Так получилось, что Катрин довольно быстро удалось найти Лизу Кэмпбелл. В «Таймс» было огромное объявление: известная лондонская балетная труппа дает еще четыре представления в Линкольн-Центре. На темном фоне анонса в маленьком белом квадрате, обрамленном причудливыми завитушками в викторианском стиле, красовалась надпись: «Солистка — приглашенная балерина Лиза Кэмпбелл». На той же странице была рецензия, где хвалили вчерашний спектакль «Лебединое озеро» и особенно превосходное исполнение Лизой партий Белого и Черного Лебедя.

Она начала с двух лучших гостиниц, расположенных вблизи Линкольн-Центра, но ни в одной из них не остановилась Лиза Кэмпбелл. Положив трубку, Катрин задумалась. Наконец, покачала головой. Гостиниц было очень много, она могла остановиться у друзей либо под другой фамилией или же просто попросить администрацию никому не говорить о том, что она у них проживает. Ну, что ж, есть другой способ найти Лизу Кэмпбелл, и она с удовольствием пойдет на балет. В последние дни она мало развлекалась, так как у нее было много работы. Однако могут быть сложности с билетами. Она позвонила в кассу. Если она будет одна или согласится сидеть одна, то на вечернее представление осталось целых четыре билета.

Она еще позвонила в несколько мест, прежде чем нашла человека, который бы смог проводить ее за кулисы после спектакля. Это мог бы сделать отец, но его не было в городе: он вел переговоры о заключении контракта от имени своего клиента. В конце концов, ей удалось найти его приятеля, знавшего одного из руководителей Линкольн-Центра. Положив трубку, она бросила взгляд на часы, быстро проглотила остатки холодного кофе, состроила гримасу и собрала бумаги на своем столе. Сейчас слишком многое поставлено на карту, и она — мелкий чиновник, помощник окружного прокурора — не должна опаздывать. Особенно если хочет успеть переодеться. Она затворила дверь своей квартиры, заперла ее и вызвала лифт. Неплохо бы сначала хорошо поесть. Ей это почти не удавалось всю неделю.

Может, стоило подождать до конца недели: она, вообще-то, предпочла бы пойти на «Ромео и Джульетту», да и без того насыщенный день был бы менее напряженным. Но, вспомнив лицо Винсента и его глаза, когда он говорил о Лизе… Нет, подумала Катрин, выйдя на улицу в этот утренний час пик. Она не знала, почему Винсент был так встревожен, но что он был встревожен — это точно. Ладно, она попробует разобраться в этом.

Она все думала о нем, идя на работу и даже оказавшись на короткое время в переполненном лифте, пока он не доставил ее на нужный этаж. А потом уже не было времени ни о чем думать — надо было заниматься делами.

В результате она так толком и не пообедала, просто соорудила себе какой-то бутерброд на кухне, который и проглотила, пока переодевалась, сменив плиссированную шерстяную юбку и кофту на ярко-синее платье и темно-синие туфли на высоких каблуках. У нее уже не оставалось времени уложить волосы, поэтому она просто тщательно расчесала их, и они темно-золотым дождем растекались по ее синему платью. В зале уже начал гаснуть свет, когда она пробралась на свое место. Зал наполнился жизнерадостной музыкой Адана, поднялся занавес, и началась первая сцена «Жизели». Появление Лизы на сцене было встречено бурными аплодисментами, но во время сольных номеров стояла полная тишина. Как она хороша, подумала Катрин, когда Лиза начала танцевать. Но потом эта история так ее захватила, что она забыла о Лизе Кэмпбелл. Она видела только Жизель — крестьянскую девушку, которая любила жизнь и любила танцевать, которую предал принц Альбрехт, и она сошла с ума и умерла. Во втором акте девушки в белых прозрачных одеяниях танцевали при лунном свете; призраки обманутых молодых женщин довели до смерти молодого крестьянского парня. Умер бы и принц Альбрехт, если бы его не спасла Жизель. Благодаря Лизе Кэмпбелл этот излишне драматизированный сюжет приобрел трогательную реальность.

Балет закончился, и Катрин с трудом заставила себя вернуться к действительности. Она стоя вместе со всеми долго аплодировала, вызывая артистов на бесчисленные поклоны. Лиза выходила раз шесть — одна и с партнером, танцевавшим партию принца Альбрехта. Публика бурно приветствовала ее, бросая цветы, конфетти и маленькие букетики.

С трудом пробравшись через переполненный зал и фойе, Катрин наконец-то очутилась у офиса. Приятель приятеля ее отца, поболтав с ней несколько минут, сунул ей в руку свою визитную карточку с ее именем и показал дорогу на сцену.

