

Впрочем, менеджера Waterstones куда больше волнует не финансовый, а экзистенциальный для книжной отрасли вопрос. «В мире, в котором доминируют планшеты и социальные сети, у людей остается все меньше времени читать», — переживает Джеймс Донт. И все же, пока сохраняют платежеспособность поколения, выросшие на книгах, шансы вернуть свои позиции на книжном рынке у Waterstones есть.

Лондон

 

Идеологическим рефлексам — бой!

В качестве «главных» мы представляем пятнадцать книг, а хотелось бы, честно говоря, раза в два больше. Потому что выбрать пятнадцать лучших книг на общественно-политические темы — из числа издававшихся в России в последние лет пять-семь — практически невозможно. За бортом останутся очень важные книги (многие из них упомянуты в обзоре научно-популярной литературы, см. стр. 66), без которых и оставшиеся будут выглядеть как-то сиротливо. Однако нельзя объять необъятное, поэтому нам пришлось сделать выбор. Некоторые из этих книг показались нам действительно самыми-самыми важными, некоторые просто важными, но актуально смотрящимися в текущей ситуации в России и в мире, а некоторые просто очень хорошими, при этом изданы они лишь недавно, поэтому стоит обратить на них внимание читателя. В любом случае ни одна из этих книг общую картину не портит. И все эти книги удовлетворяют нашему главному критерию: они показывают сложность, многомерность мира в противовес господствующим в масс-медиа черно-белым стереотипам.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Большинство важных политических и экономических тем подается сегодня в предельно упрощенном виде. Примерно как если бы на основании того, что пить ледяную воду нельзя, потому что можно простудиться, вас все время старались бы напоить раскаленным свинцом. Минимум полутонов, только линейные зависимости, там плохо — тут хорошо; то, что лучше всего, возможно, где-то посередине — это едва ли не самая крамольная мысль, которую сегодня можно высказать. Свести несколько сотен показателей в одну цифру, назвать это рейтингом делового климата (Doing Business от Всемирного банка) и авторитетно заявить, что в Руанде (32-е место) делать бизнес значительно лучше, чем в Уганде (132-е место), а в Саудовской Аравии (26-е) и Нидерландах (28-е) примерно одинаково.

То же со всевозможными рейтингами свободы, коррупции и конкурентоспособности. При более или менее серьезном рассмотрении их методики рассыпаются, а результаты выглядят смехотворно, однако стоит какому-нибудь Freedom House выпустить очередной рейтинг, и все СМИ хором заголосят: Россия на таком-то месте! И дело не в том, что кто-то будет привычно твердить «позор!», а кто-то злиться, но в том, что в головы раз за разом вбивается одномерность мышления. В большинстве СМИ готовность выделять информационную слюну на очередной международный рейтинг доведена до уровня собачек Павлова…

Блок «главных книг» разбит на четыре подрубрики, книги, попавшие в каждую из них, объединены (по крайней мере, мы попытались, чтобы это было так) какой-то одной большой идеей. Для подрубрики «Политика» это тема демократии — ее соотнесение с государством, с историческими обстоятельствами, с технологическим укладом. Авторитетнейшие мировые исследователи положили десятилетия своей жизни, чтобы разобраться в том, что такое демократия. Насколько это сложная штука, они рассказывают весьма подробно и ясно. И в этой ясности мало утешительного. Начинаешь завидовать тем российским «демократам», которые, кажется, искренне верят, что, стоит провести в стране «одни свободные и честные выборы», и наутро страна станет Демократией, возможно, даже Развитой (последнее, впрочем, вряд ли, страна не та).

«Экономика» — это прошлое и будущее капитализма. Причем не вполне понятно, чего там больше — анализа прошлого или размышлений о будущем. Потому что прошлое капитализма довольно ясно дает нам понять, что дело пахнет керосином. Капитализм сам по себе система весьма неустойчивая, прогнозировать ее будущую траекторию — занятие неблагодарное, если только речь не пойдет о самых общих прогнозах вроде «ничего не понятно» и «будет нехорошо». Глобальная перебалансировка капиталистической системы идет полным ходом, основные ее характеристики очевидны, но к чему она приведет, не ясно, похоже, никому.

«Россия» — это попытка осмыслить травматический опыт новейшей истории нашей страны. Попытка вычленить главное и найти какие-то опорные точки.

Наконец, «Общество», пожалуй, самая путаная, но и самая интригующая часть. О том, как живут идеи, и о том, что иногда хорошо бы взглянуть на мир (на капиталистический мир, конечно) не через призму идей, а невооруженным глазом. Получится ли?

 

Хочется верить

Павел Быков

Демократизация — дело гораздо более многоплановое и непредсказуемое, чем это сегодня принято декларировать

Тилли Ч. Демократия.

Небольшая, менее 300 страниц, «Демократия» Чарльза Тилли — ни много ни мало энциклопедия вынесенного в заголовок вида общественного устройства. Тилли выделяет не просто все основные характеристики демократии, но также типы и подходы, по которым их можно сортировать и анализировать. Например, конституционный, сущностный, процедурный и ориентированный на процесс подходы. Иначе говоря, демократия для Тилли — это не нечто само собой разумеющееся, отвечающее некоему набору простых критериев (чем грешат многочисленные измерители «демократичности» вроде Freedom House). Демократия для Тилли — это нечто весьма тонкое, почти эфемерное; нечто, суть чего легко упустить, если впасть в формализм

и начетничество.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Тилли вертит эту самую «демократию» во всех измерениях и направлениях. Но главными из них оказываются два: потенциал государства и его демократичность. Пожалуй, во введении этой пары показателей и заключается одно из принципиальных открытий Тилли. Он четко проговаривает то, что многочисленные политические шулеры стараются укрывать от постороннего взгляда. А именно: не бывает на свете Демократий — бывают Демократические государства. Демократия и сила государства вовсе не противоречат друг другу (хотя частенько утверждается: мол, у вас слишком много государства — надо бы поменьше, а демократии побольше), но взаимодополняют.

В самом деле, если в стране плохо работает полиция, если она коррумпирована, то что это означает: недостаток демократии (общество не может принудить полицию работать как надо) или слабость государства, которое не может заставить полицию работать как надо? Можно ли выбрать какой-то один из этих вариантов? И не является ли такая альтернатива ложной?

Очевидно, что является. Очевидно, что в идеале нужно двигаться сразу по двум этим направлениям. Общество побуждает власть, власть побуждает полицию. Однако в силу сложности и неоднозначности демократических механизмов контроля власти со стороны общества такое одновременное продвижение проблематично. Демократизация, политическая либерализация предполагают расширенное участие различных слоев общества в воздействии на власть; но если у вас инструменты такого воздействия слабы и плохо структурированы, то вы, продвигаясь в сторону расширения пространства политической борьбы, получите не увеличение контроля над полицией (коррумпированной и недисциплинированной) со стороны общества, а скорее превращение такой полиции в субъект политического действия — со всеми вытекающими.

Тилли выводит три возможных пути к построению демократического государства (см. диаграмму 1). Первый: построение сильного государства и его постепенная демократизация. Второй: постепенное укрепление государства через демократические процедуры. Третий: средний путь.

Понятно, что идеальных траекторий не бывает и каждая страна движется к желанной цели (или в силу обстоятельств — от нее) по своей уникальной траектории. И таких страновых траекторий Тилли приводит в своей книге целых семь: Венесуэла (1900–2006), Ирландия (1600–2006), Испания (1914–2006), Россия (1985–2006), Франция (1600–2006), Швейцария (1790–1848), ЮАР (1948–2006). И это весьма проработанные траектории — с точным анализом, как и почему получилось, что страна двигалась таким образом.

Удивительно, но в этой части исследование Чарльза Тилли оказалось весьма созвучно результатам совместного исследования «Эксперта», Института общественного проектирования и МГИМО «Политический атлас современности» (см. «Разбегающаяся политическая Вселенная» в «Эксперте» № 9 и «Политический атлас современности» в № 43 за 2006 год). Авторы «Атласа» отказались от использования так называемых экспертных оценок, которые вносят в подобного рода исследования значительную долю субъективизма. Они взялись собрать и обработать около 30 тыс. параметров (например, средний срок пребывания у власти главы государства за последние полвека или число партий) применительно к почти 200 странам. И скомпоновали по пяти основным компонентам: потенциал государства, масштаб угроз, демократичность режима, динамичность развития и международное влияние. После статистической обработки оказалось, что большинство стран довольно четко группируется в пределах эллипса, где помимо полюсов благополучия (государственность, демократия, качество жизни) и неблагополучия (бедность, зависимость, слабое государство и отсутствие демократии) есть дуги, которые можно интерпретировать как траектории транзита от неблагополучия к благополучию (или наоборот, у кого как получается, — см. диаграмму 2). Так вот, эти две транзитные траектории характеризуют два варианта пути, почти как у Тилли, — со слабым и сильным государством. И понятно, что страны «выбирают» тот или иной путь в силу множества исторических обстоятельств — наличия угроз и ресурсов для их преодоления, амбиций и традиций государственности и т. д. И путь, которым к «счастью» двигаются Китай или Иран, заказан для Гондураса и Фиджи — и наоборот.

Но вернемся к книге Тилли. Он предельно тщательно и конкретно анализирует опыт становления и развития (а также сворачивания) самых различных демократических государств, каждый раз пытаясь вычленить или проиллюстрировать основные принципы работы демократии. Так, одним из важнейших (и актуальнейших для России) является принцип доверия, в частности такой феномен, как сети доверия. «Демократии обязательно осуществляют частичное включение сетей доверия в публичную политику. Если базовые сети доверия, создаваемые гражданами для осуществления их коллективных предприятий, остаются в стороне от публичной политики, тогда у граждан мало стимулов, чтобы участвовать в этой политике, но очень сильны потребности укрыть свои социальные сети от политической интервенции. При таких условиях почти невозможно эффективно и последовательно претворять коллективную волю граждан в деятельность государства, по крайней мере без революции. Но полная интеграция, как при теократиях, родовых олигархиях и фашизме, также исключает возможность демократии. Это происходит недопущением перевода коллективной воли граждан — через переговоры — в деятельность государства», — пишет Тилли. И понятно, насколько такая картина сложнее того, что обычно рассказывают международные распространители демократии, для которых существует лишь два полюса: лучше и хуже.

Своими спокойными аккуратными рассуждениями Тилли, например, полностью уничтожает любимые аргументы о транспарентности (прозрачности): мол, чем больше транспарентности, тем лучше. Тилли, однако, показывает, что избыток прозрачности может быть ничуть не лучше, чем ее недостача.

И приводит пример удачной интеграции сетей доверия в сферу публичной политики: «В истории Европы первые случаи интеграции сетей доверия отмечаются в Республике Нидерланды в XVII в. Марджолайн Т’Харт указывает, что новое государство Нидерланды, в отличие от своих европейских соседей, уже и в XVII в. пользовалось большим доверием. Восстание Нидерландов в XVII в. против Испании привело к тому, что государственные финансы были организованы в исключительно рентабельную систему. По ходу дела бюргеры начали поспешно инвестировать в обеспеченные государством бумаги, связывая, таким образом, судьбу своих семей с установившимся режимом». Нидерландский пример показывает, что демократические практики формируются, может быть, и не случайно, но в результате того, как то или иное общество использует открывшиеся конкретные исторические окна возможностей. И если вы не воспользовались таким окном, то и демократия у вас будет получаться либо с опозданием, либо кривоватая. А пытаться внедрить демократические практики, так сказать, принудительно, по щучьему велению, и вовсе бессмысленно: скорее всего, не приживется.

Чрезвычайно интересным оказывается опыт Швейцарии, который наглядно демонстрирует, что постепенное движение к демократии не обязательно означает закрепление на завоеванных демократических позициях. Швейцария нам показывает, что зачастую потерпеть поражение на пути к демократии и откатиться назад для становления зрелого демократического государства полезнее, чем, выражаясь современным демократическим новоязом, прилежно выполнять домашнее задание по демократизации, присланное откуда-нибудь из Брюсселя или Вашингтона. «К 1847 г. Швейцария имеет самый низкий потенциал государства и демократии за весь описываемый период (1790–1848 годы. — “ Эксперт” ). Однако после того, как сторонники автономии и консерваторы нанесли своим противникам военное поражение, мирное урегулирование 1848 г. устанавливает национальный режим беспрецедентной демократии и высокого государственного потенциала… Она стала моделью децентрализованной демократии в Европе», — пишет Тилли. И эти его слова вселяют оптимизм. Может быть, и у нас в России все не настолько плохо. Может быть, и в России, в такой огромной и разнообразной стране, после того, как «сторонники автономии» и «консерваторы» нанесут поражение своим врагам, установится какой-нибудь беспрецедентный режим сильного государства и сильной демократии.

