Просыпаюсь, когда свет уже струится сквозь опущенные шторы, разрисовывает полосами простыни. Поворачиваюсь. Отбрасываю одеяло, обнимаю подушку. Муцуки уже уехал на работу, кровать его, стоящая рядом с моей, тщательно застелена. Окидываю комнату взглядом. Замечаю пылинки, настолько крошечные, что и не увидишь, пока солнце не поймает лучами. Ничто не сравнится с негой и ленью летнего утра.

В гостиной чуть слышно жужжит вентилятор. Комната кажется пустой. Чуть слышно звучит музыка — органная пьеса Фрескобальди. Золотая рыбка плавает в своем аквариуме. В холодильнике меня ждет свежий салат. Комната ослепительно белая, каждый предмет в ней строго на своем месте. Довольно долго я стою неподвижно, голова еще тяжелая со сна. Что же это такое? Что заставляет чувствовать себя так тревожно и неуютно в идеальном пространстве, созданном Муцуки специально для меня?

Возвращаюсь в спальню. Открываю шкаф. Один за другим достаю костюмы Муцуки, пристально их разглядываю. Комната по-прежнему исполосована солнечными лучами. Раскладываю вещи на кровати и пытаюсь вспомнить, как выглядят они на Муцуки. Мне необходимо убедить себя, что он существует в реальности, что он действительно мой муж.

Вот они, появляются предмет за предметом — пиджаки и джинсы, футболки, две пары туфель… Когда я наконец прихожу в себя и успокаиваюсь, я практически погребена под заполонившей кровать грудой шмоток Муцуки. Принимаю ванну. Съедаю салат. В нем — полным-полно редисок, вкусных, красных, маленьких, хрустящих. Только бы Муцуки поторопился, только бы поскорее пришел домой. Смотрю на часы — еще и одиннадцати нет.

Звонят в дверь. Открываю. Обнаруживаю стоящего на пороге Кона.

— Привет-привет, — говорит он, лицо — радостное, светлое, словно у пришельца из иных миров. — Классный денек, точно?

Пришелец скидывает туфли. Входит. Уютно сворачивается клубочком на диване.

— Принести тебе что-нибудь выпить? — спрашиваю. А что еще делать-то? Стою рядом с ним, прямо как официантка в ожидании заказа.

— Я буду апельсиновый сок. — Он отвечает сразу, будто только этого вопроса от меня и ждал. Улыбается. Он, судя по всему, совсем недавно вылез из постели, шелковистые волосы — еще спутанные со сна. — Только проследи, чтоб сок был свежевыжатый…

Я уже у холодильника, наклоняюсь за коробкой с апельсинами.

Сок, густой, как сироп, льется из соковыжималки, в которой я давлю апельсины, и липнет к рукам. Когда попадает под заусенцы, чувствительно пощипывает. Слизываю сок с кончиков пальцев, на вкус он горчит.

— Вот это жизнь. Болтаешься по дому, ни хрена не делаешь, рядом — хозяюшка, выходной…

— Только сейчас никакой не выходной. А я тебе не жена.

— Жалость какая. — Кон гнусно ухмыляется. — Эх, мне бы тоже жену…

Совершенно очевидно, что он и сам не верит в свои слова. Я смеюсь. Кладу в бокал немного льда и наполняю его апельсиновым соком.

— Жена? Да ведь это же женщина, хочешь ты или нет, — говорю.

Поразительно, как мгновенно посерьезнел Кон.

— Да. Наверное, ты права. Про жен мужского пола я сроду не слышал. Но я не всех мужиков подряд люблю — только Муцуки, — говорит он в лоб, словно в этом нет ровно ничего особенного.

— А, ну да… — Сердце мое на мгновение замирает. Мы с ним чувствуем совершенно одно и то же!

— Эй, эти апельсины — они что, калифорнийские? — Кон отворачивается, склоняется к своему высокому бокалу с соком.

— Ага. — Я понятия не имею, откуда эти апельсины, но киваю.

Вид у Кона удовлетворенный.

— Так я и подумал. Которые из Флориды — те не такие сладкие.

