Эксперт № 14 (2014)

Эксперт Эксперт Журнал

 

Время пачкать руки

Редакционная статья

section class="box-today"

Сюжеты

Новая индустриализация:

Реиндустриализация вместо заботы об инфляции

Национальное достояние как повод для беспокойства

/section section class="tags"

Теги

Новая индустриализация

Индустриализация

Инвестиции

Промышленность

Эффективное производство

Долгосрочные прогнозы

/section

Московские власти объявили, что ВВЦ опять будет называться ВДНХ и новая экспозиция станет отражать достижения отечественной промышленности. Помимо влияния распространенной сейчас моды на советское ретро можно усмотреть в этом переименовании и еще один свежий политический тренд — демонстрацию стремления к новой индустриализации. Будем надеяться, дело не только в демонстрациях. Есть основания утверждать, что власть наконец-то всерьез заинтересовалась судьбой российской индустрии.

Об импортзамещении и необходимости производить самим то, что раньше покупалось, заговорил на прошлой неделе премьер-министр Дмитрий Медведев; об активизации промполитики и вписывании в новые глобальные индустриальные тренды не так давно рассказывал министр промышленности и торговли Денис Мантуров. Наконец, Владимир Путин призывает к повышению эффективности промышленной базы еще начиная со своих предвыборных статей.

figure class="banner-right"

figcaption class="cutline" Реклама /figcaption /figure

Активизация отечественной элиты в последние недели, конечно, связана с внешнеполитическими обстоятельствами: присоединение Крыма, возможные санкции в отношении импорта технологий и действия наших производителей на внешних рынках. И все же, думается, есть еще одно обстоятельство — повсеместное охлаждение к постиндустриальному мифу, долго владевшему умами западных политиков и столь успешно имплантированному в 1990-е в сознание политиков отечественных.

Соединенные Штаты, Великобритания, а вслед за ней и остальная Европа занялись решорингом — упрочнением своей производственной базы и подготовкой кадров для нового индустриального рывка. Как-то потускнели вчерашние идолы вроде виртуального бизнеса, экономики впечатлений или глобальных интеллектуальных услуг. «Представление о том, что можно отделить руки от мозгов и консолидировать в своей экономике “чистые мозги” в противовес “грязным рукам”, не реализуется. Рано или поздно мозги уходят за руками», — утверждает профессор Санкт-Петербургского университета Александр Лякин.

По мнению Карлоты Перес, проанализировавшей не одну промышленную революцию и не одну индустриализацию, мировая ситуация сегодня не оригинальна и во многом напоминает 30-е годы прошлого века (глобальная рецессия, сдувание спекулятивного финансового пузыря, необходимость радикальных трансформаций рынков и институтов). Как и тогда, на первый план выходят промышленный капитал, который должен потеснить со стратегических высот капитал финансовый, и активная госполитика, временно перехватывающая инициативу у рынка. Государство должно переформатировать основные правила игры на инвестиционном поле для переноса главного акцента в пользу реальных промышленных инвестиций. Подобное переформатирование может быть частично осуществлено при помощи рыночных механизмов, но во многих случаях понадобится серьезный редизайн налогового законодательства, применение специальных стимулирующих мер, обеспечивающих достаточный спрос на перспективные для национальной индустрии продукты, и выстраивание системы приоритетов, управляющей инвестиционной и инновационной активностью. Все это и называется промышленной политикой, и именно этим наперегонки занялись сегодня развитые страны.

Деиндустриализация, конечно, здорово потрепала Запад и дала хорошую фору Китаю, но в российском случае ситуация куда драматичнее. Если американская компания возвращает на родину производство, то это ее производство. Центр разработки, место принятия стратегических решений, интеллектуальная собственность, в конце концов, оставались в метрополии. У нас решорить нечего — во многих отраслях придется строить с нуля. Новая индустриализация для нас — дорогой и рискованный проект, требующий серьезных усилий от бизнеса и общества, совершенно новые компетенции понадобятся и от политической элиты. Но другого выбора у России сегодня нет.

Что же до постиндустриального мифа, то не стоит грустить, он еще вернется — когда энергия новой индустриализации иссякнет и человечество захочет снова отдохнуть от тяжелой промышленной работы, занявшись спекуляциями на фондовых рынках и производством впечатлений. Мозги снова устанут от рук, и новые метрополии будут разъяснять очередным колониям, почему индустриальную эпоху навеки поглотила история.       

 

Слушай заводской гудок Александр Механик, Тигран Оганесян

Эпоха постиндустриализма заканчивается, на повестке дня — развитие промышленности. Если Россия не проведет масштабной реиндустриализации, она может выпасть из истории

section class="box-today"

Сюжеты

Модернизация:

Титан модернизируется

Лови момент

/section section class="tags"

Теги

Индустриализация

Модернизация

Промышленность

Инвестиции

Долгосрочные прогнозы

Вокруг идеологии

/section

Царь, который позаботится устроить

все условия для развития заводского

и фабричного дела и для сбыта русских

заводских и фабричных продуктов

на запад и на восток,

займет славное место в истории России.

Дмитрий Менделеев

На встрече с представителями инновационных территориальных кластеров в Казани 25 марта премьер-министр России Дмитрий Медведев заявил: «В отношении импортзамещения, вне зависимости от международного контекста и каких-то сложностей, которые испытывает наша экономика, — нам вообще этим нужно заниматься, потому что мы слишком подсели на соответствующую импортную иголку». И далее отметил, что потенциал страны позволяет производить самостоятельно большой спектр товаров. «Всего делать невозможно. Глобальная экономика, глобальные технологии развиваются. Но очень многие вещи, которые мы покупаем, мы способны делать сами». Трудно вспомнить, когда руководители российского государства последний раз говорили о стратегии импортзамещения. Ясно, что активное импортзамещение возможно только с опорой на продвинутую промышленную политику, которая с самого начала российских реформ была не в почете у ведущих либеральных экономистов. Мы явно присутствуем при смене вех российской экономической политики.

figure class="banner-right"

figcaption class="cutline" Реклама /figcaption /figure

Видимо, не случайно последние несколько месяцев отмечены заметной активностью руководства Минпромторга. Обратим внимание на два факта. Во-первых — на подготовку и общественное обсуждение проекта федерального закона «О промышленной политике в Российской Федерации» хотя и носит рамочный характер, содержит ряд норм, которые могут существенно облегчить положение промышленности в России. Например, создание фондов развития отраслей промышленности, которые должны наконец решить проблему дешевых и длинных денег для предприятий. Во-вторых — на выступление министра промышленности и торговли Дениса Мантурова на совещании у президента России 19 марта, в котором он предложил создать фонд развития промышленности, не дожидаясь утверждения закона. «Основная идея этого фонда, — сказал Мантуров, — состоит в том, чтобы дополнить прямое бюджетное финансирование экономически рентабельных проектов возвратным. Фонд, по сути, станет специальной кредитной программой Внешэкономбанка и Минпромторга». Создание фонда, по мнению Мантурова, позволит предприятиям получить долгосрочное финансирование по конкурентоспособным ставкам, не выше 5% годовых. Эти меры предлагается дополнить долгосрочными налоговыми льготами и созданием сети индустриальных парков. То есть сделать то, что долгое время правительством отвергалось.

Надо заметить, что новая линия российского правительства лежит в общемировом тренде. Не исключено, что «мода» на поддержку промышленности пришла именно оттуда.

Особенно четко обосновал изменения в экономической политике западных стран премьер-министр Великобритании Дэвид Кэмерон в своем выступлении на Мировом экономическом форуме в Базеле в январе этого года, где он провозгласил начало нового этапа глобализации. Ключевая задача этого этапа, по Кэмерону, — возвращение промышленности на Запад.

Решоринг и его причины

Наметившийся возврат промышленности на Запад стал результатом действия нескольких факторов. Во-первых, в США резко упали цены на энергоносители в результате разработки сланцевого газа. Это стало возможным за счет того, что, с одной стороны, появились технологии, позволяющие получать сланцевый газ в промышленных объемах, а с другой — правительство США ограничило экспорт этого газа именно ради снижения внутренних цен на него. Во-вторых, рост экономического могущества Китая стал внушать такие опасения, что размещение там новейших производств рассматриваться как угроза национальной безопасности Соединенных Штатов. А США диктуют требования по секретности и безопасности всему западному миру. Кроме того, повысились зарплаты рабочих в Китае и странах Юго-Восточной Азии и одновременно появились возможности автоматизации самых трудоемких процессов в промышленности, таких как, например, сборка печатных плат, что резко повышает производительность труда, уменьшает потребность в рабочей силе и меняет требования к ее характеру. В результате, как писал The Economist в январе 2013 года, затраты на производство с учетом транспортных расходов и таможенных пошлин во многих компаниях в Калифорнии в настоящее время только на 10% выше, чем в Китае.

Тот же The Economist отмечает, что опрос, проведенный Boston Consulting Group (BCG) в апреле 2012 года, показал, что 37% компаний с годовым объемом продаж свыше 1 млрд долларов планируют переводить производственные мощности из Китая в Америку или активно изучают этот вопрос. Для очень больших фирм с объемом продаж свыше 10 млрд долларов этот показатель составил 48%.

Примеры варьируются от крошечных компаний, например ET Water Systems, до огромных, таких как General Electric, которая в прошлом году перевела производство стиральных машин, холодильников и нагревателей из Китая на завод в Кентукки, который не так давно собирались закрыть. А Google привлек внимание своим решением делать Nexus Q, новый медиастример, в Сан-Хосе.

Как сказал в интервью «Эксперту» (см. № 5 за 2013 год) вице-президент компании STMicroelectronics (крупнейшего производителя электроники в Европе) по технологиям и производству, директор по стратегическому планированию и программам Алан Астье , «размещение производства в Европе имеет важное преимущество. Большая часть научных исследований проводится в Европе, поэтому очень удобно иметь производственные мощности в непосредственной близости от научно-исследовательских центров. К тому же рядом и наши конечные потребители — автомобилестроители и производители телекоммуникаций. Кроме того, в Европе мы много инвестировали в автоматизацию производства с целью повышения качества и производительности и добились существенного прогресса. В результате одно из преимуществ стран Азии теряется сейчас становится выгодно иметь производство в Европе».

В конце своей пафосной речи Кэмерон заявил, что Великобритания должна воспользоваться возможностями решоринга — возврата производств домой, — и провозгласил: «I think there is a chance for Britain to become the Re-Shore Nation», что в контексте всей его речи  можно перевести так: «Я уверен, что у Британии есть шанс стать обновленной нацией».

Кэмерон не первый и не единственный, кто обратился к теме реиндустриализации Запада. В конце 2012 года в газете The Wall Street Journal была опубликована статья «Новая индустриальная политика Европы»* за подписями министров пяти ведущих промышленных стран Европы (Испании, Португалии, Италии, Франции, Германии). Главная идея статьи в том, что «сильная, обновленная и усовершенствованная индустриальная база позволит реальному сектору экономики возглавить экономическое восстановление Европы».

В ходе Европейского форума новых идей в Сопоте (Польша), посвященного проблемам реиндустриализации, известный польский политик и экономист, депутат Европарламента и бывший комиссар по вопросам регионального развития Данута Хюбнер сказала то, что еще лет десять назад было немыслимой экономической крамолой: «Мы должны вернуться к тому времени, когда рост был в основном обусловлен промышленностью. Это означает, что мы должны вернуться к промышленной политике как на европейском, так и на национальном уровне».

А в конце 2013 года был опубликован доклад Deutsche Bank «Europe’s re-industrialisation» («Реиндустриализация Европы»), в котором были проанализированы возможности достижения этой цели и указаны меры, которые необходимо для этого принять. В докладе отмечается, что на фоне финансового и экономического кризиса у политиков и в общественном восприятии растет понимание важности промышленности.

Одной из причин такого изменения общественных настроений в Европе стало то, что именно Германия, в наибольшей степени сохранившая свой промышленный потенциал, оказалась самой успешной из европейских стран в преодолении последствий финансово-экономического кризиса. В то время как всего десять лет назад эта страна считалась «больным человеком Европы». Национальные правительства поняли, что укрепление промышленности окажет положительное влияние на научно-исследовательскую деятельность в их странах и на рынок труда, поскольку на промышленность, как правило, приходится более 60% R&D-расходов, а в некоторых случаях гораздо больше. Сильная промышленность требует высококвалифицированных работников и поддерживает рынки труда в других секторах экономики. Кроме того, современная промышленность уже не синоним дымящих труб, она все больше включает экологически чистые, наукоемкие виды деятельности. Оказалось, что поддерживать R&D в течение длительного времени в отрыве от промышленности, на что рассчитывали идеологи экономики услуг, невозможно. Рано или поздно она перемещается туда, где базируется промышленность, что и демонстрирует пример Китая. Так же как и все большая доля других услуг.

Кэмерон в своем выступлении признал, что Европе значительно сложнее, чем США, добиться возвращения.

Во-первых, по его мнению, Европа нуждается в нормативно-правовой базе, подчеркнуто ориентированной на поддержку бизнеса, в гибком рынке труда, низких налогах и в готовности проложить путь для нового бизнеса и новых бизнес-моделей: «Европа должна стать дружественной бизнесу».

Во-вторых, Европе нужны дешевые и экологически чистые источники энергии. И тут Кэмерон делает упор на трех вариантах развития энергетики, взаимно дополняющих друг друга: так называемая зеленая, возобновляемая энергетика, ядерная энергетика и сланцевый газ.

Позиция Кэмерона во многом совпадает с выводами специального коммюнике ЕС «За европейский промышленный ренессанс», опубликованного в конце января 2014 года, в котором большое внимание уделяется необходимости повышения спроса на промышленную продукцию, произведенную в Европе, и активному вовлечению малых и средних предприятий в интеграционные рыночные процессы, а также росту их инновационной активности.

A. Дейнека. В Донбассе. 1925

Место России в новом мире

В статье «Мы ничего не производим» («Эксперт» № 47 за 2012 год) было показано, что Россия за последние двадцать лет не только повторила западный путь деиндустриализации, но и продвинулась гораздо дальше. Производство товаров в России на душу населения в десятки раз ниже, чем в любой развитой стране. Россия, будучи шестой по ВВП в мире, занимает лишь 17-е место по абсолютному размеру добавленной стоимости в обрабатывающих отраслях. По этому показателю она находится на уровне Турции и Таиланда, вдвое меньше Тайваня, в три с лишним раза меньше Южной Кореи и в 24 раза меньше лидера, США. Выработка продукции обрабатывающей промышленности на душу населения в России за 2010 год составила 504 доллара (в постоянных ценах 2000 года). Разрыв с Америкой — в 11 раз, с лидирующими по этому показателю Сингапуром и Японией — в 16 раз. Обходят нас по душевой промышленной выработке не только Китай и Бразилия, но и, скажем, Греция, Таиланд или Уругвай, не славящиеся богатыми промышленными традициями.

Управляющий партнер компании Strategy Partners Group Александр Идрисов обратил внимание на то, что экспорт небольшой Швейцарии составляет примерно 40% от российского и состоит в основном из продуктов приборостроения, машиностроения, электроники, фармацевтики. А США, например, хотя и импортируют много текстиля, но являются лидером и в экспорте высокотехнологичного текстиля, применяемого в медицине и космосе.

Но отличие России от западного мира не только в степени разрушения своей промышленности, но и в качестве этого разрушения. Дело в том, что, во-первых, западные компании, выводя свое производство в тот же Китай, все равно оставались компаниями страны своего происхождения и сохраняли за собой и за своей страной все авторские права на производимую в Китае продукцию, а во-вторых, сохраняли на родине R&D-подразделения, постоянно поддерживая свое лидерство в разработках и инновациях. И тем самым сохраняли потенциальные возможности для возвращения.

Это хорошо видно на примере электронной промышленности, где производство представляет собой пирамиду, в основании которой лежат разработки элементной базы и самой аппаратуры, а на вершине — маркетинг произведенной продукции. Именно эти части производственного процесса оставались у западных фирм, в то время как собственно производство размещалось по всему миру. Решоринг состоит в том, что все части пирамиды теперь остаются в стране-разработчике.

Александр Идрисов обращает внимание на то, что возврат производства на Западе называют еще и инсорсингом, поскольку процесс вывода промышленности часто шел в форме аутсорсинга. А Россию процесс аутсорсинга практически не затронул, он просто мимо прошел. Поэтому нет и инсорсинга. России, в отличие от Запада, нечего возвращать из Китая просто потому, что туда, за редким исключением, ничего не выводилось.