За кулисами все еще были танцоры: маленькими группками стояли артисты кордебалета. Они приходили в себя после спектакля, сплетничая, перебраниваясь с костюмершей, пытаясь увернуться от рабочих сцены, которые убирали декорации последнего акта и готовили сцену к завтрашнему спектаклю, с тем чтобы пораньше уйти домой. Пытаясь сориентироваться, Катрин остановилась и несколько минут наблюдала за ними. В конце концов она поймала пробегавшую мимо костюмершу. Та выглянула из-под огромной кучи белых прозрачных пачек и блестящих крылышек, которые она держала в руках и которые мешали ей видеть.

— Простите, вы не скажете, где гримерная Лизы Кэмпбелл?

Женщина с трудом освободила руку и, стараясь удержать падающие пачки, показала в сторону сцены.

— Конечно, дорогая, — весело, но не без ехидства сказала она слегка прерывающимся от быстрой ходьбы голосом. — Их апартаменты вон там, у лестницы.

Катрин посмотрела в ту сторону. Да, там, кажется, была какая-то дверь. Она направилась через сцену, улавливая на ходу обрывки фраз, оброненных танцорами и рабочими сцены. Она улыбнулась двум девушкам из кордебалета, кокетничавшим с молодым человеком, который все еще был частично облачен в костюм королевского придворного. Лестница была в конце короткого, темного коридора. После открытой сцены здесь было слишком тепло и душно. Она старалась ступать с большой осторожностью из-за разбросанных повсюду декораций: они свисали со стен и даже валялись на полу.

Дверь была открыта, а сама Лиза сидела за туалетным столиком. Волосы ее все еще были уложены для последнего акта, лицо сильно загримировано, и на расстоянии это выглядело экзотически, но даже слишком резкие контуры глаз и темная губная помада и румяна не могли скрыть прекрасное лицо, чудесные широко поставленные глаза и знаменитую улыбку. Она сменила сценическую одежду на цветастое розовое кимоно и тепло улыбалась седовласому мужчине, который, запинаясь, расхваливал ее на все лады. Катрин встала снаружи, опершись на косяк двери. Запах роз, тубероз и гвоздик был таким же сильным, как в цветочном магазине; из-за цветов было не видно столика у дальней стены.

— Я видел вас здесь во всех спектаклях. — Он был весь красный, и щеки его были почти такого же алого цвета, как и у Лизы.

— Во всех? — переспросила Лиза.

Этот простой вопрос прозвучал с оттенком скрытого кокетства. Сразу потеряв дар речи, он кивнул.

— А что вам понравилось больше всего?

— Разумеется, «Жизель»! — с жаром воскликнул он. — Двадцать третьего декабря тысяча девятьсот семьдесят восьмого года.

Она удивленно подняла брови и, наклонив голову, засмеялась.

— Да уж, я тогда с трудом смогла дотащиться до гримерной.

Она пытается его обольстить, подумала Катрин, и у нее это получается довольно мило. Ее престарелому поклоннику будет чем вспомнить Лизу Кэмпбелл.

— Позвольте мне сказать, миссис Кэмпбелл, что сейчас вы выглядите еще более обворожительно.

— Зовите меня Лизой.

— Лиза.

— Благодарю вас за цветы.

В ее голосе был едва уловимый намек на то, что разговор окончен. Гость понял намек, и, когда Катрин отвернулась, он склонился к руке Лизы, не смея поцеловать ее.

— Благодарю вас, миссис Кэмпбелл.

Увидев стоящую позади него Катрин, он густо покраснел и поспешил к выходу. Лиза повернулась к туалетному столику и стала снимать балетки.

— Мисс Кэмпбелл? Можно войти?

Взглянув через плечо, Лиза увидела еще одного посетителя и улыбнулась.

— Пожалуйста.

Сделав три шага, Катрин остановилась. Теперь, когда она здесь очутилась, она не знала, с чего начать.

— Вы сегодня прекрасно танцевали, — промолвила она наконец.

Лиза склонила голову — жест, как бы означавший благосклонное принятие комплимента и одновременно скромную оценку своей персоны. Здесь не было ни малейшего намека на знаменитое высокомерие Лизы Кэмпбелл. Такой она была давно, во время своих последних выступлений в Нью-Йорке.

— Вы часто ходите на балет? — спросила Лиза, одновременно пытаясь распутать узел на тесемках.

Катрин кивнула головой.

— Так часто, как могу. — Она глубоко вздохнула, чтобы немного успокоить себя. — Вообще-то я пришла по просьбе друга. Нашего общего друга.

