В центре Логана есть такая маленькая площадь, куда не знают доступа самые отчаянные ветры. Находящиеся там едва различают шум самого сильного прилива. Тем не менее прошлой ночью поток воды с силой проник и туда, принеся с собой обломки разрушенных строений порта и ближайших к морю домов. Теперь, когда вода словно бы нехотя отступила, площадь оказалась усеянной этими обломками, о происхождении которых невозможно догадаться, но нашлись среди них и такие, которые подбирали бывшие их владельцы, еще надеясь как-то их использовать. Среди прочего был сделанный из досок и железной проволоки курятник полный захлебнувшимися курами, он приткнулся к стене сада, и за ним с ручной тележкой пришел утром его владелец. Странное зрелище представлял собой петух, спасшийся от утопления, — он был великолепен со своим оперением, переливавшим всеми цветами радуги. Когда человек удалился, волоча куриную клетку, петух взлетел поверх нее и провозгласил восход солнца, а возможно, и возвестил о воскрешении своего гарема. Бедная птица и посейчас пребывает в ожидании.

На той части площади, которая находилась с восточной стороны — это наилучшее из всех возможных положений, с точки зрения недоступности ветру, — стоял со времен старого режима трактир Керсоди, открытый как для случайных, так и для солидных путешественников. Вроде бы там не раз заночевывали знаменитые люди, о чем они будто бы упоминали в своих письмах и мемуарах. Когда об этом говорят с Лик Малегол, теперешней владелицей, она еще на тон усиливает свой и без того громкий, мужской голос, уверяя, что лично она никогда подобных людей не знавала и ничего такого не слыхивала в своей семье. И все же из уст в уста передавали воспоминания о прежних постояльцах, которые хоть и не оставили своих имен в истории, но о словах и приключениях которых вспоминали из одного поколения к другому при случайных встречах в столовой трактира, и даже теперешние путешественники, приезжающие в машинах марки «дион-бутон», забавляются этими россказнями и не прочь посидеть за теми столами, о которых идет такая молва. Что же касается до выдающихся граждан, то деловая хозяйка упрямо заявляет, что, разумеется, им необходимо где-то переночевать, когда они пускаются в путешествие, но, однако, это отнюдь не означает, что весь их путь должен быть усеян мемориальными досками, иначе таких досок появится больше на домах, чем сведений в исторических книгах. И к чему это приведет — скажите на милость! На этой сентенции она закладывала хорошую понюшку табака, прежде чем возвратиться к своей плите. В столовой работали две молоденькие служанки и ее собственная дочь Лина Керсоди, но обычно ее называли в поселке Лина-Лик, очень красивая козочка, которая пускалась в ничего не значащую болтовню только тогда, когда этого хотела. У Лины-Лик были свои причуды и привычки, но она приучила себя замыкаться в вежливое безразличие и фальшиво радушную любезность, которые препятствовали, однако, любой фамильярности.

Но именно такая ее манера и притягивала клиентов куда лучше, чем могла бы это сделать безотказная услужливость. Она поднимала завсегдатаев в их собственных глазах, с хозяйкой такого полета у них создавалось впечатление, будто они посещают заведение невесть какого высокого класса. По той же причине она нравилась проезжим, которым, кроме всего прочего, льстило, что она относилась к ним точно так же, как и к постоянным посетителям. Впрочем, не точно так, а почти так — Лина-Лик играла оттенками, заметными только тем, к кому она благоволила, и непонятными для всех остальных. Большое искусство, особенно у такой молодой особы, никогда не выезжавшей за пределы Логана и обучавшейся хорошим манерам всего каких-нибудь два или три года у монахинь. Надо, однако, сказать, что от своей матери Лик, давно уже овдовевшей, она унаследовала нравственную твердость и спокойную уверенность человека, который знает, каким образом оказаться на высоте положения. Но Лик была всегда на кухне, стряпала изысканные блюда, дочь же находилась в столовой, где она охотно вела беседу с образованными проезжими о тех великих людях, которые останавливались тут надолго или были только проездом — на одну ночь, — «вот здесь, в этом доме». Хитрая, как муха, она посещала библиотеку, отлично понимая, что даже коммивояжеру, понятия не имеющему о «Воспитании чувств», будет очень лестно при случае похваляться, что он спал в комнате Флобера, — знаете того, кто написал «Госпожу Бовари»? — Где же это? — В Логане у Лик Малегол. — Подумать только. Эти россказни профанов начинали передаваться из уст в уста — Флобер привлек немало публики и обещал привлечь еще больше, хотя ночевал-то он скорее всего совсем в другом месте. Лик наконец хорошо это усвоила, и, когда ее расспрашивали о знаменитостях, отметивших своим посещением ее заведение, она ограничивалась ворчанием: спросите у моей дочери, это известно одной только ей.

Лина-Лик была особой совестливой, поэтому посчитала себя обязанной прочитать произведения вышеупомянутого Флобера. А к кому же обратиться за ними, как не к сыну Гоазкозов, тому, что из «большого дома», где полным-полно книг. Они громоздились до самого потолка, что можно было увидеть сквозь восточные окна, на которых уже не было занавесей. Сыном Гоазкозов был Пьер, хозяин «Золотой травы». Он так и останется сыном Гоазкозов до самого своего конца, потому что у него не было детей — он ведь неисправимый холостяк. А уж как старались его женить сваты со всей округи, в которой, увы, имелось достаточное количество молодых вдов. Когда он не был в море, он часто ел в трактире Лик Малегол. У нее для него было совсем особое обхождение, хотя она очень редко с ним разговаривала. Разве не шушукались в поселке, что, потеряв на войне своего мужа, самого ловкого из каптенармусов, она охотно соединилась бы с сыном Гоазкозов, если бы только, когда она подавала ему на стол блюда, он соизволил бы хоть раз поднять на нее глаза. Этого не произошло, но Лик не чувствовала себя оскорбленной, не колеблясь снимала с него пальто, в котором он входил в столовую, и пришивала оторванную пуговицу или упрекала его, что он не надел в воскресенье чистую рубашку. И хозяин «Золотой травы» не противился. Именно на этого одинокого, недоступного с виду человека Лина-Лик перенесла дочерние чувства после смерти своего отца. Ей тогда едва исполнилось десять лет. Сразу же она стала называть его крестным, и с такой непререкаемой уверенностью, что несколько месяцев спустя он сам с удивлением обнаружил, что называет ее крестницей. Но вся его нежность в отношении девчушки выражалась лишь в том, что он клал ей иногда руку на голову или похлопывал ее по щеке, которую она быстро отворачивала, так как она тоже воздерживалась от любого выражения чувств в отношении хозяина рыболовецкой шхуны. Впрочем, она позволяла себе, подавая ему на стол, не говоря ни слова, полистать одну из тех книг, которые он всегда приносил с собой — приходил ли он завтракать или обедать. А крестный, окончив трапезу, перед уходом, улыбаясь сообщнически, клал книгу в руки своей крестницы, пожимая ей локоть. Молча. Если Лина-Лик через несколько дней возвращала эту книгу, положив ее на стол, повернув заглавием вниз, — это означало, что книга ее не заинтересовала, в таком случае Пьер Гоазкоз относил этот труд обратно в «большой дом» и уже никогда больше не появлялся с ним в столовой. Если же заглавие оказывалось наоборот наверху, это означало, что девушка желает сохранить книгу надолго и, возможно, даже никогда не вернет эту книгу, понравившуюся ей по причинам, которые она не желала высказать. И Пьер Гоазкоз «забывал» взять обратно упомянутую книгу, которая исчезала в глубоком кармане белого фартука Лины-Лик, лишь только Пьер поворачивался к ней спиной.