Следовательно, задача реиндустриализации для России выглядит совсем иначе. Если она состоится, то это будет не возвращение, а восстановление или даже создание новой промышленности, которой в новых условиях придется конкурировать за рынки не только с промышленностью Китая, но уже и с промышленностью Запада. И с ними же конкурировать за инвестиции, то есть за финансовые ресурсы. Поскольку компаниям, уходящим из Китая, чтобы использовать преимущества, появившиеся на том же американском рынке, вряд ли придет в голову инвестировать в Россию. И это притом, что российская финансовая система недружелюбна по отношению к промышленности: о стоимости кредитов в России не написал только ленивый. И наконец, теперь уже придется действовать в условиях санкций, которые нам обещают западные страны по следам украинского кризиса.

A. Дейнека. Восстановление Ростсельмаша

Нужны реформы

Перечислим главные пункты отечественной реиндустриальной повестки, которые чаще всего упоминают предприниматели и эксперты.

Стимулирующее налогообложение и дешевые деньги. Президент ЗАО «Новое содружество» и ассоциации «Росагромаш» Константин Бабкин в беседе с «Экспертом» говорил о записке, которую он подготовил для президента Путина, где объяснял, почему сельхозтехнику выгоднее производить в Канаде, а не в России. Практически по всем составляющим производственных затрат соотношение не в пользу России. Если стоимость рабочей силы и энергоресурсов уже сравнима, то накладные расходы, например на охрану, бухгалтерию, бумагооборот, и стоимость кредитов в России в разы больше. И хотя налоги формально выше в Канаде, значительные вычеты и льготы, стимулирующие НИОКР и модернизацию производства, делают фактическую налоговую нагрузку ниже. В результате чистый убыток при переносе тракторного производства из Канады в Россию составит, по оценке Бабкина, порядка 20 млн долларов в год. По его мнению, необходимо снижать процентную ставку Центробанка. И организовать систему налоговых вычетов: если предприятие вкладывает в модернизацию, в развитие, то эти деньги не облагать налогами: «А для сельского хозяйства, которое дает в бюджет всего лишь 1,5 процента доходов, нужно вообще отменить налоги, и оно сразу пойдет вперед, увлекая за собой связанные с ним отрасли промышленности — от пищевой до машиностроения».

Поддержка спроса. По мнению основного владельца и руководителя компании «ИРЭ-Полюс» Валентина Гапонцева , главная проблема для компаний, производящих высокотехнологичное оборудование, — низкий спрос на их продукцию в России, отсутствие серьезного рынка. Приходится работать только на экспорт, потому что в России высокие технологии до последнего времени никому не были нужны, люди не умеют с ними обращаться, не хотят ничего менять. Только сейчас начались подвижки. Проблема еще и в том, что в России в 1990-е годы были разрушены КБ и проектные институты, которые в советское время проектировали промышленные предприятия и выступали в качестве интеграторов высокотехнологичного оборудования. И сейчас производителям этого оборудования не с кем взаимодействовать.

Но все же проректор по развитию технического университета «Станкин», директор государственного инжинирингового центра МГТУ «Станкин» (крупнейшего разработчика станков в России) Александр Андреев считает, что проблема спроса на продукцию отечественного машиностроения в значительной мере имеет субъективный характер, который проявляется даже в тех случаях, когда российские аналоги лучше импортных. Вот почему «Станкин» и Ассоциация станкопроизводителей предлагают ввести квотирование при расходовании бюджетных средств, как сделали китайцы в свое время: получил от государства сто рублей на закупку оборудования — изволь определенный процент потратить на приобретение российского оборудования. «Для того чтобы возрождать промышленность, нужно прежде всего обеспечить внутренний спрос на ее продукцию. Вначале достаточно искусственными, в общем-то антирыночными, методами. Но на этапе развития все так действуют», — говорит Александр Андреев.

И китайцы добились своего: китайские потребители привыкли к продукции собственного машиностроения и ее потребление выросло настолько, что резко сократился экспорт.

Поддержка экспорта — одна из важнейших форм поддержания спроса на промышленную продукцию во всем мире. А в России особенно, поскольку объем нашего рынка даже при полном его развитии не обеспечивает достаточного спроса, особенно на массовую продукцию, например у производителей комплектующих, производство которых становится рентабельным при объемах выпуска, рассчитанных на весь мир. Особенно наглядно это видно на примере микроэлектроники. Производительность далеко не самой большой в мире фабрики «Микрон» в Зеленограде, выпускающей микросхемы с проектными нормами 90 нм, составляет 3000 пластин в месяц, на каждой из которых может быть расположено до 10 тыс. микросхем, то есть суммарная производительность фабрики — 30 млн микросхем в месяц.

Константин Бабкин отмечает, что в Канаде, где у его компании имеется тракторный завод, весьма развиты различные формы поддержки производства, экспорта и спроса на технику. «В Канаде есть такое агентство Export Development Canada, которое дает кредиты зарубежным потребителям, если они покупают канадскую машиностроительную продукцию, длинные дешевые кредиты». А в Японии государство возмещает транспортные расходы компании при экспорте продукции в Европу, расходы на участие в выставках и рекламных мероприятиях.

П. Вильямс. Монтаж цеха. 1932

Роль гособоронзаказа. В Strategy Partners Group считают, что если ставить задачу возрождения российской промышленности, то ее двигателями могут стать крупные компании, в первую очередь оборонного комплекса, потому что именно они сейчас получают крупные финансовые ресурсы на реконструкцию и развитие, что делает их источником спроса на продукцию смежных отраслей. Кроме того, оборонка всегда нацелена на глобальную конкуренцию, поскольку постоянно сопоставляет свои достижения с достижениями потенциального противника.

Но одна из проблем российского машиностроения в том, что оно сохраняет традиционный облик: на каждом заводе делают все начиная с гаек и болтов. Как отмечает член-корреспондент РАН генеральный директор Национального института авиационных технологий Олег Сироткин , в результате между заводами почти нет кооперации.

Для того чтобы перейти к современному типу организации, считает партнер Strategy Partners Group Михаил Григорьев , необходима реформа планирования производства в оборонном комплексе и его финансирования, которое в настоящий момент поощряет закрепление косной традиции.

«Россия занимает одно из последних мест среди стран ОЭСР по доступу промышленности к финансированию», — поясняет Александр Идрисов. Вызвано это двумя причинами. С одной стороны, архаичностью банковского законодательства. Например, в России нет закона о проектном финансировании. Банки не могут финансировать компании с высокими рисками. С другой стороны, все усугубляется отсутствием долгосрочного государственного планирования, которое ограничено трехлетним бюджетным циклом. Михаил Григорьев поясняет, что это сокращает горизонт планирования в промышленности и увеличивает риски, в том числе банковские: «Никто не может планировать на десять-пятнадцать лет вперед, которые необходимы для создания машиностроительного производства и его окупаемости».

Кроме того, при оплате продукции оборонной отрасли необходим отказ от пресловутой формулы «20 + 1». Суть ее в том, что на свои собственные затраты предприятию разрешается вводить маржу в 20 процентов, а на покупные комплектующие — только один процент. А ведь таких комплектующих может быть сотни и тысячи. В результате предприятию становится невыгодной кооперация. Родилась эта схема из-за стремления пресечь, как казалось российскому военному ведомству, «необоснованные накрутки», но при этом из себестоимости продукции оказались исключены услуги по интеграции, сервису, гарантийному обслуживанию, затраты на которые возникают при покупке внешних комплектующих. Как показывает мировой опыт, эти затраты могут быть сравнимы с собственно производственными затратами.

Поддержка среднего бизнеса. Во всем мире производство современной машиностроительной продукции происходит в результате кооперации головных машиностроительных заводов и специализированных производящих комплектующие предприятий, в основном представленных средним бизнесом.

А головные машиностроительные заводы, по существу, превращаются в сборочные производства. «У нас же пока, — говорит Александр Идрисов, — ровно обратный процесс. У нас в оборонных отраслях формируются монопольные поставщики, которые включаются внутрь компаний. А монополия убивает развитие».

Все эти изменения должны, по мнению специалистов Strategy Partners Group, создать спрос на кооперацию оборонных отраслей со средним и малым бизнесом, которую необходимо поддержать еще и административными методами, поощряющими конечных производителей размещать на конкурсной основе заказы на предприятиях среднего и малого бизнеса. Например, за счет квотирования, когда какой-то минимум продукции должен закупаться у средних или малых компаний за пределами периметра корпораций. Подобные меры существуют, например, в Штатах.

Как заметил Михаил Григорьев, необходимо целенаправленно создавать пул альтернативных поставщиков комплектующих изделий. Если нет отечественных, нужны меры по их созданию: покупка технологий, лицензирование, передача небольшим компаниям каких-то частей, чтобы они на этом фокусировались, двигались и развивались. Чтобы было как минимум по два альтернативных поставщика любого узла, компонента. Эти меры позволят убрать монополию поставщиков, создадут устойчивый спрос на продукцию среднего бизнеса и серьезную мотивацию для его развития.

«Даже Сталин создавал по каждому направлению альтернативы, — замечает Александр Идрисов. — Самолеты делали альтернативные, корабли делали альтернативные, были альтернативные конструкторские бюро. Они конкурировали между собой».

Но, по мнению руководителя программ инновационного развития корпорации «Уралвагонзавод» Павла Архипова , проблема привлечения среднего бизнеса сложнее, чем может показаться на первый взгляд, в силу экономических причин и административных проблем и для ее решения следует устранить еще ряд препятствий.

С одной стороны, корпорация действительно стремится разукрупнить свои предприятия, выделяя непрофильный бизнес и предоставляя ему возможность работы на открытом рынке. Так в корпорации поступили с метизным производством.

«С другой стороны, мы находимся в постоянном поиске малых и средних предприятий, способных решать инжиниринговые задачи, потому что у нас своего инжиниринга нет, а мы в этом сильно нуждаемся и это стоит очень дорого, — говорит Павел Архипов. — Но корпорация предпочитает эти предприятия приобретать, включая в свой состав, в том числе потому, что работа с внешними предприятиями требует прохождения через процедуры тендеров, которые не каждое малое предприятие выдерживает. Поэтому они сами большей частью и выходят с этими предложениями — продаться нам».

Наука, образование. Если свести вместе мнения, высказанные Павлом Архиповым и Александром Андреевым, то получается, что неотъемлемая часть плана возрождения российской промышленности — возрождение прикладной (отраслевой, как она традиционно называлась) науки, причем как корпоративной, так и вне корпораций, в неотъемлемой связи с реформой инженерного образования, которое должно быть приближено к задачам, стоящим перед промышленностью.

«Сначала, — говорит Павел Архипов, — государство вынужденно прибегло к принуждению, чтобы побудить госкорпорации к сотрудничеству с наукой и образованием. Но сейчас многие из них уже самостоятельно, в силу производственной необходимости, пошли по пути развития интеграционных программ между промышленностью и наукой, формирования научных заделов по широкому спектру направлений. Есть очень интересные инициативы крупных университетов, таких как Физтех, УрФУ, ЮУрГУ, при содействии “Роснано” и госкорпораций, чтобы студенты, выпускники старших курсов получали специализацию на проектах госкорпораций». Такая инициатива интересна госкорпорациям, потому что проблема кадров стала ключевой: оказалось, как утверждает Архипов, что новое оборудование, самого последнего технологического уклада, даже наиболее хорошо обученные инженерные кадры не в состоянии освоить.

А Александр Андреев считает, что на смену советской модели организации отраслевой науки, когда основные НИОКР выполнялись в отраслевых НИИ, приходит модель, более характерная для взаимодействия прикладной науки и промышленности в развитых странах, в той же Германии, где научная работа производится в университетах, а проектная — в компаниях. По этому пути пошло государство в станкостроении, создав при «Станкине» инжиниринговый центр и уникальное производство, оснащенное лучше многих западных исследовательских центров. Под задачи науки и проектирования корректируются структура самого института и учебный процесс.

Советский масштаб

Многообразие проблем, стоящих на пути возрождения российской промышленности, заставляет наших респондентов делать вывод о необходимости создания некого государственного института, как назвал его Павел Архипов, центра индустриального развития. Эта идея возникла в том числе и потому, что сейчас Минэкономразвития не играет такой роли, Минобрнауки — тоже нет, а Министерство промышленности и торговли — в какой-то мере, но, как говорит Архипов, «оно уже сейчас настолько разрослось по своим задачам, что, если дать ему еще и такую функцию, то, наверное, оно просто задохнется».

Этот центр должен задать и новые горизонты планирования промышленной политики. Пока горизонт планирования для большинства корпораций — текущий контракт, а для государства — трехлетний период бюджетного проектирования, в ходе которого к тому же происходят непрерывные корректировки. Как отмечают наши респонденты, это делает невозможной сколько-нибудь последовательную промышленную политику не только на уровне государства, но и на уровне отдельных предприятий, если они связаны государственными контрактами. Создание ситуации, когда перед промышленностью можно будет ставить долгосрочные задачи, — условие не только ее развития, но и выживания.

Расширение горизонтов государственного и корпоративного планирования (в машиностроении, например, они составляют не менее десяти лет) позволит разработать и всеобъемлющую стратегию развития промышленности, которая включала бы в себя все аспекты от финансирования до подготовки кадров. Пока же, как отмечают наши респонденты, есть большой комплект частных программ и отдельных инициатив, которым не хватает комплексности. Возможно, закон о промышленной политике станет первым камнем в основании такой стратегии. Как заметил заместитель генерального директора ОАО «Межведомственный аналитический центр» Юрий Симачев , «промышленная политика — это вещь, из которой нельзя вырывать отдельные инструменты. Она обязательно должна быть комплексной, и игра там должна строиться вдолгую».

Создание такого центра и разработка всеобъемлющей стратегии развития промышленности тем более необходимы, что, как отмечает заведующий кафедрой экономической теории и экономической политики СПбГУ Александр Лякин , «возможности государства в области промышленной политики с каждым годом сокращаются, а ее стоимость возрастает. Если в начале этого столетия нужно было создать условия, чтобы выжившие предприятия начали расширяться, и речь шла о традиционных инструментах промышленной политики — налоговых льготах, государственном заказе, экспортных субсидиях и так далее, — то сейчас необходима масштабная программа создания новых отраслей, перевооружения промышленного производства, подготовки кадров. Масштаб проблемы сопоставим с советским проектом индустриализации».

В подготовке статьи принимал участие Виталий Сараев

 

О неизбежных шагах Александр Привалов

section class="box-today"

Сюжеты

Вокруг идеологии:

Академия: интрига сохраняется

Целевой рост не достигнут

Приветственное слово

/section section class="tags"

Теги

Вокруг идеологии

Долгосрочные прогнозы

/section

Выписываю из газет за четверг. Для пошива военной одежды будут использоваться только произведённые в России ткани и фурнитура. Минпром собирается запретить закупки импортного медицинского оборудования для госучреждений. Вице-премьер Рогозин на заседании Военно-промышленной комиссии обсуждает меры по импортзамещению в оборонке. Дума и Совет федерации выступают за создание национального агентства, которое, в частности, оценивало бы рейтинг государства. Правительственные чиновники простились с iPad и перешли на «более безопасные» планшеты Samsung. Оживлённо обсуждается создание отечественной операционной системы и отечественной системы платёжной. Теперь пятница. Отечественную платёжную создавать действительно будут, причём быстро, а операционную, кажется, пока всё-таки нет. Минторг США прекратил выдачу лицензий на экспорт в Россию продукции двойного назначения. Премьер Медведев напоминает, что продукты питания для российского рынка должны производиться на территории РФ. Дума размышляет над постепенным выводом российских суверенных фондов с Запада. Министр экономики Улюкаев впервые публично заговаривает о возможности пересмотра бюджетного правила (и сразу получает отповедь министра финансов Силуанова). Ни одна из перечисленных новостей сама по себе не означает движения к автаркии или противодействия изоляции, но тренд, похоже, сворачивает куда-то в ту сторону.

figure class="banner-right"

figcaption class="cutline" Реклама /figcaption /figure

Конечно, тут сказывается и всеобщая ажитация. Угроза всегда сильнее исполнения, а санкции Запада против России находятся в заметной мере на стадии угроз, что затрудняет объективную оценку происходящего. Впрочем, первый вице-премьер Шувалов резонно заметил, что опасны не столько гласные, сколько негласные санкции со стороны наших зарубежных партнёров, — и привёл в пример возможность инструкций от западных правительств инвестфондам и, «совсем неофициально», рейтинговым агентствам. Ну судя по недавним действиям S&P и Fitch, совсем неофициальные инструкции уже были и даны, и восприняты. Равным образом трудно сомневаться (в частности, после упомянутой новости о блокировке экспорта продукции двойного применения), что проведение в жизнь стратегии «контролируемого технологического отставания», которая и после формальной ликвидации КОКОМ ни на час никуда не девалась, будет вновь усиливаться. Не было бы счастья, да несчастье помогло: необходимость промышленной и, шире, экономической политики, о которой годами пишет «Эксперт», становится наконец общеочевидной. Угрозы высказаны, ответ за Россией — и важно правильно его рассчитать.