Идея навестить Муцуки в больнице принадлежала Кону. Кон сказал — они уже двенадцать лет как вместе, а он еще ни разу не видел, какую рожу Муцуки строит на работе. Я тоже не видела, отвечаю…

— На том и порешили, — заявляет Кон и небрежно так кивает. — Нет, мы совершенно стопудово туда отправляемся! И кстати говоря, прикинь, будет круто — его жена и парень заявляются к нему в гости одновременно!

Круто или не круто — меня волновало мало. Интересовало меня другое — каков Муцуки со своими пациентами? Хотелось взглянуть на него с профессиональной стороны.

На улицах почти никого не было, так что с автобусными пересадками проблем у нас не возникло. И вот оно, краснокирпичное здание больницы, словно дремлющее на послеполуденном солнце. Сообщаем свои имена молоденькой медсестре в регистратуре, она указывает нам в сторону холла.

— Садитесь, прошу вас, — говорит она деловито.

Испытываю острый приступ дежа-вю. Я абсолютно уверена — все это со мной однажды уже происходило.

Кон окидывает помещение острым, всепроникающим взглядом и еле слышно бормочет:

— Не самое приятное местечко для работы!

Я обозреваю множество людей в зале ожидания, пытаюсь угадать — что же они здесь делают? Вон тот, наверное, пришел на прием, а этот — просто навещает кого-то… Пациентов отличить легко, они все в больничных халатах, и на лицах у них у всех — одно и то же отсутствующее выражение.

— Боюсь, что доктора Кишиды в данный момент здесь нет. — К нам просеменила другая медсестра, постарше той, с которой мы говорили раньше. — Он должен вернуться через час или около того. Желаете его подождать или предпочитаете оставить сообщение?

Она смотрит на нас не мигая.

— Мы подождем. — Тон Кона не допускает возражений.

— Как угодно, — отвечает медсестра. Судя по голосу, она не слишком довольна.

— Извините, сестра, — останавливает ее Кон, когда она уже собралась уходить, — а как насчет того доброго доктора-гинеколога из дешевого сериала?

— Прошу прощения?

Сестра смотрит на нас с колоссальным подозрением, но Кону без разницы, он мило мурлычет:

— Доктор Дайскэ Какие. Он сейчас свободен?

Похоже, после этой фразы медсестра проникается к нам еще большим подозрением.

— Минутку, пожалуйста. — И она еле тащится назад в регистратуру.

Мы остаемся сидеть на диване, словно пара незваных гостей.

Проходит совсем немного времени — и я вижу стремительно идущего к нам по коридору доктора Какие, глаза его за стеклами очков горят неистовым блеском.

— Привет. Случилось что-нибудь? Не часто мы видим тебя здесь, в больнице!

«Тем более вместе с Коном». Это не произнесено, но висит в воздухе. Похоже, он тоже не слишком-то счастлив встрече с нами. Говорю ему — мы пришли посмотреть, чем Муцуки занимается на работе. Спрашиваю — как попасть в отделение для престарелых?

— Третий этаж. Но в процедурные заходить вам нельзя, — объясняет доктор Какие, идя впереди нас. — И никаких твоих маленьких приколов. Никаких. Совершенно никаких. Понял?

Кон посылает доктору Какие гневный взор.

— Ты за кого меня принимаешь? Конечно, пришел и начал прикалываться над несчастными больными стариками! Я тебе не хулиганистый первоклашка первый раз на экскурсии, усек? Так что хорош мораль читать!

— Прости, пожалуйста. Я ничего такого в виду не имел. Я просто хотел объяснить, ну, на всякий случай… — Доктор Какие — воплощенное смущение. Лицо его пунцового оттенка.

Лифт добирается до третьего этажа. Вслед за доктором Какие мы бредем анфиладой дверей через все отделение. Я начинаю серьезно нервничать, чувствую себя совершенно неуместной. Кругом — одни старики и старушки. Старики в халатах-юката смотрят телевизор в комнате отдыха, лысеющие старушки медленно, с трудом передвигаются мелкими шажками через холл, опираясь на палочки. Пространство, до предела заполненное стариками, целый этаж столь примечательных обитателей… Кон, я смотрю, тоже напрягся, но доктор Какие несется вперед все также стремительно, вот и нам приходится ускорить шаг, чтоб от него не отстать.