Но в общем-то не такая уж она была любительница чтения, да и не интеллектуалка, как говорится. Если бы она пожелала учиться — не было ничего проще это осуществить, — у матери нашлись бы средства. Но Лина рассчитывала наследовать от матери — это уж несомненно! И у нее были свои проекты относительно ведения трактирно-гостиничного дела, которые она в свое время и осуществит. Во всяком случае, тот молчаливый код, о котором речь шла выше, помог ей заполучить «Госпожу Бовари» без того, чтобы она попросила эту книгу. Всего-навсего, отвечая на вопросы путешественников, сидевших невдалеке от Пьера Гоазкоза и желавших узнать, проезжали ли через Логан, во время их поездки по Бретани, Флобер и Максим Дюкан (ах, уж эти мне маньяки истории литературы!), она сказала, что ей хотелось бы прочитать эту «Госпожу Бовари», которую ее образованные клиенты столь высоко ценят. Код действовал безотказно. На следующий же день книга была у нее. «Госпожа Бовари» больше уже никогда не появлялась. И Лина-Лик никогда не намекала больше на эту книгу. Иногда только она сдавала свои позиции — ведь все большее количество любителей Флобера приходило в трактир: она признавалась, что прочитала это произведение, но, извиняясь за свое невежество, торопливо переводила разговор на восхваление местной мелкой фауны, которую только что вошло в моду именовать «плодами моря». Тем же, кто принимался уверять ее, что великий Гюстав не мог остановиться нигде, кроме как в трактире, который принадлежит сейчас ее матери, а потом будет принадлежать ей, она строго и сухо отвечала: так говорят. Неизменно. Сомнения, которые она высказывала, лишь увеличивали уверенность вопрошавших. Возможно, плутовка именно и добивалась такого эффекта. Она была уверена, что самолюбию ее клиентов льстит тот факт, что они куда более осведомлены, чем дочь какой-то простой трактирщицы. Вот она и старалась прикинуться простушкой, несмотря на свой удивительно достойный вид, подчеркнутый торжественностью национального костюма с высоким головным убором, который она неукоснительно носила каждый день, — он был таким же, как и у других девушек побережья, за исключением тех, которые учились в городе. Проезжие господа и дамы, впрочем, ни на чем не настаивали. Вероятно, не желая смущать девчушку, — не так ли? А девчушка награждала их неизменными улыбками, которые она считала хорошей приправой к дарам моря, и произносила по-французски фразы с местным акцентом — ударением на предпоследнюю гласную в слове, несколько преувеличивая нажим, чтобы усилить впечатление. И тут же она обращалась по-бретонски к сидевшему за соседним столом своему крестному Гоазкозу, который с его обветренным багровым лицом, огромными ручищами, туго облегающей синей курткой и неловким обращением с обеденным прибором казался путешественникам старым морским волком, и уж никак им не догадаться, что перед ними настоящий господин — бывший главный инженер! Приезжали художники, просившие его позировать для них. Он охотно на это соглашался. Вероятно, его портреты маслом, изображающие типичного бретонского моряка, написанного прямо на берегу, висят в нескольких буржуазных столовых или гостиных. Разумеется, в типичности его внешности тоже не сомневались. А он попивал спокойно красное вино, держа стакан за донышко четырьмя сомкнутыми пальцами, согнув крючком большой, как принято при гребле веслом.

Вся эта комедия не носила злостного характера, никого не унижала, потому что надо было бы оказаться чересчур уж тонким, чтобы раскусить, что это игра. Игра, которую актеры разыгрывали для самих себя, а окружающие были всего лишь статистами или невольными участниками развлечения. За правила приличий не выходили. Лина участвовала в этом спектакле лишь подрагиванием губ, а Пьер Гоазкоз хрустом пальцев. Таков был код их сообщничества. Если бы кто-то посторонний и обратил на это внимание, то принял бы за ничего не значащую привычку. По правде говоря, Лик Малегол изучила символику всех этих манипуляций и сама пользовалась жестами для публичного объяснения с дочерью и ее крестным, прибавляя к их коду кое-какие свои вольности, которые оба партнера отлично расшифровывали. Нонна Керуэдан был целиком посвящен во всю эту игру. За ним оставалась привилегия единственного зрителя игры, но никакого участия в ней он не принимал. Несомненно проявление скромности, но и постоянная забота ничем не нарушить своих личных взаимоотношений с Пьером Гоазкозом, которым он только и интересовался. Взаимоотношения двух женщин с хозяином «Золотой травы» не имели к нему никакого касательства. На первый взгляд все эти четверо казались людьми вполне обыкновенными.