Тут автоматически всплывают простые аналогии с советской эпохой, с изоляцией Восточного блока во времена холодной войны — я и сам только что помянул созданный в 1949 году КОКОМ. Но эти аналогии не следует заводить слишком далеко, иначе они могут серьёзно дезориентировать. К сожалению, так и начинает выходить. Здесь не место обсуждать обострившуюся в последние недели моду на старо-новое, на реставрацию брендов de l’Ancien Régime: обратное переименование ИТАР-ТАСС в ТАСС, а ВВЦ в ВДНХ; возвращение комплекса ГТО; введение политинформации в школах и так далее. Всё это отдельная тема. Однако если и в противостоянии внешней изоляции мы станем реставрировать советские подходы, выйдет скверно — сразу по двум причинам. Во-первых, СССР и сам с проблемой не очень справлялся, что и стало одной из важнейших причин его конца. Во-вторых, задачи, стоящие перед сегодняшней Россией, куда сложнее давешних советских. Мы деиндустриализовались много глубже развитых стран (см. «Мы ничего не производим»; «Эксперт» № 47 за 2012 год) и в отличие от них не наращивали прикладную науку, а гробили её. Поэтому наша сегодняшняя зависимость от наукоёмкого и даже не очень наукоёмкого импорта гораздо выше, чем тридцать лет назад.

Что в развитии при внешнем давлении, да и вообще при реиндустриализации, исключительно высока роль государства, пожалуй, бесспорно — спорны детали. На мой взгляд, государство (плюс прямо или почти прямо контролируемые им крупнейшие компании) само может сделать не так много. Ему под силу отдельные достижения: та же национальная платёжная система, ещё какой-то крупный проект — но никак не решение сотен и тысяч проблем, которые в совокупности и называются развитием . Пока же именно на отдельных вещах и слышен акцент. На этой неделе академик Примаков и глава РЖД Якунин выступили на разных форумах со сходными тезисами. Примаков сказал: всерьёз можно рассчитывать только на запуск мегапроектов и на развитие ОПК, где сосредоточены основные интеллектуальные возможности. Якунин сказал: необходимы мегапроекты, чтобы концентрировать ресурсы на переход от сырьевой модели экономики к модели производственной. Разумеется, крупные проекты нужны; но если они не будут оснащены механизмами подключения возможностей среднего и малого бизнеса, их постигнет судьба брежневского БАМа: они выйдут супердорогими и несопоставимо менее ожидаемого продвинут экономику страны. Но про эти механизмы, позволяющие хоть каплям выделяемых государством ресурсов просачиваться до земли, пока и речи нет.

Развития экономики, да ещё в нынешних сложнейших условиях, не может быть, если ресурсы так и не начнут выходить из круга формально или неформально государственных юрлиц. Как этого добиться, вам скажет любой практик; если не вдаваться в подробности, хитростей не будет никаких. Прежде всего — кредит. Он должен быть дешёвым и длинным — не дороже и не короче, чем у зарубежных конкурентов. Далее, налоги. Сегодня, чем более сложным производством ты занимаешься, тем тяжелее для тебя налоговое бремя — должно стать наоборот. Нужны гибкие и разветвлённые системы налоговых льгот, стимулирующих развитие: инвестиции, НИОКР, кооперацию — опять-таки как минимум не худшие, чем у конкурентов. Далее, тарифы естественных монополий. Их рост должен быть остановлен, а по мере продвижения налоговой реформы, возможно, и реверсирован. Названные меры кажутся сейчас немыслимыми, но их придётся принимать — иначе не удастся вовлечь в осуществление экономического прорыва все силы страны. А в таком случае, как показал тот самый советский опыт, который сейчас входит в моду, будет совсем кисло.               

 

Клуб для поиска доходов Софья Инкижинова

Медиакоммуникационный союз объединил под своей крышей операторов связи и владельцев телеканалов. С его помощью участники рынка намерены наладить коммуникацию друг с другом и повысить монетизацию отрасли

section class="box-today"

Сюжеты

Телевидение:

Лень — двигатель прогресса

«Дождь» прекращает идти в сетях

/section section class="tags"

Теги

Телевидение

Телекоммуникации

СМИ

Игра в ящик

Долгосрочные прогнозы

Финансовые инструменты

/section

Еще десять лет назад в России было 30–50 телеканалов, а сейчас их 360. Раньше мы получали информацию из минимального набора источников — книг, радио, прессы, телевизора. А сейчас информация приходит на все виды устройств, которые нас окружают. Все эти изменения максимально сближают позиции участников отраслей связи и медиа, мы уже не можем развиваться отдельно друг от друга. Поэтому мы создали Медиакоммуникационный союз (МКС) — площадку, на которой готовы обсуждать принципиально новые модели развития телекоммуникационного бизнеса», — сообщил президент МКС Сергей Петров на презентации этой организации.

figure class="banner-right"

figcaption class="cutline" Реклама /figcaption /figure

В состав МКС вошли 11 крупнейших операторов связи и медиакомпаний: Национальная медиагруппа, МТС, «СТС Медиа», «Вымпелком», «Ростелеком», «ЭР-Телеком», «Цифровое телевидение», «Транстелеком», «Газпром-Медиа», «Проф-Медиа» и «Мегафон». Ключевая цель партнерства — содействие членам союза в повышении коммерческой, технической и социальной эффективности их бизнеса.

По структуре управления МКС напоминает вертикально интегрированный холдинг. Есть общее собрание членов, аналог общего собрания акционеров, есть президент как исполнительный орган, и есть комитеты — основные «боевые единицы». Комитеты (по стратегии и маркетингу, контенту, технологиям, юридическим вопросам, этике и коммуникациям) представлены в виде экспертных площадок, в них будут входить представители от каждого члена союза. Наиболее острые темы ближайших дискуссий — как монетизировать контент, на чем могут зарабатывать производители и операторы связи, что интересует зрителя и какова его покупательная способность.

Реклама сидит в интернете

Пожалуй, главная причина создания союза — ухудшение конъюнктуры рекламного рынка, а ведь именно доходы от рекламы — основной источник заработка СМИ. По данным Ассоциации коммуникационных агентств России (АКАР), в 2013 году суммарный объем рекламы в средствах ее распространения за вычетом НДС составил примерно 328 млрд рублей. Однако если в позапрошлом году рынок увеличился на 13%, то в прошлом — на 10% (см. таблицу 1). И в дальнейшем динамика будет только снижаться. Правда, на телеканалах динамика не изменилась, прирост составил около 9%, как и в 2012 году. А в некоторых сегментах, в частности на рынке печатных СМИ, ситуация уже катастрофическая: объем рекламы в 2013 году сократился на 10%.

Снижение доходов в традиционных форматах компенсируется ростом доходов от рекламы на новых носителях, связанных с интернетом. Ежегодно прирост рекламы здесь составляет примерно 30%. Участники рынка понимают, что им удастся выжить, если они будут активно осваивать альтернативные форматы. И наибольшей эффективности добьются мультиформатные компании и те игроки, которые не боятся создавать новые проекты в кооперации друг с другом.

Члены МКС констатируют, что сегодня телекоммуникационный рынок находится в переходном состоянии, поэтому действовать нужно как можно быстрее. «Современные медиа очень быстро меняются и приобретают, как говорят на Западе, текучую форму. Медийным продуктом становится не только, к примеру, телевизионная передача, но и любая фотография, выложенная в социальных сетях. С возникновением новых технологий и упрощением передачи контента в разных средах, хотя их правильнее назвать одной медиасредой, возникает проблема: как заработать на контенте?» — говорит заместитель председателя правления холдинга «Газпром-Медиа Владимир Ханунян . По его словам, пока даже в развитых странах нет объективного понимания того, как создать бизнес-модель для новой среды и монетизировать контент.

Если говорить конкретно о деятельности МКС, то в ближайшее время союз запустит работу трех комитетов. Первый — по стратегии и маркетингу. Основной его задачей станет подготовка стратегии развития медиакоммуникационной отрасли, согласование этого документа со всеми участниками рынка и с регуляторами. В МКС утверждают, что речь не идет о привлечении бюджетных средств, задача союза — выработка рекомендаций для бизнеса по стандартам и правилам оказания медиакоммуникационных услуг, сертификации компаний, популяризации и развитию легальных форм предоставления медиаконтента. Предполагается, что стратегия индустрии будет готова уже осенью, когда большинство компаний пересматривают свои бизнес-модели и формируют бюджет на следующий год.

Что касается маркетинга, то союз будет развивать большую тему, связанную с исследованиями. В перспективе это создание единой системы обработки и анализа данных по рынку, прежде всего по телесмотрению. Как правило, рекламодатели и операторы связи хотят работать с наиболее популярными у зрителя телеканалами. Существующие модели телеизмерений нередко обвиняют в неточности — часть замеров проводится путем опросов по телефону. Между тем с переходом на цифровое вещание операторы платного телевидения по целому ряду телеканалов сами могут измерять телесмотрение. «Мы планируем использовать экспертизу, технологии и данные компаний — участников союза и организовать совместную работу с другими организациями, которые уже давно осуществляют замеры телесмотрения, — так мы найдем модель, которая будет наиболее масштабно и точно охватывать рынок», — говорит Сергей Петров.

Второй комитет — правовой. Важный вопрос для МКС — проект правил оказания услуг связи. Вот уже больше года Минкомсвязи и игроки рынка обсуждают единый стандарт качества и нормативную базу, связанную с полным переходом на цифровое вещание к 2018 году. «Только представьте: у нас получилось 200 разногласий в проекте на 60 страницах. Половина из них связана с тем, что участники рынка не сошлись в терминах. Сейчас у нас появилась площадка, на которой мы сможем договориться», — говорит председатель правления МКС Дмитрий Багдасарян .

Третий же комитет займется контентом. «Мы хотим подготовить хартию добросовестного участника медиакоммуникационного рынка, которая будет способствовать саморегулированию в индустрии, сделает отношения вещателя и оператора связи прозрачными. Другое направление работы — развитие рынка тематических каналов, их соответствие запросам аудитории. Мы начнем с выявления потребностей и запросов зрителей, выясним, чего, по данным телесмотрения, им не хватает в сетях операторов, а где, наоборот, существуют дублирующие каналы. Проводя анализ, мы будем выдвигать конкретные предложения, рекомендации для производителей контента, вещателей и операторов мультисервисных платформ», — говорит г-н Петров.

Работа с телевизионными форматами, по мнению участников рынка, будет вестись в двух направлениях. Во-первых, по-прежнему будет развиваться традиционный линейный формат, когда люди включают телевизор и смотрят заранее подготовленные каналы. При этом аналогичным образом сегодня уже работают в интернете цифровые каналы, которые можно смотреть с помощью приложений на компьютере, планшете и проч. Другой формат — нелинейный, когда информация преподносится потребителю в виде библиотеки и он сам выбирает, что ему больше нравится смотреть. Именно такой формат сегодня полюбился более активному молодому поколению (поэтому многие сидят в интернете и вообще не смотрят эфирное ТВ), и с ним наиболее смелые вещатели начинают экспериментировать.

В качестве удачного примера новых форм взаимодействия и монетизации контента Сергей Петров приводит компанию «СТС Медиа». Совместно с интернет-компанией KupiVIP она запускает совместную марку женской одежды, которую будет продвигать на телеканале «Домашний» (используется линейный формат вещания). Доходы от продажи одежды медиакомпания поделит со своим партнером. В нелинейном формате компания продвигает свои сериалы: допустим, сериал «Папины дочки» уже не идет в эфире, но генерирует большое количество просмотров в сети, и это привлекает рекламодателей.

Клубный союз

Медиакоммуникационный союз уже сегодня упрекают в том, что он собрал в своих рядах совершенно разных участников рынка, и непонятно, как операторы и вещатели, которые всегда находились по разные стороны баррикад, будут взаимодействовать друг с другом и приходить к консенсусу. Может получиться так, что, стремясь достичь единой благой цели, участники рынка будут действовать по известному принципу «лебедь, рак да щука». В МКС утверждают, что подобного не случится, так как среди всех его членов будет соблюден системный баланс. К примеру, президент МКС является представителем со стороны вещателей (компания «СТС Медиа»), а председатель правления — это оператор связи (МТС). Обязательный принцип: в комитетах союза будут присутствовать представители разных компаний. Кроме того, к дискуссиям обещают привлекать и независимых экспертов.

Критикуют новую организацию и за своего рода клубность — двери МКС открыты не для всех. «У нас жесткий отбор, в отличие от других общественных организаций мы не стремимся набрать критическую массу игроков с рынка. Мы руководствуемся двумя критериями: во-первых, компании должны строго разделять наши ценности, иметь желание долгосрочно развиваться на рынке, а во-вторых, они должны иметь определенные активы — у нас небольшие членские взносы, мы не хотим раздувать штат и будем работать силами самих компаний — наших членов. Мы объединяем тех, кто своими решениями намерен повлиять на развитие индустрии, и нам важно, чтобы на нашей площадке обменивались только конструктивными мнениями», — комментирует Дмитрий Багдасарян.

Поскольку в новый союз вошли все основные распространители контента (кроме «Акадо» и «Триколора»), у остальных участников рынка, не вошедших в союз, прежде всего у владельцев телеканалов, есть опасения, что «рекомендации» МКС, например о степени значимости для аудитории того или иного канала, могут негативно отразиться на распространении их контента.

Вошедшие же в МКС вещатели с воодушевлением говорят, что у них появились новые возможности для распространения своих телеканалов — теперь они будут ближе к операторам связи и быстрее смогут договориться. Впрочем, в кулуарах обсуждают и другую причину объединения, якобы участники нового союза хотят оттянуть на себя часть рекламных доходов телеканалов, не вошедших в партнерство. В МКС с таким замечанием категорически не согласны. По мнению Дмитрия Багдасаряна, в современном мире нельзя кого-то заставить силой сотрудничать с теми, с кем это невыгодно. «Рекламодатели, да и операторы связи, когда выбирают для себя телеканалы, ориентируются на рейтинги. Никто из профессионалов не опирается на личные мнения», — говорит он.

Что касается операторов связи, то у них тоже есть свой интерес к новой организации. Современные СМИ настолько быстро расширяют свое поле деятельности и создают новые форматы, что операторам приходится постоянно под них подстраиваться. Тот же сериал в качестве HD требует от операторов связи в два-три раза больше мощностей, чем прежние форматы, а некоторые медиакомпании так активно расширяют свой контент, что операторы не справляются с трафиком. Операторы связи вынуждены обновлять технологии, тратить огромные средства на модернизацию, однако тарифы на дистрибуцию каналов остаются такими же, а то и снижаются. То есть у операторов есть задача компенсировать эти издержки.

 

«Цена — это гигиенический фактор» Александр Попов

Совладелец красноярской ГК «Командор» — о том, как построить технологичную торговую сеть с нуля, что сдерживает рост и что приведет к кооперации с конкурентами из других регионов

section class="box-today"

Сюжеты

Розничная торговля:

Торговый бум исчерпан

Ниша между рынком и сетевиком

/section section class="tags"

Теги

Розничная торговля

Розничная торговля

Эффективное управление

Долгосрочные прогнозы

/section

Больше всего, признался нам совладелец красноярской группы компаний «Командор» Олег Сипетый , ему нравятся две вещи. Первая — стук кассовых аппаратов в магазинах («Значит, люди покупают продукты!»), вторая — горящие глаза сотрудников во время корпоративной учебы. Сам он с горящими глазами рассказывает о том, как управляет крупнейшей торговой сетью Красноярского края и соседней Хакасии. В апреле «Командору» как ритейлеру исполняется пятнадцать лет. Сегодня в структуре сети — десять продуктовых гипермаркетов «Аллея» и 79 супермаркетов и магазинов формата «у дома» в 12 городах края и республики. В компании работают около 6000 человек, обороты стабильно растут, в среднем на 25% в год — 18 млрд рублей по итогам 2013-го (показатели прибыли в «Командоре» не раскрывают).

figure class="banner-right"

figcaption class="cutline" Реклама /figcaption /figure

А вот ГК «Командор» в этом году исполнится двадцать лет. Начинали с производства и продажи кухонных гарнитуров, шкафов-купе и металлических конструкций. По словам Олега Сипетого, было закуплено современное на тот момент немецкое оборудование. Идея производства родилась после анализа накопленного опыта продаж иностранной мебели. «Посчитав, мы поняли, что выгоднее будет делать мебель на месте, а не возить ее через границу, ведь пошлины и логистические расходы растут постоянно. Оценили, что сырье и кадры для производства есть здесь, в регионе», — рассказывает он. Рынок мебели и тогда, и сейчас был размытый (региональные рынки локальны, а потому производители в основном мелкие) и низкомаржинальный (по тем же причинам), особенно в массовом сегменте. Исходя из этого «Командор» изначально сделал ставку на средний и люксовый ассортимент. Большой плюс компании — ориентация и на розничного покупателя, и на «корпоратив»: такой подход позволяет компенсировать спады в одном или другом сегментах. К тому же есть и производство, и продажи импортной мебели — это обеспечивает баланс в разных экономических ситуациях.