Тилли Ч. Демократия. — М.: Издательство Института общественного проектирования, 2007. — 264 с.

График 1

Потенциал государства и демократия

График 2

Траектории транзита от неблагополучия к благополучию

 

Конец послевоенного триумфа

Анашвили Валерий, главный редактор журнала «Логос»

В послевоенный период Европе удалось создать новый вид либеральной демократии, который страховал ее от повторения кровавых ошибок прошлого. Однако к настоящему моменту современное европейское демократическое устройство начинает разрушаться

Мюллер Ян-Вернер. Споры о демократии: Политические идеи в Европе XX века.

После Первой мировой войны европейский XX век, как считает Ян- Вернер Мюллер , стал эпохой демократии особого рода. Многие из новых демократических государств оказались разрушены в течение 1920–1930-х годов, что сделало диктатуру в глазах многих европейцев очевидным политическим «маршрутом в будущее». При этом парадоксальным образом даже наиболее радикальные социальные экспериментаторы, резко противопоставлявшие свои политические режимы либеральной парламентской демократии (с одной стороны, реальный государственный социализм и обещанное им полностью коммунистическое общество, с другой — фашизм), вынуждены были говорить на языке демократических ценностей. Более того, они настаивали, что сами как раз и являются демократами в собственном смысле слова. Мюллер приводит аргументы Джованни Джентиле , который, например, разъяснял своим американским читателям: «Фашистское государство... является народным государством и, в качестве такового, демократическим государством par excellence».

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

И социализм, и фашизм обещали полностью реализовать ценности, ассоциирующиеся с демократией: равенство, прежде всего ту его форму, которая является более реальной, чем формальное равенство перед законом; подлинную причастность к общественному политическому телу; реальное, постоянное участие в политике, не в последнюю очередь ради создания коллективного политического субъекта — очищенной нации или социалистического народа, способного быть хозяином общей судьбы. При всей абстрактности лозунгов это работало. Признание таких ценностей привело к массовому дрейфу народов Европы в сторону от ценностей либеральной демократии.

Таким образом, были поставлены под сомнение базовые принципы либерального мироустройства. Критиковался свободный рынок как наиболее эффективный механизм распределения ресурсов и способ очистить экономический организм от фирм и институтов, работающих без прибыли. Фактически был нивелирован приоритет закона, ограничивающего способность государства вмешиваться в экономику (принцип минимального государства) и не позволяющего нарушать право собственности и другие неотъемлемые права граждан — свободу слова, совести и т. д. Правительства, опираясь на тайную или явную аккламацию (согласный отклик масс), возражали против снятия с государства бремени социальных обязательств — и вопреки либеральному требованию деполитизации подобных обязательств максимально их политизировали. Наконец, повсеместно торжествовала национализация, игнорирующая право частной собственности, что для классического либерализма являлось абсолютным экономическим злом. Как говорил Людвиг фон Мизес, «программа либерализма — собственность, то есть частная собственность на средства производства. Все остальные требования выводятся из этого фундаментального».

Совокупность этих принципов в сочетании со свободными выборными процедурами дают «либеральную демократию», задача построения которой встала перед европейскими странами после Второй мировой войны.

Демократия без золотого века

Мюллер отмечает важную вещь: «Мы сможем разобраться в особом характере демократий, построенных в Западной Европе после 1945 г., только если поймем, что они строились с оглядкой на недавнее фашистское прошлое и претензии восточных конкурентов на “подлинную” демократию. Послевоенные демократии создавались не просто в противовес государственному террору или агрессивному национализму, но и в противовес тоталитарной концепции стихийного исторического действия, осуществляемого коллективными политическими субъектами, такими как нацистская Volksgemeinschaft».

Кроме того, Мюллеру удается подметить еще один существенный момент в понимании современных европейских демократий. Говорить, что во второй половине XX века происходило «возвращение демократии» или «возвращение либерализма» сначала в большинстве стран Западной Европы, а затем в Южной и Восточной Европе, — значит высказывать хотя и правильный, но с исторической точки зрения слишком общий тезис. Скорее европейцы создали нечто новое, а именно весьма ограниченную демократию (прежде всего с помощью неизбираемых институтов, таких как конституционные суды).

«Конституционалистский этос таких демократий был, несомненно, враждебен идеалам неограниченного народного суверенитета, а также “народным демократиям” и, позднее, “социалистическим демократиям” на Востоке, которые в теории продолжали опираться на понятие коллективного (социалистического) субъекта, овладевающего историей. Часто забывают, что этот новый набор институтов не оправдывался унаследованными политическими языками либерализма, поскольку, как считалось, именно либерализм проложил путь к тоталитарным кошмарам XX века. В том же свете должны быть поняты и две особенно важные послевоенные новации — демократическое государство благоденствия и Европейское сообщество. Первое должно было предотвратить возвращение к фашизму, предоставляя гражданам гарантии защищенности или даже, как это однажды сформулировал британский лейборист Най Биван, “безмятежного существования”. Европейская интеграция, с другой стороны, должна была наложить дополнительные ограничения на национально-государственные демократии с помощью неизбираемых институтов».

И здесь мы можем согласиться с Мюллером в том, что это ставит под сомнение само существование в годы после Второй мировой войны «золотого века» демократии. Те политические конструкции, которые были хороши для обеспечения безопасности и безмятежности послевоенного существования Европы и защиты от угрозы фашизма, коммунизма и взаимного национального уничтожения, — эти политические конструкции постепенно разболтались, износились и сейчас содержат в себе заряд довольно чувствительных опасностей совсем другого рода.

Фото: Reuters

Капитальная эффективность

Каталог угроз для существования современного демократического мира подробно рассматривает, например, Стейн Ринген , делая это в контексте разрушающегося баланса «законодательная власть—исполнительная власть—судебная власть» в национальных государствах ЕС, приводя свидетельства кризиса послевоенной «экономической» демократии (который, как он считает, не затрагивает политические аспекты демократии) и указывая, что «пять тенденций, заметных на том поле, где встречаются демократия, публичная политика и капитализм, содействуют решительным переменам в балансе власти».

Вот эти тенденции.

Во-первых, в ходе экономического роста колоссально усиливается сама экономическая власть. Политическая власть остается неизменной: у каждого избирателя только один голос. Экономическая власть возрастает: каждый держатель капитала получает прибавку к своему состоянию. Чем крупнее капитал, тем громче его голос.

Во-вторых, частный капитал не только накапливается, но и все сильнее концентрируется в руках небольшой элиты. Да, владельцами значительных состояний оказывается все больше людей, но одновременно происходит общая концентрация капитала вследствие его перераспределения.

В-третьих, в ходе экономической либерализации частный капитал получает (впервые или снова) доступ к сферам, ранее находившимся под непосредственным политическим контролем. В европейских благотворительных государствах коммунальные услуги подвергаются массовой приватизации, а общественные услуги (от школ и больниц до транспорта и тюрем) все в большей степени предоставляются разнообразными смешанными «частно-государственными компаниями».

В-четвертых, в то время как политическая власть вытесняется или выталкивается из рыночных сфер, частная экономическая власть вторгается в политические сферы. Основной механизм этого процесса — эскалация затрат на содержание партий и политические кампании, в результате чего политическая власть порой оказывается в руках тех, кто способен финансировать политическую деятельность и заинтересован в этом.

Наконец, в-пятых, с развитием глобализации и новых электронных технологий рынки капитала приобретают международный характер и начинают покидать национальное государство. Это радикально укрепляет власть капитала. С одной стороны, он более или менее освобождается от политического контроля, который в конечном счете — невзирая на существование ЕС — остается в руках национальных государств. С другой стороны, если капитал видит, что его свободе и прибыльности угрожает законодательство той страны, в которой он действует, он может пригрозить бегством на более благоприятные рынки в более дружественные страны. Можно назвать это угрозой бегства. Реальность этой угрозы наделяет капитал беспрецедентным правом вето применительно к экономическому законодательству.

Ян-Вернер Мюллер пишет, что «нет никаких причин праздновать триумф западноевропейского послевоенного конституционного урегулирования и вдохновлявших его идей. Надеюсь, что осознание того, как к этому пришли европейцы, сможет хотя бы в какой-то степени способствовать развенчанию утешительной иллюзии, что либеральная демократия с необходимостью является позицией, внутренне присущей Европе или всему Западу в целом». Но, вопреки замыслу автора, книга получилась не об этом — точнее, не столько об этом. Я еще не встречал более ясного и точного изложения именно «споров о демократии» в XX веке — многогранного, увлекательного, всестороннего. Если вам интересно, «как это было», как европейские интеллектуалы и политики размышляли о демократии и почему они размышляли именно так, а не иначе, то без книги Мюллера обойтись невозможно.

Мюллер Ян-Вернер. Споры о демократии: Политические идеи в Европе XX века. — М.: Издательство Института Гайдара, 2014. — 400 с.

 

Нефть: капитал против демократии

Анашвили Валерий, главный редактор журнала «Логос»

Изменение типа основного энергоносителя существенно меняет политический режим. Пример тому — выход на энергетическую авансцену угля, инструмента власти рабочих, и последующее его вытеснение нефтью, ослабившее их способность к коллективному действию

Митчелл Тимоти. Углеродная демократия: Политическая власть в эпоху нефти.

Неожиданное сопоставление вида энергии, которую использует человечество для своего выживания, и политической формы, в которой это выживание происходит, при ближайшем рассмотрении оказывается не столь уж неожиданным.

Двести лет назад вся энергия, необходимая людям для поддержания жизни, почти полностью поступала из возобновляемых источников, питавшихся от Солнца. Солнечная энергия преобразовывалась в зерно и другие злаки, обеспечивая человека пищей; в луга, на которых паслись животные, трудившиеся на человека, а также служившие для него пищей; в леса, поставлявшие древесное топливо; в ветряную и водяную энергию, использовавшуюся для движения транспорта и механизмов.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Солнечное излучение оставалось основным источником энергии примерно до 1800 года. Однако оно было весьма неэффективной формой энергии и его преобразование в форму, доступную для переработки и присвоения, требовало значительной территории. Потребность в энергии поощряла относительно рассеянные формы проживания — вдоль рек, возле пастбищ и неподалеку от больших лесных массивов, поставлявших древесину для отопления. «Временная шкала производства энергии зависела от скорости фотосинтеза в сельскохозяйственных культурах, продолжительности жизни животных и времени, требующегося для восстановления пастбищ и пополнения запасов древесины. Ископаемое топливо, напротив, является формой энергии, в которой огромные объемы пространства и времени оказались как бы спрессованы в концентрированном виде», — пишет Тимоти Митчелл.

Новая власть

Уголь и нефть сделали доступными запасы энергии, равноценные десяткам лет органического роста и сотням гектаров биомассы. Более того, теперь они были заключены в компактных и транспортабельных твердых веществах и жидкостях. Народы оказались освобождены от вековой зависимости жить на больших территориях, которые ранее требовались для первичного производства энергии. Регионы, чья экономика основывалась на древесине, использовавшейся в качестве топлива, обогрева и для развития промышленности, теперь не были привязаны к ограничениям, обусловленным размерами лесных массивов и расстоянием до них. Благодаря новому социально-энергетическому метаболизму большая часть населения теперь могла жить в одном месте — без непосредственного доступа к сельскохозяйственным землям и другим возобновляемым ресурсам, то есть в городах, размеры которых более не были ограничены несовершенными способами поставки энергии.

Но эти изменения несли в себе нечто гораздо более важное, чем увеличение доступных человечеству килоджоулей или внешнего вида их «упаковки». Сто лет назад широкое применение угля наделило работников новой властью.

Движение невиданного ранее количества топлива по узким фиксированным каналам, которые шли от угольной шахты по железнодорожным и судоходным путям к фабрикам и электростанциями, создало в этой циркуляции уязвимые точки, в которых забастовка рабочих могла парализовать всю энергетическую систему, прежде рассеянную и потому не столь уязвимую: «Способность организованных рабочих собирать политическую машину из сетей и узловых точек энергетической системы, основанной на угле, сформировала особые разновидности массовой политики, которая возникла или могла вот-вот возникнуть в первой половине XX века. Западные правительства, ослабленные этой новой силой, уступили требованиям предоставить избирательное право всем гражданам, ввести новые налоги для богатых, создать систему здравоохранения, страхования на случай промышленных травм и нетрудоспособности, пенсионную систему, а также принять иные меры по базовому улучшению благосостояния людей. Демократические требования большего равноправия в коллективной жизни выдвигались благодаря потоку угля и его прерыванию».

