Хевен, дочь ангела

Эндрюс Вирджиния Клео

Часть вторая

Жизнь в Кэндлуике

 

 

Новый дом

Китти щелкнула выключателем у двери, и во всем доме зажегся свет. У меня дыхание перехватило от увиденного.

Он был такой чудесный – этот чистый и современный дом. Даже не верилось, что я буду жить в нем. Белизна как снег, элегантность во всем! Я восхитилась этим белым снегом, который никогда не растает под лучами солнца и не превратится в кашу под ногами. В глубине души я всегда верила, что найдется для меня место получше, чем грязная лачуга со всеми ее несчастьями.

С первого же мгновения я подумала, что дом принадлежит Китти. Она так начальственно вела себя, так по-хозяйски приказывала Кэлу отнести в полуподвал мое «грязное барахло», что из всего этого я сделала вывод: это ее дом. В доме не было ни одной вещицы, указывавшей на присутствие здесь мужчины, вообще ничего мужского, и это подсказало мне, что хозяйка дома – Китти.

Пока Кэл выполнял ее приказание, Китти ходила и включала дополнительное освещение, словно боялась темноты. Скоро я поняла, что не в этом дело: Китти высматривала брак в покраске.

– Да, конечно, тут лучше, чем в вашей избушке в горах, правда, детка? И куда лучше, чем в этой большой деревне – в Уиннерроу. Я не могла дождаться, когда удеру оттуда.

Скоро на ее миловидное лицо стали находить тучки и она начала жаловаться на рабочих, которые были тут предоставлены сами себе и сделали многое «не так». Китти видела свой дом совсем иначе, чем я, и в ее глазах он вовсе не казался таким чудесным.

– Нет, ты только посмотри, куда они поставили стулья и кресла! А лампы! Все не так! Растолковала же им куда и что, ну все растолковала, так нет же! Ну, я им все скажу, что о них думаю…

Я старалась понять, что же, на ее взгляд, было «не так», но, на мой взгляд, все было отлично. Китти заметила мое недоумение и снисходительно улыбнулась:

– Ладно, пошли, скажешь мне, как тебе тут.

Гостиная у нее была больше всей нашей горной лачуги. Но что меня тут поразило сильнее всего, так это разноцветный зоопарк, разместившийся в комнате. Везде: на окнах, по углам шкафов, на столах, по сторонам белого ковра, покрывавшего лестницу, – сидели, стояли, лежали животные, служившие вазами или подставками для растений. Морды и фигуры животных украшали рамы картин, лампы, корзины, вазы, стулья.

Растения струились из спин громадных зеленых керамических лягушек с выпученными желтыми глазами и ярко-красными языками. Что-то росло в огромных золотых рыбках с раскрытым ртом и испуганными зелено-голубыми глазами. Были тут и голубые гуси, белые и желтые утки, пурпурные и розоватые куры в горошек, темно– и светло-коричневые кролики, розовые белки, пурпурные толстые свиньи с прелестными завитками хвостов.

– Пойдем. – Китти схватила меня за руку и потащила на середину этого домашнего зоопарка. – Ты должна рассмотреть все это поближе, чтобы оценить, с каким талантом они сделаны.

Я не находила слов.

– В конце концов, скажи что-нибудь! – потребовала Китти.

– Красиво, – выдохнула я, очарованная: обои напоминали белоснежный шелк с рисунком под распил дерева; кресла, софа, массивные настольные лампы и торшеры с абажурами – все было выдержано в белом цвете. Был тут и камин из белого мрамора с белой деревянной отделкой, столы из какого-то дорогого темного дерева (позже я узнала, что из палисандрового), столики из стекла и бронзы. Нигде ни намека на пыль или следы пальцев. И все на своем месте. Неудивительно, что на Китти так угнетающе подействовала наша нищая хибара.

Китти стояла рядом со мной, как бы желая посмотреть, какими глазами наивная деревенская девчонка взирает на все это великолепие, а я боялась сделать лишний шаг по белому ковру, испачкать который ничего не стоит. Я взглянула на свои поношенные безобразные туфли и сняла их.

Ноги утопали в ворсе, когда я, точно во сне, переходила от одного предмета к другому. Кошки – толстые и худые, крадущиеся и ощетинившиеся. Собаки – сидящие, стоящие, спящие. Слоны и тигры, львы и леопарды, павлины, фазаны, попугаи, совы – умопомрачительная выставка животных.

– Как они тебе, мои творения? Это я сама делала, своими руками. Я обжигала их в громадной печи, есть такая в нашем кружке. И маленькая печь наверху. Я ведь веду кружок по субботам. И с каждого ученика имею по тридцать долларов. А всего регулярно ходят тридцать учеников. Но меня никто из них еще не переплюнул в мастерстве, хотя стараются перегнать учителя. Ты обрати внимание на эти вот красивые гирлянды из цветов. Как они тебе, ничего?

Все еще под впечатлением от увиденного, я только и могла, что кивать в знак согласия. Как же было не восхищаться таким, например, чудом, как карусель с лошадьми, бегущими вокруг белой лампы? И я снова произнесла голосом, полным восхищения:

– Как красиво, все-все.

– Я так и знала, что тебе понравится. – Она брала в руки вещи, на которые я могла не обратить внимания. – Преподавание дает хорошие деньги – только наличные, никаких чеков, никаких налогов. Могла бы иметь в десять раз больше учеников, если бы бросила салон красоты, но я не представляю, как я могу это сделать. Я так хорошо зарабатываю, когда в город приезжают знаменитости и им хочется иметь красивую прическу. Я делаю все – от обесцвечивания, крашения и перманента волос до педикюра. У меня работают восемь девочек, а сама занимаюсь только с особой клиентурой. И я там тысячи этих штук продаю, которые ты видишь вокруг. Клиентам они нравятся, очень даже.

Стоя за моей спиной и скрестив руки на высокой груди, Китти спросила:

– Как думаешь, ты смогла бы так сделать? Смогла бы?

– Нет. Я бы не знала, с чего начать, – честно призналась я.

Вошел Кэл и с явным неудовольствием взглянул на Китти, – похоже, ему не нравились ее «творения» либо те часы, которые она тратит на уроки.

– Скажи, разве я не художник, а?

– Да, Китти, настоящий художник.

– А вы ходили в художественную школу?

Китти нахмурилась:

– Есть вещи, которые сидят в тебе от рождения, вот и все. Я наделена этим талантом от рождения. Правильно, дорогой?

– Да, Китти, наделена, – согласился Кэл и направился к лестнице.

– Эй, Кэл! – окликнула его Китти. – Ты забыл, ребенку нужна новая одежда. Не будет же она спать в свежевыкрашенном доме в этом старом тряпье, которое на ней. От него же несет, неужели ты не чувствуешь? Садись, Кэл, опять в машину, езжай в этот супермаркет, который открыт всю ночь, и привези ребенку приличную одежду, особенно ночную. И размер бери побольше, а то вырастет, не успев износить.

– Уже почти одиннадцать, – произнес Кэл тем холодным голосом, который я уже слышала в машине. Я начала понимать, что этот тон означает недовольство.

– Знаю! Я что, не понимаю в часах?! Но ребенок не будет спать в моих чистых комнатах, не приняв ванну, с грязной головой и особенно без новой ночной рубашки, ты слышишь?

Кэл слышал. Он повернулся, ворча что-то под нос, и вышел. Мой отец никогда не позволил бы женщине командовать им: что сделать, где и особенно когда. Чем же это Китти так удерживает Кэла на поводке, что он хотя и брюзжит, но подчиняется ей?

– А теперь пойдем со мной, и я покажу тебе все-все-все, и тебе это понравится, я точно знаю, что понравится. – Она улыбнулась и похлопала меня по щеке. – Да, знала я твоего папу. Он тебе ничего не дал бы, не то что я. Ты получишь все, что я хотела получить, когда была ребенком вроде тебя. Тебе повезло, что ты выбрала меня и моего Кэла. А твоему отцу не повезло. Так ему и надо, что он потерял все, всех своих детей. – И снова она улыбнулась странной улыбкой. – Теперь скажи мне, что ты любишь делать больше всего?

– О-о-о… Я люблю читать, – быстро ответила я. – Моя учительница мисс Дил, бывало, давала нам с Томом домой много книг, а на дни рождения и другие такие дни дарила нам новенькие книги. Я несколько книг привезла с собой. Они не грязные, Китти, совсем не грязные. Мы с Томом научили и Нашу Джейн с Кейтом любить книги и уважать их, как друзей.

– Книги? – с неудовольствием переспросила Китти. – Это тебе нравится больше всего? С ума сойти!

С этими словами она повернулась на каблуках и приготовилась вести меня в столовую, хотя к этому времени мое восприятие притупилось от слишком быстрой смены впечатлений.

Однако столовую пришлось посмотреть – с ее огромным овальным столом со стеклянным верхом. Стол поддерживали три золотистых дельфина, на развернутых хвостах которых надежно покоилось толстое и тяжелое стекло. У меня уже ноги подгибались в коленях от усталости. Мне приходилось делать сверхусилия, чтобы заставить себя слушать, что говорит Китти, и рассматривать все новые предметы, которые она мне показывала.

Потом мы осмотрели ослепительно-белую кухню. Даже плитки на полу сияли белизной.

– Виниловые, очень дорогие, – пояснила она. – Лучше не бывает.

Я кивнула, не зная, как отличить наилучшее от наихудшего. Сонными глазами смотрела я на чудеса современности, о которых мечтала всю жизнь: посудомойку, двойную фарфоровую раковину, хромированную арматуру, большое кухонное хозяйство с двумя плитами, сплошь белыми шкафами, длинными разделочными столами, круглый стол с четырьмя стульями. И везде где можно, нарушая монотонность белого, стояли работы Китти.

Она придавала формы животных самым разным емкостям. В них хранились мука, сахар, чай, кофе. В розовой свинье находились кухонные принадлежности, не влезавшие в ящики столов. Красная лошадь, сидящая в человеческой позе, предназначалась для розовых бумажных салфеток.

– Ну и как тебе, только откровенно? – продолжала вытягивать из меня ответы Китти.

– Чудесно, так чисто, такие цвета, чудесно, – полушепотом, садящимся голосом ответила я.

Мы вернулись в фойе, и Китти снова стала исследовать гостиную. Глаза ее сузились в гневе, и она закричала:

– Они поставили их не туда! Ты посмотри, куда они поставили моих слонов и столы! Надо же, я только что обратила внимание. В углы, черт возьми! Там же их не видно! Хевен, сейчас мы все расставим по местам, наведем здесь порядок.

Мы целый час передвигали все с места на место, чтобы все вещи встали, как хотела Китти. Большие керамические изделия оказались неожиданно тяжелыми. Я устала так, что валилась с ног. Китти взглянула мне в лицо, взяла за руку и потянула к лестнице:

– Завтра мы как следует пройдемся по дому. Тебе понравится. А теперь давай готовить тебя ко сну.

Пока мы поднимались по лестнице, Китти без умолку болтала о своих клиентах из мира кино, которые хотели делать прически только у нее.

– Они приезжают сюда на всякие шоу, и все идут ко мне. Ты что, мне приходится видеть такие тайны, не поверишь! И сколько! Но я никому слова не скажу. Молчок! – Китти сделала паузу, обернулась ко мне и внимательно заглянула в глаза. – Что с тобой? Ты слышишь меня? Ты меня не слушаешь?

Я смутно различала ее лицо. В таком измотанном состоянии я могла бы заснуть и стоя, но старалась проявить живой интерес к рассказу Китти о ее богатых клиентах и в то же время объяснить ей, что сегодня у меня был длинный день и поэтому уже плохо слышу и вижу.

– Откуда у тебя такая речь?

Я виновато заморгала. Всю жизнь я старалась говорить правильно, а не так, как Китти, да и все люди в горах, глотая связки между словами, уродуя существительные, глаголы и все прочее, но ей это явно не понравилось.

– Мисс Дил всегда учила нас не глотать и не сокращать слова.

– Кто это, черт возьми, мисс Дил?

– Это моя учительница.

Китти фыркнула:

– Я их никогда не слушала – школу, учителей. Никто не говорит на твоем языке янки. Смотри, наживешь себе врагов со своим произношением. Учись говорить, как все мы, иначе у тебя будут неприятности.

Какие неприятности?

– Хорошо, Китти.

Мы поднялись наверх. Стены прыгали у меня перед глазами. Внезапно Китти резко обернулась ко мне и, схватив за плечи, начала тормошить так, что голова у меня застучала по стене.

– Проснись! – закричала она. – Проснись ты и слушай: я тебе не Китти! Зови меня мамой! Мамой, понимаешь?!

У меня даже в голове помутилось: силы у нее было хоть отбавляй.

– Хорошо, мама.

– Молодец, правильно, хорошая девочка. А теперь пойдем примем ванну.

О, мне нельзя так уставать, чтобы не рисковать вновь вызвать гнев женщины, которая может наброситься на меня ни с того ни с сего, без всякой видимой причины.

Китти провела меня через короткий коридор к открытой двери, за которой я увидела золотой рисунок по черным обоям.

– Это ванная комната для живущих в доме, – проинформировала меня Китти, первой входя в помещение и втаскивая меня за руку. – А вот эту штуку важные люди называют всякими красивыми словами, а я человек простой и называю это толчком. Прежде чем сесть, поднимешь крышку, а потом каждый раз смывай, да не набрасывай бумаги, а то забьется и вода пойдет через верх. Эта неприятная работа – чистить эту штуку – будет на тебе. И вообще, ты будешь поддерживать чистоту во всем доме. Я объясню тебе, как ухаживать за растениями, а то засохнут, надо поливать, подкармливать, стирать пыль с листьев, чтоб блестели. И протирать мои изделия, пылесосить, стирать тоже будешь, но прежде всего – ванная.

Вот она, моя давняя мечта, – ванная комната в доме, с горячей и холодной водой, ванной, раковиной, зеркалами по двум стенам. Но сейчас я была слишком измотана, чтобы радоваться всему этому.

– И еще послушай, девочка, – ты слышишь меня? – доносился до меня, словно сквозь вату, резкий голос Китти. – Все это – краска, обои, ковер – новехонькое, сама видишь. И чтобы так оно и оставалось. Это твое дело – поддерживать все это в таком же состоянии, как сейчас, ты слышишь?

Я, почти ничего не видя перед собой, кивнула.

– И знай с самого начала, я жду от тебя, что ты будешь как следует отрабатывать расходы на проживание и еду. Будешь делать все по дому, что я тебе скажу. Ты наверняка ничего не понимаешь в домашней работе, мне придется тратить на тебя свое драгоценное время, чтобы научить, но тебе нужно быстро научиться этому, если ты хочешь жить в этом доме. – Она прервала свою речь и заглянула мне в глаза. – Тебе ведь нравится здесь, правда?

Что она все спрашивает меня, когда я не успела как следует и оглядеться? И манера Китти говорить со мной уже насторожила, развеяла надежду, что это будет моим домом, а не тюрьмой.

– Да, – ответила я, стараясь вложить в свои слова как можно больше живости. – Все очень красиво.

– То-то, – довольно улыбнулась Китти. – На первом этаже есть еще одна ванная. Тоже красивая. Но это для гостей. Она должна блестеть, чтобы ни одного пятнышка. Это будет твоя забота.

Китти то и дело доставала из шкафчиков с зеркальными раздвигающимися дверцами всякие пузырьки и флакончики и скоро собрала на алой мраморной полочке, в тон «хозяйской ванной», целую коллекцию.

– Теперь, – продолжила Китти деловым тоном, – первым делом надо будет соскрести с тебя всю эту грязь. Вымой как следует свои грязные волосы. Надо уничтожить всю эту вшивость, которой не может не быть на тебе, убить всякие микробы. У твоего папы чего только нет, а ты варилась в этой грязи с самого своего зачатия. Ты что, про Люка Кастила рассказывают в Уиннерроу такие вещи, что без всякого перманента волосы дыбом встают. Но теперь он заплатит за все свои приключения. И еще как заплатит.

Она, похоже, испытывала какую-то необъяснимую радость, произнося эти слова. Лицо ее расплылось в жутковатой улыбке.

Откуда она знает про отцову болезнь? Я чуть было не сказала, что он сейчас выздоровел, но у меня язык не ворочался от усталости.

– О, прости меня, моя сладкая. Я тебя обидела? Но ты должна понять, что мне противен твой отец.

Значит, я сделала правильный выбор. Все, кому не нравится мой отец, правы в своих суждениях. Я вздохнула и улыбнулась Китти.

– Я выросла в Уиннерроу, родители до сих пор живут там, – продолжала она. – Да где им, действительно, еще жить. Людям начинает нравиться жить на своем месте, если им больше некуда деваться. Я бы сказала, им страшно жить. Они боятся бросить дом и попасть в большой город. В Атланте, где я работаю, им вообще нечего делать. Ничего, как я, они тут не сделают. Где им взять мои таланты. Теперь мы живем не в Атланте, как мы тут говорили, а в пригороде, в двадцати милях от города. Оба – и Кэл, и я – работаем. Тут надо биться за жизнь. Кэл – мой, и я люблю его. Убью любого, чтобы сохранить мужа.

Она сделала паузу, пристально вглядываясь в меня прищуренными глазами.

– Мое заведение расположено в большом современном отеле, куда стекается всякая богатая публика. Тут, в Кэндлуике, не купишь дома, пока не будешь делать тридцать тысяч в год, а мы, работая вдвоем, через несколько лет удвоили эту сумму. Тебе понравится такая жизнь, еще как. Ты пойдешь в школу, она трехэтажная, там крытый бассейн, кинозал, и вообще тебе там куда больше понравится, чем в твоей второразрядной школе. И смотри, как раз вовремя, новое полугодие начинается.

Я с тоской вспомнила старую школу, мисс Дил. Именно в той школе я узнала о другом мире – мире лучшем, где люди думают об образовании, о книгах, картинах, архитектуре и науке, а не просто о том, как прожить сегодняшний день. Я не смогла даже попрощаться с мисс Дил. Надо было отбросить свою гордость и как-то поблагодарить ее за заботу. Я с трудом сдержала слезы. Потом был там еще Логан. Он, возможно, не заговорил со мной тогда из-за присутствия в церкви родителей. Или еще по какой-то причине. Теперь не только моя обожаемая учительница, но и Логан казались мне какими-то нереальными, словно сон, который больше не приснится. Даже наша хибара виделась мне смутно, хотя и прошло-то всего ничего, как я ее покинула.

Дедушка уже спит вовсю к этому времени. А тут еще магазины открыты и люди ходят за покупками. Вроде Кэла, который где-то ищет мне одежду – такую, чтобы была велика. Я тяжело вздохнула: кое-что осталось неизменным.