За технологии и продажи в компании отвечает специалист из США Флойд Вил . «Больше трех десятков лет Флойд занимался менеджментом в крупнейшей мебельной сети Америки. Он опытный управленец и специалист. Несколько лет назад мы пригласили его в качестве консультанта и, получив положительные результаты, сделали ему предложение о постоянной работе, несмотря на высокие зарплатные ожидания. Итоги его работы нам нравятся», — рассказывает Сипетый. Проблема, по его словам, в том, что для мебельного производства приходится импортировать огромное количество комплектующих и материалов. Из российского, по сути, только металл и дерево, остальное — из-за границы. И опыт американского менеджера оказался весьма кстати. «Сейчас мы встроились в глобальные торговые цепочки товаров и материалов и поэтому прогнозируем стабильный рост мебельного сегмента», — говорит Олег Сипетый.

Однако географическое расположение центра холдинга «Командор» ограничивает динамику роста мебельного направления. Именно поэтому сегодня через собственную филиальную сеть компания работает более чем с 900 дилерами. Оборот этого направления в структуре холдинга по итогам 2013 года составил 1,8 млрд рублей. В планах на 2014-й — вырасти до 2,3 млрд. «Я недавно читал сюжет про мебельный кластер в Дюссельдорфе. Там было два круга нарисовано: один — пятьсот километров, другой — в два раза больше. И в этот второй круг попадают Лондон, Париж, Варшава и даже страны Прибалтики и вся Польша. Вы представляете, сколько там людей сконцентрировано? А проведи круг в тысячу километров вокруг Красноярска — ну, попадет в него даже Новосибирск, — все равно получится маленький рынок. Плотность населения в сто раз меньше, а транспортные расходы на порядок выше — вот и весь бизнес», — сетует Сипетый. Географический ограничитель действует и для продуктовой розницы, за которую Олег Сипетый отвечает в «Командоре» лично, он генеральный директор подразделения.

Отметим, что Красноярск, несмотря на статус миллионника и довольно обеспеченное население, пока серьезно отстает от соседей по Сибири в развитии розничной торговли. И не по оборотам: в этом Красноярский край безусловной лидер в СФО (по итогам 2013 года — 456,6 млрд рублей, рост по сравнению с предыдущим годом — 2%), а по концентрации торговых сетей. Важный показатель — оборот сетевой торговли — в крае по итогам прошлого года вырос на 9,5%, до 74,1 млрд рублей. Однако на сети приходится лишь 16,2% общей выручки всей розницы. Иными словами, торговля постепенно «цивилизуется», но, очевидно, настоящий сдвиг произойдет, когда в Красноярск придут «Ашан», «Лента» и другие игроки федерального масштаба. Сейчас в городе есть лишь два «Метро», четыре «О’кей» и «Седьмой континент», но бал правят местные игроки: кроме «Командора» это сеть «Красный Яр» и работающая в премиум-сегменте компания Rosa.

О проблемах, особенностях и перспективах розничной торговли в Красноярске — наш разговор с Олегом Сипетым.

Шли методом проб и ошибок

— Как все начиналось? Вы с самого начала планировали строить торговую сеть или двигались пошагово?

— Мы двигались за счет экспериментов. Лет семнадцать назад в Красноярске, как и везде, были только прилавочные магазины. Но тут пришла идея самообслуживания. Первый такой магазин открылся недалеко от того места, где я жил. Помню, пришел, посмотрел — это было так необычно и классно: люди сами берут товары и сами приходят на кассу, где кассир считает и упаковывает покупки. Меня эта идея вдохновила. И мы решили сделать такой же магазин. Я робототехник по специальности и к торговле отношение имел весьма отдаленное. Конечно, мы кое-чему научились, производя и продавая свою мебель, но в продуктовой рознице на тот момент ничего не понимали. Однако очень быстро вслед за идей появилась возможность: мы смогли купить помещение «Магазина № 1» — бывшего «Военторга», оно выставлялось на торги. Потом поехали в Москву, нашли компанию, в которой нам пообещали все объяснить, все организовать, все расставить. И в конце июля чудесного 1998 года за валюту закупили все оборудование. Приехали домой — и тут, как вы помните, грянул дефолт, весь импорт скакнул в цене. А тогда в слове «супермаркет» главным элементом было «супер»: все должно было быть «вау!», качественное, дорогое, а значит, иностранное. Но деваться было некуда, и в апреле 1999-го мы все-таки открыли первый магазин. Это была, по сути, проба пера. В то время из-за состояния экономики спрос резко упал, и мы думали: ну что ж, ладно, попробовали, вроде бы и не так хорошо, как планировали, но и не плохо получилось. Но потом постепенно экономика начала расти, воспрянуло местное производство, ожил спрос…

— И понеслось?

— Еще нет. Идеи построить сеть тогда не было. Второй магазин мы открыли рядом с первым и стали думать: а надо ли вообще третий открывать? Казалось, что на весь Красноярск два магазина — это нормально, а вот три — уже многовато будет. На полном серьезе мы тогда думали, что если в соседнем районе открыть еще один магазин, то мы сами с собой конкурировать начнем, сами себе навредим. Пока мы обо всем этом думали, в город пришла турецкая сеть «Рамстор». И получилось так, что мы открыли свой третий магазин в 2003 году чуть ли не вплотную с ними. Мы были в шоке: я-то в столице бывал, видел, какие у них потоки. А мы еще и открывались в Красноярске в один день! Весь Красноярск был увешан яркими билбордами с рекламой «Рамстора». Мы рядом разместили свои, на которых написали коротко и просто «И мы открылись». Я считаю, что это был поворотный момент.

— Почему?

— Дело в том, что для третьего магазина было выбрано очень хорошее место — в районе городского ДК. Там большая остановка общественного транспорта, хороший трафик. Мы тогда успешность магазина мерили по продажам хлеба — много продается хлеба, значит, много людей ходит. Тогда это очень актуально было… Покупатели чуть ли не со всего города приезжали в «Рамстор». Но турки, на мой взгляд, просчитались в вопросах ассортимента и логистики, видимо, ориентируясь на московский опыт: они заполнили полки иностранными и московскими товарами, а мы в основном продавали местную продукцию, качество которой было не хуже, а порой и лучше столичной. Благодаря местным товарам, удобному расположению, качественному обслуживанию покупатели выбирали нас. Уже через год мы увидели, что оборот нашего маленького магазина приближается к обороту гигантского соседа «Рамстора». А потом турки вообще ушли с рынка. Я тогда очень вдохновился: надо же, выиграл противостояние с «Рамстором» на своей территории! Вот в то время и появилась идея построить торговую сеть. До этого мы экспериментировали, а после закрытия «Рамстора» вдруг осознали: мы уже профессионалы. И последние десять лет мы строим сеть «Командор» по всему Красноярскому краю и соседней Хакасии.

— Сегодня у вас под управлением магазины разных форматов — гипермаркеты, магазины у дома, супермаркеты. Эта градация была продумана на старте или складывалась хаотично?

— Мы действовали методом проб и ошибок. Раньше мы считали, что формат — это просто разная площадь магазина. О том, что есть различия в специфике потребления в гипермаркете и в магазине у дома, мы не знали. Когда мы только начали строить сеть, сразу сформулировали миссию: создать комфортные условия для приобретения качественных товаров. Качественным товаром я считаю тот товар, который куплю сам, — для себя, для своей семьи, который посоветую друзьям. И поэтому в ущерб качеству мы стараемся ничего не делать, чтобы стыдно потом не было.

Фото: Виталий Волобуев

Фреш, логистика, СТМ

— Иными словами, пусть продукт будет не самым дешевым, зато вы будете уверены, что его можно съесть?

— Доверие покупателя очень легко потерять, и это дорого обойдется. Очень важно удерживать качество, потому что давление цены сетевого ритейла на производителя и уход цены все ниже и ниже уже привели к тому, что в России приграничные районы, к примеру Санкт-Петербург, ездят за продуктами за границу. Или в Польшу, из Калининграда.

— Вы хотите сказать, что вы не слишком жесткий ритейлер и идете навстречу производителям? Обычно ведь они жалуются на жадные сети, в которые не пробиться…

— Отвечу так. Наш лозунг: «Фреш, логистика, СТМ». Фреш — это свежее, это еда, которую производят в Красноярском крае, и это фрукты. На фреш мы делаем ставку, потому что это наше главное конкурентное преимущество перед федеральными и глобальными сетями. Фреш — свежее, потому что у него короткое плечо логистики. Везти фреш из Москвы? Вспомним про «Рамстор». Вот есть, к примеру, хорошая колбаса из Белоруссии — у них еще советские ГОСТы производства, прямо мясо чувствуется. Но срок хранения — 25 суток. Далеко, тяжело, дорого. Наше преимущество именно в том, что у нас под боком местные поставщики.

Второе — логистика. Кто-то может экономить на сотрудниках, на сырье, а я вижу, что можно логистику оптимизировать — здесь резервы огромные. А значит, и потенциал для снижения цен солидный. Ну и СТМ — это собственная торговая марка, то, что мы заказываем производителям и продаем у себя, будучи уверены, что на продукте не только наклейка наша, но и технологии его производства соблюдены.

— У вас такая идеологическая установка — поддерживать местного производителя?

— Это разумная и прагматичная позиция. Местных производителей мы можем контролировать на предмет качества продукции. Опять же, снижаются затраты на логистику. К примеру, курицу можно привезти и из Омска — там хорошие производители. Но нет гарантий сохранности качества: зимой — холодно, летом — жарко. С молочниками мы вообще одно время не могли найти общего языка — выводили на полгода продукцию одной федеральной компании, чтобы местное молоко шире выставить на полках. Но, подчеркну, для нас местное — это не прописка в Красноярском крае, а то, что близко и, главное, качественно. Максимальное транспортное плечо, чтобы фреш доставлять, — 600 километров. Новосибирск, к примеру, уже не входит в этот радиус, самое далекое на юге — это Саяногорск.

— И все же общую долю местных производителей подсчитать можете? В разных товарных группах она разная?

— У нас большое собственное производство — более 1300 тонн еды в месяц мы делаем на своей фабрике. Сырье в основном местное, хотя мы могли бы купить мясо хоть в Бразилии, ничего не нарушив. Но мы так не делаем. Сейчас 15 процентов — это наша собственная продукция (хлеб, салаты, котлеты и так далее). Порядка семи процентов приходится на товары СТМ. Остальное — прямые закупки через собственный распределительный центр. Эти продукты производим не мы, но мы влияем на логистику.

— Когда вы стали развивать СТМ? Каковы здесь оценки и прогнозы?

— Три года назад. Я раньше думал, что СТМ — это просто. Найди предприятие, у которого есть простаивающие мощности, закажи им продукт, наклей на него свою марку — и выставляй на полку. Но что получилось? Если ты пережал поставщика по цене, если у него нет интереса к росту объемов и поставкам ингредиентов, он начинает люфтить и экономить на всем. И ты получаешь некачественный продукт, да еще и под своей маркой! Поэтому этот сегмент мы пока развиваем очень аккуратно и осторожно.

— Но ваш целевой ориентир — это какая доля в товарах?

— Знаете, в некоторых европейских дискаунтерах доля СТМ доходит до 90–100 процентов. В гипермаркетах — 35–50 процентов, в магазинах у дома — до 20 процентов. Но это там, за границей, где есть большой круг зрелых поставщиков, которые знают, как производить и упаковывать. Там уровень доверия между производителем и ритейлером высок, они понимают, что, один раз сэкономив на качестве, ты не получишь больше ни одного контракта. У нас же эту культуру совместной работы надо создавать практически с нуля. Почти половину контрактов пока приходится разрывать. Причем не всегда из-за поставщиков. Мы и сами порой не могли четко сформулировать, какая именно рецептура нам нужна. Фокусировались на цене, а это оказалось неправильным.

Мне понравилась фраза, год назад услышал ее на конференции ритейлеров в Москве: «Цена — это гигиенический фактор». В долгосрочной перспективе покупатель не станет переплачивать, потому что он всегда смотрит на цену и сравнивает

Фото: Виталий Волобуев

— Какие товарные группы вы сразу решили под своей маркой делать?

— Подсолнечное масло, водку. Неплохо по СТМ мы сработались с производителями молочной продукции.

— Сейчас в Москве очень активно развивается сегмент, о котором вы говорили, — фреш. Правда, там в это слово другой смысл вкладывается — то, что произведено утром где-то на ферме в Подмосковье, уже через два-три часа выставляется на столичных полках. Молоко, творог, сметана, к примеру. У потребителей в Красноярске уже сформировалась устойчивая потребность в таких свежайших продуктах или еще нет?

— Ну, у нас есть бренд «Молоко утренней дойки», он неплохо продается. Но вообще, то, о чем вы говорите, — это реально дорогие продукты. Это, так сказать, ультрафреш. И его солидная часть быстро превращается в отходы. Чем ниже покупательная способность, тем меньше покупают такие дорогие продукты. В Москве на них спрос уже сформировался, но я бы осторожно отнесся к отчетам о продажах, потому что по факту выполнять по ультрафрешу возложенные на себя обязательства не у всех получается. Да и оборот по ним невысокий, я изучал тему.

Им важнее цена

— А вы можете нарисовать портрет потребителя вашего супермаркета? Это люди, которые прежде всего экономят или же они готовы переплачивать за качество?

— Знаете, сегментация покупателей хороша в теории. Но в Красноярске, а уж тем более на территориях Красноярского края, эта сегментация совершенно разная. Напомню, наш край по площади — это несколько средних европейских стран. Какие-то города сегодня растут, поскольку туда люди с северов переезжают, например Канск. Там другое население и по возрасту, и по структуре потребления — но в целом оно ориентировано прежде всего на цену товара. Красноярск тоже растет, но здесь потребители разнятся по районам — в спальных и центральных ситуация разная. Поэтому в каждом магазине мы даем люфт в пределах 15 процентов на местный ассортимент, причем даже внутри города! К примеру, стоит возле магазина несколько офисных зданий — значит в нем будет больше оборот готовой еды собственного производства (люди в обеденный перерыв будут ее покупать). А, допустим, в магазин на окраине Ачинска приезжают и закупают продукты на неделю — и мы там другие цены и другие товары выставляем.

— Но если говорить усредненно, красноярский потребитель все-таки больше на цену ориентируется или на качество?

— Если в среднем, то на цену наши покупатели ориентируются все больше и больше. Мне понравилась фраза, год назад услышал ее на конференции ритейлеров в Москве: «Цена — это гигиенический фактор». В долгосрочной перспективе покупатель не станет переплачивать, потому что он всегда смотрит на цену и сравнивает.

— Но на обороте «Командора» этот фактор не отражается. Почему? Как вы подстраиваетесь под такое поведение потребителей?

— В среднем каждый покупатель в год покупает у нас всего 200–220 товаров. А в магазинах ассортимент — десятки тысяч товаров. Как с этим быть? Турбулентность сегодня в поведении покупателей крайне высока. Нет стандартной ситуации потребления сорокалетнего мужчины или пятнадцатилетней девушки. Они все настолько разные, что остается один выход — следить за их покупками и индивидуально им что-то предлагать. Мы сейчас для этого развиваем программу лояльности — карту «Копилка». По ней в магазинах порядка 98 тысяч транзакций в день проходит. База данных очень большая. Только в Красноярском крае более 400 тысяч активных участников «Копилки» — тех, кто пользуется картой хотя бы раз в месяц. В Хакасии — еще 47 тысяч. К августу запланирован запуск приложения к программе, которое позволит нам работать с каждым покупателем, формируя индивидуальные предложения.

— Возвращаясь к ассортименту. Есть товарные группы, от которых пришлось отказаться, потому что на них не было спроса?

— Да, мы сейчас сокращаем ассортимент. Поначалу развитие сети у нас шло, чего греха таить, за счет продажи полок производителям. Все очень бились за сантиметры. Сейчас мы большое внимание уделяем оборачиваемости товаров, динамике SKU. Аутсайдеров убираем. За прошлый год мы порядка семи процентов ассортимента сократили. В этом году, думаю, еще процентов на пять уменьшим количество SKU. Все-таки стараемся больше выкладывать товары, которые востребованы.