Трактир Керсоди помещался в строении из выточенных камней, самая старинная часть здания была возведена несколько веков назад. Сперва дом образовывал квадрат, замыкавший двор, в него попадали через ворота, над которыми возвышалась разрушенная голубятня. Дворовые строения долгое время служили каретными сараями и конюшнями, а возможно, и крытым гумном для хранения зерновых культур. Но с тех пор, как ломовые телеги и шарабаны стали редкостью, большинство строений пустовало и двери были сорваны с петель или вовсе отсутствовали. Всего-навсего две-три постройки приспособили под первые появившиеся на побережье автомобили — въезжали они в большой двор по высокой траве и лавировали среди груды ржавых сельскохозяйственных орудий. К этим постройкам примыкала средневековая усадьба — здание с маленькими оконцами и седлоподобной крышей, некогда служившее почтовой станцией и пристанищем для ломовиков, а еще ранее продовольственным складом. В этом же ряду находился и новый трактир, построенный в конце девятнадцатого века отцом первого из всех фуражировщиков Керсоди. Это было солидное двухэтажное строение, в свое время произведшее фурор в округе, потому что заведение это располагало восемью комнатами для путешественников, что тогда представлялось неслыханным излишеством. Но старый Керсоди правильно предвидел. Торговцы скотом, непрестанно объезжая всю округу, всегда заглядывали на прибрежные ярмарки, а тут еще с каждым годом стал увеличиваться наплыв богатых буржуа, путешествовавших по Бретани (подумать только!) для своего собственного удовольствия. Буржуа начали привозить целые семьи для купанья в море, причем все одевались в невероятные красные одежды. Сперва купальщиков видели только в шикарных местах побережья, но постепенно они достигли края полуострова, где находился Логан, — ведь моря и тут хватает, чтобы омыть любые зады. Начиная с третьего Наполеона, стал ходить поезд до Кемпера, и поговаривали, что он будет ходить и во многие другие места побережья. Возможно, что даже и до Логана. Керсоди отправился на вокзал взглянуть на путешествующих бездельников. Немыслимое количество мужчин, женщин и детей мог высадить поездной состав. И возможно было прикинуть, сколько денег вполне честным путем заработаешь на всей этой публике. В придачу к старым строениям, доставшимся ему в приданое за женой, Керсоди и построил большое помещение в восемь комнат. Он как раз собрался организовать доставку путешественников с вокзала прямо в свои восемь комнат, но тут дурная лошадь пресекла его планы одним ударом копыта. Он был неутешен, когда его единственный сын уходил в армию, но зато, причем совершенно неожиданно, он открыл в жене этого моряка, своей невестке, неслыханный кулинарный талант и особый дар не только привлекать в трактир клиентов, но и держать их в строгости. Если из восьми комнат некоторые и пустовали, это было уж и не столь важно. Когда старый Керсоди отправился на тот свет, где вряд ли смог бы найти применение его предпринимательский талант, уже возник вопрос о пристройке между двором и садом. Лик осуществила бы этот проект, если бы некстати разразившаяся война не перетряхнула жестоко ее коммерцию и в довершение всего не прикончила бы и мужа. Первый в своем роде военный фуражир оставил ей всего лишь одну дочь, маленькую девчушку, которую стали называть Лина-Лик, прибавляя имя матери вместо фамилии отца, имевшего несчастье столь рано исчезнуть, не свершив ничего выдающегося, если не считать рождения этой девочки, которая, как считали, походила на него и чертами лица, и повадками, когда она не выкидывали коленца. Он ведь был очень красивым человеком, — вздыхали, вспоминая о нем, — но мечтатель и уж чересчур добр. Готов был снять последнюю рубашку для первого встречного. Об его жене Лик, чужачке, которую он отыскал больше чем за пятнадцать километров от Логана, по ту сторону реки, нельзя было сказать ничего плохого, кроме того, что она была совсем другой породы, чем он. Едва выйдя замуж, она захватила бразды правления в свои руки. Супруг, возможно, хотел увезти ее в Брест или Тулон, но она решила «завертеть» трактир старого Керсоди, для нее было совершенно немыслимо попивать кофе с сухим печеньем и сплетничать с другими женщинами, поджидая возвращения моряков. Она так энергично взялась за дело, что еще при жизни свекра (который не переставал восхищаться ею) гостиница-ресторан уже был известен под ее девичьим именем «У Лик Малегол». А ее дочь Лина с ранних лет проявила счастливую способность следовать по стопам матери, если та решит уступить ей свое место. Таким образом, все обстояло бы отлично, если бы юная Лина-Лик с некоторых пор не начала впадать в мечтания, которые отвлекали ее от работы. Вот тут-то и проступили в ней со всей очевидностью пусть и преломленные женственностью черты отца. Лик была этим одновременно и растрогана, и обеспокоена.

Сегодня вечером девушка охвачена темными предчувствиями. А работа тем временем не ждет. Одним из результатов бурного прилива явилось нашествие журналистов, которые всегда начеку, улавливают необычное и лакомы до официозного, а завтра в Логан должен прибыть министр морских путей сообщения, который произнесет речь, долженствующую войти в анналы истории. Восемь комнат расхватаны с бою, в некоторых постелях будут спать даже по двое. А завтра прибудет новое пополнение. Пришлось временно устроить спальные места в коридорах. Журналисты любят громко говорить и занимают много места, они довели до головокружения обеих служанок, разговаривая с ними совсем не на том французском языке, который те проходили в школе. А в довершение всего наступила рождественская ночь, и, не имея возможности отпраздновать ее по всем буржуазным правилам, журналисты все же решили попировать на свой манер, разглагольствуя о профессии и политике. Само собой разумеется, рано никто не ляжет. Только бы не было уж слишком много шума у Лик Малегол! Только бы это необузданное ликование не оскорбило жителей Логана, большая половина которых обречена провести ночь в разрушенных домах. Разумеется, парни из газет не могут носить траур при каждой катастрофе, о которой они должны писать заметки, так же как и медики по всем своим пациентам, при смерти которых они присутствовали. Вот так! Лина-Лик накроет им торжественные столы, ее мать уже хлопочет на кухне. Жизнь идет своим чередом. Несправедливая жизнь. Ведь первыми, а иногда и единственными жертвами катаклизмов всегда оказываются бедняки. Так и тут, тогда как скромные жилища рыбаков были разрушены многими тоннами обрушившейся на них со всей яростью морской воды, наводнение едва-едва коснулось гостиницы, слегка испортив паркет на первом этаже. Лина-Лик ощущает себя виноватой из-за того, что и она не стала жертвой стихии в той же мере, как те, кто пострадал всего больше. Она ничем не лучше других и отлично осознает пределы своего великодушия. По правде-то говоря, она даже и не добра, но ей уже слышится желчная молва, которую завтра же разнесут злые языки по поводу тех, у кого и без того всего много, а они еще норовят нажиться на чужом несчастье.

Но почему приходят ей в голову такие неприятные мысли, скорее всего потому, что ими она надеется заслонить очевидность, в которой ей не хочется признаться; она сама рискует дорого заплатить за катастрофу: пусть та и пощадила ее дом, но зато готова нанести ей самой удар куда более чувствительный, поскольку на единственном судне, от которого нет вестей, находится ее крестный Пьер Гоазкоз и тот, другой — Ален Дугэ…

Она прижимается лбом к стеклу и взглядом пытается проникнуть вдаль. Туман застилает от нее даже те дома, что напротив: бакалейную лавочку, галантерею, булочную, табачный киоск, которые обычно в это время еще освещены высокими керосиновыми лампами и вовсю торгуют; потом, когда приходит пора есть суп, лампы уносят в находящиеся позади лавок кухни и запирают входные двери. Но не окончательно, совсем их запрут, только когда лягут в постель. Хотя и говорят: «Закрытие к ужину», но стоит кому-нибудь стукнуть во входную дверь, как она тотчас же откроется: и из комнаты выйдет лавочница, держа высоко над своим головным убором лампу; приветствуя запоздалого покупателя (чаще всего тоже женщину), она продолжает тем временем дожевывать еще не проглоченную пищу. В обычные дни Лина-Лик любит приостановиться на минутку и понаблюдать за тем, что происходит напротив. Не потому, что она так уж любопытна, каждый знает, что нет ничего неприличней нескромности, когда распространяются о словах или событиях, свидетелями которых вольно или невольно оказались. А раз занимаешься коммерцией в провинции, лучше всего делать вид, что ты глух и слеп, если уж не нем. Нет, Лине-Лик нравится наблюдать за людьми, но преимущественно издали — не вникая в их дела. Куда больше, чем их разговоры, интересует ее, какая у них походка, посадка головы, жесты. Ложь ли в их поступках, правда ли — какое ей-то до этого дело; никого она не собирается брать в наперсники. Ни свою мать Лик, ни Пьера Гоазкоза. К тому же вся эта троица, включая Нонну Керуэдана, тоже ведь только и делает, что смотрит друг на друга как ни в чем не бывало и не говоря ни слова. И никто не знает их секрета за исключением Нонны Керуэдана… Вот и еще один, кто должен беспокоиться о судьбе «Золотой травы». А ему ведь известны такие вещи, о которых Лина не ведает. Ей бы очень хотелось, чтобы он возник из тумана, этот старик с голубыми глазами, пусть бы, по своему обыкновению, застенчиво приоткрыл дверь, как делал всегда, когда одиночество становилось ему невтерпеж, и робко спросил бы: не у вас ли Пьер Гоазкоз? У крестного тоже голубые глаза. Почему все так невнимательны к глазам людей? Какого цвета глаза у Дугэ? Во всяком случае, не голубые. Возможно, это и к лучшему.