Лиза снова взглянула на нее, продолжая заниматься узлом.

— Вот как?

— Это Винсент.

Она произнесла это имя тихо, но оно эхом отозвалось в крохотной, наполненной цветами гримерной.

Лиза устремила взор на маленькое зеркальце у нее на столе. Пальцы ее застыли на балетной тапочке; улыбка исчезла, все ее тело словно окаменело. Она посмотрела на Катрин настороженным взглядом.

— Вы оставили записку, — тихо продолжала Катрин. — Он ждал вас. Он встревожен.

Лиза не двигалась. Катрин смотрела на ее и недоумевала. Лиза явно боялась, но кого? Лиза положила руки на колени, выпрямилась и, отвернувшись от столика, посмотрела Катрин в глаза.

— Кто вы? — спросила она.

Катрин заговорила мягко, успокаивающе, словно Лиза была маленьким испуганным зверьком, готовым убежать при первом резком слове или движении.

— Меня зовут Катрин Чандлер. Я обещала Винсенту найти вас. — Она помолчала. Лиза продолжала глядеть на нее своими большими карими глазами, которые казались еще больше, чем на самом деле, из-за толстого слоя грима и длинных накладных ресниц. — Убедиться, что все в порядке, — неловко закончила она.

Обдумав ее слова, Лиза улыбнулась. Но сейчас ее знаменитая улыбка коснулась лишь ее губ.

— Все в полном порядке, — бодро сказала она.

Это была явная, намеренная ложь, и Катрин даже не нашлась что сказать. Лиза одарила ее одной из своих ничего не значащих ослепительных улыбок, закончила развязывать тесемки и сосредоточенно принялась завязывать длинными лентами свои балетки.

— Вы много значите для Винсента, и он хотел, чтобы я напомнила вам об этом, если вы забыли.

— Вы увидитесь с ним? — спросила она низким, настойчивым голосом.

Катрин кивнула. Но она так и не узнала, что хотела сказать Лиза: глаза ее скользнули мимо Катрин и остановились на открывающейся двери, а пальцы сильно стиснули руку Катрин.

Но прежде чем Катрин смогла сказать, что ей больно, прежде чем она сумела сформулировать вопрос или повернуть голову в ту сторону, в поведении Лизы снова произошла перемена — и в худшую сторону. Опять на ее лице заиграла сияющая, пустая улыбка, руки ее переместились на плечи Катрин, и она слегка сжала их, а голос ее, когда она заговорила, был таким же нежным, бодрым, сердечным и неестественным, как и ее улыбка.

— Спасибо, что зашла ко мне, Катрин. — Взгляд ее переместился к двери, и она продолжала тоном, сильно сдобренным иронией: — Проходи, пожалуйста, Коллин.

Катрин обернулась. Человек, непринужденно стоящий в дверях, был одет в элегантный, сделанный на заказ темный костюм и выдержанный в строгих тонах галстук. Его светлые волосы были хорошо подстрижены. От его лица у нее озноб пошел по коже. Он улыбнулся в ее сторону легким движением бледных, тонких губ, в то время как глаза его были устремлены на Лизу.

— Мистер Таггерт ожидает вашего звонка.

Он говорил с акцентом — кажется, английским, а может быть, австралийским, отчего слова, произносимые им, казались резко-усеченными, но она и не представляла себе, что этот человек может быть дружелюбным.

— Передайте Алэну, что ко мне пришла давняя подруга, — любезно ответила Лиза. — Коллин, это Катрин Чандлер. Мы учились в одной школе, — добавила она, и голос ее вновь стал резким и саркастическим, — А это Коллин Хеммингс, мой бесстрашный, верный страж.

Катрин потребовалось немалое усилие, чтобы встретиться взглядом с его ледяными голубыми глазами и выдавить из себя:

— Здравствуйте.

Она была рада, что не протянула ему руки: он в ответ даже не улыбнулся, а продолжал стоять в дверях со сложенными на груди руками, глядя на нее, словно доберман или питбуль. Недоверчиво и с подозрением…

Лиза отошла, чтобы повесить свои балетки. Вздохнув, она обернулась па ходу.

— Не будьте таким суровым, Коллин! — бросила она раздраженно. — Это вам не идет.

Он никак не отреагировал. Катрин особенно и не удивилась. Неудивительно, что Лиза так напряжена. Этот человек действовал на нее точно так же, а ведь она встретилась с ним всего несколько минут назад. Сузив глаза, он, не мигая, смотрел на Катрин.

— И какая же это была школа? — вдруг спросил он.