Фото: Виталий Волобуев

— Как вы оцениваете уровень конкуренции в крае?

— Красноярск — миллионник, все федеральные сети рано или поздно будут здесь — это факт. Я смотрю на Омск, на Новосибирск, на Москву, где эти сети уже работают. Все местные тоже развиваются — «Холидей Классик», «Сибирский гигант», «Мария Ра». Я всех их руководителей знаю, спрашивал: как вы там? Ну как, говорят, вот утро начинается — менеджеры идут через дорогу, смотрят цены друг у друга, возвращаются обратно и переписывают ценники. Без конкуренции не будешь шевелиться.

Дело в том, что при всех разговорах о статусе Красноярска здесь еще крайне велика доля неорганизованной торговли — рынков, ларьков, павильончиков. В этом и скрыт гигантский резерв — перераспределение потоков покупателей. И чем больше у нас будет крупных торговых сетей, задающих стандарты обслуживания, тем будет лучше для всех. А второй резерв — это конкуренция между местными игроками. «Рамстор» ведь сюда приходил — не надо никого бояться, там точно такие же люди работают и точно такие же товары продаются.

Без кооперации не обойтись

— Вам предложения о продаже «Командора» поступали?

— Нет. Мы одно время обсуждали с новосибирским «Холидеем» вариант объединения. У них был опыт: они объединились с кемеровской «Корой», потом с новосибирской же «Сибириадой». Понимаете, какая вещь: что делать в ближнесрочной перспективе — мне совершенно понятно. В Красноярском крае и Хакасии живут три миллиона человек. Они никогда не заплатят мне за повышение технологичности моей сети. А технологии стоят дорого. Выход — кооперироваться. На Западе так и происходит. Там велика роль не только транснациональных сетей, но и кооперативов. Мы тоже движемся в этом направлении. Отправили, например, в отдел персонала алтайской «Марии Ра» своих сотрудников на учебу. И с «Красным Яром», который наш прямой конкурент, мы обмениваемся опытом регулярно, поскольку понимаем, что без этого никуда. Те, кто остался сейчас на рынке, пережив несколько кризисов, — люди вменяемые. Я не вижу смысла идти в другие регионы. Там уже есть свои сети. Надо думать над тем, какую можно с ними синергию поймать.

— То есть в будущем возможно не объединение под крылом одного собственника, а кооперация под единым технологическим зонтиком? Вы об этом говорите?

— Да, потому что серьезные технологии можно эффективно внедрить и отстроить только тогда, когда есть большой рынок. Мы же не в Европе живем, где в радиусе пятисот километров — миллионы людей. У нас рынки локальные. Вот Сергей Галицкий (основатель и совладелец крупной розничной сети «Магнит». — «Эксперт» ), к примеру, изобрел успешную модель и ее органично развивает. Он не смотрит на карту России — у него своя карта. Нет смысла сюда идти, не решив вопрос с логистикой. Вот у него есть распределительный центр в Краснодаре — сколько вокруг него людей он может обслуживать? А, допустим, построишь ты РЦ в Красноярске, от которого до Новосибирска — почти девятьсот километров. Невыгодно и неинтересно. По этой же причине и нам не двинуться в другие регионы.

— Каков у вас баланс закрытых и открытых магазинов?

— Мы пока не закрыли ни одной точки. Только площади в двух магазинах сократили. На старте бизнеса было принято решение открывать лишь прибыльные магазины, заранее просчитывая рентабельность. К подбору места для будущего магазина мы относимся очень ответственно. Качество торговых площадей важно просчитать сразу.

— Какие у вас планы на этот год? Говорили про 25 процентов роста, а по магазинам — новые города освоите?

— В планах — войти в Лесосибирск, там уже нашли место. Вообще, запланировали к открытию 20 магазинов. Сейчас наша планка — 40 тысяч населения. Если в городе проживает 80 тысяч человек и больше, там можно открывать гипермаркет, два супермаркета и магазины у дома. Если меньше количество населения, то там достаточно будет супермаркета и нескольких магазинов у дома. От западной модели наш подход отличается — в Европе гипермаркет может стоять даже в 20-тысячном городе, потому что вокруг него, как правило, еще с десяток таких городков и люди по хорошим дорогам в него ездят. А у нас степь, вокруг снег и никого нет. В Красноярском крае и Хакасии нам осталось войти еще в четыре города. А дальше надо будет развиваться уже внутри. Я ориентируюсь на такой фактор: сколько житель каждого населенного пункта приносит мне денег в месяц. Если тысячу приносит, то хорошо.

— Основной рост сети сейчас — в крае и Хакасии, в Красноярске уже уперлись в потолок?

— Нам еще есть куда расти. Я четко понимаю, что с той моделью самообслуживания и с теми форматами, которые мы развиваем, «Командор» на своей территории может вырасти по обороту еще вдвое, до 40 миллиардов рублей. В этом году мы планируем 23 миллиарда рублей, в 2016-м — 32 миллиарда. А вот чтобы расти дальше, надо кооперироваться с соседями, нужно развивать региональный или российские торговые союзы.    

В подготовке материала участвовал Сергей Спицин

 

Оружие букиниста — знания и чутье Елена Николаева

— На что делаете ставку? — На профессионализм, имя, качественные описания и представление интересов клиентов на западных аукционах

figure

/figure

Основатель:

Екатерина Кухто, 37; образование: магистр экономики, экономический ф-т МГУ

Сфера деятельности:

антикварная торговля

Стартовые вложения:

30 тыс. долл.

Срок окупаемости:

не указан

section class="box-today"

Сюжеты

Новый бизнес:

Мясные деликатесы по-французски

Склей себя и того парня

/section section class="tags"

Теги

Новый бизнес

Коллекционирование

Литература

Долгосрочные прогнозы

/section

Большеформатная «Царская охота» хорошо сохранилась, потому что не влезала в печку-буржуйку, на растопку и обогрев пустить ее было довольно сложно. А из уничтожаемых тиражей прижизненного издания Пушкина полицейские рассовывали по карманам по паре штук «на память». На русскоязычном букинистическом рынке несколько лет стоит стон: «Ничего не осталось, продавать уже нечего». В отличие от Запада в России революции, войны и эвакуация не способствовали сохранности книг. Расти можно, но не вширь, а вверх — в цену.

figure class="banner-right"

figcaption class="cutline" Реклама /figcaption /figure

Точного определения антикварной книги нет. Некоторые профессионалы относят к ним издания дореволюционного периода, до 1917 года, — с флером буквы «ять». Кто-то копает глубже, считая верхней границей 1850 год. Другие, напротив, расширяют ее до 1945 года. Выше, как правило, не поднимаются, потому что в СССР книг печатали много, но, с точки зрения коллекционеров, если не брать в расчет редкие номерные библиофильские издания, — макулатуру. Вышедшие многотысячными тиражами, эти книги не имеют никакой ценности. Впрочем, если через несколько лет цифровой аналог книги окончательно вытеснит печатный, бумажная книга станет редкостью, и экземпляр, который вы вчера купили в магазине, может принести потомкам немалые деньги лет через пятьдесят.

Лучшая точка входа в этот бизнес была десять лет назад. С тех пор цены на отдельные издания выросли в десять раз. За пару лет, даже по приблизительным оценкам, в денежном выражении рынок вырос раза в два.

Букинистический рынок — младший брат рынка антиквариата, он имеет дело с наличностью и так же весьма закрыт. Но именно здесь нашли возможность утолить свою страсть к собирательству люди, которые в кризис 2008 года умерили траты на традиционный антиквариат. Когда в 2012 году была предпринята попытка оценить объемы книжных торгов аукционных домов, верхушка айсберга оказалась размером в 20 млн долларов, а в 2013-м цифра уже была на уровне 50 млн. Суммы «лобовые» и корректировке на лукавство книготорговцев не подвергались: известно, что антиквары завышают цены с целью создания себе рекламы как перед покупателями, так и перед теми, кто сдает ценности. Цифры привлекают на рынок новых игроков. Но лучше узнать про особенности букинистического дела от тех, кто стоял у его истоков в современной России. Основательница магазина Biblionne.ru вице-президент Гильдии антикваров России Екатерина Кухто рассказала, с какого конца заходить на этот рынок, чем вооружиться, сколько это будет стоить, а также о том, почему букинисты не читают книги «на продажу» и почему стоит сразу определиться с моральным кодексом.

С чего начать

В 2004 году интереса к подобному коллекционированию, как и конкурентов, практически не было, известий о баснословных суммах, выплаченных за «бабушкину» библиотеку, — тоже. Идеальное время на рынке у Екатерины Кухто совпало с вынужденным перерывом в карьере («В резюме в моем случае обычно пишут: отпуск по уходу за больным родственником»). Получившая образование на экономическом факультете МГУ 27-летняя девушка без дела себя не представляла и выбрала работу «на удаленке», но на себя — между двумя инвестиционными рынками, фондовым и книжным. Естественно, дома были собственные редкие книги, но не они стали начальным капиталом. Рассказ Екатерины больше похож на историю начинающего миллиардера: «Я пошла на аукцион и купила книги на 100 долларов. На следующий день я продала одну из них за 150 долларов. А в следующие два месяца удалось за смешные деньги купить остатки коллекции, которую продавали внуки собирателей. Они не говорили по-русски, не вполне понимали, что продают. Выставили экземпляры на аукционе, но описали их так, что распознать прижизненного Пушкина, например, было сложно».

Развивалась Екатерина в интернет-магазине. Тогда, кстати, для российского рынка онлайн-торговля в этой сфере была в новинку. Необычным был и тот факт, что предпринимательница, не имея большого ассортимента, наполняла свой ресурс полезной информацией о проходящих в мире аукционах, предлагала консультационные услуги. Поскольку Екатерина знала английский, французский, итальянский, испанский и чешский, к чему прибавилось знание отрасли, обращались к ней часто. Кроме того, она начала делать «вкусные», продающие описания книг, что тогда было новшеством. «Стандартно — это когда переписывается титульный лист: автор, название, город издания, тираж. Разобраться в этом может только знаток, который ищет конкретный том. Я же стала описывать книги — как книги. Если это не очень известный автор, то кто он. Если книга была запрещена, то почему и когда перестала быть запрещенной. Чем знаменит художник, нарисовавший обложку, или человек, владевший этим экземпляром. Есть, например, знаменитый блоковский автограф — “Маме”. И такой экземпляр стоит совсем других денег».

Во всем разбираться невозможно, и Кухто шла поэтапно. Сначала «русская эмиграция» — издания наших соотечественников, уехавших после 1917 года и публиковавшихся по всему миру — во Франции, Японии, Швеции, Северной Африке, Австралии, Турции, Латинской Америке, Китае. Тогда эти книги были совсем неходовыми, и Кухто, можно сказать, создала на них спрос. Далее — 20–30-е годы. «Если это были хорошие книги, то они в основном были запрещены. Потому что авторов репрессировали. Их труды изымались, сжигались. Из книг вырывали страницы — с портретами Троцкого, например», — говорит Кухто. Будучи человеком с экономическим образованием, а таких среди букинистов мало, она начала скупать лучшие издания по экономике и политике. Они отлично подходят для формирования личных тематических коллекций. «Огромное количество интересных книг по математике, они редкие», — объясняет Екатерина востребованность этой ниши. Себе она тоже многое оставляет. Устанавливает «запретительную» цену, за которую может купить только безумец. «То, что продаю, ни в коем случае не читаю: жалко будет расставаться, начинаешь относиться к этим книгам как к своей библиотеке», — объясняет Екатерина.

Как собрать коллекцию

Клиентов букинистов объединяет один главный факт — появившиеся финансовые возможности. Будь то интеллигенция, собирающая крупицы былого книжного богатства, или бизнесмены, лелеющие мечту о «серебряных ложках», есть и такие, кто вовсе не тяготеет к чтению, но хочет выставить редкую книгу «для гостей». Шаг номер один — понять, чего тебе хочется. «Книга не слиток золота. Цены на металл выросли сильнее, чем на издания. Я бы посоветовала походить по антикварным магазинам — московским, рижским, берлинским, разобраться. Может, вас привлекают переплеты или история конкретного экземпляра. Что вам интересно, близко? В любой сфере можно собрать библиотеку, которую вы при удачном стечении обстоятельств выгодно продадите под ключ», — советует Екатерина. А далее два пути: либо превращаться в азартного искателя самому, либо довериться специалисту.

Попасть впросак в букинистике легко — от ошибок не застрахован даже профессионал. «Ко мне попало первое русскоязычное издание “Доктора Живаго” Пастернака, которое было напечатано при таких обстоятельствах, что никогда не поступало в продажу. И неизвестно, сколько экземпляров осталось — то ли сто, то ли тысяча. Этому посвящено большое исследование. Вкратце история такова: права на издание “Доктора Живаго” принадлежали итальянскому издателю, и впервые эта книга была напечатана на итальянском. А Пастернак живет в Советском Союзе, и ему должны вручить Нобелевскую премию по литературе. Пастернак в это время вообще волнуется, что его посадят. Неплохо было бы, чтобы книга вышла на русском языке. И он начинает печатать текст в Гааге. Информация доходит до правообладателя. Он останавливает процесс, заставляет переделать титульный лист. И дальше — неизвестно, что случается с книгой. Кто-то пишет, что ее раздавали бесплатно советским гражданам в Брюсселе, на выставке советской культуры, — рассказывает Кухто. — Проблема в том, что дальше книга на русском официально издается в Италии. Этот тираж распространен, особой ценности он не представляет. Однако люди начинают путать первую книжку со второй. Различия небольшие — в формате, переплете, буковках. При этом цены здесь совершенно разные. Я, например, продаю за 12 тысяч евро». Таких историй в букинистическом мире сотни. «В этом бизнесе чутье либо есть, либо его нет. Если продажи не заладились сразу, то лучше не тратить свое время и деньги», — дает совет предприниматель.

Вопрос цены

Определяя цену, букинист действует как композитор, сочиняющий музыку, — подбирает мелодию «на слух». Фиксированных цен на этом рынке нет и быть не может — слишком нестандартизированный товар. В любом случае нужно понимать, что чем дороже салон, тем цены выше. В остальном решающую роль в охоте на ценности книгопечатания играет чутье, которое появляется исключительно на основе объема усвоенной информации и количества книг, прошедших через твои руки. Те, кто разбирается в сегменте, «экземпляр с большой буквы» отличают практически с первого взгляда. Это и есть профессионализм.

«Все по-разному набирают информацию. Но обязательно нужно знать историю книгопечатания: когда и где выходили первые книги, какие где были проблемы. В том числе с цензурой. Она ведь не только в царской и советской России была, но и на Западе. Очень много знаний “около”. Вот есть, например, хорошее собрание сочинений Льва Толстого с медальонами — люди уже заучили», — говорит Екатерина.

Конечно, букинист готов заниматься своим делом 24 часа в сутки, проводя мониторинг всего, что выходит из недр книжных шкафов, обнаруживается на чердаках, а иной раз и на помойках. «В каком-нибудь Хабаровске человек достает книжку какого-нибудь неизвестного автора, но с ятями и думает, что она стоит безумных денег. Приходит к букинисту, а тот говорит: “Десять рублей”. И человек отправляет ее на помойку. А вместе с ней, если даже такая старая книга ничего не стоит, относит туда, например, весь 1930 год. А там может быть Троцкий, который стоит около 10 тысяч условных единиц. Дореволюционная брошюрка без фамилии, которая на поверку окажется авторства Ленина или того же Троцкого, будет стоить даже больше», — приводит пример Кухто.

«Я смотрю на рынок, на своих покупателей. И понимаю, за сколько продать будет дешево, а за сколько — дорого. Цены могут отличаться на порядок у разных людей. Это ничего не значит. Книга может быть дорогой, но внутри экземпляра “утрата” — повреждены страницы, порваны или вырваны иллюстрации. А самый дешевый вариант может быть в случае, если человек не знает, что продает», — объясняет Екатерина формирование ценника. На этом, собственно, строится рынок, но здесь возникает следующий вопрос.

На морали деньги не поднимешь

«Если я вижу в списке предлагаемых к покупке книг что-то, что мне нравится, я предлагаю цену за все. Я беру все, даже то, что мне не нужно. Если люди соглашаются — значит, соглашаются, это их решение. Это такой моральный сговор с собой. Вообще-то, я не люблю покупать напрямую. Я стараюсь брать в процессе аукционных торгов. По цене, которую я выиграла в конкурентной борьбе», — делится опытом Екатерина. Все справедливо: не знаешь — платишь за это. Профессионалы же приходят и покупают как можно дешевле.