С налитыми свинцом ногами я стояла и ждала, пока Китти не наполнит водой красивую розовую ванну.

Горячий пар оседал на зеркалах, попадал в легкие, окутывал Китти, так что она казалась где-то далеко-далеко, я уплыла вместе с Китти в фантастический мир среди облаков, рядом с луной и в черной туманной ночи, в которой было полно золотых рыбок. От слабости я чувствовала себя пьяной, ноги меня еле держали, и откуда-то с луны я услышала, что Китти велит мне раздеться и побросать все в пластиковый мешок, а потом вся моя одежда пойдет в мусор, на свалку и в конце концов сгорит.

Я стала медленно стаскивать с себя одежду.

– У тебя будет все новое. Я на тебя потрачу целое состояние, девочка, так что ты вспоминай об этом факте, когда будешь тосковать по свинарнику, который ты называешь домом. Давай побыстрей раздевайся! Делай, раз я говорю. Ты как, не слышишь или не понимаешь?

От страха и усталости пальцы еле справлялись с пуговицами. Да что с ними такое? Быстрее, что ли, не могут шевелиться? Я успела справиться с парой пуговиц, когда Китти достала из шкафа пластиковый передник и положила его на пол:

– Встань на него, и пусть одежда падает на него, и чтобы ничто твое не касалось чистого ковра или мрамора.

Голая стояла я на пластиковом переднике, а Китти рассматривала меня с ног до головы:

– Ух ты, не такая уж ты и маленькая девочка, ей-богу. Сколько тебе, кстати?

– Четырнадцать, – ответила я.

Язык налился тяжестью, соображалось туго, глаза так хотели спать, будто в них насыпали песку. Отвечая Китти, я устало прикрыла глаза, пошатнулась, зевнула.

– А когда тебе будет пятнадцать?

– Двадцать второго февраля.

– У тебя месячные уже были?

– Да, у меня началось, когда исполнилось тринадцать.

– Вот никогда не подумала бы. У меня в твоем возрасте были такие груди, что мальчики рот разевали. Но не всем же такое счастье, правильно?

Я кивнула и подумала, что хорошо бы Китти оставить меня одну и позволить принять первую в жизни ванну. Но Китти явно не намеревалась уходить и предоставлять мне возможность воспользоваться ванной в одиночку.

Я снова глубоко вздохнула и, поняв, что меня не оставят одну, направилась к розовому унитазу.

– Нет! Вначале застели сверху бумагой. – И даже в этот момент Китти не покинула ванную. Потом она энергично взялась за дело. Проверила температуру воды, сообщила мне: – Посидишь в горячей воде. Потом я потру тебя щеткой, помоем голову дегтярным мылом, чтобы убить гнид, они у тебя наверняка водятся.

Я попыталась объяснить Китти, что моюсь чаще других горцев и раз в неделю мою голову, только сегодня утром мыла, но у меня не было сил как следует встать на свою защиту, а кипевшие во мне эмоции лишь дополнительно отнимали силы.

До чего же скверно я себя чувствовала! Хотелось зареветь, но голос застрял в горле, а слезы застыли, не появившись. Хотелось закричать, устроить истерику, пнуть кого-нибудь, чтобы дать выход внутренней боли. Но я ничего не сделала, а только ждала, пока не наполнится ванна.

И она наполнялась. Кипятком.

Розовое в ванной вдруг стало казаться красным, и в этом адском тумане Китти сняла с себя вязаный верх и брюки. Под верхней одеждой она носила розовый ансамбль бикини, едва прикрывавший то, что должен был прикрывать.

Я подалась в сторону, видя, что Китти хочет налить в ванну что-то из коричневой бутылки. С запахом лизола.

Этот запах я знала по школе, когда оставалась после уроков, чтобы помочь мисс Дил, и школьные уборщицы и уборщики обрабатывали лизолом туалеты. Но я никогда не слышала, чтоб кто-то принимал лизоловые ванны.

Каким-то образом в моих руках оказалось розовое полотенце, такое большое и толстое, что я спокойно спряталась за ним. Мне было стыдно показывать Китти свою худобу.

– А ну-ка положи на место полотенце! Не тронь мое чистое полотенце! Все розовые – это мои, только я пользуюсь ими, тебе понятно?

– Да, мэм.

– Да, мама, – поправила она меня. – Только мама, и не иначе. Ну-ка скажи как надо.

Я сказала как надо, все еще не выпуская из рук полотенца и испытывая ужас от предвкушения купания в кипятке.

– Черные махровые полотенца – это Кэла, ты их не трогай, запомни. Когда мои розовые выцветут, я их буду отдавать тебе. А пока можешь пользоваться кое-какими старыми, я принесла тебе из салона.

Я кивнула, не в силах оторвать испуганный взор от поднимающегося от воды пара.

– Ну вот, все готово. – Она поощрительно улыбнулась мне. – Теперь переступай по переднику и передвигай его, пока не влезешь в ванну.

– Вода очень горячая.

– А какой же ей быть?

– Я сварюсь.

– А как же, черт возьми, отмыть тебя от твоей грязи, если не в горячей воде? Ну подскажи, как? Так что давай лезь!

– Очень горячо.

– Ни-че-го не го-ря-чо.

– Нет, горячо. Это же кипяток. Я не привыкла к такой горячей воде. Только к тепленькой.

– Знаю. Поэтому я и хочу отскрести тебя в горячей воде.

Китти вплотную подошла ко мне. За плотной пеленой пара я почти не видела розовую щетку с длинной ручкой, которую она взяла в правую руку и опробовала ее на левой ладони. Она явно не собиралась отказаться от своих намерений.

– И еще кое-что. Когда я тебе говорю «надо сделать», то, что бы я тебе ни сказала, делай беспрекословно. Мы купили тебя за приличные деньги, так что ты теперь наша собственность – что хотим, то и делаем. Я взяла тебя потому, что имела когда-то идиотизм здорово влюбиться в твоего отца и позволила ему разбить мне сердце. Он сделал меня беременной, да. Притворялся, что любит меня, а на самом деле врал все. Я сказала ему, что наложу на себя руки, если он не женится на мне… А он засмеялся и сказал: «Давай!» – и ушел. Потом поехал в Атланту, где познакомился с твоей матерью и женился на ней. На ней! А я осталась с ребенком в животе. Вот я и сделала аборт, а после этого не смогла иметь детей. Но я получила ребенка. Хоть ты и не ребенок сейчас, но все равно его… Только ты не думай, что раз я однажды была ласкова с твоим папочкой, то позволю тебе ездить на мне. В этом штате такие законы, что тебя можно и вышвырнуть. Они скажут, что ты, мол, такая дрянь, что даже твой отец продал тебя.

– Но какая же я дрянь? У отца не было необходимости продавать меня.

– Что ты тут стоишь и споришь?! А ну лезь в ванну!

Я осторожно приблизилась к ванне, переступая, как велела Китти, по пластиковому переднику таким образом, что он шел вместе со мной. Я тянула время, как могла, чтобы дать воде остыть. Закрыв глаза и балансируя на одной ноге, я вытянула другую над горячей водой, словно собиралась ступить в ад. Вскрикнув, я отдернула ногу и обернулась к Китти с мольбой в глазах. Та схватила свое розовое полотенце и швырнула его в корзину для грязного белья.

– Мама, но действительно очень горячо.

– Ничего не очень. Я всегда моюсь в такой горячей воде, и если я ее выдерживаю, то и ты выдержишь.

– Китти…

– «Мама» говори.

– Мама, но зачем обязательно такую горячую?

Возможно, ей понравился мой послушный тон, потому что она вся изменилась как по мановению волшебной палочки.

– Моя сладкая, – запела Китти, – это все для твоего же блага, пойми. Горячая вода убивает микробов. Зачем же мне делать тебе неприятности?

Ее глаза цвета морской волны подобрели, голос тоже – мать родная, да и только. Ей захотелось показать, что я ошибаюсь в ней. В конце концов, Китти была неплохой женщиной и ей нужна была дочь, которую она могла бы любить, а мне так хотелось иметь мать, которая любила бы меня.

– Посмотри, – произнесла Китти, погружая руку по локоть в воду. – Не такая она горячая, как ты думаешь. А теперь будь хорошей девочкой, лезь в воду и сядь и дай маме оттереть тебя, сделать такой чистой, какой ты в жизни никогда не была.

– Неужели вы купаетесь вот в такой воде?

– Я тебе не вру, моя сладкая. Все время в такой воде. – Китти подтолкнула меня. – Как только ты влезешь и пройдет первый шок, сразу почувствуешь приятное, даже очень.

Китти пришлось выпустить немного воды, чтобы добавить пенообразователя, и после этого она долила ванну опять горячей водой, чтобы розовые кристаллики растворились. Так что, получалось, даром пропали мои старания потянуть время, давая воде остыть.

Да, вот она передо мной, моя мечта, одна из многих, за осуществление которых я молилась. Вот она, душистая пенистая ванна розового цвета, вся в зеркалах… А я не рада встрече с этой мечтой.

Потому что знала: будет горячо и больно.

– Все будет в порядке, моя дорогая, все будет в порядке. Ну зачем мне делать тебе больно? Сама подумай. Я тоже была такой же девочкой, как ты, но я и мечтать не могла о таких вещах, которые ты будешь иметь у меня. Когда-нибудь потом ты встанешь на колени и будешь благодарить Господа за то, что Он вытащил тебя из преисподней. Так что считай горячую воду за святую воду. Я, например, так делаю: представь себе, что ты сидишь во льду, что тебя окружает лед и тебя еще поят ледяной водой, – и тебе будет легче. У меня от таких ванн кожа нежная, как у младенца.

Китти решительно двинулась ко мне и, больше не пробуя воду, подтолкнула меня и бултыхнула в ванну.

Меня ошпарило горячей водой, словно это был жидкий уголь из «старой дымилы». Я попыталась выскочить, поджать ноги, опираясь руками на бортики ванны, но Китти придавила меня своими сильными руками и посадила в воду. И тут я взревела.

Я кричала и махала руками, как сделала бы на моем месте Наша Джейн или Фанни.

– Пусти меня, пусти! – не унималась я.

Бац!

Китти применила свою тяжелую руку:

– А ну замолчи, чертова девка! Замолчи, кому говорят! Не хватало, чтобы Кэл пришел и услышал, как ты тут орешь. Подумает еще, что я тут тебя режу. Что я тебе такого сделала?! Я делаю все как надо. И нечего голосить!

Где же Кэл? Почему он не идет? Хоть бы он спас меня.

Как же это было невыносимо! Настолько, что мне даже воздуха не хватало, чтобы плакать. Я судорожно открывала рот, давилась, пыталась оттолкнуть Китти, чтобы помешать ей так зверски тереть меня, словно она хочет содрать с меня кожу, покрасневшую и испытывавшую боль от любого прикосновения. Жгло и саднило с ног до головы. Лизол проникал в самые интимные места. Я умоляюще смотрела на Китти, призывая ее взглядом проявить милосердие, но Китти с мрачной решимостью соскребала с меня микробов, заразу и грязь Кастилов.

Мне показалось, будто я слышу преподобного Уэйленда Вайса, сопровождающего своей проповедью мой путь в рай, в то время как я находилась на грани бесчувствия. Что ж, шок состоялся. Я сидела с широко разинутым ртом и так же широко открытыми глазами, а надо мной смутно маячило лицо Китти.

Истязание мытьем продолжалось. Вода немного приостыла. Китти налила мне на голову темный шампунь из оранжевого пузырька. Если бы у меня и без того голову не жгло, я не ощутила бы боли, но теперь мне стало так больно, так дико больно! Откуда у меня взялись силы – я чуть было не опрокинула Китти в ванну.

– А ну-ка прекрати! – заорала Китти, влепив мне крепкую пощечину. – Что ты придуриваешься?! Опять, что ли, жжет?! – Она нагнулась поближе ко мне и вцепилась руками в волосы. – Мне же ничего, я же не плачу!

О, как же жгло!

Никогда в жизни я так не изворачивалась, не брыкалась, не вырывалась, не билась – и тем не менее никак не могла освободиться от Китти, которая намылила мне каждый волосок этим почти черным шампунем с ужасным запахом. Что же она делает с моими волосами? Они у меня были длинные и тонкие, и я боялась, что Китти запутает так, что их никогда не распутать. Я попыталась объяснить это Китти.

– Замолчи ты, чтоб тебе! Что я, ничего в волосах не понимаю, не знаю, как их мыть? Это ж моя профессия. Профессия! Я этим занимаюсь всю жизнь, как выросла. Мне люди платят за это деньги, а тебе не нравится. Еще вякнешь, и я добавлю тебе горячей воды, окуну в нее и сдеру с тебя шкуру.

После этого предупреждения я предпочла помалкивать и не мешать Китти делать свое дело.

Она намылила мне голову и дала пене убить все, что должно было гнездиться в них, а тем временем Китти взялась за щетку с длинной ручкой и стала тереть мою, и без того раздраженную, кожу. Вода остыла и стала терпимой, можно уже было не ныть и не дергаться, тем более что на Китти это не производило никакого впечатления, ничто не мешало ей тщательно тереть меня и проверять скрытые участки кожи – нет ли у меня каких болячек.

– Нет у меня никаких болячек, мама. Ничего такого нет.

Все это было каким-то адом во сне, когда над адским пламенем клубится пар, а в нем вырисовывается бледное лицо Китти, лишившееся всякой привлекательности теперь из-за намокших и безжизненно свисавших волос. На этом ненавистном луноподобном лице я различала красный разрез губ, бубнящих насчет того, как по-детски я себя веду.

– О господи! О боже мой! О боже! – шептала я, хотя не слышала ни одного слова, срывавшегося с моих губ. У меня было такое ощущение, будто я курица, которую как следует помыли щеткой, а теперь варят в котелке на медленном огне (кожица уже покраснела) и собираются подать к столу.

Охваченная отчаянием, я словно превратилась в Нашу Джейн: плакала и плакала и не могла остановиться. Глазам досталось от лизола, их жгло. Нащупав кран холодной воды, я отвернула его и, набрав в ладонь воды, промыла глаза.

Странно, что Китти не помешала мне. Она заканчивала осмотр самых интимных мест, а я, стоя на четвереньках, поливала себя холодной водичкой – лицо, грудь, плечи, спину.

– Так, а сейчас мы смоем с тебя мыло, – ласково пропела Китти, похлопав меня, как малышку, по попе. – Конец микробам, всем конец! Чистенькая девочка, чистенькая, сладенькая, красивенькая, послушненькая. Ну-ка повернись, дай маме смыть с тебя пену.

Я перевернулась в своем персональном аду, свесив ноги за борт ванны, и они сообщили прохладу и облегчение всему телу.

– Я постараюсь, чтобы тебе в глаза ничего не попало, но и ты тоже не дергайся, держи себя поспокойнее. Эта штука убила твоих гнид, если они были у тебя. Ты теперь как новенькая. Разве тебе этого не хотелось? Ты ведь хочешь, чтобы мы все делали для тебя в лучшем виде, правда? Хочешь, чтобы мы с Кэлом любили тебя, да? Но ты и сама должна помочь нам в этом. Это твоя обязанность – быть чистой и слушаться, что тебе говорят. И хватит тебе плакать. И не надо жаловаться Кэлу, как тебе было больно, а то он очень рассердится. Он, знаешь, слабый в этом смысле, мягкосердечный. Все мужчины такие, как детишки. Им, конечно, нельзя говорить этого, они злятся, еще как. А сами боятся женщин, все подряд боятся. Ими крутят мамочки, женушки, доченьки, сестренки, тетушки, бабушки, подружки, а гордости – о-го-го, невпроворот! А уж как боятся, что их отвергнут. У женщин этого нет. Добиваются тебя, добиваются, преследуют, а заполучат – начинают потом все равно жалеть, потом ты им и не мила уже. И пошли колесить, искать другую женщину, какую-нибудь не такую, особенную…

Китти сделала передышку, потом продолжила:

– А женщины все одинаковые. Ты уж будь поласковей с Кэлом, пусть он думает, какой он большой, сильный, расчудесный. Ты сделаешь этим мне большое одолжение. А раз ты мне сделаешь, то и я тебе. – Одновременно Китти тщательно массировала мне голову. – В какой же халупе ты жила!.. Знаю я, что там у тебя под этим милым, невинным личиком. У твоей мамаши такое же лицо было. И я ее возненавидела. Но ты не думай, я не собираюсь ненавидеть тебя.

Вода остыла и приятно охлаждала раздраженную кожу, голову, да и Китти улыбалась мне.

Когда настало время вылезать, Китти достала из бельевого шкафа простенькую белую подстилку. Я аж дрожала от радости, что мои мучения прекратились. Все у меня болело, все покраснело – даже белки глаз, когда я посмотрела на себя в зеркала. Но я была живой – и чистой. Чище, чем когда-либо в своей жизни, тут Китти была права.

– Смотри, смотри, – ласково говорила Китти, обнимая и целуя меня. – Вот все и позади, все закончилось. Ну прямо как новенькая. Такая сладкая, хорошенькая. А теперь, моя радость, мы обработаем твою бедную красную кожу розовым лосьоном, чтобы она у тебя не горела. Я не хотела пугать тебя. Я не знала, что у тебя такая нежная кожа. Но ты должна понимать, что мне надо было применить что-то сильнодействующее, чтобы вывести всю эту грязь, скапливавшуюся годами, всю эту вонь печи, выгребной ямы, которая впиталась в твою кожу, вцепилась в нее. Ты, может, и не чувствуешь ее, а я чувствую. А теперь ты чище новорожденного.

С улыбкой она взяла большую розовую бутылку с золотой этикеткой и стала аккуратно обтирать меня лосьоном, от которого мне стало прохладнее.

Не знаю, отчего вдруг, но я благодарно заулыбалась Китти. Не такая уж она и плохая, ей-богу. Она вроде преподобного Уэйленда Вайса, который шумит и нагоняет на всех страх наказанием Господним, чтобы сделать людей лучше. Только там – Бог, а здесь – горячая вода, а делают одно дело.

– Ну чем тебе плохо? Небось, никогда так хорошо не было? Разве я не спасла тебя, скажи? Так и жила бы, как беспризорная. А теперь ты – как заново рожденная, вся свеженькая, чистенькая. Теперь благодаря мне тебе не стыдно показаться перед людьми.

– Да…

– Да… и что?

– Да, мама.