Ей очень бы хотелось, чтобы хоть кто-нибудь пришел и помог бы ей преодолеть тоску. Все равно кто, вестник чего угодно. Главное — узнать, что происходит с «Золотой травой» и ее командой. Вот те на! Вдруг отчетливо, словно он стоит перед ней, возникают глаза Яна Кэрэ, того самого моряка, которого называют крестьянином, и цвет этих отчетливо возникших глаз напоминает мокрую землю; женщины под этим взглядом становятся неприступными. Но она никак не может вспомнить, какие глаза у Корантена Ропара, он их держит всегда опущенными, этот человек витает где-то в облаках. И вообще хватит забивать себе голову матросами крестного.

С противоположной стороны площади пробивается свет, разжиженный туманом, но все же довольно интенсивный. Всего скорее свет идет со стороны табачного киоска. Галантерейщица так перепугалась неистовства ночного прибоя, что сбежала к своему сыну в глубину материка. А булочник уже два часа тому назад распродал весь хлеб до последней крошки-. Бакалейщики, и муж и жена-, уехали еще до полудня на автобусе в Кем-пер за товаром. Да, но ведь автобус-то должен бы был уже вернуться! А с этим туманом… Один только автобус служит средством связи, той самой, которую некогда задумал установить оказавшийся провидцем прадед Керсоди. Когда Жоз, сын владельцев табачного киоска, вернулся с войны, имея водительские права, он по случаю купил этот автобус. В общем-то, точнее сказать, деревянный ящик на четырех колесах, у которого впереди приделан мотор, — очень похожий на цыганскую колымагу. Освещается это сооружение двумя окнами по бокам и одним окошечком сзади. Жоз делает хорошие дела на этой развалюхе. Он мог бы уже себе позволить купить новую современную машину, но выжидает, пока его пассажиры не привыкнут к скорости, превышающей одну лошадиную силу, пусть и очень хорошей лошади, запряженной в шарабан. Входящие в колымагу первыми стараются сесть подальше от окон, чтобы уберечься от головокружения, ибо ненароком можно увидеть, с какой скоростью мелькает перед глазами дорога. Смотрящим снаружи кажется, что Жоз ведет пустой автобус, возле окон ни одной головы не видно, за исключением тех случаев, когда Жоз привозит на время отпуска учеников мореходного училища, которые ни за что на свете не упустят случая погримасничать. Неприятность, однако, состоит в том, что автобус все чаще ломается. Жозу приходится тратить на починки в пути то полчаса, а то и целых два часа. Он этим пользуется для того, чтобы со всей присущей ему энергией внушить пассажирам, что давно настала пора заменить этот фургон для перевозки скота на ярмарку — именно так он выражается — на настоящую христианскую машину, и прибавляет, что так он и намерен вскорости поступить, если только… И он ждет, что его клиенты дружно одобрят его проект. Но почти никто и словечка не промолвит, пока он разглагольствует. Подозревают даже, что он начал нарочно подстраивать все эти поломки, чтобы иметь уважительный повод для перемены машины. Поломки все учащаются и, если верить постоянным клиентам Жоза, становятся почти неизбежными при каждой поездке. Видно, чтобы заставить их немного побеспокоиться, придется ему бросить их на полпути зимой, когда льет проливной дождь или наползает густой туман, как сегодня вечером. Возможно, именно сегодня он на это и решился, так как опаздывает больше обычного. Но не следует о нем тревожиться, так же, как и о «Золотой траве». — не правда ли? Однако что общего у «Золотой травы» с автобусом Жоза?

Лине-Лик Жоз нравится потому, что он никогда не предпринял ни малейшей попытки поухаживать за ней, невзирая на то, что несносная мать этого молодого человека не переставая трубит по всей округе, что наследница Керсоди — единственная подходящая невеста для ее сына. Стала обычной шутка, которая веселит всю местную молодежь, за исключением одного лишь Алена Дугэ. Лина, смеясь, спрашивает Жоза: «Когда же мы поженимся?» А Жоз сердито отвечает: «Разве моя мать давно уже нас не обвенчала? Чего еще вам не хватает, Лина? Будьте благоразумны».

Бедняга Жоз сильно рискует остаться холостяком с такой мамашей, как у него. Его сестре и брату пришлось убраться ко всем чертям — подальше отсюда, — чтобы вступить в брак как им заблагорассудится. Жоз остался из-за своего отца, Анри Пустого Рукава. Это отставной моряк, потерявший руку в одном из предвоенных тропических походов. Его жена, мечтавшая, что он получит чин, не меньший, чем сын Керсоди, никогда не могла простить ему своего разочарования. Не жена, а настоящая кляча, огромного роста, тощая, губы поджаты, глаза жесткие, к тому же она, дня не пропустив, без всякого повода выходила из себя, набрасывалась на несчастного мужа, доводя себя до судорог. Весь Логан за глаза называл ее Холодной Злюкой. Она запихала мужа в табачный киоск, по старинной моде зарешеченный, словно клетка. День-деньской резал он там жевательный табак, взвешивая куски, перед тем как отпускал их, так же, как и грубый или тонкий турецкий трубочный табак, и все это одной рукой, а его бой-баба, стоя за высоким прилавком, подавала напитки домохозяйкам, поджидавшим, когда их заберет жестянка Жоза. Она считала непременным атрибутом торговли улыбки и старалась выдавить на своем лице их подобие. Отлучаясь, она запирала на замок дверь, которая вела в зарешеченную клетку Анри Пустого Рукава. Ему не оставалось ничего другого, как продолжать продавать табак и надзирать за остальной лавкой, но он не мог ни продать кофемолку, ни тем более угостить красным вином своих приятелей. Первое время его заключения приятели усиленно настаивали, чтобы он не отказывался выпить с ними, доходя до того, что просовывали ему стакан в окошечко, из которого он вел торговлю. Но фурия истошно орала, утверждая, что здоровье однорукого до того слабо, что любая капля спиртного может его доконать. Ей, разумеется, не верили, проделывали все с такой ловкостью, Что заключенный в клетку торговец табаком получал полный стакан и, осушив единым махом, возвращал его. Узнав об этом, мегера устроила спектакль, продемонстрировав во всей красе свою холодную злость: та малость крови, которая текла по ее жилам, куда-то отхлынула, глаза выпучились, и она грохнулась во всю свою длину на землю, жесткую как доска. Ей потребовалось четверть часа, чтобы одолеть собственную злость. Три-четыре подобных припадка отучили друзей торговца табаком от желания смягчить участь старого ветерана морской службы. Время от времени они появлялись перед прилавком его жены, но ограничивались лишь поднятием своих стаканов в честь приятеля, никогда уже не делая попыток смочить и его горло. Один лишь Жоз имел право, но только без свидетелей, снабдить отца чем-либо услаждающим так, чтобы его мать не вышла из себя. Но для того, чтобы мать хоть при нем сдерживалась, Жозу приходилось угрожать ей, что в противном случае он немедленно покинет дом. Что же касается Пустого Рукава, то он жил лишь ожиданием гудка, извещавшего о возвращении автобуса Жоза.