Начиная с 1880-х годов шахтеры стали играть ведущую роль в оспаривании режима труда и частной власти работодателей, что выразилось в рабочем активизме и мощнейшей политической мобилизации: «В период 1881–1905 годов в Соединенных Штатах шахтеры устраивали забастовки в три раза чаще, чем в среднем по всем ведущим отраслям, и в два раза чаще, чем в следующей за ними по степени политической активности отрасли — табачной. Кроме того, шахтерские забастовки длились гораздо дольше других».

Могло ли это устроить тех, кто испытывал на себе это рабочее давление? Разумеется, нет. И решение было найдено довольно быстро. Нефть!

Интенсификация добычи и использование нефти все большим количеством способов (от частного применения в домах до автомобильной и химической промышленности) реорганизовали сети ископаемого топлива так, что изменили механику демократии. Возможности для выдвижения демократических требований изменились как в странах, которые зависели от добычи нефти, так и в странах, зависевших от ее использования.

Рабочие-нефтяники, в отличие от шахтеров, оставались на земле, ближе к управляющим, следящим за их трудом. Кроме того, транспортировка нефти требовала меньших финансовых и человеческих затрат. Насосные станции и трубопроводы легко заменяют железные дороги: «Фактически нефтепроводы были изобретены как средство, позволяющее лишить людей возможности перекрывать поток энергии. Впервые они были внедрены в Пенсильвании в 1860-х годах, чтобы обойти требования о повышении оплаты погонщикам, перевозившим бочки с нефтью на железнодорожный склад в повозках, запряженных лошадьми». И хотя трубопроводы были уязвимы для саботажа или порчи, их восстановление было гораздо более быстрым и легким, чем работа над последствиями саботажа или порчи железнодорожных путей.

Ко второй половине XX века правительства решили во что бы то ни стало выбить у рабочих ту необычайную силу, которую те приобрели в эпоху угля, требуя улучшения коллективной жизни, что привело к демократизации Европы. Ослабить ее посредством простого инженерного проекта: перехода с угля на нефть и газ. И ярким примером такого рода активности служит, в частности, хорошо известный План Маршалла.

На какой-то момент шахтеры стали главной движущей силой демократизации политических систем Запада

Фото: East News

Нефть победила

У финансируемой американцами реорганизации Европы было несколько составляющих, но основными стали следующие. Европейское объединение угля и стали, созданное в качестве первого шага к политическому союзу в Европе, снизило конкуренцию в угольной отрасли. Оно поддержало механизацию добычи угля, причем на смягчение негативных последствий от вызванного этой механизацией закрытия шахт и безработицы были выделены специальные средства. Соединенные Штаты помогали финансировать программу, которая снизила способность шахтеров проводить эффективные забастовки, резко сократив их число и упростив поставки угля из-за границы.

Но главным было даже не это. Основной составляющей плана стала нефть. США финансировали переход европейской энергетической системы с угля на нефть, потребление которой все увеличивалось и увеличивалось, что позволяло ослабить позиции европейских шахтеров-угольщиков и нанести поражение левым.

«Корпоративная демократия послевоенной Западной Европы строилась ради этой реорганизации потоков энергии. Средства Программы восстановления Западной Европы помогли оплатить создание нефтеперерабатывающих заводов и установку работающих на нефтяном топливе промышленных бойлеров, построив инфраструктуру, необходимую для перехода с угля на нефть. США поощряли строительство дорог, выделив странам, участвовавшим в программе, 432,5 млн долларов на закупку американских автомобилей, а также субсидировали итальянских и французских автопроизводителей. В Западной Европе не было крупных месторождений нефти, так что дополнительная нефть поступала с Ближнего Востока [где работали американские нефтедобывающие компании]», — пишет Митчелл.

США также взялись поставлять сталь и строительное оборудование в Персидский залив для строительства трубопровода, идущего с востока Саудовской Аравии в Средиземноморье и позволившего быстро увеличить поставки нефти в Европу. Одновременно администрация Плана Маршалла разработала глобальный ценовой план для нефти. Нефть с Ближнего Востока была гораздо дешевле, если сравнивать с соответствующими затратами на американскую нефть, цена на которую зависела от выделяемых государством квот на добычу. Однако у Европы не появилось возможности воспользоваться дешевой ближневосточной нефтью — согласно этому плану, она поступала в Европу по очень высокой цене, цене импорта из США: «Более 10% средств Программы по восстановлению Европы шло на приобретение нефти, представляя собой крупнейшую статью расходов в Плане Маршалла. Программа восстановления Европы финансировала более половины нефти, поставленной странам — участникам Плана Маршалла американскими компаниями в период его действия (с апреля 1948 года по декабрь 1951 года), превратив нефтяные компании в одного из крупнейших выгодополучателей Плана Маршалла».

В результате всех этих усилий доля нефти выросла в западноевропейском энергопотреблении с 10% в 1948 году до одной трети к 1960-му. Нефть победила.

Тимоти Митчелл не пишет о «заговоре». Не было никакого заговора. Был, как ему кажется, лишь строгий экономический и политический расчет: «Современная массовая политика стала возможной благодаря развитию способов жизни, которые использовали энергию в совершенно новых масштабах. Использование угля дало термодинамическую силу, снабжение которой в XIX столетии стало увеличиваться в геометрической прогрессии. Демократия иногда описывается как следствие этого изменения, возникающее тогда, когда быстрый рост промышленной жизни разрушает прежние формы авторитета и власти. Способность выдвигать демократические политические требования, однако, не была побочным продуктом роста использования угля. Люди стали формулировать успешные политические требования, научившись действовать внутри новой энергетической системы. Они собрались в политическую машину, используя механизмы самой этой системы. Эта сборка политической власти была позднее ослаблена переходом от коллективной жизни, построенной на угле, к социальному и техническому миру, все больше опирающемуся на нефть». Посмотрим, что будет ждать нас в эпоху увядания этого нефтяного мира.

Митчелл Тимоти. Углеродная демократия: Политическая власть в эпоху нефти. — М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2014. — 408 с.

 

Измеряй и правь

Павел Быков

Доверие к научно обоснованным методам улучшения человеческого общества силами государства не раз оборачивалось конфузами, а иногда и трагедиями

Скотт Джеймс. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни.

«Благими намерениями государства» — возможно, наиболее актуальная книга для России в ее сегодняшнем состоянии. Наверное, наивно было бы полагать, что прочтение одной умной книги может радикально изменить российскую бюрократию, однако так и подмывает написать: обязательно для прочтения чиновникам всех уровней. Впрочем, это, может быть, не только наивно, но даже и опасно. Того и гляди, прочтут, еще лучше разберутся, чем именно на самом деле они занимаются, а нам потом расхлебывать. И нынешние реформы образования и здравоохранения покажутся цветочками…

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Итак, эта книга о том, что, когда государство берется что-то улучшить, на деле оно это что-то не столько улучшает, сколько упрощает.

Такое упрощение (стандартизация и схематизация) может оказаться полезным и даже весьма полезным, но только до той поры, пока госуправление не разрушает естественное многообразие реальной жизни. Наглядный пример из книги — феномен «итальянской забастовки», суть которой не в том, чтобы перестать работать, а в том, чтобы работать строго по правилам. Другой пример: попытки выращивать требуемые сорта дерева самым рациональным образом — безо всяких там кустов, мелколесья, некачественных деревьев и прочего, а стало быть, без всего того, что позволяет лесу расти здоровым. Опыт показывает: сколь бы умны и подробны ни были инструкции, когда им начинают следовать буквально, игнорируя многообразие жизненных ситуаций, любое производство, любой достаточно сложный процесс встает.

Джеймс Скотт блестяще показал: за что бы государство ни бралось, его основная задача — превратить общество из понятного прежде всего своим рядовым членам в понятное прежде всего госаппарату. Широкие проспекты, адреса, земельные кадастры, фамилии, единые системы мер — все это подчинено одной цели: сделать общество максимально прозрачным для чиновника и максимально отзывчивым к его манипуляциям. Цели государства всегда довольно ограниченны и утилитарны: налоги, безопасность, призывники, а объемы бумажной работы слишком велики, чтобы загромождать их ненужными подробностями, потому и «карта» общества, которая получается у государства, всегда слишком проста.

Впрочем, это полбеды. Беда в том, что государство не только создает эту «карту», но и пытается преобразовать общество в соответствии с ней. И кстати, это втискивание реальной жизни в прокрустово ложе бюрократических циркуляров бывает весьма болезненным и частенько при этом бессмысленным, с точки зрения большинства.

«Сбылась вековая мечта масс о правильности только одной меры! Революция дала народу метр», — гласил один из французских революционных декретов. Избыток разных мер действительно не способствовал торговле, но и мешал не слишком. В повседневной жизни люди легко ориентировались в таких мерах расстояния, как «бросок камня» или «три раза сварить рис». Существовала масса договоренностей: когда насыпать зерно в корзину «с горкой», когда «с полугоркой», а когда вровень с краями; какой формы должны быть гребки и кто должен ровнять зерно; с какой высоты насыпать зерно — от пояса или от плеча (разная степень утрамбованности). Ни для кого все это разнообразие сложностей не представляло, мешало оно только государству, которое хотело точно знать, каков урожай и сколько можно собрать налогов.

И наоборот, введение единой меры было удобно для чиновников, но не для крестьян. «Сообщение фермера, что он арендует двадцать акров земли, столь же информативно, как и сообщение ученого, что он купил шесть килограммов книг», — пишет Скотт. Для крестьян куда важнее было, какой урожай можно собрать с этого поля, скольких людей оно может прокормить — в таких единицах и считали землю. Скажем, в Ирландии маленькие фермы описывали как «ферма одной коровы» или «ферма двух коров», чтобы понять, каким количеством молокопродуктов может обеспечить семью этот участок земли (то есть корова была интегральной характеристикой размера участка, качества почвы, климата и урожайности произрастающих культур). Поэтому стоит ли удивляться, что и через 20–30 лет после введения единых мер (того же метра) их использование было скорее формальностью, чем реальной практикой.

Столкнувшись с необходимостью вести индивидуальный учет налогоплательщиков (опять же исключительно для собственного удобства), государство ввело фамилии, нужды в которых у простого люда не было никакой. На Филиппинах, например, фамилии были розданы в принудительном порядке, да так, что до сих пор в каких-то регионах страны встречаются преимущественно фамилии, начинающиеся на одну букву, а в каких-то — на другую. Есть, впрочем, и менее безобидные примеры стремления государства упростить общество. Так, в какой-то момент французские власти ввели налог на «окна и двери» — не надо замерять размер жилища или пересчитывать жильцов, можно просто посчитать проемы, рассудив: чем больше помещение, тем больше площадь и тем, вероятно, больше жильцов. Казалось бы, ерунда? Крестьяне же в ответ начали строить дома с малым количеством проемов. Итог — негативное влияние на здоровье французов этого новшества сказывалось целое столетие.

В общем, книга может оказаться весьма полезной всем, кто верит в волшебную силу государства, кто видит в государстве наиболее эффективного управленца, которому можно доверить полный контроль над сложными общественными системами. Более того — всем тем, кто верит в возможность рационального улучшения человеческого общества. Но особенно — российским чиновникам, которые, если судить по целому ряду реформ последнего времени, совершенно искренне уверены, что они лучше всех знают, «как надо».

Скотт Джеймс. Благими намерениями государства. Почему и как проваливались проекты улучшения условий человеческой жизни. — М.: Университетская книга, 2005. — 576 с.

 

Европа после Европы

Никитин Анатолий

Блестящий анализ, интересные прогнозы, три роковые ошибки

Тодд Эмманюэль. После империи. Pax Americana — начало конца.

«После империи» — это европейский ответ на ставшую знаменитой книгу патриарха американской геополитики Збигнева Бжезинского «Великая шахматная доска». А поскольку автор этой книги Эмманюэль Тодд — один из наиболее ярких современных обществоведов-публицистов (он демограф, его антропологический взгляд на геополитические процессы нетрадиционен и весьма любопытен), а при этом еще и француз, то ответ получился не просто достойным, но и изящным. Аргументы и формулировки, которые Тодд использует, чтобы обнажить беспочвенность американских претензий на глобальную гегемонию, отточены не хуже шпаги.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

«Гарант политической свободы и экономического порядка в течение последних пятидесяти лет, Соединенные Штаты все больше становятся фактором международного беспорядка, поддерживая везде, где могут, неопределенность и конфликты»; «Как управлять экономически зависимой, но политически бесполезной сверхдержавой?» — вот лишь некоторые его сентенции, лаконичные, словно приговор суда истории.

Тодд открыто полемизирует с Бжезинским. Указывает, Америка делает лишь то, что не требует напряжения, там же, где требуется настойчивость и где не обойтись без трудных решений, она пасует.