– Вот видишь, – промолвила Китти, вытирая мне волосы выцветшим розовым полотенцем, а потом взяла другое, чтобы вытереть раздраженное тело, – выжила ведь, ничего не случилось? Кожа красная – так это не страшно. Побаливает – так любое лечение неприятно. Пострадала немного, зато чистая и здоровая.

Туман в ванной осел. Голос Китти действовал на меня завораживающе, убаюкивающе и придавал определенное чувство уверенности, даже боль проходила. Потом она стала расчесывать мои еще влажные волосы.

Раз – ой, больно!

Волосы сильно спутались, и Китти принялась распутывать их с такой решительностью, что, казалось, была, в крайнем случае, готова и повыдергать их ради этого.

– Дайте, я сама! – воскликнула я, вырывая у нее из рук расческу. – Я знаю как.

– Ты знаешь как?! Уж не ты ли столько лет простояла на ногах, ухаживая за чужими головами, так что ноги начинали гудеть? Уж не ты ли читала книжки про волосы, а?

– Нет, – прошептала я, стараясь вначале руками распутать волосы, прежде чем снова приняться за расческу. – Просто я знаю свои собственные волосы. Когда их моешь, их не надо особо взлохмачивать и перепутывать, как вы это делали.

– Ты будешь меня учить, как мне делать свое дело?

В этот момент внизу хлопнули дверью. Раздался мягкий голос Кэла:

– Дорогая, ты где?

– Здесь, наверху, милый. Помогаю бедному ребенку освободиться от грязи. Сейчас я закончу с ней и позабочусь о тебе. – Потом Китти прошипела мне в ухо: – Смотри не жалуйся ему. Что мы тут делаем, когда мы одни, – не его поросячье дело, ясно?

Я кивнула и поплотнее завернулась в полотенце.

– Дорогая, – обратился Кэл к Китти, стоя за запертой дверью ванной, – я купил одежду для Хевен, включая пару ночных рубашек. Но я не знал ее размера, поэтому выбрал наугад. А теперь я пойду вниз приготовить софу.

– Она не будет спать внизу, – каким-то странным голосом отрезала Китти.

Похоже, Кэла ее ответ сильно удивил.

– Что ты хочешь сказать? Вторая спальня забита этой твоей керамикой, которой место в мастерской. Ты ведь знала, что приедет Хевен, и надо было вынести все это, но ты не сделала этого. Ты же собиралась положить девочку на софу, а теперь не хочешь. В чем дело, Китти?

Китти натянуто улыбнулась мне. Она молча подошла к двери и строго посмотрела в мои испуганные глаза:

– Ни слова ему, дорогая, ни одного слова, ты слышишь? Ни единого слова ему…

Откинув волосы назад, она придала себе обворожительный вид и чуть приоткрыла дверь:

– Она такая лапочка, такая послушная. Ну-ка, дай мне одну рубашку, а тебя мы скоро увидим, но попозже.

Китти захлопнула дверь и небрежно подала мне изящную тонкую ночную рубашку из ситца.

Раньше у меня никогда не было ночной рубашки, но я всегда представляла себе, как когда-нибудь надену ее. Для меня это было вершиной роскоши – особая одежда для сна. Но как только я ее надела, предвкушение радости сменилось неудобством.

Новая и потому жесткая ткань терла и без того раздраженную кожу, а кружева на шее вообще воспринимались как наждачная бумага.

– Помни теперь: все твои полотенца, зубные щетки будут белого цвета или почти белые. Мое все – ярко-розовое, а у Кэла – черное. Не забывай смотри.

Китти улыбнулась, открыла дверь и выпустила меня из ванной, а потом провела в шикарную огромную спальню рядом с ванной.

Кэл был там. Он уже начал было расстегивать брюки, но быстро привел себя в порядок, покраснев, когда мы вошли. Я низко опустила голову, чтобы скрыть неловкость.

– Китти, ей-богу, – с раздражением произнес Кэл. – Ты что, не можешь постучать, когда входишь? И куда ты собираешься класть ее здесь? В нашу постель?

– Вот именно, – с вызовом и без колебаний ответила Китти. Я взглянула на нее, чтобы посмотреть на ее выражение лица – странное было выражение. – Она будет спать посередине. Я с одного края, ты – с другого. Ой, ты знаешь, эти девицы с гор – они такие дикие, бессовестные, и за этой тоже нужен глаз да глаз, так что я ее не оставлю спать одну, пока не выдрессирую.

– Господи боже ты мой! – взорвался Кэл. – Ты что, с ума сошла?!

– Я тут самая нормальная из вас.

Что за чепуху она городит?

– Нет, Китти, я этого не позволю! Или она будет спать внизу – или мы отвозим ее обратно!

Он восстал против нее – ура!

– Что ты в этом понимаешь? Ты рос в большом городе, а у этой девчонки нет никакой морали, и мы должны дать ей ее. Урок за уроком, и начинаем немедленно, сегодня же. Вот когда я ее воспитаю – пусть спит внизу на софе. А пока – нет.

Кэл наконец бросил взгляд на мое лицо, хотя я старалась держаться за спиной Китти.

– Боже мой, что ты сделала с ее лицом?

– Отмывала.

Он замотал головой из стороны в сторону, как бы не веря собственным глазам.

– Ты же содрала с нее кожу! Китти, Бог тебя накажет за это! И тебе не стыдно?! – Он посмотрел на меня добрым взглядом и протянул ко мне руки. – Поди-ка, дай я посмотрю, может, я найду какое-нибудь средство. У тебя лицо – сплошная ссадина.

– Оставь ее в покое! – закричала Китти. – Я сделала все как надо! Ты знаешь, я никогда никому не делаю больно. Она была грязная, от нее пахло черт знает чем. А теперь она чистенькая, и она будет спать в нашей постели, пока я не буду уверена, что ее можно оставлять ночью одну.

Интересно, что же это я могла выкинуть, по мнению Китти?

Кэл, похоже, остыл и был готов пойти на попятную. От гнева он превращался в лед, а не в пламень, как мой отец. Широким шагом он направился в ванную, громко хлопнув дверью. Китти поспешила за ним, желая что-то добавить к сказанному. Я вздохнула, смирившись с неизбежным, и заползла в большущую кровать. Не успела я лечь, как заснула.

Меня разбудил громкий голос Кэла. Врожденное чувство времени подсказало мне, что проспала я несколько минут. Лежа с закрытыми глазами, я слушала, как они спорят.

– Какого дьявола ты напялила эту прозрачную рубашку? Это ты так показываешь мне, чего тебе хочется? Китти, я ничем не смогу тебе помочь, когда тут ребенок, да еще между нами.

– А я от тебя ничего и не жду.

– А зачем же тогда эта черная прозрачная штука?

Я чуть приоткрыла глаза – подсмотреть. Китти была одета в почти обтягивающую черную ночную рубашку, которая едва прикрывала ее наготу. Кэл стоял в спортивных трусах, и в них выпирало нечто, поэтому я тут же зажмурила глаза.

«Господи, – взмолилась я, – только бы они не занялись этим в моем присутствии, пожалуйста, не допусти, пожалуйста».

– Это я таким образом приучаю тебя к самоконтролю, – жеманно ответила Китти и забралась в постель подле меня. – У тебя же с этим делом неважно, сам знаешь. Тебе только этого от меня и надо, но ты не получишь, пока я не натаскаю эту девчонку и не сделаю из нее человека.

Я слушала и изумлялась, как это он сносит все ее выкрутасы. Отец такого не стерпел бы. Что же он за человек – муж Китти? Разве не всегда мужчина командует в семье? Мне было неприятно, что он не дал ей отпора.

Кэл забрался под одеяло, и я вся сжалась, когда моя рука коснулась его волосатой кожи. Меня возмутило, что он не ушел вниз спать на софе, уступив ее прихоти по какой-то причине. По какой, я не знала, но мне стало жаль его.

Теперь я знала, кто тут настоящий мужчина в этой семье.

– Не отталкивай меня особенно далеко, Китти! – угрожающе произнес Кэл, потом повернулся на бок и положил под голову руку.

– Я люблю тебя, дорогой мой, сладкий. Чем скорее эта девчонка выучит свои уроки, тем скорее эта постель будет наша, твоя и моя.

– Исусе, – пробормотал Кэл, и на этом беседа закончилась.

Это было ужасно – спать между мужем и его женой и знать при этом, что ему тошно от моего присутствия. Так он никогда не полюбит меня, и я буду целиком зависеть от его расположения ко мне. А без этого мне трудно будет сносить Китти и перепады ее настроения. Может, тем самым Китти хочет добиться того, чтобы он никогда не полюбил меня? Неужели такое возможно?

Я лежала и всхлипывала, произнося про себя имя матери – той, которую похоронили в горах, где волки воют на луну и ветер поет в листве. О, сейчас бы домой, и чтобы бабушка была жива, и чтобы Сара стояла и выпекала бисквиты, и чтобы дедушка возился со своими деревяшками, и чтобы Том, Фанни, Кейт и Наша Джейн носились по поляне.

Я стала подумывать, что рай находится в Уиннерроу, а ад мне только предстоит изведать.

Да нет, так не должно быть. Не должно, если я добьюсь, что Китти полюбит меня и поверит в меня.

Не должно, если мне удастся убедить Китти, что я не сделаю ничего страшного, когда буду спать одна на софе. Боль раздраженного тела отпустила, и я провалилась в глубокий и благодатный сон.

 

Неисправимая мечтательница

Я словно продолжала жить высоко в горах, в Уиллисе, потому что сидевший у меня в голове утренний петушок разбудил меня ни свет ни заря.

Проснулась я невыспавшейся, больной. Тело болело при каждом движении. Видения купания в горячей воде остались у меня в голове, будто ночной кошмар, но обожженная кожа служила доказательством того, что ванна с кипятком была явью. Встроенные в меня часы подсказали, что сейчас пять утра. Я подумала о Томе: он сейчас рубил бы дрова во дворе или пошел проверять, не попалась ли добыча. Редко бывало, чтобы там, в Уиллисе, по которому болело у меня сердце, я проснулась, а Том бы еще спал. Еще ничего не понимая спросонья, я потянулась рукой туда, где должна была быть Наша Джейн, – и моя рука наткнулась на волосатую кожу. Я отдернула ее и проснулась окончательно. Я обвела глазами комнату, минуя распластавшихся на широкой кровати Китти и ее мужа. Слабый утренний свет проникал через оконные занавески.

С трудом управляя больным телом, я аккуратно перелезла через Кэла, сочтя за лучшее рискнуть разбудить его, а не Китти. Оказавшись на полу, я осмотрелась вокруг. Чем-то я восхитилась, а некоторые вещи неприятно поразили. Например, то, как Китти беспорядочно побросала свою одежду на пол, да так ее там и оставила. Нет, мы в своей избушке такого не позволяли себе. И все настоящие леди, про которых я читала в книгах, никогда не бросали одежду на пол. И это Китти, которая только и говорила что о чистоте и порядке! Я тут же подумала, что Китти, значит, не боится, что в одежду заползут тараканы или еще какая-нибудь гадость. А мне всегда приходилось думать об этом, когда я вешала одежду на гвоздь. И все-таки она не должна так делать. Я подняла с пола ее одежду и аккуратно повесила в ее шкаф, заодно полюбовавшись висевшей там прочей одеждой.

Тихонько выйдя из спальни, я аккуратно закрыла дверь и вздохнула с облегчением. Нет, я не смогу спать между мужем и женой, это неправильно.

Какая тишина стояла в доме! Я прошла по коридору в ванную и посмотрела на себя в зеркало высотой от пола до потолка. О, бедное мое лицо! Красное, опухшее. Когда я потрогала его, то в одних местах кожа оказалась мягкой, в других – жесткой, воспаленной. Лицо было покрыто сыпью, от этого его жгло, а в пятнышках покрупнее виднелась кровь, словно я расцарапала себя ночью. Слезы отчаяния поползли у меня по щекам. Я что же, больше не буду теперь симпатичной?

Как там говаривала бабушка? «Надо принимать как есть и искать лучший выход».

Что ж, ничего не поделаешь, надо смириться. Снимать ночную рубашку, поднять руку, двинуть ногой – все доставляло мне боль. Кожа болела от любого движения. Как же мне удалось проспать в таком состоянии? Или я настолько обессилела, что и боли уже не чувствовала? Но ночь не принесла мне особого отдохновения, потому что снились плохие сны про Тома, Кейта и Нашу Джейн. Остались неприятные впечатления от первого пользования этим розовым сиденьем, и я не решилась нажать на спуск. Потом я стала поспешно распутывать невообразимый беспорядок на голове.

Сквозь тонкие стены, отделявшие ванную комнату от спальни, до меня донеслось ворчание Китти, словно новый день, не успев начаться, уже принес ей массу проблем:

– Где, черт побери, мои шлепанцы? А где эта чертова глупая девка? Надо запретить ей вообще пользоваться горячей водой, вообще запретить!

Кэл ровным, спокойным голосом пытался урезонить Китти, словно та была избалованным маленьким ребенком.

– Ты помягче с ней, Китти, – увещевал он. – Это ведь ты хотела ее, не забывай об этом. Только вот почему ты настаиваешь, чтобы она спала с нами, – это до меня никак не доходит. Девочка в ее возрасте должна иметь свою комнату, обставленную, чтобы она ее украшала, мечтала в ней, имела свои секреты.

– Никаких секретов! – не унималась Китти.

Кэл продолжал говорить в том же тоне, словно не слышал, что выкрикнула Китти, и мои надежды крепли.

– Я был с самого начала против. Но мне жаль ее. Особенно после того, что ты с ней сделала вчера. А увидев их жилище, все эти напрасные попытки сделать его уютным, я считаю, что мы сделали благое дело. Китти, если даже тебе не хочется убирать свой гончарный круг и прочую ерунду, мы смогли бы поставить в ту спальню кровать и приличный шкаф, потом ночной столик, лампу и, может быть, письменный стол, где она могла бы готовить уроки. Ну, Китти, а ты что скажешь?

– Я скажу «нет».

– Дорогая, она, кажется, неплохая девочка, очень милая.

Он пытался убедить ее, может с помощью поцелуев и объятий. По тому шуму, который они производили, я могла представить, что он делает.

И вдруг удар. Я слышала отсюда оплеуху.

– Ах, ты думаешь, что она хорошенькая, да? Ты уже успел заметить, а? Ничего у тебя не выйдет, так и знай! У меня хватает терпения и выдержки, но я не позволю тебе заигрывать с ребенком, она будет нам дочерью.

Как же громко она кричит!

– Ты больше не распускай руки, Китти, – произнес Кэл спокойно, но твердо. – Я многое от тебя терплю, но руки распускать не позволю. Если ты не можешь прикасаться ко мне с любовью и лаской, то лучше вообще не прикасайся.

– Дорогой, да разве я больно?

– Не в этом дело – больно или нет. Главное, что я не люблю женщин, которые распускают руки, а также таких, которые вечно кричат, повышают голос. К тому же у нас стены толщиной с бумагу. Я уверен, что Хевен думает, будто ты относишься к ней хорошо, как мать к дочери, которую любит. Но это надо же – класть ее в постель с родителями! Она же не сосунок, а взрослая девочка, Китти.

– Ничего ты не понимаешь, – продолжала брюзгливым тоном Китти. – Ты не знаешь этих девиц с гор, а я их хорошо знаю. В них такой дьявол сидит. Им и мужчины не нужны. И если ты хочешь мира в этом доме, то дай мне делать так, как я хочу.

Кэл ничего не сказал в мою защиту. Ни про горячую воду, ни про то, что меня изуродовали. Почему? Почему он такой робкий с ней в доме, тогда как в машине он перечил ей?

Дверь в спальню открылась, и я услышала шлепанье тапочек Китти, направляющихся к ванной. Меня охватила паника. Я схватила одно из выцветших старых полотенец и обернула им свое раздраженное тело.

Китти вошла без стука, строго взглянула на меня, потом сбросила с себя черную ночную рубашку и розовые шлепанцы и села голая на унитаз. Я хотела выйти, но она приказала мне остаться.

– Сделай что-нибудь со своими волосами, они так ужасно выглядят, – бросила она мне.

Я опустила голову, стараясь не видеть и не слышать ее. Я усердно принялась за волосы, пытаясь распутать их с той максимальной скоростью, которую они позволяли.

Китти забралась под душ, громко напевая деревенские песни. А я все это время билась с волосами.

Вскоре Китти закрыла воду и стала вытираться ярко-розовым махровым полотенцем. Хмуро взглянув в мою сторону, она произнесла:

– Чтобы, когда я приду в туалет, я больше такого не видела. Тебе ясно?

– Извините. Но я боялась, что шум воды разбудит вас и вашего мужа. Завтра я воспользуюсь нижним туалетом.

– Так будет лучше, – буркнула Китти. – А теперь давай поскорей заканчивай и надень красивое платье, одно из тех, которые купил тебе Кэл. Во второй половине дня мы с Кэлом повозим тебя по Атланте, покажем город, заедем в мой салон, увидишь, какой он красивый и как мои девочки любят меня. Завтра пойдем в церковь, а в понедельник пойдешь в школу вместе с детьми твоего возраста. Я жертвую ради тебя уроком в кружке керамики, имей в виду. Хотя сегодня могла бы хорошо заработать, но ради тебя пропускаю.

Я продолжала прилежно возиться с волосами, а Китти подкрасила лицо и оделась во все розовое. Потом она стала приводить в порядок рыжий кустарник, росший у нее на голове, с помощью какой-то хитрой проволочной штуки. Обернувшись ко мне, она спросила:

– Ну что скажешь?

– Красиво вы смотритесь, – искренне ответила я. – Никогда не видела таких красивых женщин.

Водянистые глаза Китти заблестели, улыбка обнажила большие и ровные белые зубы.

– Небось, не сказала бы, что мне тридцать пять?

– Нет, – согласилась я.

Она была старше Сары, а выглядела куда моложе.

– Кэлу только двадцать пять, и это меня в какой-то степени тревожит. Все-таки быть на десять лет старше мужа… Хорошего мужа я подцепила, ничего не скажешь, действительно хорошего, пусть и молодого. Но ты никому не говори, сколько мне, слышишь?

– Если и скажу, мне никто не поверит.

– О, это очень мило с твоей стороны, – сказала Китти уже совсем ласково. Она подошла ко мне, слегка обняла и чмокнула в больную щеку. – Я не хотела на самом деле, чтобы у тебя лицо стало таким красным и в сыпи. Что, действительно болит?

Я кивнула, и Китти нашла какую-то мазь и стала нежными прикосновениями накладывать мне ее на лицо.