Калькулятор

В 2004 году Екатерина Кухто вложила в свой бизнес 100 долларов, а потом в течение первого года — 30 тыс. долларов. Основные деньги пошли на сами книги, а также на сайт, рекламу и организационные расходы. Прибыль была уже на второй день работы.

Интернет существенно снизил издержки. Екатерине не нужно тратиться на магазин. И над Biblionne.ru кроме нее на постоянной основе никто не работает. Есть несколько людей «на удаленке» — IT-специалист, бухгалтер, юрист, менеджер по продажам. Все основные траты — приобретение книг. Средний чек в этом бизнесе не показателен. «Это как средняя температура по больнице. Может быть три тысячи рублей, а может и нескольких десятков тысяч долларов», — объясняет Екатерина. Но и заработок тоже непостоянен. Можно за месяц продать лишь пару томов, а может прийти один клиент и заказать подборку из сотни дорогих книг.     

 

«Ключ к глобальному лидерству лежит на Востоке» Евгений Огородников

Вице-президент по экономике и финансам «Роснефти» Святослав Славинский — о том, как быстро интегрировать новые активы, сколько будет стоить нефть, добытая на шельфе, и чего ждать от азиатских рынков сбыта

section class="box-today"

Сюжеты

Нефть:

Спиной к санкциям

Волго-Дону грозит нефтяной затык

/section section class="tags"

Теги

Нефть

Нефтяная отрасль

Роснефть

Эффективное управление

/section

Долгосрочные крупные контракты, в основном ориентированные на Азиатский регион, и большое число приобретений — политика «Роснефти» в последние два года не просто активна, некоторым игрокам она кажется чрезмерно агрессивной. Объемы продаж «на китайском направлении» стали расти с 2011 года, когда по первому своему восточному контракту «Роснефть» начала продавать Китайской национальной нефтегазовой корпорации (СNPC) по 15 млн тонн нефти в год. Общий объем поставок до 2030 года составит 300 млн тонн. В 2013 году на Петербургском экономическом форуме был заключен второй контракт, предусматривающий поставку 325 млн тонн нефти в течение 25 лет. И это не предел: в конце марта состоялось азиатское турне главы «Роснефти» Игоря Сечина , в ходе которого он посетил Японию, Южную Корею, Вьетнам и Индию. Именно это турне показало, насколько актуально продвижение российских компаний на азиатские рынки. Азиатско-Тихоокеанский регион всегда был зоной больших возможностей, но сейчас, на фоне «крымского кризиса», расширение сотрудничества со странами АТР — это прелюдия к изменению мировой экономической конфигурации, в которой российским компаниям предстоит сыграть основную роль. В 2013 году «Роснефть» закрыла сделку по поглощению ТНК-ВР, и казалось бы, можно было взять паузу, чтобы «переварить» немалое приобретение, но компания продолжает целенаправленно искать подходящие активы: за последние несколько месяцев она успела договориться о покупке дополнительной доли в бразильском нефтегазовом проекте «Солимойнс», став оператором проекта, обменяться активами с «НоваТЭКом», получив «Сибнефтегаз», купить Бишкекскую нефтяную компанию, подписать соглашения о создании СП с General Electric, ExxonMobil, Statoil и заключить массу других сделок во всех сферах своего обширного бизнеса — от геологоразведки до нефтехимии.

О расширении экспорта на восточном направлении, об эффективности, инвестициях, а также о работе на старых и новых месторождениях «Эксперту» рассказал вице-президент по экономике и финансам «Роснефти» Святослав Славинский .

Шаг в Азию

— «Роснефть» активно переориентируется с западных рынков на восточные. С чем это связано?

— Для нас важны все рынки, которые обеспечивают максимальный доход от реализации продукции в интересах акционеров. «Роснефть» — один из крупнейших поставщиков сырой нефти в Европу. В прошлом году объем поставок составил около 63,6 миллиона тонн, это примерно 13 процентов европейского импорта сырой нефти. Мы заключили несколько интересных прямых контрактов с конечными потребителями Польши и Чехии, не говоря уже о том, что компании принадлежит доля в крупных нефтеперерабатывающих предприятиях Германии.

figure class="banner-right"

figcaption class="cutline" Реклама /figcaption /figure

Но до 2020 года две трети увеличения потребления нефти и нефтепродуктов будет сосредоточено именно в странах Азиатско-Тихоокеанского региона. И перспективные новые месторождения «Роснефти» расположены в Восточной Сибири, что дает географические преимущества для развития экспорта в восточном направлении. К тому же российская нефть сорта ВСТО продается на рынках АТР с большей доходностью, чем на западных. В силу этих факторов мы активно развиваем отношения с партнерами в регионе. Из 104 миллионов тонн в год, экспортируемых «Роснефтью», поставки в страны АТР составляют 24 миллиона тонн. Мы думаем, что этот объем будет расти, прежде всего за счет Китая.

— Как будет удовлетворяться этот спрос, за счет каких мощностей?

— Мы были одними из инициаторов строительства ВСТО, мы активно развиваем нефтеперерабатывающие мощности на Дальнем Востоке. Очень активно развиваем добычу нефти в Восточной Сибири. В первую очередь это Ванкорское месторождение, оно дает около 22 миллионов тонн в год. Но Ванкор — далеко не единственное месторождение. Вокруг него есть целый кластер. Суммарно восточносибирский набор месторождений может производить около 55 миллионов тонн в год, а это четверть того, что сейчас производит «Роснефть». Это гигантский потенциал роста.

— Но сможет ли Китай потребить столько? Все время слышны опасения, что он вот-вот столкнется с замедлением экономики.

— Мы, как компания, активно работающая с Китаем, видим, что фундаментально китайская экономика остается достаточно крепкой. Недавно правительство страны подтвердило свой прогноз роста ВВП на уровне 7,5 процента. Можно рассмотреть структуру потребления нефти в Китае и более детально. Например, в стране наблюдается существенный рост потребления по некоторым нефтепродуктам — со скоростью более четырех процентов в год. Это подтверждается не только нашими оценками: например, цифры одного из наших западных партнеров говорят, что неудовлетворенный спрос на нефтехимию в странах АТР к 2020 году составит порядка 230 миллионов метрических тонн, из них доля Китая составит примерно 60 процентов. Причем это спрос не просто на нефть, это спрос на продукцию конечного передела.

— Получается, что потенциально для «Роснефти» европейские рынки и рынки АТР могут сравняться по размерам?

— «Роснефть», наверное, проводит наиболее диверсифицированную политику с точки зрения реализации нефти и нефтепродуктов. Но дальнейший рост в восточном направлении ограничен возможностями существующей инфраструктуры. Контракты, которые заключила компания, обеспечены соответствующими трубопроводными мощностями. Но подчеркну, в исторической перспективе — ключ к глобальному лидерству лежит на Востоке.

Хорошие покупки

— В прошлом году вы закрыли сделку по покупке российской ТНК-ВР. Можно подвести первые итоги?

— Когда мы подходили к сделке, мы уже очень хорошо представляли себе, что это за актив. И после закрытия сделки многие коллеги и эксперты нам говорили, как успешно все было сделано.

Сейчас уже забылось, но стоит напомнить: в ТНК-ВР был корпоративный конфликт, огромная проблема для инвестиционного климата Российской Федерации. Очень недоволен был западный акционер, очень недовольны были российские акционеры. «Роснефть» решила эту проблему рыночным методом. От покупки ТНК-ВР общая сумма синергии составит 12 миллиардов долларов, если привести все будущие денежные потоки к сегодняшним ценам, и 32 миллиарда долларов, если просто суммировать эти потоки!

Объединенная компания стала сильнее по всем показателям, как производственным, так и финансовым. У «Роснефти» выросла доходность по EBITDA, так как в прошлом году синергия дала нам около 23 миллиардов рублей к EBITDA. Не стоит забывать, что прошло не так много времени для реализации этой синергии. Обычно на первом году после поглощения все, что успевает сделать объединенная компания, — это выгнать «лишних» людей.

Мы пошли по другому пути: существенным образом оптимизировали программу по капвложениям. Из 23 миллиардов мы сократили 9 миллиардов рублей за счет инфраструктуры, которую не придется строить. С другой стороны, мы увеличили капвложения в другие проекты, как результат — на год раньше будут введены в разработку такие месторождения, как Сузунское и Лодочное недалеко от Ванкора. Соответственно мы сможем раньше получать нефть и денежные потоки от этих месторождений.

— Даже без учета сделки с ТНК-ВР «Роснефть» — один из активнейших игроков на рынке M&A. Совсем недавно прошел размен активами с «НоваТЭКом» и «Сибуром», были приобретены топливно-заправочные комплексы, доля в Pirelli, еще некоторые активы. Не видите ли вы риска того, что «Роснефть» станет настолько большой, что это скажется на ее эффективности?

— Если посмотреть на нашу историю за 2013 год и на одном листе бумаги слева написать все, что писали уважаемые издания относительно планов и идей «Роснефти», а справа то, что мы на самом деле осуществили, — это окажутся две разные и категорически никак не совпадающие картины.

Мы реализовали несколько сделок, которые создали многомиллиардную синергию для компании, увеличили EBITDA, коммерческую эффективность поставок, расширили географию стратегического присутствия — например, там, где мы можем продавать топливо для самолетов. Это не очень дорогие приобретения, но это важно с точки зрения повышения рентабельности.

Что касается сделок с «Сибуром» и «НоваТЭКом»: «Сибур» выкупил у нас долю в СП. С «НоваТЭКом» мы реализовали долю в «СеверЭнергии» в обмен на актив, который уже сейчас добывает газ, — «Сибнефтегаз». Помимо этого мы приобрели крайне интересный актив — Таас-Юрях. На его базе мы будем развивать кластер месторождений.

Все это делается для того, чтобы стать наиболее эффективной нефтегазовой компанией не только в России, но и в мире. Для этого мы активно сокращаем капитальные и операционные издержки. Надеюсь, наши усилия будут отражены в капитализации компании. Вопрос эффективности для нас первоочередной, и мы его решаем успешно.

— Глава «ЛУКойла» Вагит Алекперов в последние годы скупает акции своей компании. На рынке ходят слухи, что так он пытается перехватить контроль и не дать «Роснефти» поглотить «ЛУКойл». Развейте слухи. Вагит Алекперов может спать спокойно?

— Динамизм развития «Роснефти» уже давно сделал нашу компанию предметом разного рода слухов. Думаю, что это один из таких случаев.

Самый эффективный баррель

— Вы успешно занимаетесь поглощениями и интеграцией активов, а как обстоит дело с операционной эффективностью? Какова у вас стоимость добычи нефти?

— «Роснефть» — самая эффективная компания в мире по извлечению нефти. На баррель мы тратим в среднем 4,8–4,9 доллара. До приобретения ТНК-ВР этот показатель и вовсе был в районе 2,6–2,8. Но даже 4,9 доллара на текущий момент — это мировой рекорд. Мы надеемся, что еще больше будем удаляться от конкурентов. Для этого у нас есть возможности: качество запасов, технологии и умение управлять ресурсами — все это позволит еще больше снизить показатель себестоимости добычи, и мы такую цель себе ставим.

— Неужели хотите дешевле, чем в Персидском заливе?

— Мы самые эффективные среди публичных компаний. Компании, работающие в Персидском заливе, свои данные не раскрывают.

— Тем не менее основные месторождения компании — Юганск и Самотлор — прошли пик добычи. Эффективность их эксплуатации будет падать?

— Действительно, мы вынуждены тратить здесь больше на поддержание уровня добычи, но нефть этих месторождений все равно очень конкурентная. «РН-Юганскнефтегаз» и «Самотлорнефтегаз» разрабатывают крупнейшие месторождения в Российской Федерации, а инфраструктура там полностью выстроена, поэтому они позволяют генерировать большой денежный поток. С точки зрения бизнеса добыча там эффективна.

Помимо Самотлора и Юганска в Западной Сибири большой объем трудноизвлекаемых запасов нефти, которые находятся под уже отстроенной инфраструктурой, но добыча этой нефти с учетом налогообложения была нерентабельна. В итоге совместно с коллегами и правительством мы завершили работу над законом, по которому российские нефтяники получили существенные налоговые льготы на разработку трудноизвлекаемых запасов нефти. Для «Роснефти» этот закон сделает рентабельным добычу еще от 10 до 13 миллионов тонн нефти на выработанных месторождениях Западной Сибири ежегодно. В этом проекте мы будем работать совместно с ExxonMobil, и, кроме партнерства с ними, мы изучаем перспективы добычи «трудной нефти» совместно со Statoil и другими компаниями.

— Какие есть технические возможности поддерживать падающую добычу на том же Самотлоре?

— Самотлор — гигантское месторождение, самое крупное в Советском Союзе и на территории России. И чем оно еще хорошо: это месторождение очень компактное, в отличие, например, от того же Юганска, который имеет размах 600 километров.

У «Роснефти» есть большой позитивный опыт работы со зрелыми месторождениями. В «РН-Юганскнефтегазе» и Удмуртии «Роснефть» имеет огромный опыт бурения горизонтальных скважин. Например, когда в 2006 году мы приобрели «Удмуртнефть», годовая добыча составляла около 5,9 миллиона тонн. Сейчас около 6,5 миллиона тонн. Для роста добычи тут были использованы такие подходы, как разработка остаточных запасов и расширение ресурсной базы за счет участия в аукционах.

Аналогичным образом мы действовали и на Самотлоре. Если раньше практиковался поиск ресурсов и источников стабилизации в краевых зонах, то наши геологи за счет использования секторных моделей смогли найти в центральной части месторождений серьезные эффективные объемы невыработанных запасов. Дебет некоторых новых скважин превысил 100 тонн в сутки. Это внесло значительный вклад в стабилизацию добычи. Работа в этом направлении продолжается. Мы приняли достаточно серьезную программу бурения, определили мощности и сейчас законтрактовали дополнительные буровые.

Нефтехимия на Дальнем Востоке очень важна с точки зрения демонстрации самим себе, что мы можем делать большие сложные проекты, создавать квалифицированные рабочие места

Фото: Олег Слепян

Что делать со льдом

— Новый тренд — шельф. Но похоже, программа его освоения рассчитана на десятилетия.

— На сроки освоения месторождения очень сильно влияют его размеры. Ресурсная база «Роснефти» на континентальном шельфе Российской Федерации — свыше 43 миллиардов тонн нефтяного эквивалента в Арктике, на Дальнем Востоке, в Черном, Азовском и Каспийском морях на юге России. Гигантские запасы. Чем больше месторождение, тем больше срок подготовки. Например, если вспомнить, сколько времени заняла подготовка Ванкора, то окажется, что с момента подписания соглашения до начала освоения прошло пять лет. Ресурсы на Севере очень большие, и пик добычи на месторождениях, которые будут открыты, может быть достигнут лишь в 2030-х годах.

— Насколько это сложные проекты?

— Шельф Российской Федерации оказался во многом более благоприятным, чем в других странах, у которых тоже есть шельфовые месторождения. Глубина моря у нас от 10 до 90 метров в отличие от трехкилометровой глубины, например, в Бразилии. При этом там нужно бурить 8–12-километровые скважины.

В то же время у нас стоит вопрос льдов: как с ними работать? Например, в тех районах, где лед приходит и уходит, технологии опробованы. Но есть места, где лед постоянный, это требует новых решений, и они будут непростыми.

Мы продолжаем разработку технологий для добычи на арктическом шельфе, поскольку это беспрецедентная программа. Но научно-технический и финансовый потенциал, который есть и у нас, и наших партнеров, позволит начать добычу на шельфе, и после освоения шельфа мы станем мировым лидером в этой области. Для шельфовых проектов «Роснефть» создала Арктический научный центр. Мы создаем и активно развиваем судостроительный кластер на Дальнем Востоке. Для шельфа нам потребуется больше 500 судов. Не все сразу, но потребуются. Такой заказ подразумевает адекватные по значимости решения.

— Эксперты отмечают, что в России нет компетенций в строительстве платформ.

— Я думаю, что компетенций в строительстве платформ, которые потребуются на Арктическом шельфе, нет ни у кого. Для этого нужны уникальные платформы. Но наши инженеры и специалисты по шельфу уверены, что это решаемая задача. В мире несколько центров строительства платформ: Корея, Япония, Северная Европа, мы активно на это обращаем внимание. Но мы ставим высокий уровень локализации производства в России в качестве основной задачи.

— То есть пока платформы будут заказываться за границей?

— На текущем этапе геологоразведки достаточно арендованной платформы, особенно с учетом того, что период судоходства в Арктике — порядка трех-пяти месяцев, и именно в этот период можно осуществлять бурение.

— В итоге, учитывая все сложности, сколько может стоить баррель шельфовой нефти?