Рано или поздно он всегда возвращается. Однако сегодня вечером он опаздывает больше обычного, но вот наконец-то прибыл.

Медленно просвечивают сквозь густой туман два бледных фонаря, почти скрытых непогодой и предшествуемых выхлопами мотора и скрежетом разнообразных железок. Лина по-прежнему — у окна, обе служанки, перестав накрывать на столы, тоже подходят к окну — взглянуть на вечерние происшествия. Они не торопятся, клиенты-журналисты рассеялись по портовым кафе, которые кое-как пооткрывались, — журналисты хотят непосредственно ознакомиться с обычной жизнью рыбаков и получить уточнения по поводу прилива. Они запоздают к обеду. Ведь не у Лик Малегол могут они узнать всю подноготную о происшедшем, вот и задержатся как можно дольше у моря. В гостинице у Лик можно чувствовать себя как в обыкновенном городке, с трудом отдавая себе отчет, что грозный океан находится всего в каких-нибудь десятках шагов. А шаткий автобус с нагроможденными на крыше свертками, пеньковыми мешками, ивовыми корзинками и решетчатыми ящиками, останавливается посередине площади и придушенно гудит — точь-в-точь, как на крестьянской ярмарке. Кроме водителя и бакалейщика, из автобуса вылезают только женщины в деревенских высоких головных уборах, но все они — супруги рыбаков. Лина-Лик, несмотря на туман, всех их узнает; служанки, которые возвращаются к своей работе, тоже всех узнали. Новых клиентов на сегодняшний вечер не прибыло. Лина приоткрывает дверь кухни, чтобы крикнуть матери о своем намерении выйти на площадь, хоть она и думает, что ей там нечего делать, разве только одолевающие ее мысли, которые она никак не может отогнать, рассеются. Реальность возвращения автобуса Жоза, возможно, на какое-то время отведет от Лины навязчивую тень «Золотой травы», поглощенной небытием.

Снаружи, несмотря на холод, сабо Лины не издают обычного стука. Вся площадь покрыта слоем песка, принесенного приступом прилива. Вокруг автобуса, на который Жоз взобрался, чтобы снять багаж, почти не слышно людских голосов. Торжественность дня и обездоленность поселка удерживают женщин от обычных громких разговоров. Даже самые отъявленные крикуньи выглядят смущенными. Они смирненько стоят вдоль автобуса, поднимая по очереди руки за своими вещами, когда узнают их в руках Жоза.

Когда Лина-Лик подходит к их группе, бакалейщица ей шепчет: «Вот она!» И указывает подбородком на дверь автобуса, где стоит молодая женщина, одетая по-крестьянски в черный костюм, на котором выделяется светлым пятном фартук, украшенный монетами, и воротничок, вышитый гладью. На голове у нее капор. Лина-Лик, уже догадавшись, шепотом спрашивает:

— Кто она?

— Жена Корантена Ропара с «Золотой травы».

И вот — налицо один из трюков, который, забавляясь, разыгрывает ваша судьба. Хорошо это или плохо — знать вам, но когда вы это определите, будет уже чересчур поздно принять какие-либо меры. Вы все испробовали, чтобы выбросить из головы определенные навязчивые мысли, чтобы изгнать из сознания определенные завораживающие вас образы, которые подсовывает вам память. И вот — происшествие, самое обыденное, ежедневно случающееся, которое могло бы увести вас от ваших забот, по крайней мере на то время, пока оно длится, оно-то и удваивает и усиливает их, облекая в плоть деревенской женщины. Стоило вам подкарауливать прибытие автобуса, выйти из дому, чтобы обойти его вокруг, дожидаясь, пока не останется на площади никого, кроме вашего безобидного друга Жоза? И тут Жоз, этот молодчага Жоз, кончая освобождать багажник на крыше колымаги, кричит сверху своей пассажирке:

— Ждите меня! Я вас провожу туда, куда вам надо.

Лина-Лик уже стоит рядом с ней, когда та поднимает к Жозу свое несколько широкое, но с на удивление правильными чертами, лицо, которое освещает улыбка, делающая его еще совершеннее. Раздается ее глубокий, несколько глуховатый голос:

— Не беспокойтесь, я и одна найду. Ведь вы мне очень хорошо объяснили.

— В эдаком тумане не так-то просто ориентироваться. Не во многих домах зажжен свет, и дорога вдоль берега моря после набережной очень опасна. Подождите меня, я уже закончил.

Лина-Лик, к собственному удивлению, слышит свой непроизвольно вырвавшийся крик:

— Доверьте ее мне, Жоз, я отведу ее туда, куда ей надо.

— Отлично, Лина, — говорит Жоз, и голос у него звучит почти торжественно, это у него-то, столь любящего пошутить по любому поводу. — Но, во-первых, ей необходимо выпить горячего кофе, а может быть, и съесть тарелку супа. В моей чертовой машине было зверски холодно, я сам продрог. А там, куда она идет, возможно, не будет огня.

Молодая женщина смотрит то на Лину-Лик, стоящую с ней рядом, то на Жоза, который стоит наверху, на крыше автобуса, размахивая руками. Она все еще улыбается.

— Если там нет огня, я его разожгу, — говорит она. — Что же касается холода, то у нас в горах он еще сильнее. Но вот кофе я бы выпила с удовольствием. Муж говорит, что я такая же кофейница, как здешние женщины. Однако вот что несомненно: в этой местности вы все — очень хорошие люди.

— Такие же плохие, как и повсюду, — ворчит Жоз, начиная спускаться. — Иногда даже и еще хуже. Все зависит от того, с кем имеешь дело.

— Идите согрейтесь, — говорит Лина, — а дальше посмотрим. Вы ведь — жена Корантена Ропара, не так ли? Я засомневалась, увидев ваш головной убор.

— Да. Меня зовут Элена Морван, почти так же, как вас, я слушала — вас называли Линой. Не Лина ли вы Керсоди, дочь Лик Малегол, которая содержит гостиницу здесь, в Логане?

— Да, это — я. Но откуда вам обо мне известно?