– Бывает, что и перестараешься. Я не хотела бы, чтобы ты невзлюбила меня. Я больше всего хочу, чтобы ты любила меня как родную мать. Моя сладкая, прости меня, но ты должна признать, что мы убили всю гадость, которая пристала к тебе, как мох к гнилому дереву.

Она сказала все, что я хотела бы услышать и молилась за это. Я импульсивно обняла Китти и поцеловала ее в щеку – осторожно, чтобы не испортить проделанную на лице работу.

– И запах такой приятный, – прошептала я облегченно, и у меня слезы навернулись на глаза.

– Мы с тобой поладим, все будет хорошо, все пойдет как надо, – восторженно заговорила Китти, счастливо улыбаясь.

Потом, как бы в подтверждение своих намерений, она забрала у меня из рук расческу и начала работать над моими запутанными волосами. Действовала она с предельной осторожностью и ловкостью и скоро превратила мои волосы в красиво ниспадающий искрящийся водопад. Потом взяла щетку, которая, она сказала, впредь будет моей, и стала водить ею по волосам, долго проделывая какие-то только ей известные операции. Китти окунала щетку в воду, потом стряхивала лишнюю влагу, накручивала волосы на пальцы… Когда я снова взглянула на себя в зеркало, то увидела там прелестную головку – белое лоскутное личико с парой больших голубых глаз в окружении сияющих темных волос.

– Спасибо вам, – прошептала я, благодарная Китти за ее доброту и страстно желая забыть вчерашнюю пытку.

– О’кей. А теперь пошли на кухню, а потом совершим поездку, которую я обещала. Давай побыстрее шевелиться, у меня еще столько дел.

Мы вместе спустились по лестнице. Кэл уже был на кухне.

– Я поставил кипятить воду для кофе. Сегодня завтрак делаю я, – весело сообщил Кэл, не поворачивая головы, потому что жарил порции бекона с яйцом на трех отдельных сковородках. – Доброе утро, Хевен, – поприветствовал он меня, ставя сковородки на бумажные салфетки и поливая бекон горячей приправой. – Тебе что больше нравится – тосты или английские булочки? А джем какой – смородина или апельсиновый?

Но пока мы не сели за милый круглый столик, Кэл по-настоящему не имел времени взглянуть на меня. У него даже глаза расширились, когда он увидел мое лицо. На красивую прическу он и внимания не обратил.

– Боже мой, Китти, что это за безобразие – взять симпатичное лицо и раскрасить под клоуна?! Чем это ты намазала ее белым?

– Милый, да ты что? Это то самое средство, которым ты иногда пользуешься.

Кэл был явно недоволен и расстроен. Он потянулся за газетой.

– Пожалуйста, воздержись в другой раз мыть ей лицо, Китти. Пусть она сама это делает, – промолвил он из-за газеты, словно настолько рассердился, что видеть не мог жену.

– Дай время, и скоро она будет в полном порядке, – уверенным тоном успокоила его Китти. – О’кей, Хевен, давай ешь. Сегодня полно дел у всех нас. Мы хотим представить тебя, правда, милый?

– Да, – резко ответил он. – Но для Хевен было бы лучше в таком виде на глаза никому не попадаться.

Лицо лицом – мазь с него сняли, – но мне удалось чудесно провести время, осматривая Атланту, посетив отель, в котором Китти держала салон красоты, весь в розовых тонах и золоте, где под блестящими белыми колпаками с розовыми и золотыми лентами сидели богатые дамы, а их обслуживали восемь симпатичных девушек, и все блондинки.

– Хороши, а? – с гордым видом поинтересовалась у меня Китти. – Люблю ярко-золотистые волосы, они такие солнечные, смотреть радостно… Только не серебристых блондинок, бесцветных…

Мне было понятно, что она намекает на волосы моей мамы.

Китти представила меня всем, а Кэл остался в холле отеля, словно Китти не хотела, чтобы он был тут вместе с ее девушками.

Потом занялись покупками. На мне уже было миленькое голубое пальто, которое выбрал Кэл, и оно мне оказалось в самый раз. К сожалению, все, что выбирала мне Китти, было велико – и юбки, и блузки, и джемперы, и белье. Мне страшно не понравились тяжелые, топорно сделанные белые ботинки, которые она мне купила. Даже в Уиннерроу девочки носили обувь получше этой. Я попыталась было заикнуться об этом, но она вспомнила вслух, какую обувь ей приходилось носить в свое время.

– И чтобы я не слышала от тебя ни слова на подобную тему! Не хватало еще, чтобы дети ходили в школу в модельных туфлях.

И все-таки, когда мы снова оказались в машине, я почувствовала себя счастливой, оттого что у меня оказалось так много одежды, совсем новой, больше, чем у меня ее было за всю жизнь. Да еще три пары обуви. Ту, что посимпатичнее, надену завтра в церковь.

Перекусили мы снова в забегаловке, что, похоже, не понравилось Кэлу.

– Ей-богу, Китти, ты же знаешь, что я терпеть не могу эту жирную отраву.

– Конечно, тебе бы только бросать деньги на ветер, показать, какой ты из себя. А мне все равно, что есть, лишь бы недорого.

Кэл не ответил, а только нахмурился. Он не перебивал Китти, когда мы разъезжали по городу и она давала пояснения к достопримечательностям.

– Вот школа, куда ты будешь ходить, – объяснила она, когда Кэл медленно проезжал мимо громадного здания из красного кирпича, вокруг которого было несколько акров газонов и спортивных площадок. – В дождливые дни ты можешь ездить на желтом автобусе, а в солнечные – ходить пешком. Кэл, милый, мы все купили ей к школе? – громко спросила она.

– Да.

– Ты чего дуешься на меня?

– Не кричи так, я не глухой.

Она прижалась к нему, а я отодвинулась подальше вглубь, старясь не смотреть, как она целует его даже на ходу, среди этого обилия машин.

– Миленький, хорошенький, я люблю тебя, очень люблю. Так люблю, что аж дурно.

Он прокашлялся:

– Где Хевен будет спать сегодня?

– С нами, дорогой, я же говорила тебе про этих девочек с гор, забыл?

– Да… Да, как же, говорила, – произнес он с издевкой.

После этого он вообще больше не проронил ни слова, даже когда мы вечером уселись у телевизора и я впервые в жизни смотрела цветную передачу. Это было так восхитительно, что у меня дыхание останавливалось. Какие красивые многоцветные девушки танцевали на экране, но как мало было на них одежды! Потом стали показывать фильм ужасов, и Кэл ушел. Причем я этого даже не заметила.

– Он, если надуется, вечно вот так, – пояснила Китти, вставая, чтобы выключить телевизор. – Идет в подвал, делает вид, что работает. Пойдем наверх. Ты искупаешься, помоешь волосы, и я не буду к тебе входить. – Она сделала паузу и подумала. – А я пойду вниз и ласково поговорю с муженьком. – Она захихикала и направилась в сторону кухни, а я с удовольствием предалась купанию в розовой ванне.

Мне противно было опять спать между ними, противно было, как она поддразнивает и старается помучить его, создавая у меня впечатление, что она на самом деле не любит его и наполовину того, как он любит ее. Может, Китти действительно ненавидит мужчин?

В воскресенье я опять встала первой. Босиком спустилась по лестнице, проскочила кухню и стала искать дверь в полуподвальное помещение. Нашла ее в дальней комнатушке. Оказавшись в полутьме, я стала искать среди всякой всячины, которую Китти держала отнюдь не в чистоте и порядке, свой чемодан. Я не сразу отыскала его на рабочем столе. Бабушкины платки лежали аккуратной стопкой рядом с чемоданом. Я пододвинула к себе чемодан и проверила, не открывал ли его Кэл.

Все там лежало в таком же порядке, как я сложила. Я запихнула в чемодан даже шесть своих самых любимых книг, подаренные мне мисс Дил. Даже книгу детских стишков. Кейт и Наша Джейн очень любили послушать их на ночь. У меня слезы навернулись, когда я увидела эту книжку… «Почитай что-нибудь, Хевли-и… Еще почитай, Хевли-и, ну в последний раз, Хевли-и…»

Я села за рабочий стол, вытащила блокнот и начала писать письмо Логану. Торопливо, все время находясь под ощущением грозящей мне опасности, я написала о своей отчаянной ситуации, о том, что очень хочу найти Тома, Кейта и Нашу Джейн. Не сможет ли Логан узнать, где живет Бак Генри? Сообщила ему три цифры номера машины из Мэриленда. Закончив письмо, я побежала к входной двери, чтобы посмотреть адрес. Потом надо было добежать до угла улицы, чтобы посмотреть ее название. Дверь при этом я оставила открытой. Когда я вернулась, то поняла, что зря бегала: Китти получает журналы, а на них есть и имя, и адрес, и прочие данные. В маленьком кабинете я нашла конверт и марки. Теперь оставалось улучить момент, чтобы отправить свое первое письмо. А внизу, в полуподвальном помещении, мирно спала моя красивая кукла-невеста в ожидании того прекрасного дня, когда я, Том, Кейт и Наша Джейн вместе съездим в Бостон. А Фанни оставим наслаждаться жизнью в Уиннерроу.

Я на цыпочках прошла наверх, потом к ванной, засунув письмо под угол ковра в коридоре. Закрыв за собой дверь ванной, я вздохнула с облегчением. Письмо Логану было моей столбовой дорогой к свободе.

– Ой, смотри, Кэл, наша девочка уже одета, уже готова идти в церковь. Давай и мы поторопимся.

– Ты сегодня очень хорошо выглядишь, – сказал Кэл, пробежав глазами по моему новому платью и по лицу, которое избавилось от красноты и от большей части повреждений.

– Она еще лучше выглядела бы, если бы дала мне подрезать и уложить ей волосы, – заметила Китти, критически оглядывая меня.

– Нет, оставь ее волосы в покое. Терпеть не могу уложенных и чрезмерно ухоженных волос. А Хевен – она как полевой цветок.

Китти нахмурилась, уставившись на Кэла долгим и пристальным взглядом. Потом она пошла на кухню и настолько быстро приготовила завтрак, что я даже не думала, что он будет таким вкусным. Омлет (оказывается, яйца могут быть легкими и воздушными) и апельсиновый сок. Я помолилась за то, чтобы Наша Джейн, Кейт и Том тоже пили теперь апельсиновый сок.

– Тебе понравился мой омлет?

– Очень вкусный, мама. Вы действительно здорово готовите!

– Надеюсь, и ты тоже, – сухо добавила Китти.

Ничего подобного, как эта церковь, я никогда не видела. Каменный собор, высокий, красивый, внутри которого царила темнота.

– Это разве не католический? – шепотом спросила я Кэла, когда мы входили внутрь. Китти в это время болтала со своей знакомой.

– Да. Но Китти – баптистка, – прошептал Кэл в ответ. – Китти усиленно занимается поисками Бога и то и дело пробует разные религии. В данный период она изображает из себя католичку. На следующей неделе мы можем стать иудаистами или методистами, а однажды мы даже ходили на ритуал поклонения Аллаху. Ты только ничего не говори ей по этому поводу, еще обидится, что ее принимают за дурочку. Меня вообще удивляет, зачем она ходит в церковь.

Мне понравился темный интерьер церкви, горящие свечи, ниши со статуями святых и священник в длинной рясе, произносивший слова, которых я не могла понять. Я представляла себе, что он говорил о Боге, о Его любви к людям, а не о Его желании наказать их. Псалмы, которые здесь распевали, я никогда не слышала раньше, но тем не менее стала подпевать, в то время как Китти лишь беззвучно шевелила губами. Кэл, как и я, старался подпевать.

Прежде чем уходить, Китти отлучилась в туалет, и я воспользовалась этим моментом, чтобы сбегать опустить в почтовый ящик письмо Логану. Кэл с досадой посмотрел на меня.

– Уже домой пишем? – спросил он меня, когда я вернулась. – А я думал, что тебе здесь нравится.

– Мне нравится. Но я должна узнать, где находятся Том, Наша Джейн и Кейт. Фанни будет хорошо с преподобным Вайсом, но я должна установить контакт со всеми своими, иначе мы потеряем друг друга насовсем, так что лучше начать сейчас. Люди переезжают с места на место, и, если пройдет слишком много времени, я их никогда не найду.

Он ласково повернул мою голову к себе:

– Это что, будет так ужасно, если ты забудешь свою прежнюю семью и привыкнешь к новой?

Жгучие слезы навернулись мне на глаза. Я часто заморгала, чтобы скрыть их.

– Кэл, я думаю, вы отличный человек… И Китти, то есть мама, старается… Но я люблю Тома, Нашу Джейн и Кейта… Да даже Фанни… Родная кровь, и мы так много выстрадали вместе, и это связывает всех нас, как никакое счастье…

В его светло-карих глазах промелькнуло сострадание.

– А ты бы не хотела, чтобы я помог тебе разыскать твоих братьев и сестер?

– Ой, а вы поможете?

– Буду рад помочь, чем могу. Скажи мне, какая у тебя есть информация, а я сделаю все от меня зависящее.

– И что же ты сделаешь? – поинтересовалась Китти, подозрительно глядя на нас обоих. – О чем вы тут перешептываетесь, а?

– Сделаю все, чтобы Хевен чувствовала себя счастливой в своем новом доме, – ответил Кэл как ни в чем не бывало.

Китти продолжала хмуриться, направляясь к их автомобилю. Мы снова поехали в забегаловку поесть фастфуд, чего подешевле. Кэлу захотелось пойти в кино, но Китти отказалась.

– Терпеть не могу сидеть в темноте среди чужих людей, – объяснила она. – И ребенку утром рано вставать, у нее завтра начинается школа.

От одного упоминания слова «школа» у меня сделалось хорошо на душе. Какие же они из себя – школы в больших городах?

Мы снова смотрели вечером телевизор, и в третий раз меня положили в центр кровати. На сей раз Китти надела красную ночную рубашку с черной кружевной отделкой. Кэл даже не посмотрел в ее сторону. Он залез под одеяло и придвинулся поближе ко мне. Обнял меня за шею, а лицом уткнулся в мои волосы. Я замерла от испуга. И неожиданности.

– А ну, марш с кровати! – взревела Китти. – Будут тут еще дети соблазнять моего мужа! Кэл, убери от нее руки!

Мне показалось, что он тихо засмеялся, когда я с простынями, одеялами и удивительно мягкой подушкой, набитой гусиным пухом, направилась вниз, чтобы раздвинуть софу. Кэл уже заранее показал мне, как это делается. Впервые в жизни я спала в собственной отдельной постели. В отдельной комнате, переполненной таким разномастным животным миром, что даже странно, как я могла заснуть.

В первый же миг, как только я открыла утром глаза, я подумала о новой школе, где мне предстоит увидеть сотни или тысячи мальчиков и девочек и ни одного знакомого. Хотя одежда у меня была куда лучше, чем раньше, я уже успела присмотреться к Атланте и поняла, что большинство моих сверстниц одеваются получше. У меня были дешевые копии хороших платьев, юбок, блузок, свитеров. «Господи, не допусти, чтобы в школе посмеивались над моей не по размеру одеждой». Так я повторяла про себя, по-быстрому совершая утренний туалет и надевая на себя лучшее из купленных мне Китти платьев.

Ночью в спальне Китти, видимо, произошла какая-то сцена, потому что женщина появилась в более дурном расположении духа, чем раньше. На кухне, осмотрев меня с ног до головы, она сообщила:

– Я тебя до этого ничем не донимала, но сегодня для тебя начинается настоящая жизнь. Хочу, чтобы ты рано вставала и готовила завтрак, а не возилась с волосами целыми часами.

– Но, мама, я не умею пользоваться такой плитой.

– А разве я тебе не показывала вчера и позавчера?

И она снова объяснила мне, как пользоваться плитой, посудомойкой, холодильником, что делать с пищевыми отходами и мусором. Потом провела в полуподвал, где в специальном алькове стояли розовая стиральная машина и сушилка, на полках – коллекция животных из зоопарка Китти, а в шкафах – коробочки и пластиковые пузырьки с мылом, моющими, отбеливающими, чистящими, полирующими, лакирующими и прочими средствами. Мне показалось даже странным, что у них оставались деньги на еду.

Там, в горах, еда для нас представляла собой главную цель в жизни. Об этих чистящих веществах мы либо понятия не имели, либо считали их средствами самой последней необходимости. У нас на все – от мытья тела и головы до стирки грязных вещей – шло хозяйственное мыло. Неудивительно, что Китти смотрела на меня как на первобытного человека.

– А вон там, – объяснила Китти, показывая рукой на обширное помещение, полное всякой техники, – домашняя мастерская Кэла. Он любит повозиться здесь. Ты эти его штуки не трогай. Некоторые вообще опасно трогать, например вот эту электропилу или вон тот плотницкий инструмент. Для девочек, которые не привыкли к таким вещам, самое лучшее – держаться от них подальше. Так что имей это в виду, хорошо?

– Да.

– Да… и что?

– Да, мама.

– Теперь вернемся к делу. Как думаешь, ты сможешь постирать и высушить белье, чтобы не разорвать и не прожечь его?

– Да, мама.

– Смотри у меня.

Вернувшись на кухню, мы застали там Кэла, который поставил воду для кофе, сидел и внимательно читал утреннюю газету. Когда мы вошли, он отложил газету и улыбнулся:

– Доброе утро, Хевен. Ты выглядишь очень свежей и хорошенькой в этот первый день твоей новой школьной жизни.

Китти резко обернулась.

– А я что тебе говорила? Что очень скоро она будет нормально выглядеть. – Китти села за стол и взяла газету. – Посмотрим, не наезжает ли в город какая-нибудь знаменитость, – тихо пробормотала она.

Я стояла посреди кухни, не зная, что мне делать. Китти подняла на меня глаза. Взгляд ее был тяжелый, холодный, безжалостный.

– О’кей, девочка, готовь завтрак.

Легко сказать – готовь.

Тонко порезанный бекон, который я ни разу в жизни не жарила, пережарился. То, что мы ели, нарезалось большими кусками, а не тонкими ломтиками и не было завернуто в изящную упаковку.

Китти нахмурилась, но промолчала.

Тосты я сожгла, потому что по неведению поставила тостер на максимум, а сама занялась протиранием хромированной посуды: перед этим Китти сунула мне в руку тряпку и сказала, что я должна смотреть, чтобы на хромированных предметах не было пятен и отпечатков пальцев.

Яичницу для Кэла я готовила слишком долго, она получилась как резиновая, и Кэл с трудом одолел ее. Кофе оказался последней каплей: Китти, вскочив, подлетела ко мне и влепила звонкую пощечину.