Сюжет о том, как стоявший в середине 1990-х перед США выбор между полноценным национальным развитием и трансформацией в псевдоимперию был сделан в пользу сохранения американского протектората над Европой и Японией, сменяется сюжетом о той роли, которую сыграл в этом российский экономический крах 90-х. Кстати, к России Тодд относится с большой симпатией — это единственная держава, которая самим фактом своего существования опровергает все претензии США на построение глобальной империи. Наконец, Тодд предостерегает последователей Бжезинского: «Не надо играть в шахматы с русскими, для которых это национальный вид спорта».

И в этой части, стоит признать, прогнозы Тодда оказались справедливы. После затяжного периода геополитического отступления Россия, как уже не раз бывало, заманив противника поглубже, перешла в контрнаступление. Начиная с мюнхенской речи Путина в 2007-м, а затем фактического подтверждения серьезности всего сказанного во время войны с Грузией в 2008-м Россия восстанавливала свои позиции на мировой арене. Многие даже полагают, что восстанавливала чересчур быстро — внутренне Россия по-прежнему недостаточно сильна, страна испытывает очевидный дефицит общественной энергетики (зачастую при чрезмерной истеричности реакций), а промышленность далеко не модернизирована. Тем не менее факт остается фактом — в 2013 году целая серия дипломатических шагов Москвы увенчалась успехом до такой степени, что американские политические комментаторы задаются вопросом: «А что же осталось от нашей победы в холодной войне?» (Мелик Кайлан, Forbes, ноябрь 2013 года.)

Впрочем, целый ряд важных прогнозов не сбылся. Так, Тодд указывает, что США не сумели достичь в отношении России двух основных целей — не смогли добиться ее распада, а затем не смогли поддерживать такое напряжение в российско-американских отношениях, которое не позволило бы состояться сближению России и Европы. На момент, когда Тодд писал свою книгу (на французском она вышла 2002 году), это, возможно, и было так. Однако сегодня очевидно, что стратегия поддержания напряженности в итоге сработала. Реакция России на геополитическое давление по всем внешним и внутренним фронтам закрепила-таки за ней имидж авторитарной злонамеренной страны. Европа больше не рассматривает Россию как близкого партнера и все чаще видит в ней если не противника, то серьезного антагониста.

Второй серьезный прокол Тодда — «арабская весна». Француз довольно много места уделяет проблеме мусульманского мира и исламского радикализма. И в целом его вердикт звучит успокаивающе: мол, мусульманские страны преимущественно находятся в стадии демографического перехода и хотя и испытывают определенный кризис, но этот кризис по своей сути модернизационный. При этом Тодд четко указывает, что основными странами, где возможна серьезная политическая нестабильность, являются Саудовская Аравия и Пакистан. То, что произошло в Тунисе, Ливии, Египте и Сирии, совершенно не укладывается в картину мира «После империи». И это, конечно, серьезный повод задуматься о сочетании «естественных» и «искусственных» (например, массированная поддержка радикалов извне) факторов в геополитических процессах.

Наконец, третья серьезная ошибка — судьба Европы. Сам Тодд довольно однозначно пишет, что Европа будет эмансипироваться, ее зависимость от США начнет снижаться, а возможности и желание действовать самостоятельно — расти. Нечто похожее мы сегодня можем наблюдать на примере роста активности Франции и Британии в Африке и на Ближнем Востоке. Однако происходит это настолько бестолково, что вредит самим европейцам, прежде всего тем, что показывает: самостоятельно — без США — действовать они неспособны. Если же говорить об эмансипации, то она действительно имеет место, правда, это эмансипация не Европы, а Германии. Что называется, почувствуйте разницу. Наверное, не об этом думал французский демограф, когда писал про закат Pax Americana. При этом эмансипация Германии оборачивается ослаблением Европы — и остальных ее частей, и в целом как Евросоюза. Главным образом потому, что нынешний кризис показал: Европа под водительством Берлина все-таки поддалась, вопреки предостережению Тодда, исходящему из США соблазну — соблазну для элит развитых стран пойти по пути олигархизации демократий.

Тодд Эмманюэль. После империи. Pax Americana — начало конца. — М.: Международные отношения, 2004. — 240 с.

 

Это капитализм, ребята!

Михаил Рогожников

Обзор того, чем был, что собой представляет и чем может стать капитализм, с минимумом предвзятости к какой-либо из точек зрения

Малган Джефф. Саранча и пчела: Хищники и творцы в капитализме будущего.

Капитализм не идеален. И даже настолько не идеален, что политики России, внедрив его в хозяйство страны двадцать с хвостиком лет назад, избегают называть по имени. Они говорят о нем, путая гендер и характер. Пытаясь придать суровому и даже злому мужчине с мефистофелевским комплексом вид добродушной дуры, пусть слегка вороватой и истеричной, они зовут капитализм — нет, правда, смех — рыночной экономикой.

А вот британский экономист Джефф Малган пишет в своей новой книге: «Просто сравните типичный рынок, например овощной или рыбный, с местами, наиболее типичными для капитализма. Рынки полны жизни, энергии, людей… начиная от первых торжищ вроде Иерихона или Урука… А теперь сравните это с образцовыми местами капитализма… Их эстетика сливается с эстетикой тоталитаризма (штаб-квартиры таких компаний, как Goldman Sahcs, с их интерьерами, наполненными почти исключительно грубым черным цветом, без деталей, без человеческого тепла».

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Получается: рынок — это жизнь, а капитализм обвиняют в том, что он враг жизни, и на эти обвинения трудно возразить. Автор — антиглобалист, экологист, коммунист? Разве что второе, и то лишь в той мере, в какой это сейчас в моде — при капитализме. Потому что Джефф Малган его яркий апологет.

Это умная апологетика. Книга сделана на противопоставлении капиталиста-хищника и капиталиста-творца. Она сделана также на противопоставлении нынешнего блеска и грядущего — возможно? — заката. Это довольно захватывающее чтение, по крайней мере для тех, кто интересуется темой. Для других читателей в книге, возможно, не хватит контекста, исторической и сегодняшней событийности, на которую были бы наложены авторские рассуждения. Но так пишутся, скорее, труды научно-популярные. А перед нами все-таки исследование в области социальных наук — без «все-таки» обойтись не удается, но это скорее плюс, так как некий привкус (не более) вненаучности делает книгу все-таки (!) читабельной. Не Луман, в общем. (Смейтесь, интеллектуалы!) Это как добавить кетчуп в изысканное блюдо.

В общем-то, таким кетчупом тут служат как раз положительные стороны капитализма. Грядущие, футурологические, и реальные, которые обнаруживаются автором больше в прошлом. Когда еще не было доминирования в местах обитания дельцов «грубого черного цвета».

Старый добрый мир

Впрочем, диккенсовский Эбинейзер Скрудж появился ненамного позже той почти пасторали, которую Малган описывает в начале книги: «Если капитализм выдвигал взгляд на мир, который зачастую был оторван от морали повседневной жизни, он также выдвигал претензии на моральную цель. Сделать вещи продуктивными — вот такой была его моральная миссия: он отрицал праздность, излишества и потакание своим капризам. В более жестких проявлениях он был тесно связан с уничтожением непродуктивных пристрастий к танцам и карнавалу, с изгнанием господ, чьи проступки отвлекали людей от их трудовых будней… Ценность означала труд, порядок и религиозную дисциплину… Реализация ценности была нашим долгом, нашей самой главной службой Господу. Продуктивность была самостоятельной моральной целью, а также несла с собой строгие обязательства. Рынки были местами сознательного морального самоограничения, где осмотрительность и дисциплина снова и снова превозносились как важнейшие добродетели. Считалось, что индивиды должны принять на себя ответственность за свои действия».

Последнее замечание иллюстрируется наглядным примером. В начале XIX века все банки в Лондоне должны были стать товариществами с неограниченной ответственностью. Автор предлагает оценить этот прецедент в свете «недавней финансовой истории» — книга написана по свежим следам мирового финансового кризиса, когда огромная помощь банкам со стороны правительств не была компенсирована личной ответственностью владельцев и управляющих (хотя бы финансовой) за много-многомиллиардные убытки и глобальную стагнацию. В другом месте книги Джефф Малган замечает, что если прежде суверены (короли и князья) были главной угрозой устойчивости банковских домов, так как, будучи главными должниками, попросту банкротили своих заимодавцев, то теперь банки превратились едва ли не в главную угрозу государственному суверенитету. Поэтому их так часто спасают. А в других местах мира, добавим от себя, не дают им набрать силу.

Итак, капитализм поначалу (когда еще и говорили-то не о нем, а о предпринимательстве) был тесно связан с моральной целью и трудовыми ценностями в контексте религии — знаменитой протестантской этики, конечно же, но не только. В России крупнейшими хозяйственными субъектами были монастыри, и это были образцовые, продуктивные хозяйства, острова порядка и красоты не только в богослужебном смысле. А старообрядцы (с нынешней церковно-канонической точки зрения вполне полноправные православные христиане), будучи поставлены перед необходимостью отстаивать свое понимание веры, пошли по пути создания образцовых предприятий, промышленных и торговых. В материальную эпоху религиозный энтузиазм избрал путь «производительности», по слову автора книги, и создал нам мир изобилия и прогресса — что ж, так и есть.

(Интересно, что будущее капитализма Джефф Малган, тем не менее, никак не выводит из этого зачина. Но к этому мы еще вернемся.)

Что же такое капитализм сегодня? Напрашивается вывод, что это крупный олигополистический бизнес и правительства. Нет, конечно, на факты, приводимые в «Саранче и пчеле», наверное, можно взглянуть и по-другому. Но и для суждения вашего рецензента есть основания.

Автор приводит впечатляющую статистику затрат на НИОКР в США: «Еще один признак разрыва между риторикой и реальностью можно увидеть в цифрах инвестиций в инновации в Соединенных Штатах: венчурный капитал вложил 2,3%, 47,2% были внутренним финансированием от бизнеса, 23,9% пришли от меценатов, 3,9% — от университетов и 22,7% пришли от федерального правительства и правительств штатов». «Внутреннее финансирование» — это, очевидно, затраты на НИОКР в крупных корпорациях, имеющих свои исследовательские центры и создающих сегодня львиную долю попадающих на рынок новшеств. Но роль правительства и на этом фоне выглядит очень впечатляющей, тем более что и «внутренние затраты» крупного бизнеса часто связаны с его работой, например, на министерство обороны или энергетики. Ну а доля превозносимого у нас частного «венчурного финансирования» выглядит пренебрежимо малой, хотя, возможно, там хорошая эффективность.

Но еще «круче» выглядит замечание Малгана в одной из финальных глав, которое говорит нам про описываемую общественную формацию (да-да, простите, адепты теории модернизации), кажется, больше, чем весь прочий материал. Впрочем, если читатель не обращает внимания на это замечание, значит, она, наверное, вообще зря написана. Так вот: «Ранее я отмечал, что признаком зрелой инновационной системы является то, что она не только обеспечивает свободные ресурсы для творческого поиска, который ведут ученые или художники, но идет дальше, добавляя к этому осознание настоятельной потребности в инновациях, способностях большинства творческих людей и системы претворять идеи в жизнь. Подобная согласованность встречается крайне редко. Но начинать следует с выделения большей доли ресурсов на новое знание».

Джефф Малган пишет, что прежде высочайшими зданиями были соборы, затем вокзалы, сейчас банки и деловые конторы, и задается вопросом: что их заменит?

Фото: РИА Новости

С чего начать

Итак, «начинать следует с выделения большей доли ресурсов» — именно об этом замечании речь. Весь предыдущий абзац был процитирован отчасти ради контекста, отчасти как отличная иллюстрация той риторики, которая обычно сопровождает обсуждение хозяйственной деятельности, а инноваций в первую очередь. «Творческий поиск», «осознание настоятельной потребности» — попробуйте-ка поговорить на такие темы всерьез там, где-нибудь на верхних этажах, среди «тоталитарной эстетики». Нет, в плане инструментов манипуляции общественным мнением — пожалуйста, если так будет стоять вопрос. В другой книге Джеффа Малгана, о государственном управлении, он приводит случай посещения Линдона Джонсона делегацией феминисток, которые, разгневанные, покинули его после слов, что он-то с ними согласен, но теперь им нужно заставить его сделать это. То есть задействовать инструменты общественного мнения. Нет, президент США не призывал манипулировать им, он сам запустил манипуляцию. Женщины, одумавшись, надо полагать, это поняли.