— Большинство пациентов этой палаты — под присмотром Муцуки, — сообщает он.

Палата — гораздо больше, чем я ожидала. Четыре ряда кроватей, по пять в каждом, все выстроены в строгом порядке.

— Ухты…

Кое-кто из больных, с помощью медсестер, обедает. Сестры, поразительно жизнерадостные, щебечут звонкими, чистыми голосами и одновременно засовывают пациентам в рот ложечки жидкой рисовой кашицы.

— Откройте ротик, вот так. Во-от, видите, как хорошо!

— А теперь еще разок. Ну, откройте ротик!

На каждого послушного старика, покорно открывающего рот, как ему велено, — старушка, которая, слабо мотая головой, отказывается есть. А на каждую старушку, что просит еще соленой редиски или чаю, — старик, бодрым голосом орущий, что он еще совершенно не голоден. Но голоса медсестер остаются все такими же бодренькими.

— Ну вот, откройте ротик. Ах, видите, как вкусно? Откройте ротик!

Застыв в дверях, мы изумленно наблюдаем за происходящим.

— Второй завтрак начинается в одиннадцать, но в этой палате он длится долго — случается, проходит целых два часа, пока все закончат, — тускло объясняет доктор Какие.

— Папаша, это что — внук ваш?

Кон завел разговор с вполне многообещающим на вид стариком, из тех, что отказывались завтракать.

— Так я и знал. Что-то он уже затеял, — мученическим тоном говорит доктор Какие.

Я, сама того не желая, хихикаю.

— Сын мой, — произносит старик, глядя на фотографию у кровати. — Сынок. Сынок это мой.

На цветной фотографии — ребенок, совсем малыш.

Кивая в сторону Кона, старушка на соседней кровати спрашивает старика:

— Правда? Он ваш сын?

— Ну да. Он тоже мой сын.

Ситуация принимает странный оборот. Кону лень спорить.

— А вы, верно, дочка его? — оборачивается ко мне старушка.

— Ясное дело. Она сестренка моя младшая, — сообщает Кон.

Младшая сестренка, каково?! Я прямо вскипаю в душе — а Кон со старушкой посылают друг другу улыбки, преисполненные радости. Во рту у нее не хватает двух зубов.

— Как мило! Такие славные братик с сестричкой!

Бормочу в ответ что-то неразборчивое, ни к чему не обязывающее. «Славные братик с сестричкой»! Он бы хоть сказал, что я — старшая его сестра!

К изголовью кровати старушки, совсем рядом с коротко остриженной головой, еле выглядывающей из-под многочисленных простыней, привязан пластмассовый стебель бамбука. С бамбука свисает оригами.

— Танабата ! — вскрикиваю я, не задумываясь. Послезавтра же праздник Танабата, а я совсем забыла…

— Мне один из моих внуков принес, — гордо говорит старушка.

Она одаривает меня улыбкой, и я вновь замечаю щербинки у нее во рту.

— Так, вы двое — идем. Хватит уже, — обрывает нас доктор Какие. Да уж, судя по его виду, с него точно хватит. Когда мы выходим из палаты, я напоследок оглядываюсь. Старушка уже лежит, съежившись, на боку, а старик смотрит нам вслед с необъяснимым, каменным выражением. Я испытываю какую-то лицемерную жалость. — В последний раз в жизни я поверил тебе на слово, Кон. Я был прав, когда сомневался, стоит ли тебя сюда пускать. Лучше помолчу, пока не наговорил такого, о чем потом пожалею.

Доктор Какие несся по коридору к холлу, лицо его вновь багровело.

Добираемся наконец до докторских кабинетов — а Муцуки уже вернулся. Когда увидел нас с Коном, следующих по коридору под конвоем доктора Какие, совершенно точно, глазам своим верить отказался.

— Что здесь происходит? — говорит.

— Все, теперь эта парочка — твоя ответственность, — рявкает доктор Какие и покидает нашу троицу.

Муцуки сварил нам кофе. Сижу, вдыхаю его успокаивающий запах и чувствую, как по телу наконец-то разливается тепло. Есть для меня в больницах что-то пугающее…

— И чем они больны, все эти люди? — спрашиваю я.

— Какие люди?