– Любая дура умеет подсушить хлеб! – визгливо закричала она. – Самый последний идиот может поджарить бекон! Я так и знала, я так и знала! – Она подтащила меня к столу и усадила. – Ладно, сегодня сделаю я. Но начиная с завтрашнего дня, если ты хоть раз повторишь этот номер, то я тебя сварю заживо! Кэл, ты давай иди на работу, по дороге прихватишь где-нибудь завтрак. Я побуду пока дома с часок, надо записать в школу это дитя.

Кэл поцеловал Китти в раскрасневшуюся щеку, но не с чувством, а так, чмокнул по привычке:

– Ты полегче с девочкой, Китти. Ты слишком многого от нее требуешь, хотя сама же знаешь, что она не привыкла к современным приспособлениям. Дай ей время, и она всему прекрасно научится. Я по глазам вижу, это умная девочка.

– А по ее готовке что ты видишь?

Кэл ушел. Оставшись наедине с Китти, я почувствовала, что на меня накатывает новая волна страха. Исчезла та разумная женщина, которая причесывала мне волосы и накручивала локоны себе на пальцы. Необъяснимые перемены в ее настроении и бурные всплески эмоций пугали меня. Я уже знала, что не следует доверять ее ласкам. Однако с удивительным терпением Китти вновь стала учить меня, как пользоваться кухонной техникой – посудомойкой, прессом для мусора, куда убирать тарелки.

– Чтобы все в этих шкафах стояло на своих местах, каждая вещь, тебе ясно?

Я кивнула. Она похлопала меня по щеке, отнюдь не ласково:

– А теперь давай заканчивай с одеванием, пора в школу.

Снаружи красное кирпичное здание выглядело огромным, да и внутри его можно было заблудиться. Там были сотни подростков, и все отлично одетые, не то что я. Ни одна девочка не носила такой, как у меня, обуви с белыми носками. Директор школы мистер Микс улыбнулся Китти, словно пораженный тем, что видит в своем кабинете такую роскошную женщину. Он не мог оторвать взгляда от ее груди, которая находилась на уровне его глаз, и клянусь, он даже не поднял взгляда, чтобы удостовериться, что и лицо у нее симпатичное.

– Как же, конечно, миссис Деннисон, я позабочусь о вашей дочери, конечно, ну как же…

– Мне пора, – сказала Китти у двери кабинета. – Сделаешь, что скажут учителя, и приходи домой. Я оставила список твоих дел в мое отсутствие, там на кухонном столе лежат карточки. Я надеюсь, что, когда я вернусь, там все будет еще чище, чем сейчас. Ты меня поняла?

– Да, мама.

Она одарила взглядом директора и нарочито вызывающей походкой удалилась. Я диву далась, как это директор не выскочил в коридор и не понаблюдал за ее уходом. По тому, как он глазел на нее, я поняла, что о такой женщине с преувеличенно подчеркнутыми женскими достоинствами мечтают многие мужчины.

Первый день выдался трудным. Не знаю, выдумала ли я враждебное к себе отношение, или оно было реальным. Мне было не по себе от непослушных волос, от дешевой и не по размеру одежды (лучшей, чем я когда-то имела, но все равно не доставляющей мне радости), от растерянности: я не знала, куда идти, где туалет для девочек. Одна хорошенькая девочка пожалела меня и познакомила со школой.

Мне устроили испытание, чтобы знать, в какой класс меня направить с моим сельским образованием. Ну, все эти вопросы мы с мисс Дил прошли давным-давно. И в тот момент я вспомнила Тома и на глаза навернулись слезы. Меня определили в девятый класс.

Кое-как я научилась ориентироваться в школе. Первый день здесь оказался исключительно длинным и утомительным, но и он закончился, и я медленно-медленно пошла домой. На улице было не так холодно, как в горах, но и не так красиво. Ни тебе воды, пенящейся у камней, ни кроликов, ни белок, ни енотов. Это был просто холодный зимний день под унылым серым небом, и незнакомые лица говорили мне, что я чужая в этом городском мире.

Я дошла до Иствуд-стрит, нашла свой дом, открыв дверь выданным мне собственным ключом, сняла и аккуратно повесила новое голубое пальто и поспешила на кухню, где на столе лежали карточки размером пять на восемь дюймов. Я почти слышала, как Китти говорит мне: «Прочти все их. Это список инструкций. Прочти и выучи свои обязанности». – «Да». – «Да… и что?» – «Да, мама».

Я тряхнула головой, чтобы избавиться от наваждения, и потом тут же на темной кухне, куда не падало солнце, села читать. Без включенных лампочек кухня не казалась такой милой. Китти меня предупредила, чтобы я поменьше включала свет в доме, когда буду одна, и чтобы без Китти или Кэла не смотрела телевизор.

Список того, что мне надо было делать и чего не надо, занимал четыре карточки.

«НАДО:

1. Каждый день после каждой еды протереть столы и почистить раковины.

2. После каждой еды протирать другой тряпкой дверцу холодильника, наблюдать за чистотой и порядком в холодильнике, проверять камеры для мяса и овощей, не испортилось ли что и не надо ли выкинуть. Это будет твоей обязанностью следить, чтобы продукты пошли в дело, прежде чем испортятся.

3. Пользуйся электрической посудомойкой.

4. Мягкие отходы перемалывать в машине и не забывать при этом включать холодную воду.

5. Мытую посуду сразу доставать из посудомойки и ставить в шкаф на свои места. Не ставить чашки одну в другую.

6. Серебряные приборы аккуратно раскладывать по отделениям, вилки к вилкам, ножи к ножам, ложки к ложкам, а не сваливать в общую кучу.

7. Белье перед стиркой рассортировать. Белое с белым. Темное с темным. Мое белье стирать в сетке, на пониженном режиме. Из моей одежды то, что стирается, стирать в холодной воде мылом для холодной воды. Носки Кэла стирать отдельно. Простыни, наволочки и полотенца стирать отдельно. Свое белье стирай отдельно, последним.

8. Суши белье в сушилке, я тебе объяснила, как ею пользоваться, читай инструкцию, которая написана на сушилке.

9. Одежду и белье развешивай по шкафам. Мою – в моем, Кэла – в его, свою – где веники и щетки. Нижнее белье сложить и разложить по соответствующим ящикам. Простыни и наволочки сложить по образцу тех, которые лежат в шкафу для постельного белья.

10. Каждый день протирать кухню и ванные комнаты теплой водой с добавлением дезинфицирующего средства.

11. Раз в неделю мыть пол в кухне средством, которое я тебе показывала. Раз в месяц натирать полы со смыванием старой и добавлением новой мастики. Раз в неделю мыть полы в ванных, раз в неделю мыть душевое отделение. Мыть ванны после каждого приема – тобой, мной, Кэлом.

12. Через день чистить пылесосом все ковры в доме. Раз в неделю отодвигай мебель и убирай под ней. Проверяй, нет ли паутины под стульями и столами.

13. Каждый день протирать пыль, при этом приподнимать все предметы.

14. Первым делом после нашего с Кэлом ухода на работу произведи уборку на кухне. Застели постель чистыми простынями, поменяй полотенца в ванных комнатах».

Карточки выпали у меня из рук. Некоторое время я сидела застыв. Китти нужна была не дочь, а рабыня! А я-то была готова сделать для нее все, чтобы доставить ей радость, – лишь бы она по-матерински полюбила меня. Это так несправедливо, что судьба каждый раз похищает у меня мать, когда я начинаю считать, что обрела ее.

Горькие горячие слезы покатились у меня по щекам, когда я поняла тщетность своей мечты завоевать любовь Китти. Как можно жить – здесь, где бы то ни было, – если нет человека, который тебя любил бы? Я смахнула слезы, попыталась остановить их, но они катились, как река, прорвавшая плотину. Мне и нужно-то мало – чтобы меня кто-то любил, чтобы я чувствовала ласку. Неужели я так много прошу у судьбы? Если бы Китти могла стать мне настоящей матерью, я бы с радостью сделала для нее все, что она мне написала, и даже куда больше. Но она только требует, издает приказы, и никакого внимания, предупредительности. Никаких тебе «пожалуйста», «будь добра». Даже Сара относилась ко мне уважительнее.

У меня руки опустились. Я сидела, чувствуя себя преданной всеми. Отец-то знал, что собой представляет Китти, и все-таки продал меня ей, бессердечно наказав меня за то, в чем я не виновата.

Слезы иссякли. Нет уж, я пробуду здесь только до тех пор, пока не смогу бежать. Китти пожалеет о том дне, когда она взяла меня сюда, чтобы исполнять работы по дому и делать за день столько, сколько у Сары я не делала и за месяц!

Здесь работы в десять раз больше, чем в нашей хибаре, несмотря на все приспособления и устройства. Со странным чувством, обессиленная, я смотрела на разложенные на столе карточки, забыв прочесть последнюю, с «нельзя», но когда я потом попыталась обнаружить ее, то так и не смогла.

Спрошу Кэла, который, похоже, хорошо относится ко мне, что Китти могла такое написать на последней карточке. А если я не знаю, чего мне нельзя делать, то, десять к одному, обязательно сделаю, и Китти так или иначе проведает об этом.

Кухня уже блистала чистотой. Я некоторое время посидела, с болью в сердце вспоминая старую и ветхую, темную и грязную хибару в горах, ее родные запахи и красоту природы за ее дверями. А тут никакая кошка ласково не потрется о мои ноги, никакой пес не облает тебя, показав, как ревностно он исполняет свои обязанности. Только керамические животные неестественных раскрасок играют роль кухонной утвари: кошачьи морды показывают зубы со стен да выводок розовых уток направляется к несуществующему пруду. Рехнуться можно от созерцания такого обилия красок на белом фоне.

Когда я снова взглянула на часы, то аж подпрыгнула на стуле. И куда же делось время? Я начала носиться по квартире – надо постараться уложиться с работой до возвращения Китти. В который раз меня охватила паника. Китти я все равно никогда не угожу, хоть сто лет старайся. В Китти было нечто темное, предательское, что-то скользкое и отвратительное пряталось за всеми этими широкими улыбками, таилось в глубине ее глаз.

Мысли о жизни, словно духи, преследовали меня. Логан, Том, Кейт, Наша Джейн…

Я носилась с пылесосом, вытирала пыль, переходя от растения к растению (ох, сколько на них было грязи и пыли). Потом я вернулась в кухню и начала готовить вечерний стол, который, по словам Китти, должен был называться обедом, поскольку Кэл настаивал на том, чтобы основным застольем был обед, а не ужин.

Около шести пришел Кэл. Он выглядел свежим, и я даже засомневалась, работал ли он. И тогда Кэл широко улыбнулся мне:

– Ты что на меня так смотришь?

Ну как ему сказать, что в моих глазах он был единственным человеком, которому я могла доверять? Что без него я тут не выдержала бы ни одной лишней минуты? Мы впервые оказались вдвоем, без Китти.

– Не знаю, – прошептала я, силясь улыбнуться. – Мне кажется, что я ожидала увидеть вас… ну грязным, что ли.

– Я всегда принимаю душ, прежде чем идти домой, – пояснил Кэл, странно улыбнувшись. – Это одно из требований Китти: чтобы муж грязным домой не приходил. У меня есть во что переодеться на работе. К тому же я хозяин, у меня шестеро служащих. Но я люблю сам поковыряться, особенно когда надо срочно исправить старый аппарат.

Я немного стеснялась его. Показав рукой на ряд книг по приготовлению пищи, я спросила:

– Не знаю, как мне планировать еду для вас с Китти.

– Я помогу тебе, – с готовностью откликнулся он. – Прежде всего, избегай крахмалосодержащих вещей. Китти обожает спагетти, но от них она прибавляет в весе, и если она прибавит хоть фунт, то все шишки достанутся тебе.

Мы готовили вместе, решив сделать мясную запеканку с рисом и овощами, которую, как сказал Кэл, любит Китти. Он помогал мне резать овощи для салата, когда ему захотелось поговорить со мной.

– Я рад тебе здесь, Хевен. А то я все это делал бы сам, как это было раньше. Китти терпеть не может готовить, хотя делает это хорошо. Она считает, что я не отрабатываю своего, потому что я должен ей тысячи долларов. Я в долгах по шею, а кошельком командует она. Я был еще мальчишкой, когда женился на ней. Считал ее мудрой, разумной, красивой, обворожительной, она, казалось, так желала помочь мне.

– А как вы встретили ее? – поинтересовалась я, наблюдая за ловкостью, с которой Кэл резал латук-салат. Он показал мне, как надо подавать салат. Казалось, занятость рук давала свободу его языку. Причем говорил он больше с самим собой, чем со мной, ни на миг не прекращая работать ножом.

– Иногда люди попадают в капкан, принимая желание и потребность в человеке за любовь к нему. Помни об этом, Хевен. В двадцать лет я оказался один в большом городе. Во время весенних каникул направлялся во Флориду. Китти я встретил совершенно случайно в одном баре здесь, в Атланте, в первый же вечер пребывания в городе. Мне она показалась самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. – Он горько усмехнулся. – Я был тогда молод и наивен. Приехал я в эти края на лето из дома в Новой Англии, я тогда учился в Йельском университете, и оставалось мне еще два года. В Атланте я чувствовал себя потерянным. Китти испытывала подобные ощущения, и мы сочли, что у нас много общего. Через короткое время мы поженились. Она ввела меня в бизнес. Можешь себе представить, я все время хотел быть преподавателем истории. А вместо этого женился на Китти. С тех пор университетский городок больше меня не видел. Дома я тоже ни разу не был. Я даже не пишу своим родителям. Китти не хочет, чтобы я поддерживал контакт с ними. Ей стыдно, она боится, что они узнают, что она не окончила даже средней школы. И я должен ей по меньшей мере двадцать пять тысяч долларов.

– А как она сделала такие большие деньги? – спросила я, захваченная разговором.

– Китти опутывает мужчин, как паутиной, лишая их способности сопротивляться, и выкачивает из них деньги. Она рассказывала тебе, что в первый раз выскочила замуж в тринадцать лет? И потом у нее было еще три мужа, и каждый прилично отваливал ей, чтобы только выпутаться из брака, который каждый из мужей через короткое время начинал считать неудачным. Ну и, к чести Китти надо сказать, ее салон красоты – лучший в Атланте.

– А-а-а, – кивнула я понимающе, хотя ожидала не такого признания. Но мне был приятен сам факт, что со мной говорят как со взрослой. Я не была уверена, следует ли мне задавать вопрос, который я все же задала. – Вы не любите Китти?

– Нет, люблю, – признался Кэл упавшим голосом. – Когда подумаешь, что делает ее такой, как ее не любить? Есть, однако, одна вещь, которую я хотел бы тебе сказать, раз уж представился случай. Временами Китти бывает очень буйной. Я знаю, что в первый вечер она купала тебя в кипятке, но я тогда смолчал, поскольку она не нанесла тебе непоправимого вреда. А если бы я что-то сказал, в следующий раз, оставшись вдвоем, она сделала бы тебе еще хуже. Хевен, постарайся делать все, как она говорит. Льсти ей, говори ей, что она выглядит моложе меня… И подчиняйся, слушайся ее, будь кроткой.

– Но не могу понять, для чего я ей нужна! – воскликнула я. – Ей что, рабыня нужна?

Он удивленно поднял на меня глаза:

– Ты что, Хевен, не догадываешься? В глазах Китти ты – ребенок, от которого она избавилась после аборта, лишившего ее возможности иметь детей. Она любит тебя, так как ты – часть Люка, и за это же тебя ненавидит. И через тебя она когда-нибудь рассчитывает достать его.

– Сделать ему неприятность через меня? – не поняла я.

– Вроде этого.

Я горько усмехнулась:

– Бедная Китти. Из пятерых детей я единственная, кого он ненавидит. Ей следовало выбрать Фанни или Тома. Их отец любит.

Он протянул ко мне руки и взял за плечи так нежно, как я мечтала, чтобы со мной обращался родной отец. В горле у меня встал комок, и я прильнула к этому почти чужому мне человеку и с чувством обняла его – так мне хотелось, чтобы меня любили. Потом мне стало до слез стыдно своего порыва. Кэл прокашлялся и убрал руки.

– Хевен, ради всего святого, не допусти, чтобы Китти узнала о том, что ты мне только что рассказала. Пока ты представляешь собой ценность для отца, тем же ты будешь и для Китти. Тебе понятно?

Он тревожится за меня, я это видела по глазам. Я чувствовала, что этому человеку можно доверять, и рассказала ему о чемодане в полуподвальном этаже и о его содержимом. Он слушал меня с тем же вниманием, с каким, бывало, слушала меня мисс Дил, с пониманием и сочувствием.

– Когда-нибудь, Кэл, я съезжу туда, в Бостон, и найду родителей моей мамы. И куклу возьму с собой. Они сразу поймут, кто я. Но я не могу этого сделать, пока не найду…

– Понимаю, – произнес он с еле заметной улыбкой, глаза его наконец заблестели. – Ты должна прихватить с собой Тома, Кейта и Нашу Джейн. Почему это вы, в конце концов, зовете сестру «Наша Джейн»?

Когда я рассказала ему, он снова рассмеялся:

– Ну и характерец у этой твоей Фанни. Интересно когда-нибудь хоть взглянуть на нее.

– А почему бы и нет? Надеюсь, увидите, – промолвила я и нахмурилась. – Она живет теперь у преподобного Вайса и его жены. Они зовут ее Луизой, это ее второе имя.

– Ах уж этот мне преподобный… – медленно и задумчиво произнес он. – Самый богатый, самый удачливый человек в Уиннерроу.

– Чем он вам не нравится?

– У меня всегда вызывают подозрение очень удачливые и очень религиозные люди.

Это хорошо, что Кэл был со мной на кухне. Я работала рядом с ним, смотрела и училась у него, как и что нужно делать. Неделю назад ни за что бы не поверила, что мне может быть так легко с почти незнакомым человеком. При всей своей стеснительности я всей душой желала, чтобы он был мне другом, смог заменить отца или бы стал моим душеприказчиком. Каждая новая улыбка Кэла убеждала, что он мог бы быть для меня и тем, и другим, и третьим.

Запеканка уже стояла в духовке, и таймер отсчитывал время, я приготовила бисквиты, а Китти все не приходила и даже не позвонила, чтобы сказать, почему задерживается. Я заметила, как Кэл несколько раз бросал взгляд на свои часы и над переносицей у него собирались глубокие складки. А почему он не позвонит ей и не выяснит?

Китти появилась в одиннадцать часов, и мы с Кэлом до этого времени смотрели в гостиной телевизор. Остаток запеканки давно остыл и подсох, и наверняка она не была уже такой вкусной, как свежая, которую ели мы с Кэлом. Однако Китти съела запеканку с удовольствием, словно она только что из духовки.