Так вот, управлять общественным мнением капитализм научился отлично, и Малган даже задается вопросом: неужели весь интернет был придуман только ради того, чтобы «одна очень крупная компания» превратила его в огромный «мозг для рекламы»? (Заметим, что изначально все-таки это «пространство для свободного общения людей поверх границ» было придумано по заказу оборонного исследовательского агентства США, чтобы путем диверсификации мест хранения информации сохранить ее в случае ядерного удара со стороны Советского Союза.) Кроме того, капитализм, конечно, и впрямь хорошо справляется с вопросами организации, и действительно умеет мотивировать и создает «системы претворения идей в жизнь». Но все-таки самое главное, с вашего позволения, в другом.

«Начинать следует с выделения большей доли ресурсов» — или, пользуясь терминологией автора, «репрезентированной ценности», а проще говоря, денег. Капитализм состоит из способности «качнуть» деньги в ту или иную сторону, тому или другому субъекту, и это определяет все последующее.

Правда, в другом месте Джефф Малган делает оговорку, что вот, мол, СССР и Япония делали большие инвестиции, но это им не помогло. Как посмотреть. На якобы неэффективных советских инвестициях мы живем до сих пор, и уж точно именно на использовании их результатов вырос весь наш капитализм. А что касается Японии, говоря о которой, Малган, очевидно, имеет в виду ее близкий к нулю рост на протяжении ряда лет, то начиная с 2007 года она, в противовес мировой экономике, вновь растет высокими темпами, а до того, кстати, успешнее многих пользовалась накопленным потенциалом. Так что простой закон «выделения ресурсов» работает, похоже, без исключений. Там, куда они направлены, — там жизнь, то есть растущий рынок, а где их нет — там нет ничего.

Больше денег!

Капитализм не создает творческих мотиваций как таковых и каких-либо эмоциональных компенсаций, например в рамках общины, которую он разрушил. Это все-таки мир чистогана, то есть кэша, даже если называть его репрезентированной (нематериальной) ценностью и поместить на счета в виде цифр в компьютере. Это все равно цифра: случайно ли, что капитал технологически оцифровал едва ли не весь мир?

Мне, во всяком случае, Малган наконец объяснил, почему в России, при наличии (как отмечал не раз и «Эксперт») «всех элементов инновационной системы», она никак не заработает как целое, все не складывается. Элементы есть. Денег нет. Это капитализм, ребята.

Причем «деньги» при капитализме значит «много денег». Это и объясняет секрет его выживания. Капитализм появился в мире, где статус и военные заслуги (как и военная добыча) имели куда большее значение, чем способность приобрести капитал торговлей и ссудами или тем более чем способность что-то произвести. Но за несколько веков он почти решил проблему всеобщего благосостояния: «Сильнейшая составляющая ее (капиталистической идеи. — М. Р. ) привлекательности заключается в обещании изобилия». Он поднял производительность труда на небывалый уровень, которого не смогла достичь ни одна другая общественная или хозяйственная система, и изменил поверхность Земли. Вот задачи его калибра.

Как известно, один из главных законов военной стратегии очень прост: сосредоточить подавляющую массу войск на направлении главного удара. Также и капитализм догадался всего лишь до того, что вам нужно сосредоточить как можно больше денег, взяв заем, привлекая пайщиков и как угодно еще, чтобы прорвать оборону старых технологий, труднодобываемого сырья, косной организации, вялых рынков. «Преимущество рынков капитала, которое заключается в способности направлять большие денежные средства на наиболее продуктивные нужды», — говорит об этом Малган. Если у вас нет денег, то вам… в рыночную экономику, пожалуйста!

И ведь правда, российская версия капитализма как экономики с предельно малым количеством денег, которую пытаются применять на практике все — от Гайдара до его нынешних последователей, достойна удивления. Впрочем, и в этой версии есть немало процветающих анклавов.

Джон Рокфеллер считал, что бизнесом движет Божья воля

Мир гедонизма

Правда, у современного западного капитализма теперь, кажется, нет больших задач. Возможно, именно этим объясняются разговоры о его скором конце. Джефф Малган отдает должное и им. И в рисуемых им перспективах хозяйство будущего подозрительно напоминает феодальную и цеховую системы. Замкнутое «зеленое» хозяйство, безденежные способы обмена, ограничения на частное владение капиталом при свободе распоряжаться им в определенных целях… Это мир сообществ, а не индивидуализма, в котором капитал будет подчиняться социальным, моральным и политическим целям, как в некапиталистических обществах, от королевств Средневековья до социалистических стран недавнего прошлого. Капитал, как предполагается, будет подчинен также экологии, что, при всем постмодернистском облике этого тренда, возвращает нас, кажется, во времена, когда человек был подчинен силам природы, то есть к тому же феодализму и даже античности. Впрочем, возвращаться куда-то не всегда плохо, но неужели будущее действительно окажется таким?

Это не первая заметная книга, где общество будущего рисуется феодальными образами, можно еще назвать, например, «Как управлять миром» Парага Ханны. То ли нас подводит воображение, то ли истории действительно присуща некая цикличность. Феодализм ведь, к примеру, когда-то фактически вернул рабовладение, в форме закрепощения крестьян в Европе. Рабы, напомним, стали анахронизмом в послеантичные времена, как считают некоторые авторы, под благотворным влиянием христианства, но затем, в новом тысячелетии, схожий вид личной зависимости возник вновь, из-за оскудения веры (это мнение А. И. Осипова). У нас в России, кстати, крепостное право приняло свой самый яростный характер начиная с Петра, христианина не слишком ревностного, организатора «всешутейших соборов» и синодального управления вместо патриаршества. Впрочем, это отступление.

Мир будущего, по мнению Джеффа Малгана, будет состоять из взаимоуважения, любви, умеренности, рачительности, сотрудничества, справедливых обменов. Хотя преимущества капитала и рынков также будут подлежать разумному использованию, а хищническая сторона капитализма нивелируется. Но под самый финал книги эта утопия (по поводу жанра утопии автор вообще отзывается с большой похвалой) кончается и замещается едва ли не антиутопией, по крайней мере в понимании рецензента. И одновременно острым и любопытным наблюдением: «Линия горизонта — простейший тест, позволяющий оценить, что именно ценит общество… Несколько столетий назад самыми величественными строениями по всему миру были крепости, церкви и храмы». Затем последовали дворцы, за ними — вокзалы и музеи: «Но к концу ХХ века самыми высокими строениями стали банки… что придет им на смену? Большие дворцы развлечений, казино или спортивные стадионы? Университеты и художественные галереи? Водонапорные башни, висячие сады и вертикальные фермы? Или, возможно (как во многих голливудских фильмах), биотехнологические империи?»

Образ мира, в котором предметом поклонения или движущей силой являются дворцы развлечений, казино и концерны, владеющие патентами на технологии генной инженерии, пусть и дополненный «вертикальными фермами» и университетами, опровергает, случайно или намеренно, весь пафос предыдущих глав о «кооперации и эмпатии», «идеальных сообществах», «капитале-слуге», «культивировании вдумчивости» и о времени, а не о деньгах как цели экономической жизни. Зачем оно будет нужно, это время? Чтобы предаться гедонизму в оболочке тела с улучшенными генами, которое позволит предаваться развлечениям так долго, как сегодня никто не выдержит, отправившись затем, чтобы отдать дань культу вдумчивости, на занятия в университет?

Преобладают хищники

Постановка целей явно лежит за пределами — нет, не возможностей автора, а самого капитализма. Не будем и мы фантазировать по этому поводу. Вернемся к тому, в чем капитализм, казалось бы, силен, — к механизмам.

Автор последовательно ставит под сомнение применимость всех традиционно упоминаемых в качестве панацеи способов повышения благосостояния и экономического роста, а именно: концентрации капитала, инвестиций (тезис «больше вложений — большая отдача», с уже упомянутыми примерами СССР и Японии); того, что к экономическому росту может привести хорошее образование; роли культуры (кальвинистской, конфуцианской, американской, предпринимательской); акцента на институтах с верховенством закона и отлаженными рынками: этому противоречит пример Китая, а вместе с Индией они не вписываются в канон несовместимости быстрого и устойчивого роста с коррупцией; якобы определяющей роли интеллектуальной собственности (Малган отдает приоритет «просачиванию» идей); коммерциализации университетских исследований.

Конечно, абсолютных объяснений роста действительно не бывает. Но автор идет несколько дальше, ставя под вопрос универсальность законов экономики, споря здесь с бывшим министром финансов США Ларри Саммерсом. Наверное, с этим можно согласиться как с отрицанием тупого, но оттого не менее популярного тезиса, что что-то должно работать одинаково всегда и везде, вне зависимости от конкретной ситуации. Более благосклонен он к технологическому объяснению.

Джефф Малган рассказывает о длинных волнах перемен: «Русский экономист Николай Кондратьев предложил длинные циклы продолжительностью 50 лет», однако, как и многих макроэкономистов, по сей день сомневающихся в существовании кондратьевских циклов, ему не удалось убедить и Сталина: «Он казнил Кондратьева» (историческому материализму, заметим, лишние циклы были просто ни к чему). «Но Йозеф Шумпетер в своей, вероятно, самой выдающейся работе “Теория экономических циклов”, построенной на идеях Кондратьева, показывает, что капитализм следовал регулярному ритму, в котором концентрация технологических достижений, ведущих к всплеску инноваций, в свою очередь приводила к всплеску индустрий». И далее: «Большинство авторов соглашается с приблизительной периодизацией, состоящей из пяти циклов»: исходная промышленная революция 1770-х годов, затем пар и железные дороги, затем сталь, электричество и тяжелое машиностроение, потом нефть, автомобили и массовое производство и «наконец эпоха информации и телекоммуникаций после 1970-х гг.; согласно этой точке зрения, мы сейчас находимся в поворотной точке “пятого кондратьевского цикла”, в котором вклад компьютеров и сетей начинает сходить на нет».

Далее Малган рассуждает на эту тему, ссылаясь на «вероятно, самого влиятельного теоретика связи между экономическими изменениями, технологиями и обществом» Карлоту Перес, и, в частности, замечает: «Необычно, что она показывает, как циклы созидания могут соединяться с параллельными, но отличными от них циклами хищничества». Это, возможно, наиболее конкретная по содержанию часть всей книги.

Созидание и хищничество, как и заявлено в заглавии, ее сквозная тема. Капитализм действительно испытывает кризис из-за преобладания хищнического начала. Последние двадцать лет, отмечает автор, капитал шел не в инновации и производство, а в спекуляции. Потребности (насущные) западного человека удовлетворены, капитал ищет хоть какого-то применения, и вот уже объем производных финансовых инструментов, по оценке Джеффа Малгана, достиг 1200–1300 трлн (именно так!) долларов, при мировом ВВП 75 трлн долларов. При этом развивающимся странам, заметим, достаются в общем-то крохи общего богатства (как и лишь очень малая часть внимания автора). И по крайней мере рецензенту становится ясно: если где-то на чужбине будущее и состоит в прожигании докторами философии и магистрами искусств своих генномодифицированных жизней в дворцах развлечений, то на нашу с вами долю, друзья, по-прежнему приходятся в основном кровь, пот и слезы, как сказал другой известный англичанин. Поменьше крови и слез, и я сказал бы, что это даже и к лучшему, честное слово.

Малган Джефф. Саранча и пчела: Хищники и творцы в капитализме будущего. — М.: Изд-во Института Гайдара, 2014. — 400 с.

 

Хроники неравноценного обмена

Никитин Анатолий

Большую часть истории мировой экономики наиболее заметными видами ведения бизнеса были война и работорговля

Мэддисон Энгас. Контуры мировой экономики в 1–2030 гг. Очерки по макроэкономической истории.

Начать рассказ об этой уникальной книге по истории мировой экономики почему-то хочется с критики. На английском языке книга была опубликована в 2007 году, вынос на обложке обещает нам рассказать все о мировой экономике до 2030 года. Внимание, вопрос: как вы полагаете, что написал автор по поводу ипотечного кризиса в США в 2008 году и последовавшей за ним стагнации, которой конца не видно? Конечно же ничего.

Признавая, что «футурология — дело гораздо более спекулятивное, чем история», автор все же не удержался от типичной ошибки большинства футурологов — линейной экстраполяции наблюдающихся тенденций. «В отношении группы наиболее развитых капиталистических государств (страны Западной Европы, США, другие “боковые ветви Запада” и Япония) я исхожу из допущения о сохранении темпов роста агрегированного подушевого ВВП на уровне 1990–2003 годов», — пишет Энгас Мэддисон (2003 год — последний опорный год, по которому он дает основной массив актуальной статистики). Понятно, что если стагнация будет преодолена и вдруг сменится стремительным экономическим ростом, то усредненные показатели подравняются и прогноз окажется точным, однако в скорое завершение стагнации не верится. Хотя бы потому, что, как отмечает все большее число экономистов, для последней рецессии характерна такая неприятная черта, как очень медленное восстановление занятости. Причем тенденция к снижению скорости восстановления рынка труда в развитых странах после окончания острой фазы кризиса отмечается с начала 1990-х (тогда как корпоративный сектор восстанавливается сравнительно быстро).