— Исходя из наших расчетов на основе моделей нескольких месторождений, добыча на шельфе — прибыльное занятие. Уровень доходности достаточный, чтобы нам его развивать. С учетом налоговых льгот, естественно. Цифры пока рано оглашать, поскольку нам предстоит открыть месторождение, определить необходимую инфраструктуру.

— Шельф богат не только нефтью, но и газом. Вы планируете экспорт шельфового газа?

— Мы работаем над созданием возможностей по экспорту газа в виде СПГ на Дальнем Востоке.

— Но «Роснефть» все активнее на газовом рынке, куда будете девать огромные объемы добытого газа?

— Наши газовые проекты нацелены в основном на внутренний рынок. Пока что здесь всем хватает места, и этот рынок остается относительно премиальным. Да, цены на газ не растут так, как некоторым бы хотелось, но, несмотря на это, наши газовые проекты коммерчески интересны. Мы законтрактовали уже достаточно большие объемы, около 85 миллиардов кубометров, исходя из стратегической задачи — увеличить годовую добычу до 100 миллиардов кубометров к 2020 году.

Последний передел

— В рамках проекта Восточной нефтехимической компании планируется построить нефтехимическое производство объемом переработки 30 миллионов тонн. Чем вызван интерес «Роснефти» к развитию нефтехимии на Дальнем Востоке? Нефтехимический завод — дорогое удовольствие.

— Это стратегический проект для страны. Нефтехимия на Дальнем Востоке очень важна с точки зрения демонстрации самим себе, что мы можем делать большие сложные проекты, создавать квалифицированные рабочие места. При этом у проекта очень высокая коммерческая эффективность. Мы планируем строить завод совместно с партнерами. На базе проектного финансирования будем работать с целым рядом компаний-инвесторов, а также с банками. Далеко не все инвестиции лягут на баланс «Роснефти». Но мы являемся инициатором проекта, его организатором и планируем получить очень высокую отдачу.

— Но нефтехимия — это же не профиль «Роснефти». Одно дело добывать нефть, другое дело работать с массовым ассортиментом.

— Почему вы считаете, что нефтехимические предприятия для нас непрофильные? В этом и есть смысл вертикальной интеграции нефтегазового бизнеса, которая позволяет компенсировать неизбежные ценовые колебания в отдельных звеньях производственной цепочки за счет продукции высокого передела. Мы также учитываем мировые промышленные тренды — например, в автомобилестроении идет массовая замена металла полимерами. Крылья, задние двери, капоты — они теперь все из полимеров. И кстати, Азиатско-Тихоокеанский регион, один из крупнейших центров автомобилестроения, демонстрирует высокий спрос на эту продукцию. Российский Дальний Восток — стратегически выгодный регион с точки зрения размещения подобного предприятия, и создание полимерного производства на базе ВНХК — очень своевременный проект.

— Как обстоят дела с уже построенными НПЗ?

— Запущена программа модернизации НПЗ. Уже законтрактован достаточно большой объем оборудования. К настоящему времени на модернизацию всех наших НПЗ мы потратили немногим более 9 миллиардов долларов. Мы запланировали продавать до 2015 года 28 миллионов тонн готовой продукции стандарта «Евро-5». На текущий момент мы уже находимся на уровне 14,5 миллиона тонн. Так что мы продвинулись достаточно далеко.

Сейчас активно работаем над модернизацией НПЗ.

— То есть состояние нефтепереработки вас устраивает?

— Доходность нашей переработки — 6 долларов на баррель, или 30 долларов на тонну, это в разы выше, чем в Европе. С точки зрения объема мы перерабатываем порядка 80 миллионов тонн, умножьте эти цифры. Конечно, нефтепереработка очень эффективное занятие.

— Если это так прибыльно, почему мы все еще экспортируем сырую нефть, а не строим НПЗ?

— В России созданы существенные мощности по нефтепереработке. В состав «Роснефти», например, входит 11 нефтеперерабатывающих предприятий в ключевых регионах страны, объем переработанного сырья в прошлом году составил около 85 миллионов тонн. В первую очередь необходимо эффективно модернизировать уже существующие мощности. К 2017 году в России заметно изменится структура как производства, так и экспорта нефтепродуктов, существенно увеличится доля дизельного топлива и упадет доля мазута.

Если мы увидим серьезный спрос на продукцию, который не смогут обеспечить существующие мощности, и это будет эффективно, то мы рассмотрим варианты строительства НПЗ.

Кроме того, у нас грандиозный проект строительства Восточной нефтехимической компании в районе Находки — именно с целью ухода от экспорта сырья в пользу производства в России продукции с высокой добавленной стоимостью.

Рубль в плюс

— Шельф потребует новых льгот?

— Наш крупнейший акционер — государство, но неправильно думать, что оно оптимизирует налоговый режим лишь для нашей компании. Налоговый режим Российской Федерации становится все более привлекательным для инвестиций как российских, так и международных. При этом наши приоритеты не сводятся к одному финансовому показателю. «Роснефть» — это не только добыча, не только налоги, это не только низкая себестоимость, это еще и в целом создание стоимости и, как следствие, рост капитализации. В то же время налоги есть следствие роста прибыльности, а та — следствие роста объема операций, поэтому государство и менеджмент «Роснефти», как и другие акционеры, заинтересованы в том, чтобы мы были эффективной компанией. Много дивидендов — много налогов.

— Сколько вы планируете направить на дивиденды?

— В этом году мы предложим нашим акционерам одобрить выплаты более 12 рублей на акцию. При цене акций 230 рублей это одна из лучших в мире дивидендных доходностей у крупных нефтегазовых компаний, более пяти процентов.

— У «Роснефти» очень большой долг, порядка 1,7–1,8 триллиона рублей. Не лучше было бы направить средства на погашение долгов?

— В декабре 2013-го — марте 2014 года мы сократили размер нашего долга на 10,6 миллиарда долларов, причем часть погашения взятых кредитов осуществили досрочно. По отношению к EBITDA долг сократился с 2,1 до 1,9. Наш консервативный подход диктует нам сокращать долг, и мы продолжим это делать. В течение пяти лет мы хотим сократить соотношение долг/EBITDA до 1,3 как за счет сокращения размера долга, так и за счет роста эффективности.

Поэтому дополнительные средства, которые мы получаем,  например, в результате недавно подписанного соглашения с «Сибуром» о продаже доли компании в «Юграгазпереработке», мы направим на выплату долга.

— В основном у вас валютный долг?

— Да, в основном долговые обязательства компании номинированы в долларах США. На протяжении последних трех лет средневзвешенная стоимость долга планомерно снижалась и сейчас составляет 3,1 процента. Мы продаем свою продукцию за доллары и, значит, защищены от волатильности курсов. Конечно, на финансовые показатели компании влияют курсовые разницы российского рубля и доллара. Финансовая отчетность компании публикуется в рублях, поэтому вследствие ослабления курса рубля мы отмечаем бухгалтерские убытки, чистая прибыль компании, выраженная в рублях, сокращается. При этом убыток от курсовых разниц полностью компенсируется увеличением денежного потока от операционной деятельности и ростом EBITDA.            

 

Спиной к санкциям Собко Александр

Россия разворачивается на восток, но не зацикливается на Китае.

section class="box-today"

Сюжеты

Нефть:

«Ключ к глобальному лидерству лежит на Востоке»

Волго-Дону грозит нефтяной затык

/section section class="tags"

Теги

Нефть

Нефтяная отрасль

Экспансия российского капитала

Долгосрочные прогнозы

/section

То, что России нужно «разворачиваться» на восток, было понятно давно. Ведь центр экономической активности, а вместе с ним и дополнительный спрос на энергоресурсы смещаются из стран обобщенного «запада» в Азиатско-Тихоокеанский регион. Конечно, многое в этом направлении и делалось, и делается. В частности, строительство нефтепровода ВСТО (Восточная Сибирь — Тихий океан) уже сейчас позволяет продавать заметную долю экспортируемой нефти на азиатские рынки. Одновременно смогут развиваться и собственные производства на Дальнем Востоке. Так, отвод от ВСТО обеспечит сырьем будущий нефтехимический комплекс в Приморском крае, который планирует построить «Роснефть». А запуск новых проектов по добыче нефти и газа в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке станет хорошей базой для всестороннего развития региона.

figure class="banner-right"

figcaption class="cutline" Реклама /figcaption /figure

И если в случае газового экспорта его азиатская составляющая станет лишь дополнением к европейским поставкам, которые не пострадают, то наращивание восточного вектора при поставках нефти приведет к снятию части объемов с европейского рынка. И это уже заставляет нервничать покупателей из стран ЕС.

Последние события лишь подтвердили актуальность и своевременность «восточного разворота». То ли по удачному совпадению, то ли так и было задумано, но как раз в канун суровых угроз, но «скромных» санкций со стороны западных стран глава «Роснефти» Игорь Сечин провел масштабное турне по азиатским государствам, заехав в Японию, Индию, Вьетнам и Монголию, а также в Южную Корею.

Традиционно и справедливо считается, что основной партнер России на Востоке — Китай. В полной мере понимает свою особую роль и сам Пекин, поэтому КНР часто бывает сложным переговорщиком. К примеру, уже достаточно давно России не удается договориться с Китаем о цене поставок трубопроводного газа. Одновременно Пекин демонстрирует возможность альтернативных закупок, уже сейчас приобретая газ в центральноазиатских республиках. Поэтому, в полной мере осознавая важность КНР как основного партнера в регионе, Россия тем не менее готовит многовекторную схему сотрудничества в Азии.

Видимо, созданию подобной матрицы и была посвящена поездка Игоря Сечина. Важную роль сыграл визит в Японию. Выступая на VI Российско-японском инвестиционном форуме, глава «Роснефти» сделал партнерам «интегральное предложение», пригласив их обсудить возможность совместных инвестиций по всей технологической цепочке — от добычи до транспортировки и переработки энергоносителей, упомянув и колоссальные запасы континентального шельфа нашей страны.

Таким образом, речь идет не о простой покупке углеводородного сырья, а о создании совместных предприятий, в том числе по добыче топлива. Подобный подход стал особенно актуален сейчас, когда в разработку вовлекаются все более сложные запасы. Это позволяет объединить финансовый и технологический потенциал сторон. Кроме того, для импортера топлива появляются дополнительные возможности снизить ценовые риски — ведь часть затрат на покупку нефти или газа вернется ему в качестве прибыли в совместном предприятии. Стоит напомнить, что японская компания SODECO уже сотрудничает с «Роснефтью» в рамках добычи нефти по проекту «Сахалин-1», где у SODECO 30%. Еще 30% принадлежат ExxonMobil, по 20% у индийской ONGC и самой «Роснефти». В данном случае добыча ведется на условиях соглашения о разделе продукции.

Кроме того, Япония закупает большую часть сжиженного природного газа (СПГ) с пока что единственного российского завода по производству СПГ (входит в группу «Газпром»). У «Роснефти» же в планах строительство своего завода «Дальневосточный СПГ», мощность которого на первом этапе составит около 5 млн тонн в год, как раз на базе газовых запасов «Сахалина-1». Небольшое транспортное плечо делает российские поставки нефти и СПГ в Японию весьма привлекательными для обеих сторон. Предварительные договоренности о поставках СПГ с будущего завода «Роснефти» были заключены еще год назад на Петербургском экономическом форуме с компаниями SODECO и Marubeni. Не исключено, что эти компании станут акционерами проекта. Игорь Сечин встретился и с руководством других японских корпораций, в том числе Tokyo Gas, Mitsui, Japex, JX Nippon.

Российско-японское сотрудничество не только позволит уравновесить китайский вектор, но и станет источником мощного промышленного потенциала, и это очень актуально для нас, учитывая, что западные партнеры по разработке сложных нефтегазовых запасов могут снизить свою активность на российском рынке под давлением правительств своих стран. Кстати, важную роль Японии здесь в полной мере осознают Соединенные Штаты, которые стараются полностью «замкнуть» страну на себя. (Согласно предварительно заключенным контрактам, значительная часть будущих поставок американского СПГ направлена именно на японский рынок. Правда, состоится ли вообще масштабный экспорт газа из США — большой вопрос.)

Не менее, а возможно, и более актуально сотрудничество России с Республикой Корея. Она уже закупает российскую нефть и российский СПГ, но заинтересована в новых поставках газа (в том числе трубопроводных) и в увеличении импорта нефти. Для России особенно важен высокий технологический уровень Южной Кореи в судостроении, ведь сейчас на базе дальневосточного завода «Звезда» создается судостроительный комплекс, на котором будут производиться суда и платформы для добычи и транспортировки нефти и газа. Акционерами новой «Звезды» станут в том числе «Роснефть» и Газпромбанк, а одним из ключевых иностранных партнеров — южнокорейская компания Daewoo Shipbuilding & Marine Engineering, которая и будет строить первые газовозы для новых российских СПГ-производств. В Корее глава «Роснефти» провел переговоры с руководством Hyundai Heavy Industries, одним из мировых лидеров тяжелого машиностроения. Эта компания уже готовит для поставки «Роснефти» три реакторных комплекса гидроочистки, возможно и дальнейшее расширение сотрудничества.

Завершилось турне визитом в Индию, которая является второй после Китая динамично развивающейся экономикой региона. Здесь глава «Роснефти» провел встречи с руководством компаний Indian Oil, ONGC, Reliance Industries, а также с заместителем министра нефти и газа Саурабхом Чандрой. Обсуждались возможности дополнительных поставок нефти и СПГ с будущего завода компании, а также его участие в шельфовых российских проектах.

Китай, Вьетнам, Индия, Монголия, Япония и Южная Корея — внушительная география сотрудничества «Роснефти» с ключевыми странами региона, сотрудничества, которое, как представляется, только начинает развиваться.

 

От революции сланцевой к революции на Украине Карпова Наталия

Обострение ситуации вокруг Украины, в частности угроза введения санкций против российского энергетического сектора, свидетельствует об обострении борьбы на мировом рынке энергоносителей

section class="box-today"

Сюжеты

Энергетика:

Продлить жизнь реактора

Где у нас биогаз

/section section class="tags"

Теги

Энергетика

Долгосрочные прогнозы

Эффективное производство

/section

Быстрый и малоприятный разворот событий вокруг России, заметное охлаждение наших еще вчера надежных зарубежных партнеров, готовых применить санкции в области финансов, энергетики и в военном секторе, многим кажется неожиданным. Формально события связаны с кризисом на Украине. Однако взглянем на ситуацию шире — в мирохозяйственном контексте.

Состояние мировой экономики нельзя назвать стабильным. Основные игроки продолжают испытывать серьезные трудности. Обратим внимание только на тех, кто оказался наиболее ангажирован в вопросе обещанных санкций против России. Европейские соседи, с которыми нас связывают жизненно важные нити сотрудничества и взаимодополняющего развития, с трудом стабилизируют экономическую ситуацию, ищут новые модели роста в условиях нарастания многих проблем. Тут и потеря конкурентоспособности и лидерских позиций на многих рынках в пользу более динамичных (в первую очередь азиатских) стран, и старение населения с сопровождающим его ростом социальных расходов, и усиление центробежных настроений внутри Евросоюза. Вопрос энергообеспечения тоже серьезно беспокоит европейцев. Переход на новые возобновляемые источники энергии пока идет медленно, он очень затратен. Читая европейские издания, видишь, как, вооружившись цифрами и фактами, тревогу бьют ученые, эксперты, бизнесмены. Не обходят они стороной и аспект энергетической зависимости от России, который трактуется в широком диапазоне — от фактора долгосрочной европейской стабильности (куда Россия без Европы?) и угрозы (доколе нам зависеть от российского газа?). Хотя на Россию приходится лишь порядка трети импортируемого странами ЕС газа, обеспокоенность есть всегда, а в периоды экономического спада и прочих осложнений она растет.

figure class="banner-right"

figcaption class="cutline" Реклама /figcaption /figure

Ситуацию в США тоже не назовешь благополучно-безмятежной. Бюджетный дефицит уже давно стал серьезной хронической болезнью, которая периодически получает вливания традиционных и новых поддерживающих средств, но далека от излечения. Вопросы финансирования — выполнение обязательств по выплате процентов иностранным кредиторам, реализация многих государственных программ, прежде всего в сфере здравоохранения и образования, а также военные расходы и содержание государственного аппарата — уже больше года остаются в центре внимания администрации США. Еще осенью 2013-го было ясно, что борьба демократов и республиканцев вокруг инструментов выхода из бюджетного кризиса резко обострилась. И уже тогда можно было ожидать новой волны мировой турбулентности — переноса внутреннего напряжения крупнейшей экономики мира во внешнюю среду (такое нередко случается в практике американской экономической политики). И одним из важнейших факторов нестабильности должно стать обострение борьбы за лидерство на рынках энергоносителей. Заметим, что глобальные сдвиги в мировом хозяйстве ведут лишь к смене ресурсных приоритетов, но не снижают их значения в целом.