— Ну те, с третьего этажа, из такой огромной палаты. Нас доктор Какие на них посмотреть сводил… не сердись, пожалуйста.

Муцуки отхлебывает кофе. Говорит — он и не думал сердиться. Объясняет:

— Не думаю, что они больны чем-то конкретным. Всего понемножку… Слабое сердце, проблемы с почками. Все, чего и следует ждать в таком возрасте…

— Почему же тогда они в больнице?

Несколько мгновений Муцуки молча смотрит в свою чашку.

— О, по многим причинам…

Н-да. По многим причинам, значит.

— Эти медсестры мне ужасно напомнили школьных учительниц. Они прямо меня напугали!

— Эй, а тебе не пора идти на обход? — спрашивает Кон. — Мы, строго говоря, пришли, чтоб посмотреть, как работает доктор Кишида. И вообще, ты где раньше шлялся?

Вопрос задал Кон — но отвечает Муцуки, глядя на меня.

— У меня был обеденный перерыв. Я вышел перекусить.

— Ну, — говорю, — и странный же ты человек, Муцуки. Зачем ты напрягаешься, отчитываешься передо мной? Где и как ты питаешься во время работы — твое личное дело!

Следующий обход Муцуки предстояло делать только вечером, а до этого надо было еще принять пару пациентов, так что Кон решил — на сегодня хватит. Помимо прочего, мне казалось — я уже увидела, как Муцуки работает. По сути, мы изначально понимали, как его воспринимают пациенты.

Муцуки проводил нас до главного входа.

— Добирайтесь домой аккуратно. И помните — сначала шестой автобус, а потом, напротив большого офисного здания, пересядете на первый.

Солнечные блики, отраженные каменными ступенями, светят нам, выходящим из больницы, в глаза. У скользящих дверей, засунув руки в карманы, стоит Муцуки. Халат его — слепяще-белый, чистый, прямо как в телевизионной рекламе отбеливателя. Здание — такое же унылое, как и прежде. Я бросаю взгляд вверх, в сторону окон третьего этажа.

— Они — пришельцы из космоса, — шепчет мне Кон. Он тоже смотрит на окна третьего этажа.

Выйдя из автобуса, прощаюсь с Коном и решаю заглянуть в ближайший универсам, купить бумагу для оригами. Как только прихожу домой, сразу же беру банку пива и принимаюсь делать украшения для праздника Танабата. Клею кольца, цепи, вырезаю из бумаги разные фигурки и орнаменты. Одну полосу складываю в гирлянду бумажных колокольчиков. Записываю на оригами свои желания — все, сколько ни есть. Хочу, чтоб мой итальянский стал лучше, чтоб редактор забыл про мои вечно сорванные сроки, чтобы я выросла сантиметров на пять. Последнюю полоску бумаги я оставляю чистой, просто перевязываю шнурочком. Самое большое желание должно остаться тайной, так оно вернее всего сбудется. Заканчиваю с украшениями и развешиваю их на Древе Кона. Вокруг — горы мусора, оставшегося после моей работы, — обрезки бумаги, крышка от тюбика с клеем, несколько пустых пивных банок, ножницы. Древо Кона, пожалуй, великовато для предложенной ему роли — особенно если сравнивать с тоненькими, изящными стеблями бамбука, которые в таких случаях полагается использовать. Похоже, оно немножко стесняется, что ни с того ни с сего оказалось в центре всеобщего внимания. Но в то же время оно явно испытывает радость и гордость, сразу видно. Я вытаскиваю Древо Кона наружу, на веранду.

Внезапно остро хочется бобовых ростков эдамаме. Я бегу в ближайшую бакалею и покупаю целую корзинку. Пять минут в кипящей воде — и они принимают красивейший оттенок зеленого. Откидываю их на дуршлаг, посыпаю солью. Муцуки с минуты на минуту домой вернется. Уже совсем темно. Бумажные украшения на веранде вот-вот растворятся в чернильной ночной тьме…

Муцуки приходит с работы. Раздвигает стеклянные двери. Громко хохочет:

— У этого растения такой сконфуженный вид!