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Экономисты связывают это с несколькими факторами. Во-первых, после победного окончания холодной войны у западных правительств стало заметно меньше политических стимулов для поддержания высокого уровня занятости, изменились регулятивные приоритеты. Во-вторых, глобализация привела к тому, что после кризиса происходит не восстановление занятости в местах, пострадавших от кризиса, а ее перемещение в страны с более низкими издержками и более быстрым ростом спроса — в Азию. В-третьих, наиболее динамично в последние два десятилетия развивается сфера хайтека, которая предъявляет более ограниченный спрос на рабочую силу по сравнению со второй половиной XX века, что, в свою очередь, ограничивает и рост спроса.

Все вместе это делает проблематичными прогнозы на основе простой экстраполяции. К тому же представляется, что Мэддисон в посвященной будущему главке «Мировая экономика в 2030 году» уделил непропорционально много места проблеме изменения климата

в контексте экономического развития, что довольно ясно указывает на его идеологические пристрастия и заставляет

с сомнением относиться к прогнозам.

Впрочем, эти бросающиеся в глаза огрехи касаются именно прогнозов. Основная же часть книги отдана рассказу о мировой истории, и это весьма любопытное и поучительное чтение, пусть и не лишенное некоторых двусмысленностей.

Работорговля: 1–1900 годы

Понятно, что сама задача восстановить общие контуры экономической динамики Римской империи или проанализировать характер хозяйственных отношений христианской Европы и мусульманского Востока — задача, поражающая своей сложностью. И понятно, что не стоит ожидать тут статистики денежного агрегата М2. Анализировать приходится те показатели, по которым можно делать более или менее достоверные оценки.

Тут весьма любопытны, например, оценки динамики населения Римской империи. Если брать ее в границах 14 года, то получается, что с 300 года до н. э. по 600 год суммарная численность едва изменилась: с 29,9 до 29,3 млн человек. Однако при этом в районе 200 года отмечается пик — 45 млн человек. Тут, по-видимому, могло сказаться прекращение роста численности населения (приток рабов, повышение уровня жизни) и начало упадка империи (снижение рождаемости, высокая смертность среди рабов). «Известно, что у древних римлян отсутствовали какие-либо табу или юридические запреты на детоубийство или отказ от детей. Фрир (Брюс Фрир — историк, профессор Мичиганского университета. — “ Эксперт” ) признавал, что эти практики оказывали отнюдь не незначительное воздействие на сокращение ожидаемой продолжительности жизни», — пишет Мэддисон.

К этому добавлялось весьма жестокое обращение с рабами. «После подавления восстания Спартака в 71 г. до н. э. были распяты на крестах 6 тыс. рабов. Тацит описывает убийство одним из рабов в 61 г. н. э. своего владельца, после чего по решению сената в качестве коллективного наказания были казнены все 400 принадлежавших ему невольников, включая женщин и детей. Значительная часть рабов была убита на аренах во время вселявших ужас представлений для развлечения толпы. Во всех этих отношениях доля римских рабов была куда хуже, чем жизнь рабов в Бразилии и Вест-Индии. Таким образом, когда территориальные завоевания Древнего Рима начали сокращаться, поддержание численности рабов превратилось в важную проблему», — продолжает Мэддисон.

Весьма любопытна история взаимодействия европейцев с Черной Африкой. Поучительно, например, как действовали португальцы, наладив маршруты в Индийский океан — к восточному берегу Африки, который с экономической точки зрения существенно отличался от западного. «Здесь протекала гораздо более сложная экономическая жизнь, а население было в большей степени космополитичным. От Сомали до Мозамбика протянулась длинная цепочка исламизированных береговых поселений. Каждое из них было в большей или меньшей степени независимым и лишь изредка предпринимало попытки установления политического господства над другими. Жители этих поселений установили широкие торговые контакты с Южной Аравией, Персидским заливом и Азией», — пишет Мэддисон.

Какова же была торговая стратегия португальцев в этом новом регионе? Устранение конкурента: «Португальцы приложили все возможные с их стороны усилия, для того чтобы закрыть выход в Индийский океан для арабских купцов. В 1508 г. они захватили главный оманский порт Маскат и после взятия в 1515 г. Ормуза блокировали арабскую торговлю в Персидском заливе. …В течение более чем столетия Португалия полностью контролировала торговлю в регионе…»

Любопытно и описание динамики африканской работорговли. Ведь европейцы, с их поставками рабов в колонии в Америку, не были первооткрывателями этого вида бизнеса: «Рабство было важнейшей характеристикой мусульманского мира. За восемь с половиной веков мусульманского правления в Северной Африке (650–1500 гг.) из Черной Африки в этот регион было доставлено 4,3 млн рабов (в среднем 5000 человек в год); еще 2,2 млн рабов были отправлены из восточноафриканских портов в Аравию, Персидский залив и Индию (в среднем 2600 человек в год)». В 1500–1900-е годы «поставки» рабов в исламский мир выросли до 12,7 тыс. человек в год, плюс к тому пошли «поставки» в Америку, которые за этот же срок выросли в среднем до 28 тыс. человек в год.

Legion Media

Незаметная драма

Но особый интерес, пожалуй, представляет описание экономических отношений Европы и Азии, прежде всего с Индией и Китаем. Больше всего впечатляют посвященные этой теме графики (см. иллюстрации). Оказывается, такие полные драматизма исторические события, как колонизация Индии (и фактическое уничтожение огромнейшего класса ткачей-ремесленников) и опиумные войны Запада против Китая фактически никак не отразились на динамике подушевого ВВП. Это заставляет призадуматься. Либо все эти экономические пертурбации сопровождались огромными человеческими жертвами и тогда понятно, почему нет резких изменений подушевых показателей, либо есть явные проблемы с методикой оценки.

Понятно, что оценка экономических показателей двухсотлетней давности — задача не из простых и, скорее всего, Мэддисон в своих выводах опирается на весьма грубые аппроксимации. Однако показательно само по себе, что в книге, претендующей на очерчивание контуров мировой экономической истории, не делается попыток оценить масштабы экономического эффекта от колониальной политики в отношении двух крупнейших по численности населения государств мира. Либо Мэддисон сознательно избегает изучения этого вопроса, либо у него нет источников, на которые можно опереться (а это тоже показательно). В любом случае выглядит это странно.

Особо же впечатляет, насколько быстро Индия и Китай стали нагонять страны Запада с момента обретения независимости. Всего за полвека Китай и чуть в меньшей степени Индия резко приблизились к Западу, а к 2030 году «должны» свести отставание к минимуму. Японии же на решение этой задачи потребовалось всего несколько десятилетий. И это, конечно, со всей остротой ставит вопрос о том, как будут строиться отношения между теряющим вес в мировой экономике Западом и набирающей силу, исторически униженной Азией. Пожалуй, финальную главку «о будущем» стоило бы посвятить этому вопросу, а не спекуляциям об изменении климата. В общем, данная книга — это отличное наглядное свидетельство того, что контуры контурами, а кошелек лучше придерживать и пистолет держать наготове.

Мэддисон Энгас. Контуры мировой экономики в 1–2030 гг. Очерки по макроэкономической истории. — М.: Издательство Института Гайдара, 2012. — 584 с.

График 1

Сравнительные уровни подушевого ВВП в Индии и Великобритании в 1500-2030 гг.

График 2

Сравнительные уровни подушевого ВВП в Японии и Великобритании в 1500-2030 гг.

График 3

Сравнительные уровни подушевого ВВП в Китае и Великобритании в 1500-2030 гг.

 

Контрреволюция прилежания продолжается

Павел Быков

Пока Запад переживает один из серьезнейших кризисов, Китай продолжает аккумулировать капитал, грозясь в перспективе стать новым центром мировой экономики

Арриги Джованни. Адам Смит в Пекине: Что получил в наследство XXI век.

«Адам Смит в Пекине» сегодня одна из наиболее актуальных книг по экономике. Причем степень ее актуальности еще не была понятна в 2007 году, когда книга вышла на английском. 2007-й — это еще до кризиса ипотечных долгов в США, до начала глобальной многолетней стагнации, которая положила конец тридцатилетию «финансового турбокапитализма». О возвышения Китая (а книга, по сути, об этом), конечно, говорили уже тогда, но наиболее зримым оно стало именно на фоне непрекращающихся проблем в США и ЕС.

Итак, книга посвящена двум важнейшим современным тенденциям: во-первых, перемещению центра мирового экономического развития из Северной Америки и Европы в Восточную Азию, а во-вторых, кризису западной капиталистической модели развития в целом.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Арриги заново открывает для читателя Адама Смита. «Я придерживаюсь мнения, что... его теория рынка как инструмента управления особенно важна для понимания некапиталистической рыночной экономики Китая до его включения (на условиях подчиненности) в глобализованную европейскую систему государств», — пишет Арриги. По сути, эта книга — рассказ о том, как на наших глазах начинает сбываться изложенный в «Богатстве народов» прогноз Адама Смита 250-летней давности, согласно которому завоеватель и покоритель Запад и не-Запад придут к равновесию сил, а Восточная Азия может стать центром всемирного рыночного общества. «Адам Смит в Пекине» последовательно утверждает во мнении, что существует фундаментальное различие между формированием рыночного хозяйства и развитием капиталистического производства. А также в том, что до прихода европейцев рынки в Восточной Азии были более развиты, чем в Западной Европе, а сами азиатские экономики были богаче и развивались динамичнее, чем экономики европейские.

Еще в 1850 году суммарный ВВП США и Великобритании составлял лишь чуть больше 10% мирового ВВП, тогда как на Китай и Японию, вместе взятые, приходилось более 27% мирового ВВП (в 1820 году — более 6% и почти 35% соответственно). Но, проникнув в Азию, европейцы силой оружия навязали менее агрессивным азиатским народам капитализм и тем самым разрушили местные рынки. Сегодня мир движется к восстановлению изначального баланса.

Одно из ключевых понятий книги — введенный еще японскими исследователями термин «революция прилежания», которая привела к росту трудозатрат, но одновременно и к росту доходов населения и уровня жизни. В процессе этой революции и сформировалась особая азиатская трудовая этика, которая во многом определила быстрый рост стран региона во второй половине ХХ века и продолжающийся по сей день подъем Китая. В целом же «революция прилежания» сформировала в Азии особый технологический и институциональный путь, особенность которого — упор на человеческий труд и стремление кооперироваться. Это, в частности, снижало риски, в том числе риски внедрения технических новаций, а кроме того, повышало стандарты жизни через увеличение занятости. «Восточноазиатское экономическое возрождение, таким образом, вызвано не сближением с западной капиталоемкой и энергоемкой экономикой, но соединением этого пути с восточноазиатским трудоемким, энергосберегающим путем развития», — пишет Джованни Арриги.

Мировой экономический кризис нанес западной модели капиталистического развития мощнейший удар, и неизвестно, сможет ли она от него оправиться. К тому же все больше исследователей начиная с Иммануила Валлерстайна указывают, что капиталистическая система, по-видимому, вплотную приблизилась к пределам роста, поскольку одной из основных черт капитализма является способность концентрировать капитал за счет внешних факторов — наличия внешних источников дешевого сырья (включая трудовые ресурсы) и внешних же рынков сбыта, а также за счет возможности сбрасывать вовне издержки (в частности, экологические). Только так ядро капиталистической системы может концентрировать капитал, расти и развиваться.

Но сегодня такие внешние возможности практически исчерпаны. Общемировой процесс урбанизации (переток дешевой рабочей силы из села в город) вошел в завершающую стадию в ходе бурной индустриализации Китая. Экологические издержки сбрасывать больше некуда — даже околоземная орбита превратилась в помойку. Внешних рынков больше нет — экономика стала по-настоящему глобальной. Поэтому все более актуальной становится проблема поиска новых механизмов развития. И здесь азиатский опыт может оказаться как нельзя кстати.