— Я знаю всех, кого посещает мой муж. Когда он приходит ко мне, он безостановочно рассказывает мне обо всех вас.

— Корантен с вами разговаривает? Это любопытно. Никто никогда не слышал звука его голоса.

— Я — его жена.

— Разумеется. Я не хотела вас обидеть. Идемте скорее в тепло. Мой дом — напротив, посмотрите! Три освещенных окна внизу. Идемте же!

Поскольку Элена колеблется, Лина берет ее за руку и энергично подталкивает, плечом. Горная жительница смущена тремя окнами, за которыми отчетливо видны две служанки, хлопочущие возле столов, накрытых скатертями.

— У вас даже электричество есть, — говорит приезжая.

— С недавних пор. Но это очень удобно, когда занимаешься коммерцией. Корантену Ропару у нас очень нравится. Он приходит время от времени перекусить вместе с Пьером Гоазкозом, который у нас почти на полном пансионе — ведь он безнадежный холостяк. Двое других членов команды тоже приходят, но гораздо реже. У них другие привычные места в городе.

— Можете мне не верить, Лина, но я первый раз в своей жизни переступаю порог гостиницы. Сумею ли я достойным образом вести себя в подобном месте? Мне бы не хотелось, чтобы вам было стыдно из-за моих крестьянских манер.

— Сколько мне известно, они — не хуже буржуазных. К тому же пока здесь никого нет. И потом вы входите не в гостиницу, а ко мне и к моей матери. У нас есть наша собственная маленькая столовая.

— Буду рада приветствовать вашу мать.

— Вы ее обязательно увидите.

Они вошли в трактир Лик Малегол, который в Логане называют отелем, потому что это звучит почетнее, когда говорят по-французски, и возвышает поселок в глазах иностранцев. «У нас в Логане имеется отель». Но и говоря по-бретонски, начинают употреблять это слово, иными словами, всегда так говорят, и это не нравится Лик. С таким наименованием ее дом вроде бы предназначается только путешественникам, как бы не начали его избегать местные жители, почувствовав себя неудобно среди буржуа в мягких шляпах. Лик отказалась от вывески над своей дверью с надписью «Отель-ресторан»: кто знает, будет всегда радушно встречен, а остальным скатертью дорога. Она не хотела, чтобы «У Лик» стало всего лишь «Отель Керсоди». К тому же из семьи Керсоди, как это ни грустно, не осталось ни одного человека.

Элена уселась на мягкий стул в маленькой, заново отделанной столовой Лик и Лины. Фамильная мебель заполняет большой зал, и некоторые посетители приходят в восторг перед дубовыми резными шкафами, усеянными медными гвоздями, и скамьями со скульптурными, на сюжеты святого писания, спинками. Уже идет речь о переделке закрытых кроватей, хранящихся в бывшей конюшне, в буфеты для посуды. Множество торговцев антиквариатом, набивая цену, исследовали заплесневелые стенки бывших супружеских лож далеких предков. По правде говоря, обе женщины охотно избавились бы от них и задаром, но раз предлагают деньги, коммерческое чутье заставило их воздержаться от продажи. Они сохраняли эти старые доски — на всякий случай. А для своей личной столовой купили современный гарнитур из полированного ореха. И этим-то полированным орехом и восхищается сейчас вполне чистосердечно Элена Морван, которую несколько обескураживает податливость пружинного мягкого стула, на котором она сидит, сложив руки на клеенчатой сумке — единственном своем багаже. Лина-Лик оставила ее в одиночестве, отправившись за горячим кофе и всем, что к нему полагается, а это не так мало, если хотят оказать гостю честь. Но когда Лина-Лик возвращается со всем необходимым, ее невозможно узнать. Вся кровь отлила от ее побелевшего лица, а руки дрожат так сильно, что пораженная Элена поднимается, опускает свою сумку и берет из рук Лины поднос, успев подхватить его, пока он со всем, что на нем стоит, не грохнулся на пол.

— Что с вами, дорогая моя бедняжка? Что произошло?

Лине удается сесть. Опустив голову, она тяжело дышит. Потом голова ее поднимается, и она смотрит на свою гостью таким взглядом, в котором потрясение сочетается с гневом.

— Я только что столкнулась с женщиной, которая спокойно болтает о всякой пустяковине, тогда как ее муж уже исчез, унесен морем. Никаких вестей от мужа, а она пришла как ни в чем не бывало пить кофе. Неужели она воображает, что утлый баркас может держаться на воде после такого урагана, который разразился прошлой ночью?

Элена Морван поставила поднос на стол из полированного ореха. Она нагибается, чтобы поднять свою сумку, и, поднявшись, прижимает ее к животу. Потом она говорит ровным голосом, со свойственным горцам несколько жестким акцентом, который придает словам их истинный смысл, тогда как жители Логана, с их напевной речью, так распевают гласные, что постороннему уху трудно бывает уловить, идет ли дело о драме или о комедии.

— Я не знаю, что такое — баркас. Ведь я — крестьянка. Так уж случилось, что я вышла замуж за здешнего, ремесло у которого морское. Но я не покинула своего поселка в Черных Горах, где я обрабатываю два маленьких поля, чтобы прокормить корову. Муж возвращается ко мне так часто, как только может, между двумя приливами, как он говорит: Он усаживается у себя дома и говорит со мной медленно и долго о рыбной ловле, и рыбаках, и об этом порте, и о море, которого я не знаю. Он такой спокойный, такой сильный, так отлично собой владеет, что никакому океану его не сломить. Я за него спокойна.

— Тогда почему же вы приехали сегодня вечером?

— Неплохо бы налить кофе, а то он остынет. Я приехала сегодня потому, что так договорилась с ним. Он должен был около полудня приехать за мной в Кемпер, мы условились, как встретимся и поедем вместе в Логан, где должны были провести ночь у матери Алена Дугэ, друга моего мужа.

— Именно туда вы и направляетесь?

— Да, ведь там у него комната. Мари-Жанн Кийивик, мать Алена, считает, что дом стал чересчур велик, после того как…

— Я знаю. Значит, в условленном месте Корантена не оказалось.

— Да. Дожидаясь, я просматривала газету. Там было написано о здешнем приливе и о том, что о «Золотой траве» нет вестей. Вот мне и пришлось выкарабкиваться самой, чтобы сюда добраться. Судно задержалось из-за дурной погоды, это-то несомненно, а может, поломка какая случилась. Но Карантен будет здесь, как обещал, в любом случае. Он сказал мне, что никогда больше не пропустит полуночной мессы. А это человек слова.

— Вы меня поражаете, Элена. Я-то думала, что он вообще не посещает церкви.

— Я и не говорю, что он это всегда делает. Я всего лишь имею в виду полуночную службу. Так вот. Надо как можно скорее попасть к Мари-Жанн Кийивик. Мне не хотелось бы заставлять его дожидаться там.

— Лучше пожелать, чтобы он вообще мог там очутиться, бедная вы моя.

— Нет, я должна ждать его, когда он вернется. Иначе мой муж будет беспокоиться, думая, что я ему не доверяю и осталась у себя дома. Я и так была достаточно непослушной.