— Брукхилл, — тотчас же ответила Лиза, улыбнувшись Катрин, — Ну, конечно же, старый, добрый Брукхилл — школа искусств.

Катрин тоже улыбнулась, в надежде, что Лиза воспримет это как благодарность за то, что выручила ее. Недомолвки и подводные течения в этой маленькой комнате были сильнее, чем неодолимый запах цветов. Она бросила взгляд на Коллина, который по-прежнему открыто и неотступно наблюдал за ней. Наверняка придумывает очередной вопрос. Она вдруг поняла, что не может больше продолжать эту игру и быть свидетелем этой сцены.

— Ну, что ж, — сказала она бодрым голосом. — У тебя, наверное, планы на сегодняшний вечер. Не хочу тебя задерживать. Да и мне пора.

Лиза подошла и взяла ее за плечи. Катрин обняла ее и нежно поцеловала в щеку. Лизины пальцы напряглись, словно мешая ей приникнуть к Катрин, но, оторвавшись от Катрин, она продолжала улыбаться:

— Позвони мне. Давай позавтракаем вместе до моего отъезда.

Катрин согласно кивнула головой:

— Это было бы здорово. Уж тогда бы мы все наверстали.

Лиза наконец отпустила ее. Повернувшись, она встретилась взглядом с Коллином, но теперь в его глазах явно читалось вежливое безразличие.

— Рада была познакомиться с вами, мистер Хеммингс, — сказала Катрин.

Он едва кивнул в ответ и посторонился, чтобы дать ей пройти. Она вышла в коридор и, сделав несколько шагов, остановилась. Она могла поклясться, что чувствовала спиной сверлящий взгляд Коллина. Однако, обернувшись, она увидела, как он уже сокращал расстояние между собой и Лизой Кэмпбелл; затем дверь с шумом захлопнулась за ним. На сцене было очень тихо — так же, как и там, откуда она пришла.

Она посмотрела на закрытую дверь долгим встревоженным взглядом. Все это было так неприятно, совсем не так, как она ожидала. Было что-то ужасное в мире Лизы Кэмпбелл.

На следующий день, наскоро перекусив йогуртом и горсткой крекеров прямо за рабочим столом, она закончила наконец один отчет, который должна была подготовить давным-давно. Обеденный перерыв она провела в библиотеке, считывая с экрана все данные о Лизе Кэмпбелл, содержащиеся на микропленке. Там были статьи из газет и журналов за последние десять с лишним лет: Лиза Кэмпбелл в Белом доме, в Линкольн-Центре, у Дороти Чандлер в Лос-Анджелесе, в Американском театре балета Сан-Франциско… Более ранние рецензии были хорошо иллюстрированы, занимали несколько колонок и щедро сдобрены такими эпитетами, как «великолепная», «воздушная», «обворожительная». Более поздние были значительно меньше и более сдержанны. Говорили о разочаровывающем исполнении, вспоминали, как стремительно она ворвалась в мир танца, и намекали на возможность столь же стремительного падения.

Она уехала из Соединенных Штатов вскоре после своего выступления в Далласе, которое, как обнаружила Катрин, было полным провалом. В течение двух сезонов она выступала с Королевским балетом в качестве приглашенной балерины, и ей в какой-то степени удалось вернуть себе репутацию своеобычной и талантливой балерины, однако танцевала она крайне редко. Потом она выступала во все еще знаменитом, хотя и менее престижном Лондонском балете.

В последней заметке из папки Катрин была фотография Лизы, улыбающейся хорошо одетому человеку. Подпись гласила: Кэмпбелл покидает Лондонский театр балета ради финансиста. Катрин увеличила заметку и прочла ее, а потом стала изучать зернистую фотографию. Алэн Таггерт — слышала ли она это имя раньше? Английский финансист… Это ей ни о чем не говорило. Ведь финансистом мог быть всякий, имеющий в своем распоряжении много денег или товаров. Это было общее определение, которое занимало много места по обеим сторонам закона. Трудно было сказать что-либо определенное по газетной фотографии, но она все-таки разглядела, что лицо его было напряженно-настороженным. Почти как у этого Коллина, подумала она и внутренне содрогнулась. «Представляю себе бабочку Лизу замужем за этим…» Дальше ей не хотелось представлять. Ей пришло в голову, что теперь, но крайней мере, могло быть хоть какое-то объяснение присутствия Коллина. Объяснение довольно-таки неприятное: некоторые мужья считали жен своим приобретением. У богатых это доходило до крайностей, которые только они могли себе позволить. Они окружали своих жен телохранителями, соглядатаями и шпионами из числа слуг.