Все ускоряющаяся потребительская гонка не могла продолжаться вечно. Пора подумать о более сдержанном, более экономном, но и более достойном образе жизни — к такому выводу невольно приходишь, читая «Адама Смита в Пекине». По мнению Арриги, Адам Смит — один из самых непонятных экономистов. «С его наследием связаны три мифа: что он был теоретиком и сторонником “саморегулирующихся” рынков, что он был теоретиком и сторонником капитализма как двигателя “безграничной” экономической экспансии и что он был теоретиком и сторонником того разделения труда, которое имело место на булавочной фабрике, описанной в первой главе “Богатства народов”. На самом деле это совершенно не так», — пишет Арриги, основательно аргументируя свое утверждение цитатами из самого Смита, из тех частей его трудов, про которые обычно «забывают» ретивые сторонники «невидимой руки». Что до Китая и его будущего, то интересно будет посмотреть, не разрушит ли этику «прилежания» развитие общества потребления — ведь экспорториентированная модель развития, для которой так кстати была азиатская «прилежность», себя исчерпала, поэтому китайское руководство пытается перевести рост на рельсы внутреннего спроса.

Арриги Джованни. Адам Смит в Пекине: Что получил в наследство XXI век. — М.: Институт общественного проектирования, 2009. — 456 с.

 

Уроки коллапса

Николай Силаев, старший научный сотрудник Центра проблем Кавказа и региональной безопасности МГИМО-университета

Советский Союз распался не из-за регионального национализма и не из-за плохой бюрократии. Бюрократия была самой обычной, но, утратив террористический контроль над ней, государство и общество не смогли создать никакого другого

Национализм, с его свойством сглаживать классовые противоречия, открывал путь к альянсу между мятежной гуманитарной интеллигенцией республик и местной номенклатурой, альянсу, который становился тем более актуальным, чем быстрее утрачивала политическую инициативу центральная власть, бросая страну на произвол судьбы. Ведь и генерала ВВС Джохара Дудаева пригласил в Грозный не кто иной, как последний секретарь обкома Чечено-Ингушской АССР Доку Завгаев

Фото: ИТАР-ТАСС

В больших городах социальные раны затягиваются быстро, если, конечно, они совместимы с жизнью. Двадцать с лишним лет спустя нужно присмотреться, чтобы разглядеть, например, в Ростове или Краснодаре следы пережитой катастрофы. Но если отъехать от таких городов подальше, то картина — а вместе с ней и угол зрения — сильно меняется. Вот станица, колхоз-миллионер давно обанкрочен, его землей владеют какие-то жулики, имена которых от греха не произносят вслух; местный Дом культуры, крупнейший в республике, разваливается. Вот рабочие грозненских заводов — когда-то нефтехимики или приборостроители, теперь обитатели щитовых домиков в поселке беженцев — безуспешно просят муниципалитет построить им спортплощадку. Вот село, которому повезло чуть больше: в нем живет крупный водочный промышленник. Тут разваливающаяся ферма советских времен, рядом новенькая частная, местный житель делает ценное социологическое наблюдение: у советской забор пониже.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Для огромной части страны распад СССР все еще не стал прошлым, оставаясь повседневной действительностью. И уж точно для всех СССР — источник актуальных сравнений: перефразируя известную речь Сталина, «у нас была авиационная промышленность — у нас нет авиационной промышленности» — и далее по списку многих и многих областей человеческой деятельности.

С одной стороны, Россия, да и не она одна, до сих пор пришиблена травмой этого распада — и не из-за изобретенных «имперских комплексов», а из-за того, что уж очень наглядны, многообразны и близки последствия катастрофы. С другой стороны, российский мыслящий и пишущий класс оказался нем, когда потребовалось восстановить распавшуюся — второй раз за один век — связь времен. И дело не в каких-то особых национальных пороках этого класса или в якобы вторичности отечественных общественных наук — многие советские историки и антропологи были мировыми классиками: скажем, работы Бориса Поршнева и Михаила Грязнова до сих пор цитируются в крупнейших западных трудах. Дело в том, что бывший СССР в одночасье окунулся в ту проблематику, которая раньше казалась ему сугубо внешней: истоки отсталости и причины ее воспроизводства, корни этнического насилия и прочее, привычно ассоциируемое с третьим миром. К тому же именно в тех областях социологического знания, где объясняются актуальные политические трансформации, был особенно силен идеологический диктат. Плюс в постсоветское время и на постсоветском материале с грохотом провалилась показавшаяся было спасительной теория модернизации (в свое время изобретенная как альтернатива столь же прямолинейному советскому марксизму; кстати, об этой ее миссии были хорошо осведомлены в аппарате ЦК), учившая, что человечество идет общей дорогой к демократии и либеральному капитализму.

Поэтому плодотворный взгляд на распад Советского Союза должен быть извне, но в то же время и изнутри, ибо множество важных составляющих советской жизни доступны лишь интуитивно, из повседневного личного опыта. Он должен включать в себя подробный микроанализ, потому что катастрофа такого масштаба — это прежде всего миллионы личных судеб (иногда успешных, в абсолютном большинстве — исковерканных), но в то же время давать внятные объяснения на макроуровне, поскольку без этого невозможно историческое ориентирование. Коротко говоря, Георгию Дерлугьяну , выпускнику Института стран Азии и Африки при МГУ и профессору Чикагского университета, такой синтез удался.

Дело не в национализме

Книга «Адепт Бурдье на Кавказе: эскизы к биографии в миросистемной перспективе» построена на пересечении трех областей, которые обычно исследуют изолированно.

Первая — биография Юрия ( Мусы) Шанибова , главы Конфедерации горских народов Кавказа, известной, в частности, тем, что от ее имени северокавказские добровольцы воевали в 1992–1993 годах в Абхазии. Звезда Шанибова как политического лидера вспыхнула и погасла буквально в течение нескольких лет. До того как стать этническим лидером, он был преподавателем Кабардино-Балкарского госуниверситета, популярным среди коллег и студентов, но не сделавшим академической карьеры в брежневское время. До университета — районным прокурором. А до прокуратуры — «оттепельным» комсомольским активистом.

Вторая — социальная и политическая динамика в СССР от Хрущева до Горбачева, в которой и проходил дрейф Шанибова от комсомольского активиста к кабардинскому националисту.

Третья область — СССР и мир: что, собственно, помешало перестройке как проекту выгодного размена советской геополитической мощи на достойное место в мировой капиталистической системе? Почему то, что казалось поначалу прологом к чаемой зажиточной и свободной жизни, обернулось нищетой и несвободой на большей части территории рухнувшего гиганта?

Исследование было начато в одной парадигме, а завершилось в другой. Опыт распавшегося СССР дает огромный материал для работ по проблемам этничности, нациестроительства и национализма — поскольку многие (но далеко не все) кровавые конфликты на постсоветском пространстве интерпретировались их участниками и наблюдателями как «этнические». Привычным — и порочным — образом мысли стал тот, что СССР распался из-за своего этнического многообразия: тоталитарное государство сдерживало до поры противоречия между этносами, а чуть государство ослабло, все схватились за ножи. Дерлугьян парирует этот тезис — на самом деле до сих пор основополагающий в российской общественной мысли — простым до очевидности доводом. Если регион польско-советского пограничья, то есть Прибалтику и Западную Украину, сравнить с Кавказом, то мы увидим столь же, если не более кровавое прошлое. Взять хоть Вильнюс, бывший Вильно, где создатель независимой Польши Пилсудский завещал похоронить свое сердце. Взять тяжелые и долгие «контртеррористические операции» Советской армии и НКВД на Западной Украине. Казалось бы, здесь и должно было рвануть. Но именно в этой части бывшего СССР насилия на этнической почве не было.

Или другой пример. Почему в Чечне и в Кабардино-Балкарии мобилизация под этническими лозунгами соответственно осенью 1991-го и осенью 1992-го привела к таким разным результатам? Ведь в Нальчике все было не менее серьезно, чем в Грозном, и президент КБР Валерий Коков даже раздал оружие своему аппарату, осажденному в Доме правительства протестующими.

Национализм был далеко не первым рычагом, за который брались те, кто на местах пытался ловить исходящие из центра сигналы политического обновления. Начали они, как и Шанибов, с восхищения перестроечными трибунами. Но те не озаботились созданием сетей поддержки по всей стране, да и времени для этого у них не было. В итоге активисты на местах были вынуждены самостоятельно искать «понятный народу язык». И нашли его в национализме, благо советская власть за семь десятков лет своего существования инвестировала в «этничность» очень много политических, символических и прочих ресурсов; этот инструментарий был под рукой. Кроме того, национализм, с его свойством сглаживать классовые противоречия, открывал путь к альянсу между мятежной гуманитарной интеллигенцией республик и местной номенклатурой, альянсу, который становился тем более актуальным, чем быстрее утрачивала политическую инициативу центральная власть, бросая страну на произвол судьбы. Ведь и генерала ВВС Джохара Дудаева пригласил в Грозный не кто иной, как последний секретарь обкома Чечено-Ингушской АССР Доку Завгаев . Национализм оказался следствием, а не причиной происходящего распада.

СССР как классовое общество

Один из разделов книги так и называется: «Неужели опять классовый анализ?». И оказывается, что изучение социальных расколов в Советском Союзе аналитически более продуктивно, чем изучение расколов этнических. Вопреки собственной пропаганде СССР был обществом с господствующим классом номенклатуры, средним классом (инженеры, врачи, ученые и т. д.), огромным по численности пролетариатом. Перестройка как раз и стала попыткой реформистского крыла номенклатуры заключить альянс со средним классом и верхней, наиболее квалифицированной стратой класса рабочего. Дерлугьян называет несколько причин ее провала.

Во-первых, в СССР не существовало институтов классовой солидарности. В этом смысле он попал в ловушку собственной пропаганды. «Первое в мире государство рабочих и крестьян» само себя считало выразителем классовых интересов пролетариата и не допускало, чтобы они выражались еще какими-либо институтами. Классовая борьба как таковая не исчезла, но не получила политической площадки. Она выродилась в молчаливое сопротивление рабочих попыткам номенклатуры требовать от них большего труда, в духе описанной Джеймсом Скоттом «силы слабого». Советская власть — особенно после нескольких столкновений с собственным рабочим классом, самым ярким из которых стал расстрел демонстрации в Новочеркасске, — была вынуждена покупать лояльность населения, строя на нефтедоллары свой аналог общества потребления.

Георгий Дерлугьян рассказал о распаде СССР так, как никто до него не сумел

Во-вторых, советский средний класс, в отличие от западного, критически зависел от государства: ученые, юристы, врачи были такими же пролетариями, как и рабочие. По итогам перелома 1968 года, когда руководство СССР окончательно свернуло все «оттепельные» эксперименты, советская интеллигенция оказалась в изоляции от советского пролетариата. И в отличие, скажем, от Польши так и не смогла преодолеть эту изоляцию. К началу перестройки интеллигенция обладала большим публичным авторитетом, но совсем не имела сетей поддержки по стране, «вертикальных» структур солидарности.

В-третьих, советская номенклатура, с ее кастовостью и блатом, сама по себе не была чем-то из ряда вон выходящим в своей порочности. Высшая бюрократия крупных современных государств устроена похожим образом. Российская публика зачастую смотрит на «заграницу» взглядом туриста, профессор же Чикагского университета от этой оптической иллюзии избавлен: «Всякому, кто в достаточной мере знаком как с американскими школами бизнеса, так и с партшколами поздней советской эры, эти два типа учреждений могут показаться до гротескного похожими». Советская проблема заключалась в том, что не существовало инструментов контроля над государственным и хозяйственным аппаратом, автономных от самого этого аппарата. Сталинский террористический инструментарий контроля был демонтирован, эксцентричный Хрущев сплавлен на пенсию, реформаторские настроения в обществе подавлены — и это стало исторической победой номенклатуры и историческим поражением СССР: «Парадокс брежневизма в том, что боязнь отпустить вожжи обернулась потерей управляемости».

Наконец, Дерлугьян описывает еще один класс, появившийся на сцене в тот момент, когда разразились кровавые конфликты. Вслед за Пьером Бурдье он называет его субпролетариатом. Это своего рода слободской класс, вчерашние крестьяне, так и не ставшие горожанами, вовлеченные в случайные заработки и (или) теневую экономику, обладающие своеобразным «уличным» кодексом поведения. Пример: молодые обитатели позднесоветских Люберец или Набережных Челнов. Именно они стали главной ударной силой кровавых конфликтов на постсоветском пространстве, когда насилие было легитимировано националистической идеологией. На Кавказе, с его низкой урбанизацией и высокой рождаемостью в крестьянских семьях, субпролетариата оказалось много.

Исход перестройки в регионах СССР зависел от конфигурации классовых сил. В Прибалтике номенклатура объединилась с националистической интеллигенцией и взяла курс на интеграцию с Западом. На Кавказе к этому альянсу добавился субпролетариат, создав своеобразный вызов интеллигенции и номенклатуре. Его взрывная сила была направлена на войны. Отчасти для того, чтобы полудеревенские пассионарии не натворили нехороших дел дома.