Это точно. Вид действительно неловкий, напряженный, нахохленный и сконфуженный. Право слово, ужасно неуклюжее растение. Мы с Муцуки сидим на веранде, попиваем пивко, едим эдамаме и мило беседуем о Древе Кона. Приходим к выводу, что это — совершенно замечательное растение. Оно сильное, не привлекает насекомых, да к тому же его легко можно превратить в бамбуковый стебель к празднику Танабата. Можно ли требовать от какого-нибудь растения большего?

— Слушай, а давай здесь поужинаем, на воздухе, — говорю.

Муцуки с улыбкой кивает. Говорит — это хорошая идея.

— Ты холодную лапшу есть будешь? Вкусно и освежает.

— Отлично звучит. — Он опять кивает.

— Муцуки? — Не знаю почему, но мне вдруг становится не по себе. Спокойствие на лице Муцуки делает его таким далеким. — О чем ты думаешь?

— Да ни о чем, — отвечает он. Упрямо, не отводя взгляда, смотрит на луну, сияющую, висящую в небе, словно огромный белый шар. Его печальная улыбка сбивает меня с толку окончательно.

Но как бы там ни было, настроение у него сегодня, похоже, необыкновенно хорошее. Он уничтожил изрядную порцию лапши, даже съел немного мороженого на десерт (а обычно он десерты не любит). Первый раз в жизни сам предложил — может, нам стоит выпить, и сделал для нас обоих мятные «Джулепы». Ему, судя по всему, действительно понравились мои праздничные украшения, и он просто осыпал их похвалами, уверенно утверждая, что лучших невозможно отыскать во всей Японии.

— Муцуки?

— Что, родная? — Он смотрит на меня, и глаза его, ласковые и отстраненные, словно говорят мне — что бы я ни сделала, что бы ни сотворила, они всегда останутся столь же всепрощающими.

— А ты почему не запишешь свои желания? — предлагаю бодро и протягиваю ему полоски оригами. — Вообще-то разрешается три желания записать, но у меня лично гораздо больше получилось…

— Нет, спасибо. — Муцуки скрещивает руки на груди. — Нет у меня никаких желаний. Я совершенно счастлив тем, что уже имею.

Я встаю. Ставлю свой стакан на пол.

— Секо?

Не обращая внимания на тревожный взгляд Муцуки, я судорожно ищу ту бумажку, на которой так ничего и не написала днем. Голубенькая. На верхушке растения.

— Давай напишем здесь наши имена, — предлагаю. Достаю толстый маркер и записываю оба наших имени. Вид у Муцуки неуверенный. — Знаешь, чего я пожелала? — говорю. — Я пожелала, чтоб у нас навеки все оставалось как есть. Вот для чего была эта бумажка. Но потом я подумала: вдруг, если я запишу, желание не сбудется? Вот и оставила бумажку чистой! — И резко замолкаю. У Муцуки на лице печаль. Нет, даже не печаль — боль. Боль, которую уже невозможно вынести. — Что случилось? — выговариваю я с трудом.

— Ничто не может оставаться неизменным, — говорит Муцуки, когда к нему наконец возвращается голос. — Время летит, люди приходят и уходят. С этим ничего не поделать. Все меняется.

Принять такое? Никогда!

— С чего это ты вдруг так заговорил? Раньше ты другое говорил — хорошо бы, чтоб у нас все оставалось как есть! Мы же оба этого хотим, почему все не может идти, как раньше шло?

— Секо, — произносит он спокойно и твердо, — сегодня я встречался с Мидзухо. Я все ей объяснил. И историю с парком развлечений, и все остальное.

Настала довольно долгая тишина — я никак не могла ничего сказать.

— Че-го?!

— Я все ей объяснил. — Голос у Муцуки очень спокойный, и глядит он мне прямо в глаза.

— Ты шутишь, да?

Я отчаянно пытаюсь взять в толк, что происходит, но в голове — полная пустота. Этого не может быть. Это не может быть правдой. Не знаю почему, но перед мысленным взором, как моментальные фото, проносятся лица стариков из больницы. Время летит, люди приходят и уходят…

— Ну ты и мудак. — Я сама удивляюсь своему еле слышному голосу.

Под расшитым бриллиантами небом парит и трепещет на ветру бумажная цепь — украшение Древа Кона…