Бедная Лиз Кэмпбелл.

Она постарается разобраться во всем этом, если, конечно, сможет, до того как поговорит с Винсентом. Он был глубоко встревожен тем, что она рассказала ему накануне ночью, судя по подводным течениям, которые она ощущала в гримерной. Но, с грустью подумала Катрин, выключив аппарат и кладя микрофильм на место, встревожен не только он. Никогда я не видела его столь далеким — не только от меня, от всего. Это так не похоже на Винсента, которого я знаю.

Что же так его расстроило и какова роль Лизы во всем этом? А главное, почему он не хочет мне все рассказать?

В тот вечер (в пятницу) Лиза была чрезвычайно довольна собой и жизнью вообще. Ее Аврора была еще лучше, чем Жизель. Зал был заполнен до отказа, зрители восторженно встречали ее с первого момента появления на сцене. Весь вечер прошел в восхитительном оцепенении, и даже неизбежное присутствие Коллина рядом с ней на устроенной после спектакля вечеринке не смогло омрачить ее настроения.

Один из спонсоров турне, Карлос Пальмиери, пригласил на эту маленькую вечеринку лишь избранных. Теперь в ее честь редко устраивали приемы, и Лиза получила огромное удовольствие, выслушивая комплименты в свой адрес, которые она принимала грациозным кивком головы, обольстительно улыбаясь.

Она наказала Коллину вести себя прилично, и, как ни странно, он ее послушался и не допрашивал ее в присутствии гостей, а также не задавал невежливых вопросов о других, как он сделал в ее гримерной, когда пришла прелестная молодая Чандлер. И он даже не попытался увести ее с вечеринки прежде, чем она выпьет свой первый бокал вина, как он нередко поступал, и не вставал между ней и любым мужчиной, уделявшим ей элементарное внимание. Должно быть, его предупредил Алэн. Должно быть, он наконец-то внял ее просьбе поговорить с Коллином. Разумеется, Пальмиери был очень богат, также как и остальные приглашенные, за исключением танцоров труппы, конечно. Алэн был неизменно вежлив с людьми со средствами.

Для него это был бы случай, когда рука руку моет, мрачно подумала она. Только у Алэна не все чисто с финансами, в отличие от Карлоса Пальмиери и любого другого участника вечеринки. Мысль эта промелькнула в ее голове, исчезнув так же быстро, как и возникла.

Она стала пробираться сквозь толпу, прежде чем Коллин начнет проявлять нетерпение и бросать красноречивый взгляд на часы, поблагодарив Пальмиери и окружавших его людей. Не то чтобы ей хотелось уйти, но таким образом она рассчитывала заслужить благосклонность Коллина, конечно, если она у него была, эта благосклонность.

Она позволила ему накинуть на блестящий белый лиф и оголенные руки шаль с густой бахромой и направилась к выходу. Ее длинная в оборках юбка путалась в ногах, обутых в изящные туфли на высоких каблуках. Коллин ждал по крайней мере с налетом внешней учтивости, в то время как она пробиралась сквозь толпу гостей, и только слегка суженные глаза выдавали его напряженность. Казалось, каждый из гостей хотел еще раз сделать ей комплимент, пожелать спокойной ночи или сказать какое-то напутствие.

Они прошли короткий путь до «Плаза-отель», как обычно, в молчании: Коллин никогда не поддерживал светский разговор и вообще редко говорил с ней — только когда это было крайне необходимо. Было пасмурно и необычно тепло, несмотря не поздний час, теплей, чем в вестибюле гостиницы. Коллин открыл дверь в апартаменты Алэна своим ключом — она так и не смогла убедить Алэна, что не хочет, чтобы у Коллина был второй ключ. Она удивилась, когда он не вошел вместе с нею. Она прошла в большую гостиную, зажигая на ходу свет, налила себе бокал белого вина и, опершись на камин, пригубила.

Она напрягла и расслабила икры, чувствуя движение мускулов, сделала круговое движение плечами. Они не были слишком напряжены, как можно было ожидать. Аврора требовала большей отдачи, особенно если учесть, что она танцевал через день после «Жизели», а до того — в «Лебедином озере». «Но Фонтейн танцевала все эти партии в пятьдесят», — прошептала она и подняла бокал к большому квадратному зеркалу над камином, где отражалась все еще молодая женщина — настолько молодая и красивая, что могла позволить себе безжалостно зачесывать назад волосы, открывая лицо. «В пятьдесят и больше, а мне еще очень далеко до этого». Она улыбнулась своему отражению и дала волю своим мыслям. Это турне вернет ее туда, где ей и надлежит быть — Наверх. Балерина хороша настолько, насколько хороши последние рецензии о ней. Эти гастроли в Линкольн-Центре помогли ей снова быть на коне — единственное, чего она всегда по-настоящему хотела и чем она поступилась ради обеспеченной жизни, выйдя замуж за Алэна.