— Достаточно непослушной?

— Да. Он мне велел не заглядывать в газеты. А я тем не менее прочитала. Корантен говорит, что там пишут только глупости. И то правда. У парней из газет нет никакого терпения, я в этом убедилась.

— Никогда в жизни не встречалась мне женщина, похожая на вас, Элена Морван.

— Возможно, что других таких и нет. Но есть такой же, как я, мужчина. Это — Корантен Ропар. Всего вам хорошего, Лина, мне надо идти.

Но Лина, совершенно растроганная, уже встает. Глаза у нее полны слез, гнев ее сменился тоской и отчаянием. Она схватывает кофейник и наполняет кружки, не произнося ни слова. Наконец она чуть слышно выговаривает:

— Садитесь, Элена. Кофе еще не остыл. Не надо оставлять меня в одиночестве. Я с трудом достала хлеба. Булочник с нашей площади все отдал другому, с набережной, у которого лавка разрушена. Прошу вас, побудьте еще немного. Масло совсем свежее, оно — из деревни. А я с прошлой ночи кручусь, как на привязи, вокруг одной и той же мысли. Совсем голову потеряла. С ума схожу.

Элена улыбается. Совсем иной улыбкой, чем та, которой она всех одарила, выходя из автобуса. Если бы хитрая Лик Малегол была тут, она бы назвала эту теперешнюю улыбку говорящей. Глядя на эту улыбку, трудно ей противиться, до такой степени она преисполнила все черты лица женщины неиссякаемой добротой. Элена усаживается. Она заботливо поместила свою сумку между ножек стула, положила в кофе сахар и размешала его. Она выжидает. У нее большие, ловкие руки, в которых стоящий на столе прибор кажется кукольным. Она все еще выжидает, нарезая хлеб кусочками, наподобие того, как режут пирог, и намазывая эти кусочки маслом. Лина-Лик, пристально уставившись, не спускает с нее глаз, она неспособна ничего больше вымолвить, возможно, смущенная тем, что уже чересчур много сказала. Прежде чем проглотить первый глоток, Элена Морван решает прийти ей на помощь. Она спокойно говорит:

— Речь идет об Алене Дугэ.

Лина вдрагивает. Кровь мгновенно приливает у нее к лицу. Ей вдруг кажется, что возле нее — колдунья. Ведь рассказывают, что там, в горах… Но нет! Это всего лишь жена молчальника Корантена. Отлично известно, что молчаливые люди знают куда больше, чем болтливые. А ведь Корантен приходил к ней с этим Аленом Дугэ. Он, конечно, оказался способным разгадать их тайну, даже прежде чем они оба осмелились признаться самим себе и друг другу. Она неловко уклоняется от прямого ответа.

— Этот Корантен Ропар воображает, что он такой уж умник…

— Он мне ничего о вас не рассказывал. Во всяком случае, ничего определенного. Он слишком деликатный человек для того, чтобы вмешиваться в чужие дела, когда у него не просят ни помощи, ни совета. Но он мне рассказывает по порядку обо всем, что здесь делает. А так как он почти неразлучен с теми, кто на «Золотой траве», он не может и об их поступках не говорить, он даже кое-какие их слова пересказывает, чтобы я могла правильно оценить его собственные поступки. Вот мне ничего и не стоило догадаться о том, что между вами и Аленом Дугэ что-то есть.

— Тогда скажите, пожалуйста, что же такое есть между нами?

— Я могу ошибиться, но мне кажется, что вас обоих тянет друг к другу, и не пойму почему, но вы оба стараетесь сопротивляться своему влечению. Так как вам обоим это не удается, у вас портится характер и вы ощущаете себя несчастными. Вот! У вас очень вкусный кофе. Пожалуй, крепковат, но, вероятно, это потому, что мой собственный обычно довольно безвкусен. Во всяком случае, я подзаправилась и готова следовать дальше.

Лина-Лик хлопочет около кофейника, осведомляясь, достаточно ли горяч кофе. Она настаивает, чтобы Элена съела еще хлеба с маслом. И в то же время она придумывает фразы, которыми ей удастся объяснить ситуацию жене Корантена и, ничего прямо не спрашивая, получить от нее хороший совет. Пусть она уже обнаружила свою растерянность, ей все же хотелось сохранить достоинство, пощадить свое самолюбие. Ведь перед ней не только посторонняя женщина, но на первый взгляд она и старше-то Лины всего на какой-нибудь год-два. А Элена вновь села и постаралась стереть с лица все, что не напоминает простую озабоченность, и все же это опять она, намазывая масло на хлеб, приходит на помощь Лине, спрашивая:

— Кто из вас двух больший упрямец — он или вы?

— Да разве ж это упрямство? Тут, безусловно, нечто совсем другое, и не думайте, что это так просто объяснить. Я и сама не очень понимаю. Это он мешает мне понять. Можно подумать, что ему стыдно и обидно добиваться меня. Почему? Потому ли, что он — простой рыбак, а мы коммерсантки, довольно-таки богатые? В Логане заведено, чтобы браки совершались в своей среде. Поэтому я, например, должна бы была выйти замуж за Жоза из табачного киоска, того, у которого автобус. Это потому, что я — единственная дочь Лик Малегол и что зятю, возможно, будет здесь не по себе. Я-то ничего толком не знаю. Во всяком случае, видно, — он не доволен ни собой, ни мной. Что-то тут не ладно, и он боится будущего. А тут еще и мой характер, не очень подчас легкий, да и у него не лучше.

— Большинство супругов не больно хорошо друг в Друге разбираются до женитьбы. Но когда-то надо рискнуть. С тем ли, с другим ли. Однако лучше все же хорошо выбрать.

— Да разве я его выбирала? Я еще в коротеньких юбках бегала, а он был юнгой, когда, вернувшись из плавания, Дугэ начал повсюду меня отыскивать. Мы и тогда непрерывно ссорились. Но стоило нам расстаться и каждому уйти в свою сторону, как мы тут же начинали придумывать тысячу предлогов, чтобы опять встретиться. Ну люди и начали судачить, что впоследствии нас надо непременно поженить. Все это продолжается уже больше десяти лет. Вы только что сказали об упрямстве. Возможно, из противоречия молве мы и решили, что не поженимся, невзирая ни на что. В результате мы сами погрязли во лжи. Самое ужасное тут то, что ни один из нас не в состоянии ни жить друг с другом, ни жить порознь.

— Поговорим о вас. Безусловно, существует и еще причина, которая вас останавливает.

— Да. Лучше уж сказать сразу, потому что все равно вы заставите меня признаться, если только уже и сейчас не знаете. Это — страх. Если вы когда-нибудь изучите эту местность, вы поймете, что женщина должна иметь сильно просоленное сердце, чтобы всю жизнь поджидать возвращения мужчин с моря, следить за состоянием океана, за изменчивыми небесами, встречая взгляды вдов и сирот всякий раз, как выйдет из дому. Редкий год мы не теряем то одно, то несколько судов, и маленьких и больших, возле наших берегов или в проливе возле Ирландии. Ужас в том, что к этому привыкают, занимаясь бессознательно самоуничтожением, впадают в некое тупое безразличие, которое называют покорностью судьбе, чтобы не слишком упрекать себя. Я недостаточно сильна, чтобы взвалить на себя такое бремя.