Что же касается отличий между исходом этнической мобилизации в Чечне и в Кабардино-Балкарии, то в первой номенклатуре не хватило мощных и разветвленных сетей патронажа, пронизывавших общество. Доку Завгаев просто не успел создать такие сети. В Кабардино-Балкарии они были. Да и начавшийся конфликт в Абхазии дал возможность выбросить потенциальных вооруженных бунтовщиков за пределы республики.

Прорваться в ядро

Для Советского Союза точка невозврата была пройдена в конце 1960-х. Одновременно сошлись несколько факторов. СССР оказался неспособным к технологическому перевооружению морально устаревших производств (здесь Дерлугьян цитирует известного экономиста Владимира Попова ). Во внутренней политике случился номенклатурный реванш, который позволил этому классу окуклиться, избавиться от всякого внешнего контроля, причем региональная номенклатура успешно закрылась от контроля из Кремля. Кризис в капиталистическом мире и приток нефтедолларов дали советскому руководству ощущение успокоенности — и довершили дело.

К середине XX века СССР был страной с нищим населением и жестоким политическим режимом, но с современной по тем временам и мощной промышленностью и наукой. От стран ядра капиталистической миросистемы он отличался не «отсталостью», а иным качеством политического устройства. Советскому государству не хватало того, что Майкл Манн назвал инфраструктурной властью — особого взаимопроникновения государства в общество и общества в государство, характерного для современных стран Запада. Проще говоря, Советскому Союзу не хватало таких обезличенных систем контроля над бюрократией и экономикой, как свободный рынок, свободная пресса, свободные выборы.

Как «диктатура развития» СССР был нормален для XX века, оказавшись первой из таких диктатур. Сама эта политическая форма была призвана вырвать из отсталости регионы мира, не сумевшие войти в ядро миросистемы. Проблема в том, что СССР не смог выйти из этого режима существования.

Полупериферийный статус России исторически диктовал ей необходимость поддерживать военную мощь на одном уровне с наиболее развитыми соседями в Европе (а потом в мире). Тем более что перед глазами был пример Польши, утратившей свою государственность именно из-за неспособности конкурировать с соседними державами на поле боя. Военная мощь требовала масштабных изъятий у общества — людей, денег, хлеба. Такие изъятия, в свою очередь, предполагали высокую способность государства влиять на общество, то есть инфраструктурную власть. Ее недостаток компенсировался мощью государственного аппарата, который в конце концов стал полностью автономен и от общества, и от собственного политического руководства. Вечный вопрос о сопряжении России и свободы — это, по сути, вопрос о том, как установить контроль общества над государственным аппаратом, не подрывая при этом геополитическую мощь страны.

Крах Советского Союза не дал ключа к разгадке. Современное российское государство по-прежнему не обладает достаточной инфраструктурной властью, автономия бюрократии велика, а приток нефтедолларов стал поводом для элит почивать на скудных лаврах. Мы так и не вошли в ядро миросистемы. Распад Советского Союза в этом смысле не завершен, ибо не решена задача, с которой тогдашняя сверхдержава не справилась.

Рецепта нет. Но есть шанс избавиться от некоторых химер. Например, от такой: сильная бюрократия сама по себе есть сильное государство, а разрушение такой бюрократии может стать надежным путем к демократизации.

Дерлугьян Георгий. Адепт Бурдье на Кавказе: эскизы к биографии в миросистемной перспективе. — М.: Территория будущего, 2010. — 560 с.

 

Вот такая революция

Александр Механик

Воспоминания участников реформ 1991–1995 годов рисуют весьма неоднозначную картину того, как принимались решения тогда, и какие оценки участники событий дают им сегодня

Авен Петр, Кох Альфред. Революция Гайдара.

Когда революции заканчиваются, обычно обнаруживается, что провозглашенные революцией цели не только не достигнуты, но, напротив, полученные результаты прямо им противоречат. Если целью была свобода, то в результате мы имеем диктатуру, если справедливость — то устанавливается вопиющее неравенство, если процветание — то наступает нищета. И тогда вчерашние революционеры-победители садятся за мемуары, чтобы доказать: это не их вина, это следствие либо вражеских, в самом широком смысле этого слова, интриг, либо несознательности (отсталости) народа, не доросшего до великих революционных целей или этих целей не понявшего и не оценившего трудов революционеров. Либо, наконец, «неправильной» истории, которая предопределила «неправильный» ход революции. Справедливости ради следует признать, что проигравшие — контрреволюционеры — ведут себя так же: садятся писать мемуары о том, почему они проиграли. И выясняется, что причины их проигрыша те же самые: интриги, враги, народ.

yandex_partner_id = 123069; yandex_site_bg_color = 'FFFFFF'; yandex_stat_id = 3; yandex_ad_format = 'direct'; yandex_font_size = 0.9; yandex_direct_type = 'vertical'; yandex_direct_limit = 2; yandex_direct_title_font_size = 2; yandex_direct_header_bg_color = 'FEEAC7'; yandex_direct_title_color = '000000'; yandex_direct_url_color = '000000'; yandex_direct_text_color = '000000'; yandex_direct_hover_color = '0066FF'; yandex_direct_favicon = true; yandex_no_sitelinks = true; document.write(' sc'+'ript type="text/javascript" src="http://an.yandex.ru/system/context.js" /sc'+'ript ');

Книга, о которой мы говорим, «Революция Гайдара», составленная из интервью с ведущими членами гайдаровской команды, самим Гайдаром и некоторыми другими ведущими политиками 1990-х, — классический образец такой литературы. Характерная цитата из Петра Авена: «Многое из того, что мы сегодня имеем, — это результат не наших экономических реформ, а значительно более долгих исторических процессов». Как будто авторы реформ не должны в своих реформах эти процессы учитывать.

Составители книги Петр Авен и Альфред Кох своими вопросами, комментариями и самим названием книги, которым они фактически присвоили своему лидеру звание главного революционера, это лишь подтверждают. Любитель мемуарной литературы, взяв воспоминания, скажем, Милюкова, Керенского или Троцкого, удивится общности тона и тому копанию в мелочах прошедшей эпохи, которая их сближает. Достаточно того, что значительная часть книги посвящена сведению счетов с Верховным Советом, как будто это все еще имеет какое-то значение. Хотя признаем, что исторические мелочи отражают колорит эпохи, и в этом смысле они интересны. Но конечно, в книге затронуты и принципиальные вопросы того периода, которые остаются принципиальными и по сей день. На них и остановимся подробнее.

Попранная справедливость

Для начала обратим внимание на название книги. События конца 1980-х — начала 1990-х действительно были революцией, если понимать под ней смену политического режима и социально-экономического строя. Еще Маркс отмечал, что почти все  революционеры обращаются к опыту предыдущих революций. Те же большевики постоянно апеллировали к образам Великой французской революции. А Гайдар и его соратники часто обращались к образам революции 1917 года и к истории революций вообще. Гайдар назвал одну из своих книг «Государство и эволюция» — образец ясен; Чубайс рекламировал свою реформу РАО ЕЭС как новый план ГОЭЛРО, а ближайший сотрудник Гайдара Владимир Мау назвал одну из своих книг «Великие революции от Кромвеля до Путина».

Если признать существование параллелей между событиями разных эпох, считать их важным объясняющим или, по крайней мере, иллюстрирующим фактором и припомнить хронологию революции 1980–1990-х годов, то следует признать, что революция началась еще при Горбачеве. Перестройка Горбачева — это затянувшийся «февраль», в терминах революции начала прошлого века, а распад СССР и новый революционный всплеск 1991 года — «октябрь». Когда же наступила революция Гайдара? Это, безусловно, 1993 год и последующие экономические реформы, в первую очередь приватизация, хотя сам Гайдар был в это время, казалось бы, не на вершине власти. Но это был триумф его идей. И безусловно, это были годы нового «великого перелома», которые и стали «революцией Гайдара». Годы, когда, как и после завершения того «великого перелома», новый строй победил полностью и окончательно.

То, что именно 1993 год был годом «великого перелома» не только в политике и экономике, но и в настроениях граждан, косвенно подтверждает интервью Анатолия Чубайса, в котором он признается, что в этот и последующие два года произошли два важнейших «перелома» общественного настроения. Первый — когда после расстрела парламента в октябре 1993 года в России пропал «спрос на демократию», то есть изменился вектор революции. А дальше Чубайс и составители-интервьюеры начинают рассуждать, почему это произошло, и им не приходит в голову, что именно расстрел и обрушил этот «спрос»: стало ясно, что правящая в стране группа политиков настоящей демократии не допустит. Кстати, перелом после расстрела ВС, как отмечают несколько интервьюеров, произошел и с Ельциным, который стал «более злым и мстительным».

Второй «перелом», как признают все трое, произошел, когда залоговые аукционы и ваучерная приватизация «сломали советское представление о справедливости», которое жило в народе. И Чубайс, с присущим ему цинизмом, подводит итог обсуждению: «Это было неспасаемо». Хотя ясно, что слово «советское» здесь вставлено для самооправдания, потому что в действительности была попрана справедливость как таковая. А Кох замечает, что это была «плата за рыночные реформы», которые в свете всех их рассуждений выглядят этаким Молохом, в жертву которому можно принести и демократию, и справедливость. Авторы Американской декларации независимости и Французской декларации прав и свобод гражданина, этих икон для любого либерала, в гробу бы, наверное, перевернулись, узнав, что под флагом либерализма их идеалы приносятся в жертву, причем, как теперь ясно, даже не безликим реформам, а будущим олигархам. Позволю себе напомнить читателям слова Французской декларации: «Свобода есть присущая человеку возможность делать все, что не причиняет ущерба правам другого; ее основу составляет природа, а ее правило — справедливость ». После всех этих рассуждений Чубайса, Авена и Коха испытываешь неловкость за автора предисловия Лешека Бальцеровича, который пишет, что команда Гайдара представляла светлую сторону истории, защитников основных прав человека.

После путча 1991 года Ельцин требует от Горбачева зачитать бумагу об уходе с поста Генерального секретаря

Фото: East News

А ведь залоговые аукционы, кроме того что они были предельно несправедливы, можно назвать крупнейшей коррупционной сделкой века. Коррупция, как известно, «термин, обозначающий обычно использование должностным лицом своих властных полномочий и доверенных ему прав, а также связанных с этим официальным статусом авторитета, возможностей, связей в целях личной выгоды, противоречащее законодательству и моральным установкам». Что мы и имеем, когда в нашем случае группа олигархов в обмен на услуги и средства, предоставленные ими во время выборов кандидату, получила в свое распоряжение от высшего должностного лица, фактически безвозмездно, важнейшие национальные богатства. Справедливости ради заметим: Гайдар в своем интервью говорит, что он был категорически против залоговых аукционов, хотя потом признал правильность этого решения. Но это не меняет ситуации.

Молоху реформ также была принесена в жертву, как мы теперь понимаем, значительная часть самой экономики, ради которой эти реформы как будто и проводились, что признают сами составители в последнем материале книги — их беседе с Эльмаром Муртазаевым, заместителем главного редактора журнала «Форбс». Как говорит Кох, «мы показали, что огромная сталинская промышленность, которой мы гордились много лет, на 90% никому не нужна…» Как будто промышленность бывает сталинской или тэтчеровской. Промышленность — это промышленность. Кох не называет заводы, которые, по его мнению, никому не нужны. Но можно вспомнить одного из членов команды Гайдара (за давностью лет не будем называть его имени), который в начале 1990-х, как некогда Катон, постоянно говорил, что «Ростсельмаш» должен быть разрушен, потому что он делает ужасные комбайны. Мало того что это было неправда — те комбайны до сих пор работают на российских полях, — новые хозяева смогли «сталинский» завод успешно реконструировать и начать выпускать комбайны нового поколения вполне мирового уровня. А на самом деле в первую очередь разрушены были предприятия наукоемких отраслей, потому что они наиболее чувствительны к государственным потрясениям. Мы так подробно остановились на этом высказывании, потому что оно говорит о «глубине» понимания реформаторами и своих реформ, и их последствий. Как говорится, они ничего не поняли и ничему не научились.

Носители истины

Конечно, составители сборника не могли обойти разгон Верховного Совета и причины, его обусловившие. Возможно, ключевыми в них являются рассуждения Коха: «Гайдар недостаточно боролся за то, чтобы его поддерживало большинство депутатов и чиновников», потому что он не мог «интриговать, обманывать, подкупать, предавать, налаживать отношения с последними мерзавцами и подонками». А поскольку большинство ВС было против реформаторов, то ничего не оставалось, как его разогнать. Хотя, к слову, Гайдар, будучи высокономенклатурным советским чиновником, вполне уживался с советским чиновничеством и умел налаживать с ним отношения. И этому не мешала его пр