Но — снова быть окруженной музыкой, когда осветители выхватывают ее из всех других на сцене, танцевать и испытывать радость или отчаяние в зависимости от роли, которую она исполняет, и жить этой ролью! Никто не знал лучше, чем Лиза Кэмпбелл, как много труда, репетиций и тренировок уходило на то, чтобы сделать балет законченным и отшлифованным, каким его видит публика. Но когда она была на сцене, все это не существовало более, была только музыка, свет, сюжет и остальные танцоры, помогающие ей его передать. Порой аплодисменты зрителей во время танца заставали ее врасплох.

А вдруг Коллин обнаружил ее записку Винсенту? Но нет! — остановила она себя. «Не думай о Коллине», — убеждала она себя шепотом. «Жюльетта» — она настолько приучила себя вытеснять ненужные мысли, что без всяких усилий прогнала боль, которую она испытывала, и стала думать о приятном. Она снова погрузилась в свои размышления, как вдруг услышала щелчок ключа отпираемой двери. Поставив бокал с вином на полочку камина, она обернулась, и в это время вошел Коллин. Без приглашения, сердито подумала она. Наверняка он даже не удосужился постучать!

У нее все внутри остановилось: Коллин улыбался. А он улыбался только тогда, когда знал, как задеть ее, проникнув сквозь стену, которую она воздвигла, чтобы держать его на расстоянии. Он знал об этой стене, знал, как она его ненавидит. И у него было много способов отплатить ей.

А у нее были свои — и к тому же достаточно практики. Она изобразила улыбку, которая должна была казаться истинной. Взглянув краем глаза в зеркало, она убедилась, что ей это удалось. Он сел на край заваленного вещами стула и молча взглянул на нее.

— Что случилось, Коллин?

Он заулыбался пуще прежнего.

— Планы изменились. Мы уезжаем в Лондон сегодня вечером.

Она засмеялась:

— Не валяйте дурака. У меня еще три спектакля.

— Они отменены.

Сердце ее болезненно забилось.

— О чем вы говорите? — Голос ее звучал неестественно высоко. Она постаралась говорить ровным голосом, без эмоций. — Я ничего не отменяла.

— Вы обсудите это с мистером Тагтертом, когда мы вернемся в Лондон.

Он говорил, как один из ужасных лондонских мальчишек, и она вдруг страшно разозлилась. Она крепко ухватилась за камин: у нее чесались руки стереть эту наглую ухмылку с его физиономии.

— Что вы ему сказали? — спросила она.

— Вы меня переоцениваете, — напыщенно произнес он, напомнив ей Алэна.

— Неужели?

Улыбка исчезла, и он холодно воззрился на нее.

— Послушайте. Я делаю то, что мне приказывают. Предлагаю и вам так же поступать.

Он встал и наклонился, чтобы взять конфету из открытой коробки на маленьком столике возле кресла. Противная ухмылка опять появилась на его лице, когда он засунул конфету в рот и провел по ней языком, словно смакуя ее. Одновременно он наблюдал за ней в надежде обнаружить хоть какие-то признаки переживаний, которые — он знал это! — она испытывала.

Она вынуждена была отвернуться. Он понимает, что поймал меня на этот раз, с бешенством думала она. Но он думает, что я боюсь возвращаться — и все потому, что Алэн опасается, что я всем расскажу о том, что узнала за эти последние страшные годы! Что — она не желала знать и никогда не думала об этом, не позволяла себе думать. Ужасные вещи, как, например, каким образом Алэн нажил себе состояние, которое, как она тогда полагала, сделает ее жизнь безбедной — это было тогда, когда она была еще ни в чем не замешана…

Это не имело значения, было ничто по сравнению с тем, что сделал он. Коллин, конечно, не понимал, что он натворил. Ее карьера была разрушена раз и навсегда. Какая труппа, какой театр, какой спонсор снова поверят в нее теперь, когда к тому, что было за несколько лет до замужества, прибавится еще и это? Она без всяких объяснений и без предупреждения отменила три спектакля. Она отменила! Колючая боль застряла у нее в горле, и она не могла ее проглотить. Даже если бы она и осмелилась кому-нибудь сказать об этом (допустив, что Алэн отпустит ее и она опять сможет танцевать), кто ей поверит, что спектакли отменил ее муж, что он запретил ей танцевать, так как это то, чем он не может обладать, потому что снова хотел иметь в своем подчинении и потому что единственное, чего она хотела, — танцевать?