Стратегия США

Соединенные Штаты провели большую работу для укрепления своих лидерских позиций в качестве крупнейшего в мире производителя природного и сланцевого газа. За счет роста внутреннего производства они уже к 2017 году планируют превратиться из крупного импортера газа в его экспортера (согласно другим, международным, оценкам это произойдет ближе к 2020 году). Прежде всего речь идет о все более востребованном на мировом рынке сжиженном природном газе (СПГ). Для этого в США началось переоборудование многочисленных заводов-терминалов по регазификации, построенных для импорта, в газосжижающие мощности. К 2016 году, по американским данным, технические предпосылки будут созданы. Такая трансформация обусловлена ростом производства сланцевого газа, объем добычи которого за последние пять-шесть лет резко возрос, а его доля превысила 35% общего производства газа США (с 5% в 2007 году). По некоторым, весьма оптимистическим прогнозам, к 2025 году он может составить больше половины.

Ситуация в сланцевом секторе США нередко именуется революцией. Однако с учетом весьма солидной истории вопроса (более сорока лет прикладных разработок и почти сто лет теоретических исследований) прогресс в этой области, обеспеченный переходом накопленных за долгие годы количественных изменений в качественные, вполне закономерен. Причины же их взрывного характера, по-видимому, кроются в особенностях работы механизмов американской экономики, которая последние полвека демонстрирует движение и рост за счет мощных рывков отдельных отраслей-локомотивов, имеющих условия для масштабных финансовых вливаний и привлечения государственной поддержки.

Доступ к растущим и ищущим прибыльных целей глобальным финансовым ресурсам и предпринимательским талантам, а также увеличение заинтересованности государства в новых источниках и полюсах роста экономики заметно ускоряют образование и расширение каждой новой отрасли-локомотива. Выбор инвестиционного направления и успех предприятия предопределяют емкий национальный рынок, а также глобальный спрос, который нередко стимулируется искусственным занижением цен на новые «локомотивные» товары. Этим же способом выдавливаются конкуренты. Иногда, правда, локомотив оказывается весьма прибыльным «пузырем», но временный динамизм экономике он, бесспорно, придает.

В ситуации резко возросшего предложения газа (включая сланцевый) американские цены на основной площадке Henry Hub оказались заметно ниже цен в других частях мира. Если цены российского газа на границе с Германией варьируют вокруг 400 долларов за тысячу кубометров, а индонезийский СПГ в Японии продается примерно за 700 долларов, то цены Henry Hub колеблются в районе весьма привлекательных 100 долларов за тысячу кубометров (с тенденцией к росту в последние месяцы). Хотя цены Henry Hub отражают в первую очередь условия американского рынка, они могут серьезно сказываться на текущей ценовой политике и переговорной дипломатии основных мировых игроков, а также на выборе стратегий их будущего развития. (Судя по всему, такое влияние уже есть.)

В этом же контексте в мире начали активно говорить о начавшейся реиндустриализации США на базе низких цен на газ. На наш взгляд, эти рассуждения несколько преждевременны, поскольку ценовая динамика может измениться из-за накопившихся долгов американского сланцевого сектора, а также проблем в экономике страны в целом. Однако предпосылки для дополнительного экономического роста в связи с расширением использования относительно недорогого газа в промышленности и коммунальном секторе и за счет привлечения жаждущих новых объектов мировых инвесторов есть.

Возможный передел

Возможность существенного снижения газовых (и, соответственно, нефтяных) цен может формировать некоторые долгосрочные надежды (и иллюзии) стран-импортеров. К примеру, некоторые европейцы начали строить весьма радужные планы импорта американского СПГ. Однако это, как известно, сопряжено с целым рядом непростых вопросов.

1. Как дорого обойдется Европе размещение или строительство регазификационых терминалов?

2. Сколько в итоге будет стоить американский СПГ с учетом растущих сложностей в сланцевом секторе США?

3. Не станет ли экспорт газа в Европу единственным действенным инструментом решения проблемы финансовой задолженности и объявленных банкротств ряда еще недавно крупных сланцевых компаний, которые проводили слишком рискованную игру на понижение цен с целью привлечь инвесторов?

4. Не окажутся ли в итоге цены на американский газ на спотовом рынке, который чутко реагирует на любые экономические, политические и климатические изменения, выше цен долгосрочных контрактов, предложенных российским «Газпромом»?

При этом последний вопрос — вопрос цены на газ и другие энергоносители — на фоне нестабильности мировой экономики будет, по-видимому, одним из самых главных. И именно в связи с ним возникает следующий вопрос: а нет ли вообще в угрозе энергетических санкций против России явного «американского энергетического следа», не являются ли сами такие разговоры признаком попыток США сформировать новый энергетический миропорядок? Нет ли тут вполне понятной попытки перераспределить рынки в свою пользу и за счет этого найти новые источники экономического роста и политического влияния?

В чем нет сомнений, так это в том, что в ближайшие годы США постараются максимизировать экономические и политические возможности для укрепления своего влияния в мире за счет наращивания экспорта газа и нефти, формируя на основе их поставок стратегические партнерства и альянсы и перераспределяя соответствующие мировые рынки в свою пользу. Вполне вероятно, что стержнем Трансатлантического торгово-инвестиционного и Тихоокеанского партнерств станет тема сланцевого и сжиженного природного газа. Понятно, что сохранение или укрепление позиций России на европейском рынке газа в таком контексте было бы нежелательно.

Экспорт революции и Россия

По всей видимости, американские нефтегазовые и сервисные компании будут активно осуществлять экспорт сланцевой революции за пределы США, сокращая соответствующую деятельность внутри страны. Уже сейчас американские эксперты указывают не только на финансовые трудности ряда сланцевых компаний, но и на растущее давление со стороны экологически мыслящей общественности. Компании постараются восстановить свое влияние и прибыли за счет экспорта новых технологий, ноу-хау, поставок и лизинга буровых установок, предоставления под масштабные проекты связанных кредитов и страховых услуг, а также заработать на подготовке квалифицированного персонала, прежде всего управленческого. При этом они будут получать государственную поддержку в отношении интересующих США стран.

Формы такой поддержки хорошо отработаны. Уже разворачиваются соответствующие проекты государственной поддержки сланцевых проектов в заинтересованных странах, например Unconventional Gas Technical Engagement Program и Energy Governance and Capacity Initiative.

Следует ожидать, что в первую очередь американские компании расширят свое присутствие в Китае, активное вторжение туда уже началось. Это создаст реальные предпосылки для успеха стратегии США по созданию нового емкого рынка в рамках столетия борьбы за ресурсы, которая является стержнем внешнеэкономической политики уже многие годы. Однако с существенной оговоркой: у Китая, обладателя крупнейших в мире (выявленных на сегодняшний день) запасов сланцевого газа, есть все основания спустя десятилетие-другое потеснить США на газовом рынке. Китай, вероятно, уже к 2025 году (вместо ранее прогнозируемых Международным энергетическим агентством 2030–2035 годов) войдет в тройку крупнейших производителей газа (наряду с Россией и США).

Россия, несмотря на вызовы и растущее давление, не должна, на наш взгляд, терять свои позиции, основанные на объективных сравнительных преимуществах. Стране следует крайне аккуратно отнестись к текущим настроениям европейских партнеров, многие из которых, возможно, оказались под прессингом своих обязательств. Устойчивые экономические связи России с Европой (в рамках ЕС и в более широком контексте) — основа мира, стабильности и процветания в Европе.

Одновременно не следует забывать и о стратегической важности восточного направления. Значение Японии и Китая во внешнеэкономической стратегии России всегда было существенным, а в последнее время приобрело новую актуальность. Последовательное развитие сотрудничества с Китаем, где идет реализация крупных проектов, в том числе в газовой сфере, — вклад в долгосрочное развитие мировой экономики, где Китай будет играть важную роль. Эти и другие внешние возможности, надеемся, отчасти уравновесят возникшие сегодня внешние проблемы. Но во многом они, надо признать, стали отражением внутренних российских сложностей. Следует, в частности, отметить, что российское общество давно не считает достаточным лишь простое получение благ от сырьевого богатства. Несмотря на признаки безусловного прогресса, российские сырьевые компании пока так и не стали признанными локомотивами развития экономики в целом, осуществляющими масштабные инвестиции в научные исследования, в разработку новейших энергосберегающих, экологически чистых и других прогрессивных технологий, в производство соответствующих продуктов и услуг.

Многие эксперты справедливо отмечают, что в сырьевых отраслях мы стали инертны, не уловили мощных изменений мирового спроса, серьезно запаздываем как с освоением сланцевых технологий, так и с расширением производства СПГ, упускаем возможности и не замечаем угроз — то есть недостаточно готовы к будущему. Многим представляется несправедливым распределение ресурсов и избыточная концентрация национального богатства в руках не всегда социально ответственных собственников и администраторов, получающих космические дивиденды и бонусы при нормальном функционировании и гигантские «золотые парашюты» при фактическом провале дела. По-прежнему неблагополучна ситуация с уплатой налогов, вывозом прибыли, бегством капитала; медленнее запланированного идут процессы модернизации и инноваций. Поэтому, несмотря на отличные стартовые позиции России как добытчика и экспортера энергоресурсов и даже с учетом весьма активной энергетической политики в последние годы (освоение новых месторождений, строительство трубопроводов, освоение сланцевых технологий), почивать на лаврах в нынешних условиях совершенно недопустимо.            

 

Играть своими картами Яковенко Дмитрий

Россия на собственном опыте убедилась, что международное влияние Visa и MasterCard может быть использовано в политических целях. Теперь чиновники отчаянно ищут пути к построению национальной платежной системы

section class="box-today"

Сюжеты

Расчеты и платежи:

Платеж на выбор

Рубль пошел по наклонной

/section section class="tags"

Теги

Расчеты и платежи

Вокруг идеологии

Долгосрочные прогнозы

Скандалы

/section

Вопрос о будущем национальной платежной системы, активно обсуждавшийся на самом высоком уровне в 2010 году и успешно позабытый после принятия одноименного закона, на прошлой неделе вновь захватил умы чиновников и экспертов. Поводом послужили санкции министерства финансов США, в рамках которых международные платежные системы (МПС) Visa и MasterCard заблокировали операции по картам сразу четырех российских банков: «России», его «дочки» Собинбанка, СМП-банка и аффилированного с ним Инвесткапиталбанка. Правда, уже в понедельник операции по картам СМП-банка и Инвесткапиталбанка были возобновлены — оказалось, что американский минфин и платежные системы перестарались: блокировать нужно было только «Россию». Тем не менее демонстрация того, какие угрозы для финансового рынка таит международное могущество Visa и MasterCard, состоялась. За прошедшую неделю поступил не один десяток предложений, как дальше выстраивать взаимоотношения между российскими банками и платежными системами.

Любимое оружие американских президентов

Исторически компании MasterCard и Visa формировались как банковские ассоциации: кредитные учреждения договаривались о приеме и обслуживании в своих торговых точках платежных карт друг друга. По мере эмиссии карт и увеличения количества мест их приема MasterCard и Visa обособились в самостоятельные компании, выполняющие две ключевые функции. Первая — разработка и унификация правил эмиссии и работы с картами. Вторая — обработка информационных и денежных потоков, возникающих в процессе любой транзакции. Каждый раз, когда владелец карты пытается расплатиться с ее помощью в магазине, банк-эквайер (кредитная организация, обслуживающая торговую точку) должен выяснить, кто эмитировал карту, кто ее владелец и достаточно ли на ней средств. Этот запрос поступает в процессинговый центр платежной системы, которая получает необходимую информацию у банка-эмитента, а затем переправляет ответ эквайеру. После того как покупка совершена, в дело вступает клиринговый центр платежной системы. Он подводит баланс платежей и осуществляет взаимозачет между участниками транзакции, попутно оставляя себе небольшую комиссию от ее суммы. Именно комиссии составляют основной доход платежных систем.

figure class="banner-right"

figcaption class="cutline" Реклама /figcaption /figure

Главное достижение Visa и MasterCard и, соответственно, причина их международного успеха в том, что им удалось так выстроить схему своей работы, что их карты могут обслуживаться в любой точке мира: почти все банки состоят в МПС. При этом штаб-квартиры компаний находятся в Нью-Йорке. Неудивительно, что их бизнес нередко используется в политических целях. И пример российских банков здесь не первый. Так, в конце 2010 года Visa и MasterCard заблокировали добровольные поступления в адрес сайта Wikileaks. А через год могущество платежных систем было опробовано на сирийских банках: в рамках экономических санкций против правительства Башара Асада были приостановлены транзакции по картам, выпущенным в Сирии.

Для российской банковской системы блокировка операций по картам международных платежных систем несет существенные риски. За ту пару дней, что карты СМП-банка были отключены от процессинга Visa и MasterCard, вкладчики вынесли из банка около 4 млрд рублей — 5% общего объема депозитов (и это при том, что операции по картам совершаются в основном не с депозитами, а со средствами на текущих счетах). Еще 5 млрд рублей забрали клиенты — юридические лица.

Кстати, самим платежным системам политические игры с их участием наносят не меньший ущерб, как имиджевый, так и финансовый. Особенно если речь идет о России — одном из самых быстрорастущих рынков для индустрии платежных карт. Сами платежные системы информацию о региональных показателях не раскрывают, но их доход в России можно подсчитать, основываясь на оценках экспертов и данных Центрального банка. Согласно ЦБ объем операций по оплате товаров и услуг с помощью банковских карт в прошлом году составил 5,6 трлн рублей. Комиссия, которую системы получают с каждой транзакции, усредненно оценивается в 1,5%, а доля МПС на российском рынке — 85–90%. Таким образом, по самым скромным прикидкам (без учета операций по снятию наличных, которых, разумеется, в разы больше), комиссионный доход Visa и MasterCard в России составляет порядка 70 млрд рублей. Тем не менее жертвовать приходится даже этими суммами: невыполнение санкций американского минфина влечет за собой многомиллионные штрафы, а если речь идет о частных лицах — длительное тюремное заключение.

Повторение пройденного

Сразу после блокировки карт председатель Национального платежного совета Владислав Резник внес в Госдуму ряд поправок к закону «О национальной платежной системе», существенно ужесточающих правила игры МПС на российском рынке. Платежным операторам будет запрещено в одностороннем порядке отказываться от услуг, необходимых для совершения транзакций по банковским картам, выпущенным российскими банками. А информацию о транзакциях по российским картам нельзя будет передавать на территорию иностранных государств. Чтобы выполнить второе требование, Visa и MasterCard придется разместить свою процессинговую инфраструктуру внутри страны. Российские банки в этом случае будут защищены от «рубильника», расположенного в США. «Идея хорошая, — соглашается один из участников банковского рынка. — Необходимо обязать платежные системы иметь процессинговые центры на территории России. При этом закон должен диктовать подотчетность этих центров, предположим, Центральному банку или другому ведомству, чтобы платежные системы не имели возможности вести себя волюнтаристски».

Кстати, когда еще четыре года назад закон о национальной платежной системе только обсуждался в парламенте, депутаты уже хотели обязать МПС локализовать свои процессинговые мощности в России. Для самих Visa и MasterCard создание такой инфраструктуры могло обернуться колоссальными затратами. «Средний процессинговый центр для банка из топ-20, активно эмитирующего карты, стоит порядка миллиона долларов, — дают оценку представители одного из крупных российских банков. — Но если строить что-то глобально, то меньше чем за сто миллионов, пожалуй, никто за такой заказ не возьмется». Сейчас весь бизнес Visa обслуживают всего четыре процессинговых центра, а MasterCard и вовсе обходится двумя, один из которых резервный. Неудивительно, что платежные системы еще в 2010 году активно выступали против обязанности строить в России процессинговые центры. В итоге МПС удалось отстоять свои интересы, и соответствующие требования из законопроекта исчезли.

Не исключено, что нынешние поправки постигнет та же участь. Конечно, российские власти сейчас настроены решительнее, чем четыре года назад, но попытка исправить старые ошибки больше похожа на шантаж. И преимущества здесь на стороне платежных систем: если поправки будут приняты, Visa и MasterCard могут попросту остановить свою деятельность в России. В результате российский рынок банковских карт в один момент вернется на десять лет назад, когда карта была нужна исключительно для того, чтобы снять в банкомате зарплату.

Никто не хочет к Сбербанку

Сейчас речь идет о том, чтобы не только обезопасить проведение транзакций по картам внутри страны, но и создать на российском ры