– Это ты все сама делала? – спросила Китти, а потом повторила этот вопрос еще несколько раз.

– Да, мама.

– И Кэл тебе не помогал?

– Нет, мама, помогал. Он сказал, чтобы я не готовила крахмалосодержащие блюда, и помог с салатом.

– А ты мыла перед готовкой руки с лизолом?

– Да, мама.

– О’кей. – Она изучающе посмотрела на Кэла, на лице которого было ноль эмоций. – Ну что ж, убери со стола и пойдем спать наверх, только искупаемся.

– Отныне и впредь она будет спать здесь, внизу, – глядя в глаза Китти, заявил Кэл стальным голосом. – На следующей неделе, когда поедем за покупками, купим ей новую мебель вместо того старья, стоящего во второй спальне. Поставим туда широкую кровать, кресло, письменный стол, туалетный столик, а твой гончарный круг и все, что у тебя заперто по шкафам, оставим пока.

Мне сделалось по-настоящему страшно от того, как она посмотрела – вначале на него, потом на меня.

И все-таки она согласилась. Надо же, у меня действительно будет своя комната, собственная спальня – как у Фанни в доме преподобного Вайса.

Пошли дни, заполненные школьными занятиями и обилием домашней работы. Я рано вставала и поздно ложилась, убирала за Китти, даже если она приходила домой в полночь. Я обнаружила, что Кэлу нравится, когда я смотрю телевизор, сидя рядом с ним. Каждый вечер мы вместе готовили обед и ели вдвоем, если Китти еще не было дома. Я привыкала к школьной нагрузке, у меня появились друзья среди одноклассников, которые вовсе не находили мой язык странным. Никогда не говорили и о том, что думают о моей великоватой и дешевой одежде или страшных туфлях.

Наконец настала суббота, и я могла поспать подольше, да еще Китти разрешила нам с Кэлом поехать за мебелью для моей комнаты. В предвкушении этой поездки – события радостного и многообещающего – я с утра летала по дому, чтобы успеть разделаться с домашними делами. Кэл полдня был на работе, а пополудни должен был приехать домой на ланч. Интересно, что городские едят во время домашнего ланча? Пока у меня был лишь школьный опыт. Бедная мисс Дил часто старалась разделить содержимое своего принесенного из дому пакета с теми детьми в классе, которые недоедали. Я никогда не брала у нее сэндвич, если она не заставляла меня сделать это. Мне нравился с ветчиной, салатом и помидорами, а Тому и Кейту – с арахисовым маслом и джемом, а больше всего, конечно, с тунцом.

Я почти что явственно слышала, как Том говорит: «Вот почему она приносит шесть штук, понимаешь? Разве может такая миниатюрная женщина съесть шесть сэндвичей? Так что мы помогаем ей выйти из положения, когда съедаем их».

Я глубоко вздохнула, досадуя на себя, что уехала, не успев сказать спасибо мисс Дил, и снова вздохнула, подумав о Логане, который все еще не ответил на мое первое письмо.

Мысли о недавнем прошлом замедлили темп работы, и мне пришлось поторопиться. Я внимательно проверила качество уборки в гостиной и столовой на первом этаже и после этого завершила второй этаж. Я все еще надеялась обнаружить полки с книгами или книги, рассованные по шкафам, но так ни одной и не нашла. В доме не было даже Библии. Зато в журналах недостатка не чувствовалось. Издания со всевозможными скандальными историями Китти прятала в выдвижных ящиках, по ведению домашнего хозяйства – аккуратной стопкой лежали на кофейном столике. А книг – ни одной.

Мне предназначалась маленькая комнатка, которую Китти превратила в мастерскую для своих занятий керамикой. На одной из стен было навешано множество полок с крошечными зверьками и миниатюрными человечками, слишком маленькими, чтобы их можно было поставить в ее домашнюю печь для обжига. Вдоль другой стены стояли запертые шкафы. Я смотрела на них и думала, какие же тайны могут храниться за их замками.

Спустившись вниз, я аккуратно поставила грязные тарелки в посудомойку, заправила ее моющим средством, отступила назад, со страхом ожидая, что эта штука взорвется или начнет выстреливать тарелками, будто снарядами. Но проклятая штуковина продолжала работать, слушаясь деревенскую девчонку с гор. У меня возникло странное чувство ликования, словно, научившись правильно нажимать кнопки, я получила в руки контроль над этой городской жизнью. Мыть полы для меня не было в новинку, разве что здесь их требовалось натирать еще мастикой и читать инструкции на банках и бутылках. Поливая растения, я обнаружила, что многие из них вовсе не живые, а шелковые. Господи, не допусти, чтобы Китти узнала, что я полила искусственные.

К полудню я выполнила лишь четвертую часть инструкций. Много времени уходило на то, чтобы сообразить, как пользоваться той или иной машиной, потом убрать электрошнуры, приладить или снять всякие добавочные приспособления, положив их на прежнее место и в прежнем порядке. Господи, дома я все это делала одной старой щеткой.

Я запуталась в шнуре от пылесоса, когда хлопнула входная дверь со стороны гаража и появился Кэл. Он внимательно и как-то странно стал разглядывать меня, словно силясь понять, в каком я настроении и о чем думаю.

– Слушай, девочка, – произнес он с некоторым недовольством во взгляде. – Нет необходимости вкалывать, как рабыня. Она все равно не видит. Кончай это дело.

– Но я еще не помыла окна, не протерла все эти фигурки, не сделала…

– Сядь посиди. Передохни. Позволь мне приготовить ланч, а потом мы поедем покупать тебе мебель, это дело понужнее. А как насчет кино на десерт? Но вначале скажи, что тебе приготовить поесть.

– Мне все подойдет, – нерешительно произнесла я. – Но я же не закончила уборку.

Кэл печально улыбнулся, глядя на меня все с тем же странным выражением лица:

– Сегодня она раньше десяти-одиннадцати не вернется. К тому же сейчас идет фильм, который, я думаю, тебе стоит посмотреть. Надо же тебе иногда и отдохнуть, развлечься. Полагаю, что ты не особенно налегала на это дома. Вообще-то, Хевен, жизнь в горах, в сельской местности, не лишена приятных моментов. Где-то в горах бывает и красивая жизнь, мирная, спокойная, и там даже звучит красивая музыка…

Конечно, почему бы и нет?

Действительно, не так уж у нас все было плохо. У нас тоже были свои радости: мы бегали, смеялись, купались в речке, играли в игры, которые сами и придумывали, гонялись друг за другом. Плохие времена наступали, когда отец приезжал домой. Или когда мы голодали.

Я тряхнула головой, чтобы избавиться от воспоминаний, которые нагоняли на меня печаль.

Мне не верилось, что Кэл возьмет меня в кино.

– Кэл, у вас же десять, как говорила Китти, телевизоров, в некоторых комнатах по два-три.

Кэл снова улыбнулся. Улыбка делала его лицо в два раза красивее, хотя она надолго не задерживалась на его лице, отчего Кэл никогда не выглядел по-настоящему счастливым.

– Они не все работают, просто служат подставками для шедевров искусства Китти. – При этих словах он иронично улыбнулся, словно не относился к опытам своей жены с тем почитанием, которого следовало ожидать. – В любом случае телевизор – не кинотеатр. Там и экран большой, и звук лучше, и там делишь удовольствие с живыми людьми.

Мы на мгновение встретились взглядами. Что он так вызывающе смотрит на меня? Я опустила глаза.

– Кэл, я никогда не была в кино, ни разу.

Взгляд его стал мягким и добрым. Он нежно погладил меня по щеке:

– Тогда надо сходить, пора. Так что давай лети наверх, готовься, а я тут по-быстрому соображу пару сэндвичей. Надень то голубое платье, которое я купил, – оно тебе во всех отношениях идет.

Что правда, то правда.

Я остановилась перед зеркалом, которому было ведомо только отражение красоты Китти, и почувствовала себя такой счастливой, оттого что мое лицо окончательно избавилось от всяких ожогов и рубцов. И даже волосы у меня блестели, как никогда раньше. Кэл был очень мил и добр со мной. Я понравилась Кэлу, и это доказывало, что я могу нравиться мужчинам (пусть я и не нравилась своему отцу). Кэл постарается помочь мне разыскать Тома, Кейта, Нашу Джейн. Надеюсь… Я жила надеждой…

По большому счету, все идет к лучшему. У меня будет собственная спальня с новехонькой мебелью, новыми одеялами, настоящими подушками – о, какой это замечательный день! Ну могла ли я представить себе, что Кэл будет относиться ко мне, как настоящий отец! Сбегая по ступенькам, я видела перед собой улыбающееся лицо Тома, радующегося тому, что я впервые в своей жизни иду в кино.

Мой отец не захотел полюбить меня, но меня это теперь не особенно трогало, ведь появился другой отец, куда лучше прежнего.

 

Когда звучит музыка

Сэндвичи с ветчиной, салатом и помидорами, приготовленные Кэлом, были чудо как вкусны. Когда он помог мне надеть голубое пальто, я сказала:

– Я буду смотреть в землю, чтобы люди не заметили, что я не ваша дочь.

Он печально покачал головой и даже не улыбнулся:

– Нет, держи голову высоко, гордо. Тебе нечего стесняться. А я горжусь тем, что буду сопровождать тебя при твоем первом посещении кинотеатра. – Он слегка обнял меня за плечи. – Надеюсь и молюсь, чтобы Китти никогда не смогла испортить твое лицо.

В его словах осталось так много невысказанного. Мы стояли, и рядом с нами незримо присутствовала Китти с ее причудами. Кэл тяжело вздохнул, потом крепко взял меня за руку и повел к гаражу.

– Хевен, если Китти когда-нибудь набросится на тебя ни с того ни с сего, скажи мне. Я очень люблю ее, но не хочу, чтобы она причиняла тебе страдания – физические или душевные. Должен признать, она может и то и другое. Никогда не бойся прийти ко мне за помощью, если понадобится.

У меня здорово полегчало на душе, я почувствовала, что у меня наконец-то есть настоящий отец. Я взглянула на него и улыбнулась. Кэл вспыхнул и отвернулся. Почему так смутила его моя улыбка?

Весь путь до мебельного магазина я гордо сидела рядом с Кэлом, переполненная радостью оттого, что в один день на меня свалилось столько счастья – и новая мебель, и кино. Когда мы входили в магазин, Кэл взял меня за локоть и настроение у него сменилось с задумчивого на веселое. В магазине было столько типов спален, что у меня разбегались глаза. Продавец перебегал глазами с Кэла на меня и обратно, пытаясь угадать, кем мы приходимся друг другу.

– Это моя дочь, – гордо произнес Кэл. – Она выберет себе мебель по своему вкусу.

Несчастье заключалось в том, что нравилось все. В конце концов в дело вмешался Кэл и выбрал то, что, по его мнению, подходило мне.

– Эту кровать, этот туалетный столик, этот письменный стол. Они не выглядят детскими и пригодятся, когда тебе будет двадцать и больше.

Мне стало немного не по себе от этих слов. Меня не будет рядом с ним и Китти, когда мне исполнится двадцать, я тогда буду жить с моими братьями и сестрами в Бостоне. Когда продавец отошел в сторону, я попыталась было шепотом выразить эту мысль Кэлу, но он прервал меня:

– Нет, давай строить планы на будущее, исходя из настоящего. Если мы поступим иначе, то поломаем настоящее, сделаем его бессмысленным.

Я не поняла, что он хотел этим сказать. Но мне понравилось желание Кэла, чтобы я оставалась в его жизни.

По-видимому, у меня так разыгралось воображение насчет того, как будет выглядеть моя комната, что в глазах засверкали искорки.

– Ты сейчас такая хорошенькая, будто в тебе только что проснулось ощущение счастья.

– Я сейчас думаю о Фанни, которая живет у преподобного Вайса. Теперь у меня будет такая же миленькая комнатка, как, наверное, у нее.

После этих слов Кэл купил еще ночной столик и лампу на него с массивным голубым основанием.

– В столике два запирающихся ящичка – на случай, если у тебя появятся тайны.

Странно, насколько сблизил нас этот поход в магазин и совместный выбор обстановки для моей спальни.

– А какой фильм мы пойдем смотреть? – спросила я, когда мы снова сели в автомобиль.

Кэл взглянул на меня своими золотисто-карими глазами загадочно и несколько насмешливо и сказал:

– Я бы на твоем месте считал, что это не имеет значения.

– Для меня, конечно, нет, но для вас-то имеет значение.

– Сейчас увидишь. – И больше ничего не сказал.

Это было так восхитительно – ехать в кино на машине, рассматривая толпы людей на улицах. Без Китти было гораздо лучше, никто не портил удовольствия, не создавал напряженности. Я никогда еще не ходила в кино и вся задрожала от возбуждения, увидев огромную массу народа, тратившую и тратившую деньги, словно у этих людей были бочки с долларами. Кэл купил воздушную кукурузу, кока-колу, сладостей, и только тогда мы заняли ближайшие места в темном зале. Никогда не думала, что в кино так темно.

У меня даже глаза расширились от восторга, когда пошли цветные кадры и на экране появилась женщина, поющая на вершине горы. «Звуки музыки»! О, это тот самый фильм, который Логан хотел посмотреть со мной. Но это воспоминание не испортило радости, даже Кэл не помешал мне, когда начал возиться с пакетом маслянистой соленой кукурузы. Она была очень горячей, так что я клевала ее понемножку. Однажды мы залезли в пакет одновременно. Сидеть в кино, есть, пить и радовать взгляд красотами, разворачивающимися на экране, – от всего этого у меня так поднялось настроение, будто я сама очутилась в красочной книге с музыкой, движением, танцами, пением. О, это был поистине самый веселый и радостный день в моей жизни!

Я сидела очарованная, сердце прыгало от счастья, меня так захватило волшебство фильма, что я чувствовала себя его участницей. А дети на экране – это Том, Фанни, Кейт и Наша Джейн. И я вместе с ними. Вот и нам так бы жить! Я бы ничего не имела против, если бы отец нанял нам монахиню для воспитания. О, были бы сейчас со мной мои братья и сестры!

После кино Кэл повез меня в очаровательный ресторан под названием «Полуночное солнце». Официант пододвинул мне стул, подождав, пока я не сяду, а Кэл все это время не переставал мне улыбаться. Я не знала, что мне делать, когда официант подал мне меню, и только беспомощно взглянула на него. Внезапно на меня накатили воспоминания о Томе, Нашей Джейн, Кейте и дедушке, да так, что захотелось расплакаться. Но Кэл этого не замечал, лишь видел на моем лице нечто красиво-задумчивое. У меня было такое впечатление, будто сама моя молодость и неопытность делали его в десять раз больше мужчиной, чем достоинства Китти.

– Если доверяешь, то я сделаю заказ и себе, и тебе. Но прежде ты мне скажи, что тебе больше нравится. Телятина, говядина, что-то морское, барашек, цыпленок, утка? Что?

Мне снова явился образ мисс Дил. Вот она сидит передо мной, в своем красивом красном костюме, и улыбается, и очень гордится тем, что мы, о существовании которых никто другой и знать не хотел, вместе с ней. Я вспомнила о подарках. Интересно, прибыли они или нет? Может, они лежат у двери, и некому все это носить. Или съесть.

– Хевен, так какое мясо ты желаешь?

О господи, откуда мне знать? Я нахмурилась, сосредоточившись на запутанном меню. Тогда, когда нас приглашала мисс Дил, я ела ростбиф. И ресторан был примерно такой же красивый.

– Попробуй что-нибудь из того, что тебе всегда хотелось, но не было возможности, – подсказал Кэл.

– Так, – размышляла я вслух, – я ела рыбу, пойманную в реке рядом с нашим домиком, ела свинину, цыплят и один раз ела ростбиф, очень вкусный, но, я думаю, надо попробовать что-нибудь совсем необычное. Выберите мне.

Кэл засмеялся и заказал салат и телятину по-французски.

– Во Франции дети растут на вине, но, я думаю, мы подождем еще несколько лет.

Он посоветовал мне попробовать эскарго, и только когда я разделалась с этим блюдом, он объяснил мне, что я ела улитки в горячем чесночном сливочном масле. Кусочек французского хлеба, которым я промокала вкусный соус, так и застыл в моей внезапно задрожавшей руке.

– Улитки? – переспросила я, почувствовав тошноту и уверенная в том, что он надо мной подшучивает. – Даже самые последние люди в горах не едят такую отвратительную штуку, как улитки.

– Хевен, – произнес Кэл с теплой улыбкой во взоре, – это так интересно – открывать перед тобой мир. Только ничего не говори моей жене. Она у меня прижимистая и считает, что в ресторанах только деньги дерут. Ты можешь себе представить, с тех пор как мы поженились, ни разу не ели в ресторане, а только наскоро в забегаловках? Китти равнодушна к изысканной пище, она, собственно, и не понимает, что это такое. Но считает, что разбирается. Если она повозится с приготовлением еды полчаса, то, по ее мнению, это и есть изысканное блюдо. Ты не заметила, как быстро она готовит еду? Это потому, что она не любит канителиться со сложными блюдами. То, как она готовит, я называю «разогревать еду», вот и все.

– Но ведь до этого вы говорили, что Китти прекрасно готовит!

– Я помню. Так оно и есть, если тебе нравится ее утреннее меню. Вот это она делает лучше всего. Да еще всякие деревенские блюда, которые мне не нравятся.

С этого самого дня я начала влюбляться в городской образ жизни. Он был совсем не тот, что у нас в горах и даже в долине.

Едва мы успели войти в дом, как пришла Китти со своих вечерних занятий по керамике. По ее взгляду было видно: достаточно пустяка, чтобы она вышла из себя.

– И что вы оба делали целый день?

– Ходили покупать новую мебель, – спокойно ответил Кэл.

Китти подозрительно прищурила глаза:

– В каком магазине покупал?

Кэл ответил, и Китти нахмурилась:

– И почем же?

Когда Кэл назвал сумму, Китти схватилась за голову, явно ошарашенная сообщением.

– Кэл, дурак ты чертов, ей надо покупать только дешевые вещи! Она же не может отличить хорошее от плохого! Значит так: если меня не будет дома, ты отошлешь все обратно, когда привезут. Если же я буду дома, то я отошлю!

У меня сердце екнуло.

– Ничего ты не отошлешь, Китти, – сказал Кэл, собираясь подняться наверх, – даже если ты будешь здесь. И еще для твоего сведения сообщаю, что я заказал самый лучший матрас, лучшие подушки и постельное белье и даже красивое покрывало с кружевами под цвет занавесок.