Почти физическим рывком она вернула себя в настоящий момент и осторожно поставила бокал на камин (ей хотелось разбить его вдребезги). Когда она повернулась лицом к человеку Алэна, она улыбалась, голос ее был беззаботен и даже весел.

— Ну что же! Если я не буду танцевать, то можно и возвращаться.

Он встал и медленно пошел к ней.

— Рад, что вы так думаете. — Он явно не верил ни одному ее слову.

Она прижалась к камину, чтобы не упасть. Она чувствовала себя нечистой, когда он так на нее смотрел. Он заставлял ее стыдиться тонкой, облегающей тело материи и оголенных плеч. Это один из его способов запугивания, — напомнила она себе. Он не имеет в виду ЭТО. Она выпила глоток вина.

— Вы ведь дадите мне время переодеться и упаковать вещи? — Она жестом показала на свою длинную шифоновую юбку и голые плечи — одежду, совершенно не подходящую для трансатлантического перелета.

Он провел бледным языком по своим бледным губам. Он все еще был слишком близко от нее и понял, что происходит в ее душе и что она вцепилась в камин, чтобы не отпрянуть назад. Если бы он дотронулся до нее или сделал хотя бы один шаг в ее сторону, она бы вцепилась ему в лицо и закричала. Но он просто сказал:

— Ну разумеется, — и добавил со значением — Я буду тут за дверью, — повернулся и вышел, плотно прикрыв дверь.

Она стояла, не двигаясь, даже не дыша, пока не услышала звук защелкнувшегося замка. И тогда она оторвалась от камина и выбежала в маленький холл. В какой-то безумный момент ей захотелось закрыть дверь на медную цепочку, но она тотчас же передумала. Он услышит, откроет дверь своим ключом и легко сломает цепочку. А так у нее будет сколько-то времени…

Времени? Для чего? Она не могла думать, пространство сокращалось вокруг нее, стены давили на нее. Выхода не было: заперта в этих комнатах, затем такси и самолет с Коллином, сидящим по ту сторону прохода, потом вечное затворничество в Алэном в окружении холодных, бессердечных людей… Она побежала через комнату, прерывисто дыша и чувствуя, что предметы теряют свои очертания по мере возрастания ее панического настроения. Ее побудил к действию приглушенный деревянной дверью голос Коллина:

— Лиза, осталось пять минут!

— Да, я знаю, Коллин, — крикнула она, рванувшись к окну.

Выбраться! Она должна отсюда выбраться — прямо сейчас!

Окно было старинного образца — подъемное и тяжелое. Она резко дернула, немного приоткрыла его и, поднырнув, распрямилась на своих длинных ногах танцовщицы. И окно внезапно поддалось и мягко открылось полностью. На ее лице от ветра трепетали занавески. Откинув их в сторону, она бросила испуганный взгляд через плечо, потом на страшно узкую стальную сетку и видимую сквозь нее улицу далеко внизу. Ни секунды не колеблясь, она присела, чтобы снять туфли, и вылезла на металлическую решетку, крепко прижимая туфли.

Обычно она до смерти боялась даже небольшой высоты; сегодня же она видела только пожарную лестницу на углу здания. Запасной выход. Выход. Избавление! И снова паника клещами сжала ей грудь и сделала прерывистым дыхание. Она всхлипами проникала ей в горло, в то время как она на руках и коленях пробиралась по узкому карнизу. В конце его были перекладины — между ней и лестницей, ведущей с этого этажа на другой, а за ней — еще лестница. Она ухватилась за поручни, так что волна боли пронзила ее от самых плеч до рук. Они слегка закачались, но места оказалось достаточно — в самый раз! — для того, чтобы ей развернуться и проскользнуть между ними. Он не мог бы пройти этим путем. Но он был сильнее и решительнее, чем она…

Лиза бросила испуганный взгляд на все еще пустой проем окна и вниз. Все поплыло у нее перед глазами, куда-то отступило, затем снова вернулось. Спазм скрутил ей желудок. Она вцепилась в поручни, откинулась назад и отвела глаза от этого страшного пятна, прежде чем страх прикует ее к этому месту; потом зажала в зубах опасно длинную юбку и задом продвинулась к лестнице. Она спускалась по ней, словно в тумане, остановившись на площадке только затем, чтобы надеть туфли, — слабо удивившись, что у нее хватило ума взять их, — и стала спускаться по открытой металлической лестнице.