— Что я могу ответить вам, Лина? Мы договорились с Корантеном Ропаром, что каждый останется при своем деле до тех пор, пока один из нас не решит присоединиться к другому и целиком отдаться на его волю. Я надеюсь, что так поступит он. Не потому, что я самая сильная из нас двух, а потому, что он лучше меня.

Разговаривая, она поставила кофейную кружку, не вынимая из нее ложки, на поднос. Сложила белую салфеточку по прежним складкам. Хлеб был хрустящим, но она не оставила на столе крошек, она сумела деликатно и незаметно — даже если бы очень внимательные глаза за ней следили — их съесть. Она встала, уже держа в руках свою клеенчатую сумку, растопырила руки, чтобы провести ими сверху донизу от подола платья до верха фартука, как делают женщины, у которых в доме имеется всего лишь маленькое зеркальце, такое, что только лицо в нем увидишь. Дотронулась рукой до чепчика, спереди, сзади, с боков, проверяя, все ли в порядке. И снова удивительная улыбка заиграла на ее лице.

— Ну ладно, — сказала она, — лучшее, что мы можем предпринять, — это отправиться сейчас же к Мари-Жанн Кийивик, чтобы дожидаться мужчин.

Лина-Лик едва успела выхватить носовой платок из кармашка фартука, чтобы вытереть слезы, повисшие у нее на ресницах.

— Я провожу вас туда. Покажу вам дом и вернусь, У меня здесь много работы.

— У вас две служанки, — сказала Элена. — Пусть сами и управляются. А вы этот вечер проведете не так, как обычно.

— Я не могу пойти к Мари-Жанн Кийивик.

— Из-за нее или из-за вас самой?

— Из-за меня.

— Вы мне хорошо объяснили все, что вот уже десять лет и до последнего времени происходило между вами и Аленом Дугэ. Но я думаю, что совсем недавно произошло нечто особенное.

Лина-Лик вдруг решается и, рассматривая свои ногти, говорит:

— Ровно неделю тому назад он пришел просить моей руки у моей матери. С ним была его мать.: Она надела новую шаль и самый красивый головной убор, единственный — не траурный. А я сказала «нет».

— Нет так нет.

— Я тогда думала, что нет. И всю неделю я ни о чем не думала, обессилела, как после тяжелой болезни. А прошлой ночью разразилась эта отчаянная буря, это наводнение, и «Золотая трава» застигнута им в море. Меня начало лихорадить. Где-то в глубинах моего существа зрело огромное горе. Горе и стыд. Сегодня утром моя мать — не думайте, что она плохая женщина, — сказала мне: «Лина, ты хорошо сделала, отказав Алену Дугэ», Едва дойдя до своей комнаты, я свалилась без чувств, В то мгновение я отдала бы все на свете, лишь бы стать его женой. Вы можете посчитать меня сумасшедшей.

— Мне кажется, что вам хотелось сказать ему «да». Но вы правильно сделали, сказав «нет». Потому что теперь-то вы поняли, что надо было говорить «да».

— Слишком поздно.

— Нет, совсем не поздно. Ален Дугэ скоро вернется вместе с Корантеном Ропаром и другими с «Золотой травы». Вам ни о чем не надо будет говорить ему, если он найдет вас в доме своей матери.

— Нет. Я никогда уже не осмелюсь посмотреть в глаза Мари-Жанн Кийивик. И она не допустит, чтобы моя нога ступила на порог ее дома после того оскорбления, которое я ей нанесла, отказав ее сыну. Многое здесь прощают, но не такое. Нет, не такое.

— Разве здешним людям стало известно о вашем отказе?

— О нет. Никто не знает. Даже если бы об этом и стали судачить, никто бы не поверил.

— Ничто не потеряно, если не нанесено публичного оскорбления чувству собственного достоинства. Идемте сейчас же вместе со мной. Вы ведь сказали, что я не похожа на других женщин. Вот и убедитесь, правда ли это. А если мне не удастся помирить вас, то это сумеет сделать Корантен. Он способен наладить дружбу даже между волком и ягненком. Идемте! Перед уходом я хочу познакомиться с вашей матерью.

Лина снимает в коридоре непромокаемый плащ с капюшоном, мужской плащ, оставшийся от ее отца-моряка. И она, и Лик Малегол любят в него завернуться, когда им необходимо выйти за покупками в ветреную, дождливую погоду. Все женщины Логана, и богатые, и бедные, не имеют иных плащей, кроме траурных, которые им служат только во время похорон или крестин. Девушка натягивает капюшон на головной убор. Своими сильными руками Элена поправляет тяжелый плащ у нее на плечах.

— Так вы, по крайней мере, не простудитесь, Лина Керсоди.

Лина опускает голову.

— Чтобы не было так стыдно, — шепчет она.

Снаружи туман все еще столь же непроницаем. Двойной луч маяка скользит где-то поверху. Посередине площади аварийный фонарь раскачивается в чьей-то руке. Это Жоз, который все еще крутится вокруг своего автобуса. Возможно, чтобы устроить какую-нибудь поломку в следующем рейсе. В табачном киоске по-прежнему горит свет. Пустой Рукав в своей зарешеченной клетке поджидает сына. А сын не торопится, размышляя о двух женщинах. Едва они появляются от Лик Малегол, он быстро к ним подходит.

— Кофе, наверное, был самого первого сорта, — ворчит он. — Долгонько вы его попивали. А ночь тем временем стала еще темнее.

Элена отвечает:

— Когда рождественская ночь темна, мы, крестьяне, считаем, что год будет урожайным для ржи.

— Хотите, я провожу вас, у меня есть фонарь. На прибрежной дороге и в обычное-то время можно голову сломать, а уж после того, что произошло, трудно даже вообразить, каково там.

— Я могу дойти до Дугэ с закрытыми глазами, — говорит Лина-Лик, к которой вернулась вся ее уверенность. — Но вы правы, Жоз, Элена Морван рискует подвернуть ногу в какой-нибудь рытвине. Одолжите мне ваш фонарь, завтра я вам его верну. А сами спокойно идите домой. Элене и мне надо сказать друг другу такое, что не предназначается для мужских ушей. Неправда ли, Элена?

Жоз протягивает им свой аварийный фонарь, который освещает два улыбающихся лица. Их улыбки сразу его умиротворяют. Однако ведь и впрямь наступила рождественская ночь. Он чуть было не забыл. Коли расстраиваться из-за всякой малости, до чего можно дойти!

— Если однажды мне случится встретить разумную женщину, — продолжает он ворчать, — я могу умереть от потрясения. Да избавит меня от этого бог! Но что, однако, происходит? Теперь вдруг пошел снег.

И он слышит удаляющийся голос Элены:

— Тем лучше. В этом году будет много яблок.