Китти взорвалась:

– Дурак чертов, сто раз дурак!

– Хорошо, может быть, я и чертов дурак, который заплатил за все это свои деньги, а не твои. Спокойной ночи, Хевен. Пошли, Китти, ты, судя по всему, устала. В конце концов, это была твоя идея – поехать в Уиннерроу и подыскать нам дочь. Или ты думала, что она будет спать на полу?

Мне трудно было сдержать свою радость, когда два дня спустя привезли мебель. Кэл находился дома и командовал, куда и что поставить. Он выразил желание оклеить комнату обоями:

– Тошно от этого изобилия белого цвета. Но она никогда меня не спрашивает, какой цвет я предпочел бы.

– Все отлично, Кэл. Мне очень понравилась мебель.

Когда грузчики уехали, мы вместе застелили постель новенькими симпатичными простынями в цветочек, одеялами и поверх всего – чудесным стеганым покрывалом.

– Тебе нравится голубой цвет? – спросил Кэл. – Мне так надоел этот ярко-розовый.

– Мне очень нравится голубой.

– Васильково-голубой, как твои глаза.

Он стоял посреди моей маленькой комнаты, похорошевшей сверх моих ожиданий, и казался слишком большим и сильным рядом с изящными предметами, которые он выбрал. Я суетилась, торопясь рассмотреть другие купленные им вещи, про которые я не знала: несколько тяжелых медных уток – подпирать книги на полке (книги вместе с одеждой лежали в подвале у меня в одном шкафу со щетками), блокнот, стакан для ручек и карандашей, авторучку, набор карандашей, настольную лампу, картины в рамках. Кэл столько всего накупил, что меня это растрогало. И снова слезы навернулись на глаза.

Меня едва хватило на «спасибо», потом я уже не могла говорить и разревелась вовсю, дав волю слезам, накопленным за целые годы. Я плюхнулась ничком на узкую кровать, такую чудесную, а Кэл, испытывая неловкость, сел на краешек и стал ждать, когда я успокоюсь, потом прокашлялся и произнес:

– Мне надо вернуться на работу, Хевен, но, прежде чем я уйду, вот тебе еще один сюрприз. Кладу его тебе на стол, и ты порадуешься ему после моего ухода.

Услышав его удаляющиеся шаги, я перевернулась на спину, села на кровати и еще раз успела крикнуть вдогонку Кэлу:

– Спасибо вам за все!

Я услышала, как отъехала его машина, но все продолжала сидеть на кровати. Потом мой взгляд упал на письменный стол.

На синем блокноте лежало письмо, одно письмо.

Я не помню, как, рванувшись, схватила его. Но помню, что села и долго смотрела на свое имя, написанное на конверте. Мисс Хевен Ли Кастил. В верхнем левом углу я увидела имя и адрес Логана. Логан!

Он меня не забыл! Он помнит обо мне и вот написал! Впервые в жизни я воспользовалась ножом для вскрытия писем. Какой красивый почерк был у Логана.

Дорогая Хевен!
Логан

Ты представить себе не можешь, как я волновался за тебя. Слава богу, ты написала мне, и теперь я могу спокойно спать, зная, что с тобой все в порядке.

Если б ты знала, как я по тебе скучаю! Когда небо яркое и голубое, я почти вижу твои глаза, но от этого я скучаю по тебе еще больше.

Сказать честно, мама попыталась спрятать письмо и я никогда не прочел бы его, но однажды я нашел его в ее письменном столе, когда искал марки, и в первый раз в жизни моя мать по-настоящему разочаровала меня. У нас состоялся неприятный разговор, и я заставил ее признаться в том, что она спрятала твое письмо от меня. Теперь она признает, что была не права, и попросила меня и тебя простить ее.

Я часто вижу Фанни. У нее все в лучшем виде, она ходит королевой. Фанни ужасная воображала, и, если быть честным, я думаю, преподобный Вайс недооценивает, какой груз взвалил на себя.

Фанни говорит, что ее не продавали! Говорит, что твой отец РАЗДАЛ всех своих детей, чтобы спасти их от голодной смерти. Не хочется верить в продажу, хотя ты меня никогда не обманывала и уж тебе-то я верю.

Отца твоего я не видел, зато видел Тома. Он приходил в аптеку и спрашивал, нет ли у меня твоего адреса, он хочет написать тебе. Твой дедушка живет в доме для престарелых в Уиннерроу.

Ничего не могу придумать, как тебе помочь разыскать Кейта и Нашу Джейн. Пожалуйста, пиши мне. Я пока что не встречал никого, кто нравился бы мне так же, как ты, Хевен Ли Кастил.

И пока я не встречу тебя, не собираюсь и искать.

Моя любовь всегда с тобой.

Я почувствовала себя такой счастливой, что опять разревелась.

Вскоре после получения письма от Логана мне исполнилось пятнадцать лет. Я предпочла не привлекать к себе лишнего внимания и ничего не сказала ни Китти, ни Кэлу, но Кэл каким-то образом проведал о моем дне рождения и сделал мне немыслимый подарок – новенькую пишущую машинку.

– Это поможет тебе делать домашние задания. – Он широко улыбался, довольный тем потрясающим впечатлением, которое произвел на меня его подарок. – Ходи на занятия по машинописи в школе. Уметь печатать – никогда не лишнее.

Но машинка, как она ни понравилась мне, оказалась не самым большим сюрпризом на мое пятнадцатилетие. Отнюдь. В эти дни я получила большую поздравительную карточку с милыми стихами, шелковый шарф и письмо от Логана.

Мне по-прежнему не терпелось узнать о Томе. У него теперь есть мой адрес, почему же он не пишет?

В школе у меня завелись две подружки, которые то и дело приглашали меня к себе домой. Обе никак не могли понять, почему я все время отказываюсь. К моему великому сожалению, эти девочки, обиженные моими отказами, постепенно стали отдаляться от меня. Разве я могла им объяснить, что Китти запрещает мне водить дружбу с кем бы то ни было, так как это будет отвлекать меня от выполнения каждодневных работ по дому? И мальчикам, которые приглашали меня погулять, я тоже должна была отказывать, правда совсем по другой причине. С кем бы я хотела видеться, так это с Логаном, а не с ними. Я хранила себя для Логана и не раз задавалась вопросом: ведет ли он себя так же?

Я по десять часов в сутки, словно рабыня, наводила в доме порядок и чистоту, но приходила Китти, и порой от этого порядка не оставалось и следа. Растения, которые я поливала, удобряла, вытирала с них пыль, от слишком большого внимания к ним стали местами привядать, и Китти кричала на меня, что я дура.

– Уж за растениями-то ухаживать может любая дура, буквально любая!

Она обнаружила-таки, что я поливала ее искусственные растения, и влепила мне пощечину, обозвала идиоткой, деревенщиной, безмозглой девицей.

– Только о мальчиках и думаешь, по глазам твоим вижу! – шумела она, когда, неожиданно заявившись домой днем, застала меня за ничегонеделанием. – Нечего тебе делать в гостиной, когда нас нет дома! И когда ты одна, то к телевизору чтобы не прикасалась. Делами занимайся, понятно тебе?

Каждый день я вставала рано, чтобы успеть приготовить завтрак. Вечером Китти редко приходила раньше семи-восьми, и мы с Кэлом ели одни. Но это почему-то не волновало ее. Она с облегчением падала на стул в кухне и задумчиво смотрела на свою тарелку, пока я не подносила еду. Она поглощала ее с волчьим аппетитом за несколько секунд, даже не успевая оценить труда, который я вкладывала в приготовление любимых Китти блюд.

Перед тем как идти спать, мне надо было прибраться на кухне, проверить все комнаты и убедиться, что там все на месте и в должном порядке, что никакие журналы не разбросаны по столам или на полу. По утрам я торопливо убирала свою кровать, потому что Китти приходила и проверяла, а потом бежала вниз готовить завтрак. Перед школой я запихивала белье в стиральную машину и включала ее, а тем временем заправляла их постель, ставила посуду в посудомойку, протирала мебель и посуду, чтобы удалить отпечатки рук, пятна, точки и прочее, и, только когда я запирала за собой дверь и направлялась в школу, начинала чувствовать себя свободной.

Теперь я хорошо питалась, была тепло и по сезону одета, и, однако, временами мне так не хватало дома. При этом я забывала о голоде, жутком холоде, лишениях, которые, очевидно, оставили во мне навечно глубокий след. Я так скучала по Тому, что порой это было просто невыносимо. Я переживала за Нашу Джейн и Кейта, за дедушку и даже за Фанни. Я скучала по Логану, но его письма помогали мне переносить разлуку с ним.

Каждый день стали идти дожди, и в школу я ездила на автобусе. Китти не хотела покупать мне плащ и сапожки или подходящие ботинки. «Скоро лето», – говорила она, словно весна была не в счет. С приближением весны у меня еще сильнее развилась тоска по дому. Весна в горах была волшебным временем года. Жить становилось легче, склоны гор покрывались цветами, и наступала такая красота, которая Кэндлуику и не снилась. В школе я налегала на учебу с куда большим старанием, чем другие ученики. После школы торопилась домой – окунуться в уборку, стирку, готовку.

Обилие телевизоров в доме служило для меня постоянным соблазном. Часто пребывая в одиночестве, я, несмотря на запрет Китти, скоро пристрастилась к «мыльным операм». Герои сериалов снились мне по ночам. О, у них случались проблемы куда серьезнее, чем у Кастилов. Правда, среди их проблем не было финансовых, а все наши так или иначе были связаны с деньгами, по крайней мере так это мне виделось теперь.

Каждый день я заглядывала в почтовый ящик в ожидании писем Логана, которые приходили регулярно, и Тома, который пока не подавал признаков жизни. Однажды, вконец расстроенная отсутствием весточки от Тома, я написала мисс Дил, объяснила ей, как мы все были проданы, и попросила ее помощи в поиске братьев и сестры.

Миновало несколько недель, а от Тома по-прежнему не поступало вестей. Письмо, которое я отправила мисс Дил, вернулось со штампом «Адресат неизвестен».

А тут еще и Логан перестал писать! Первой моей мыслью было – у него завелась другая девушка. Мучимая догадками, я прекратила писать ему. Проходили дни без писем от Логана, и я стала думать, что никому-то я по большому счету не нужна, никто меня по-настоящему не любит, один только Кэл. Он был моим спасителем, единственным другом на свете, и все мое существование все больше и больше зависело от него. Тихий дом с появлением в дверях Кэла оживлялся, включался телевизор, и работу по дому можно было забыть. Около шести вечера я, уже приготовив обед, начинала с нетерпением ждать его, чтобы накрыть на стол. Я вовсю старалась, чтобы украсить стол, приготовить его любимые блюда, уже не думая, растолстеет или не растолстеет Китти от мучной пищи, которая ему нравилась и мне тоже. Когда часы на камине отбивали шесть, у меня навострялись уши и я ждала шума знакомого автомобиля. Я подбегала к двери из гаража, принимала у него пальто, и мне нравилась церемония приветствия, которая каждый день была одной и той же:

– Привет, Хевен. Что нового?

Его улыбка озаряла мою жизнь, его шутки вызывали у меня смех. Он был для меня светом в окошке, я забывала все его слабости, связанные с Китти. Что мне в нем особенно нравилось, так это то, что он слушал, действительно слушал меня, когда я говорила с ним. Я видела его как бы в роли отца. Именно такого отца, который не только любил бы меня, но и высоко ценил. Кэл меня никогда не критиковал и всегда, в любом случае, был на моей стороне. Хотя, когда дело касалось Китти, это никогда особенно не помогало.

– Пишу и пишу, а Фанни не отвечает, Кэл. Пока я здесь, я отправила ей пять писем, а она хотя бы открыточку в ответ. Вот вы бы могли так со своей сестрой?

– Нет, – печально улыбнулся он. – Но, кстати, из моей семьи никто не пишет мне, ну и я им не пишу. С тех пор как женился на Китти. А Китти ни с кем не хочет делить мою любовь.

– И Том что-то тоже не пишет, хотя Логан дал ему мой адрес.

– Может быть и так, что Бак Генри не оставляет ему времени на письма. Или вообще не хочет, чтобы Том с кем-нибудь переписывался.

– Но Том наверняка нашел бы способ…

– Потерпи. В один прекрасный день ты увидишь письмо от Тома в нашем почтовом ящике, я уверен.

За одну эту фразу его можно было полюбить. Я любила Кэла за то, что благодаря ему я чувствовала себя хорошенькой, за то, что он хвалил мои кулинарные способности и ценил работу по дому. Китти – та вообще ничего не замечала, пока я не делала какой-то ляп.

Прошли недели, в течение которых мы с Кэлом становились все ближе друг другу, как настоящие отец и дочь. Тем более что Китти часто не появлялась дома до десяти-одиннадцати часов. Я считала, что лучше Кэла в моей кэндлуикской жизни никого нет. Для Кэла мне хотелось сделать что-то особенное. Он имел пристрастие к необычным блюдам из яиц, и впервые в жизни я собралась приготовить для него то, о чем он часто просил Китти, – сырное суфле. Восхитительная женщина по телевидению научила меня многому, например как готовить изысканные яства.

Самым лучшим днем для этого была суббота, перед тем как ехать в Атланту в кино.

Я нимало не сомневалась в том, что мое начинание, как и большинство других, провалится. Как же я была удивлена, неся свое изделие от духовки к столу, что оно получилось! Высокое, легкое, золотисто-коричневого цвета! Прекрасно удалось! Если бы я могла в этот момент поощрительно похлопать себя по спине, то сделала бы это. Я подошла к шкафу с фарфором, желая подать это блюдо на тех королевских тарелках, каких оно заслуживало. Потом я спустилась на полпролета в полуподвал, поклонилась и объявила насколько могла сдержанно:

– Кушать подано, мистер Деннисон.

– Немедленно иду, мисс Кастил, – ответил Кэл.

Мы сели в гостиной. Он с восхищением смотрел на удавшееся мне сырное суфле – пышное, аппетитное.

– До чего же красиво, Хевен. И вкусно, – сказал Кэл, попробовав суфле и закрыв глаза от удовольствия. – Мне мама, бывало, делала такое сырное суфле. И охота тебе было возиться с ним?

Почему он чувствовал себя как-то неловко в собственной столовой, словно он никогда тут не обедал? Я огляделась по сторонам: неловкость Кэла передалась и мне.

– Ну, теперь тебе много тарелок мыть. Помоешь – и едем в город, развеемся.

Ах, вот в чем дело…

Быстрее меня в эти минуты двигаться было невозможно. Я поставила красивые фарфоровые тарелки в посудомойку, а пока машина работала, слетала наверх ополоснуться и переодеться. Кэл был готов к отъезду и ждал меня. Он улыбался, довольный, видимо, тем, что музейный порядок в гостиной восстановлен. Я уже готова была на выход, но вспомнила…

– Одну минуточку, сейчас я вернусь. Не хочу, чтобы Китти пришла, а ее фарфор будет не на месте.

Я закончила свои дела, но Кэл решил спуститься в полуподвал, убрать свой инструмент. И вдруг зазвонил входной звонок. У нас так редко бывали гости, что звонок заставил меня вздрогнуть. Я быстро подошла и открыла дверь. Там стоял почтальон и улыбался.

– Заказное письмо для мисс Хевен Ли Кастил, – приветливо произнес он.

– Да, это я, – нетерпеливо ответила я, разглядывая пачку писем у него в руках.

Он протянул мне дощечку с приколотым к ней листком. Дрожащей рукой я поставила корявую подпись. Когда дверь закрылась, я тут же опустилась на пол. Через красивое ромбовидное окно у дверей луч солнца упал на конверт. Я была уверена, что письмо от Тома. Но нет, почерк оказался незнакомым.

Дражайшая Хевен!
Р.

Надеюсь, Вы не в обиде на мою фамильярность и простите мне ее, когда прочтете добрые вести. Моего имени Вы не знаете, и подписать это письмо своим именем я не могу. Вам пишет та самая женщина, которая приезжала к вам, чтобы стать матерью Ваших чудесных сестренки и братишки.

Если Вы помните, я обещала писать Вам и поддерживать контакт с Вами. Я помню Вашу любовь и заботливое отношение к брату и сестре и глубоко уважаю Вас за это. Оба ребенка в полном порядке, привыкли, я полагаю, к нашей семье и не так уже скучают по семье в горах.

Ваш отец не хотел давать мне Ваш адрес, однако я настояла, считая, что должна сдержать свое обещание. Наша Джейн, как вы привыкли называть ее, перенесла операцию – у нее была грыжа диафрагмы – и сейчас полностью восстановилась. О грыже Вы можете прочесть в медицинской энциклопедии и тогда поймете, почему ребенок был таким хилым и болезненным. Вы будете счастливы узнать, что сейчас она набирает вес и ест с большим аппетитом. Теперь она здоровая и нормальная, как любая девочка семи с половиной лет. Каждый день они с Кейтом пьют фруктовые соки, какие только пожелают. В их спальнях на ночь я оставляю гореть ночник. Они ходят в хорошую частную школу, в школу и обратно их отвозят на машине. У них масса друзей и подруг.

Кейт проявляет большой художественный талант, а дорогая Джейн любит петь и слушать музыку, и ей дают уроки музыки. У Кейта есть собственный мольберт и все необходимое для рисования и живописи. Особенно ему удаются животные.

Надеюсь, что я ответила на все Ваши вопросы и сообщила достаточную информацию, чтобы Вы не беспокоились. И муж, и я любим этих детей, как если бы они были нашими собственными. И я верю, что они отвечают нам той же любовью.

Ваш отец говорит, что отдал всех детей в хорошие дома, и я молюсь за то, чтобы это было так.

В отдельном конверте я посылаю Вам фотографии Ваших брата и сестры.

С наилучшими пожеланиями,

Вот так она и подписала письмо – одним лишь инициалом. И никакого адреса. Сердце у меня бешено колотилось. Я снова посмотрела на конверт, пытаясь обнаружить на нем какие-нибудь намеки на адрес. На нем стоял штемпель Вашингтона, округ Колумбия. Что это могло означать? Что они переехали из Мэриленда? О, слава богу, врачи разобрались, что беспокоило Нашу Джейн, и вылечили ее.

Я долго сидела и размышляла о Кейте и Нашей Джейн. И о том, что это за женщина, которая сдержала свое обещание и написала мне. Я снова и снова читала письмо, то и дело вытирая слезы с лица. Это было так замечательно – узнать, что Наша Джейн здорова и счастлива и что у них с Кейтом есть все. Но мне неприятно было прочесть, что они забыли нас с Томом, очень неприятно.