На первом повороте она посмотрела вверх и в освещенном окно увидела исчезающую светлую голову Коллина. Вид его словно дал крылья ее ногам. Он будет искать и найдет ее, она не сможет убежать от Коллина…

Бежать, бежать, бежать! С каждым шагом по громыхающей лестнице это слово молотом стучало в мозгу — наперегонки с глухо бьющимся сердцем. Она почти чувствовала, как он, взбешенный, спускался за ней по пожарной лестнице, словно черная туча или одеяло, чтобы накрыть и пленить ее, почти слышала, как он с грохотом несся по гостиничной лестнице, чтобы перехватить и поймать ее. Тело ее содрогнулось от внезапного перехода от металлической лестницы к бетонному покрытию тротуара за гостиницей. Она затравленно огляделась вокруг себя, увидела перед собой дверь и отчаянно дернула за ручку, видя в ней только дорогу в темное, безопасное место. В следующее мгновенье она поняла, что дверь заперта, что она приведет ее в гостиницу и прямо… Нет! Она повернулась, снова схватила руками юбку и понеслась вниз по небольшой лестнице к пандусу, поднимавшемуся от служебного подземного гаража. Затем, лавируя между пешеходами и машинами, побежала по тротуару, до самого конца и исчезла в темноте Центрального парка. Парочка, прогуливавшая огромного черного пуделя, в изумлении посмотрела на нее, а потом друг на друга. Швейцар, помогавший даме сесть в такси, озабоченно глядел на промелькнувшее белое платье, быстро исчезающее между деревьев.

В это время Коллин пулей вылетел из двери у пожарной лестницы, которую Лиза только что пыталась открыть. Зацепившись за ручку, он шлепнулся прямо на бетонные ступеньки. Подняв голову, он увидел металлическую лестницу, высокую кирпичную стену и занавески, развевающиеся в открытом окне Наверху. Он резко повернулся; лицо у него было такое же безумно-озабоченное, как и у Лизы. Она ушла, и он не имел ни малейшего представления, в каком направлении и куда она могла убежать.

Мистер Таггерт его убьет, если он ее не найдет. В отчаянии он стал яростно ругаться…

От гостиницы Лиза пошла напрямик через парк к бетонной сточной трубе — кратчайшее расстояние до обитателей Подземелья. Однако едва ли это было сделано обдуманно. Инстинкт вел ее к этому входу, к Винсенту, к их всегдашнему месту встреч. Когда легким ее стало не под силу поддерживать заданный ногами темп, она вынуждена была остановиться. Она прислонилась к огромному клену, рыская взглядом во все стороны, пытаясь сквозь тьму увидеть Коллина. Он ведь непременно отправится на поиски и обнаружит ее раньше, чем она найдет Винсента, заберет и вернет ее в Лондон Алэну…

Тело ее стало медленно оседать, и она вцепилась пальцами в кору, чтобы сохранить равновесие, стараясь глубоко дышать через опаленное ветром, саднящее горло и скопить силы, чтобы идти дальше, прежде чем появится Коллин. Продвигаясь к противоположной стороне дерева, она вдруг обнаружила тоненькую струйку воды, вытекающей из огромной бетонной канализационной трубы. Оказывается, она пробежала дальше, чем предполагала. Осознание этого факта придало ей силы. С трудом оторвавшись от корявого ствола, она, шатаясь, побрела дальше.

Обдирая руки о край бетонной трубы, она плюхнулась одной ногой в воду по самую щиколотку. Боль, холод и неприятное ощущение мокрой, хлюпающей туфли немного привели ее в чувство. Она заставила себя идти медленнее и смотреть, куда ступает. Она все еще тяжело, но уже без боли дышала, когда наткнулась на железную решетку и закрытые ворота, которые отделяли ее от Подземелья.

Закрыто. Она снова была во власти паники: била кулаками по бесчувственному металлу, затем прислонилась к воротам, чтобы не упасть, если подкосятся колени. «Пожалуйста, о, пожалуйста, будь здесь». Она готова была разрыдаться и рухнуть прямо в грязь, когда услышала за спиной низкий голос и ощутила чье-то присутствие.

— Я здесь.

Она быстро повернулась и увидела гриву золотистых волос и длинную черную накидку.

— Винсент! Винсент!

Слезы застлали ей глаза, она обвила руками его шею и крепко обняла его.

Винсент глядел на потрясенную женщину в сверкающей одежде, вдыхал исходящий от нее тонкий аромат. Лиза. Он пропустил через себя это имя, ни с чем его не ассоциируя, потом нежно взял ее за плечи и притянул к себе.