– Хевен, – окликнул Кэл, подойдя ко мне, – ты как, будешь целый день сидеть на полу и читать письмо или же мы пойдем в кино?

Я тут же вскочила, показала ему письмо, с жаром пересказала содержание и даже дала прочесть. Похоже, что Кэл был рад не меньше моего. Потом он стал просматривать свою почту.

– О, здесь еще один конверт для мисс Хевен Ли Кастил, – промолвил он, широко улыбнувшись, и передал мне тяжелый коричневый конверт.

В нем лежала дюжина моментальных снимков и три фотопортрета, сделанные в фотоателье.

О господи, здесь были снимки Кейта и Нашей Джейн, играющих в саду на травке на фоне большого и красивого дома.

– Это снято поляроидом, – пояснил Кэл, разглядывая снимки через мое плечо. – Какие красивые детишки!

Я смотрела на своих милых братика и сестричку в дорогих костюмчиках, играющих в песочнице под ярким навесом. Позади них виднелся бассейн, столы и стулья, расставленные на вымощенной плитами площадке. Тут же стояли и те самые мужчина с женщиной, ласково улыбающиеся Кейту и Нашей Джейн. Там, где они фотографировались, лето! Лето! Где это? Флорида? Калифорния? Аризона? Я стала внимательно рассматривать другие фотографии. Вот смеющаяся Наша Джейн сидит на качелях, а Кейт ее раскачивает. Другие фотографии были сделаны в красивой спальне Нашей Джейн, с куклами и игрушками. Вот она спит в изящной кроватке под красивым одеялом, а сверху натянут розовый полог. Вот Кейт в своей голубой комнате, полной всевозможных игрушек и альбомов для раскрашивания. Раскрыв большую и красивую картонную книжечку, я увидела портрет Нашей Джейн, одетой в выходной костюм из кисеи со складками. Она улыбалась, глядя в объектив. Я смотрела на ее вьющиеся волосы и думала, что такую девочку можно увидеть только в кино. На другом портрете был Кейт – в прелестном голубом костюмчике, при галстуке. На третьем портрете их сфотографировали вместе.

– Такие портреты стоят хороших денег, – сказал Кэл. – Посмотри, как они одеты. Хевен, их любят, заботятся о них, эти дети счастливы. Да ты посмотри, как светятся их глаза. Несчастные дети не могут изобразить такую улыбку. Что ж, в некотором роде, ты должна благодарить Бога, что твой отец продал их.

Не помню, сколько я плакала, пока Кэл не прижал мою голову к своей груди и не вытер мои слезы.

– Успокойся, успокойся, – ласково приговаривал он, держа меня в объятиях и подавая мне свой носовой платок. – Теперь ты можешь спокойно спать ночью, не плакать и не произносить во сне их имена. Еще осталось получить письмо от Тома – и весь мир для тебя посветлеет. Знаешь, Хевен, таких, как Китти, мало в этом мире. Мне очень жаль, что ты попала в ее руки и страдаешь от нее. Но я здесь. Я сделаю что могу, чтобы защитить тебя от нее.

Он прижимал меня все сильнее к себе, так что я всем телом чувствовала его. Меня охватила тревога: правильно ли это? Что мне делать – отстраниться? Но раз Кэл так делает, значит это правильно, иначе не делал бы. Отталкивать его было неудобно, и я, зареванная, улыбнулась ему и отвернулась, освободившись из его объятий. Можно было ехать. Но предварительно я как следует спрятала письмо и фотографии. По определенной причине я не хотела, чтобы Китти видела, какие красивые были у отца эти два ребенка.

Нынешняя суббота выделялась среди остальных. Теперь я могла радоваться, зная, что Наша Джейн и Кейт не страдают в новом доме. А в один прекрасный день я получу весточку и от Тома.

Вернулись мы с Кэлом из Атланты в половине одиннадцатого, оба уставшие, потому что мы постарались сделать слишком много: смотрели трехчасовой фильм, пообедали в ресторане и сделали кое-какие покупки. Кэл не хотел, чтобы купленную мне одежду и обувь видела Китти.

– Я эти твои туфли тоже не переношу, но все же не показывай ей новые, – предупредил он меня, прежде чем мы въехали в гараж. – Тапочки хороши для занятий спортом. А та обувь, которую она тебе купила ходить в церковь, слишком детская для тебя. Я запру это в один из своих рабочих шкафов, а тебе дам второй ключ. И еще я на твоем месте постарался бы, чтобы моя жена не увидела этой куклы и вообще всего, что когда-то принадлежало твоей маме. Мне стыдно сознавать, что Китти испытывает ненормальную ненависть к бедной девочке, давно покойной, за то, что та, ничего не подозревая, отняла человека, которого Китти по-настоящему любила.

Это было неприятно, крайне досадно слышать. Я грустно посмотрела на Кэла:

– Кэл, она вас любит, я это точно знаю.

– Нет, не любит, Хевен. Иногда она испытывает во мне некоторую необходимость, любит показать меня в качестве своего «трофея» – вот, мол, какого я подцепила, с университетским образованием. «Мой мужчина» – так она меня часто называет. Но любить она меня не любит. В этой преувеличенно женственной фигуре скрывается маленькая и холодная душонка, которая ненавидит мужчин… Всех мужчин. Может быть, это твой отец довел ее до такого состояния, не знаю. И мне жаль ее. Я несколько лет пытался помочь ей залечить раны детства, молодости. Отец Китти бил ее, мать тоже била, заставляла сидеть в горячей воде, чтобы убить плоды грехов, приковывала ее к кровати, чтобы она не убежала с каким-нибудь парнем. Потом, улучив момент, она сбежала с первым попавшимся мужчиной. Теперь я бросил свои попытки. Я так, просто нахожусь при ней. Однажды я не выдержу всего этого и уйду.

– Но вы же говорили, что любите ее! – воскликнула я, удивленная. Неужели жалость – это то же самое, что и любовь?

– Пойдем в дом, – хриплым голосом сказал Кэл. – Вон машина Китти. Она уже дома, сейчас начнется ад. Ты ничего ей не говори, оставь это мне.

Китти расхаживала взад-вперед по кухне.

– А, вот они! – закричала она, когда мы вошли через заднюю дверь. – И где это вы были? А чего это у вас такой виноватый вид? Что вы делали?

– Ходили в кино, – ответил Кэл, проходя мимо Китти и направляясь к лестнице. – Пообедали в заведении, похожем на ресторан, – это то, что ты терпеть не можешь. А теперь мы собираемся спать. Полагаю, тебе нужно пожелать спокойной ночи Хевен, которая устала, как и я, она же весь дом снизу доверху вычистила.

– Она не исполнила кое-что из моего списка! – выкрикнула Китти. – Она уехала с тобой, а дом оставила в беспорядке!

В одном она была права: я не так уж много убиралась сегодня, потому что и без того все кругом было чисто, да и Китти редко брала на себя труд проверять, убиралась ли я.

Я попыталась было проследовать за Кэлом, но Китти рванулась и схватила меня за руку. Кэл не обернулся.

– Ты, чертова девка, – прошипела она, – ты зачем ставила мой лучший фарфор в посудомойку? И ты разве не знаешь, что я достаю свой «Ройал Дэлтон энд Ленокс», только когда к нам приходят гости? Это посуда не на каждый день! Там края у тарелок отбились, у двух тарелок! И чашки ты составила так, что отбила ручку у одной! А другая вообще разбилась! Я разве тебе не говорила, чтобы ты не ставила чашки, а вешала их?!

– Нет, вы мне про вешать не говорили. Говорили, чтобы я не ставила их друг в дружку.

– Нет, говорила! Я тебя предупреждала! Не делай того, чего тебе не велено!

И пощечина. Потом еще и еще.

– Сколько можно тебе говорить?! – И снова пощечины. – Я же тебе говорила, чтобы ты вешала чашки на крючки, там, под полкой!

Крючки я, конечно, видела, но не знала, для какой они цели. И никакие чашки не висели на этих крючках. Я пыталась объяснить, попросить прощения, обещала заплатить за разбитое. Она презрительно взглянула на меня:

– Из каких денег, дуреха? Эти тарелки стоят восемьдесят пять долларов за комплект на одну персону. Где ты возьмешь такие деньги?

Я была потрясена. Восемьдесят пять долларов! Откуда я могла знать, что красивые тарелки в стеклянном шкафу в столовой – это только для того, чтобы смотреть на них, а не есть из них?

– Ну что ты за дура такая! Надо же, мою лучшую посуду! Все чашки, блюдца, тарелки и прочее – это же такие деньги! Взять и разбить! Вот идиотка! Деревня! Сволочь!

Она больно схватила меня за руку. Я попыталась вырваться.

– Я больше не буду, мама. Клянусь, больше не буду!

– Еще бы! Только попробуй еще раз!

И сильный удар. Кулаком. В лицо. Потом еще и еще.

Я отпрянула, пошатнулась, теряя равновесие, и почувствовала, как глаз наливается, а нос начинает кровоточить после ее боксерских ударов.

– А теперь давай наверх и сиди в своей комнате весь завтрашний день. Дверь я запру. В церковь не пойдешь. И есть не получишь, пока не спустишься и не попросишь прощения – да так, чтобы я поверила, – за то, что испортила мою самую хорошую посуду, которую надо мыть вручную.

Всхлипывая, я бросилась вверх по лестнице, скорее в комнатку, обставленную мебелью, которую выбирали мы с Кэлом. За спиной у меня раздавались отборные ругательства. Китти поливала самыми ужасными словами «деревенскую нечисть», и мне казалось, что эти слова навечно врежутся в мою память. В коридоре я столкнулась с Кэлом.

– Что случилось? – встревоженно спросил он, поймав меня и заставив остановиться, а потом стал разглядывать мое лицо. – О боже! – простонал он, увидев следы ударов и кровь. – За что она тебя?

– Я попортила ее лучшие тарелки… ручку у чашки отбила… ножик с деревянной ручкой положила в посудомойку…

Он решительным шагом направился вниз, и там я услышала, как Кэл впервые заговорил с Китти на повышенных тонах:

– Китти, если над тобой издевались в детстве, это еще не основание измываться над девочкой! Она старается сделать все как можно лучше.

– Ты совсем не любишь меня, – со слезами в голосе запричитала Китти.

– Нет, люблю.

– Нет, не любишь! Ты считаешь, что я ненормальная! Ты бросишь меня, когда я постарею и стану некрасивой. Ты женишься на другой женщине.

– Китти, пожалуйста, хватит об одном и том же.

– Кэл… я не хотела… Я никогда не хочу делать ей больно. И тебе тоже не хочу. Я понимаю, что она в действительности неплохая… Просто что-то в ней… Со мной что-то, не понимаю… Кэл, я так хочу тебя сегодня.

Происходившее в их спальне – о господи! – сняло у меня всякие вопросы относительно того, почему Кэл так держится за нее, несмотря на пренебрежение со стороны Китти его мужскими достоинствами.

В этой спальне за запертой дверью он у нее становился совсем шелковым. Ему-то Китти не ставила синяков под глазом, не разбивала нос в кровь. Не знаю, что уж она там делала с ним, только наутро Кэл улыбался, глаза его сияли, походка стала легкой.

Это следующее утро было воскресным, и Китти простила мне поврежденные тарелки, простила отбитую ручку чашки и испорченный дорогой нож – после того как ей удалось удержать Кэла под каблуком. Однако, когда мы с Кэлом оказались одни в машине – Китти в это время проверяла, что я сделала и чего не сделала, – он обратился ко мне, не глядя на меня:

– Я обещал сделать все, чтобы помочь тебе разыскать Тома. А когда ты будешь готова к поездке в Бостон, чтобы найти родителей твоей мамы, я проведу кое-какую разведку или заплачу другим людям, чтобы они провели поиск этой семьи. Это, должно быть, очень богатые люди. Сужу по тому, что, как я слышал, портретные куклы Таттертона стоят несколько тысяч долларов. Хевен, покажи мне когда-нибудь эту куклу – в тот день, когда ты сочтешь, что полностью доверяешь мне.

Чтобы доказать Кэлу, как велико мое доверие к нему, в тот же день, когда Китти поднялась наверх поспать, я позвала Кэла с собой в полуподвальное помещение. Вначале я загрузила в стиральную машину белье Китти, а затем открыла свой драгоценный чемодан и с нежностью извлекла из него куклу.

– Отвернитесь, – приказала я, – мне надо поправить ей платье… А теперь смотрите. И скажите, что вы думаете.

Он опешил, глядя на куклу-невесту с серебристо-золотыми волосами, и на некоторое время, похоже, лишился дара речи.

– Ой, да это же ты, только блондинка, – наконец произнес Кэл. – Какая же красивая у тебя была, должно быть, мать. Да и ты такая же хорошенькая, как…

Я торопливо завернула и убрала куклу. Мне почему-то стало не по себе. Почему Кэл, увидев куклу, посмотрел на меня такими глазами, словно никогда до этого не видел?!

И вообще, я столь многого не знала! И ночами я не могла заснуть в этой комнатке, забитой вещами Китти, которая и не думала убирать их. А за стеной Китти и Кэл ругались из-за меня.

– Сколько я буду слышать от тебя «нет»?! – тихим, но твердым голосом говорил Кэл. – В предыдущую ночь ты сказала, что хочешь меня каждый день, каждую ночь. А теперь ты снова отталкиваешь меня. Я, в конце концов, твой муж.

– Ну я не могу. Она же рядом. Это ты захотел, чтобы она там была.

– А ты вообще положила ее к нам в кровать! Что касается меня, то мне кажется, что она по-прежнему лежит между нами!

– Я проверяла: стены очень тонкие. Лежу и думаю, что она все слышит.

– Вот почему надо выкинуть оттуда всю твою чепуху. И тогда мы могли бы поставить ее кровать к другой стене, гораздо дальше, чем сейчас. У тебя в классной комнате есть же большая печь для обжига. И всю прочую ерунду тоже надо будет убрать.

– Никакая это тебе не ерунда! Перестань называть мои вещи ерундой.

– Хорошо, не ерунда.

– Единственно, когда мне хочется позлить тебя, – это когда ты ее защищаешь…

– Вот уж не думал, что раздражаю тебя этим.

– Ты дразнишь меня. Ты вечно дразнишь меня, когда говоришь, что знаешь, чего я добиваюсь.

– Нет, клянусь Богом, я не знаю, чего ты добиваешься. Но хотел бы знать. Ой, как хотел бы знать, что за мысли кроются под этими рыжими волосами…

– Какие они тебе рыжие?! Каштановые. Тициановские, – горячо запротестовала Китти.

– Ладно, называй как хочешь. Только я знаю одно: если ты еще раз ударишь Хевен и я, придя домой, увижу у нее разбитый нос, или лицо в кровоподтеках, или синяк под глазом – я уйду от тебя.

– Кэл! Не говори таких вещей! Я люблю тебя, поверь! Не заставляй меня плакать. Я без тебя не смогу жить. Я больше не трону ее, обещаю тебе, не трону. Я и не хотела…

– Так почему же?

– Сама не знаю. Она хорошенькая, молоденькая, а я старею. Скоро мне будет тридцать шесть, а там уж рукой подать до сорока. Кэл, ведь после сорока – это уже не жизнь, ничего хорошего.

– Жизнь как жизнь. – Кэл стал говорить нежнее, с пониманием. – Ты красивая женщина, Китти, и с каждым годом становишься все красивее. Да тебе ни дня больше тридцати не дашь.

Китти взвизгнула:

– А я хочу быть на двадцать!

– Ладно, спокойной ночи, Китти, – произнес Кэл недовольно. – Я, например, уже не буду снова двадцатилетним, однако не печалюсь по этому поводу. Ну и что хорошего было в твои двадцать лет со всей их неустроенностью? А теперь ты знаешь, что собой представляешь. Разве тебе от этого не легче?

Для празднования столь травмировавшего психику Китти тридцатишестилетия Кэл заказал номера в чудесном отеле на берегу моря, и в августе, месяце Льва, мы все трое оказались под зонтиком на пляже. Китти, в своем предельно маленьком розовом бикини, вызывала повышенный интерес купающейся и загорающей публики. Однако она упорно не желала покидать тени яркого в полоску зонта.

– Кожа – вещь деликатная, легко сгорает… Вы-то идите, Хевен, Кэл. Не обращайте на меня внимания. Посижу тут, помучаюсь, а вы идите развлекайтесь.

– А почему ты не сказала мне, что не хочешь ехать на побережье?

– А ты и не спрашивал.

– Но я-то думал, тебе нравится купаться, загорать.

– Вот так-то, ты фактически ничего не знаешь про меня.

Если Китти не получает удовольствия, то и у других ничего не выйдет. Праздник пошел кувырком, а ведь могло быть так весело, если бы Китти пошла с нами в воду. Но она превратила свой день рождения в пытку для нас.

В тот день, когда мы вернулись с моря, Китти усадила меня за кухонный стол, поставила на него большую коробку с принадлежностями для маникюра и начала давать мне первый в моей жизни урок маникюра. Мне было стыдно за свои короткие поломанные ногти, и я восхищалась ее длинными и идеально ухоженными, без единого изъяна, ногтями. Я навострила уши, когда началась лекция Китти на тему о том, как содержать ногти в таком же порядке, что и у нее.

– Перестань кусать ногти, учись быть женщиной. Из деревенской девчонки стать настоящей женщиной – это не так просто. Чтобы стать женщиной, чтобы нравиться мужчинам, нужны время и тренировки, большое терпение.

Тихо, убаюкивающе шумел кондиционер, а Китти продолжала:

– Все они, знаешь, одинаковые, даже самые сладкоречивые. Вроде Кэла. Всем им нужно одно. Ты девочка с гор, ты знаешь что. Им важно залезть тебе под юбку, а когда добились своего и у тебя начинает расти живот, то, оказывается, им не нужен ребенок. Начинаются разговоры, что это не их, даже если на самом деле – их. Им плевать, если они наградят тебя какой-нибудь заразой. Так что усвой мои советы и не слушай даже самого красноречивого парня или мужчину. Включая моего.

Китти закончила покрывать мне ногти ярко-розовым лаком:

– Вот теперь они выглядят куда лучше. Теперь ты не касаешься стиральной доски, не берешь в руки хозяйственное мыло. Косточки на пальцах избавились от красноты. И лицо у тебя выглядит ухоженным. Разве я тебе навредила чем?

– Нет.

– Нет… и что?

– Нет, мама.

– Ты любишь меня, а?

– Да, мама.

– Ты больше не будешь брать мои вещи?

– Нет, мама.

Китти встала, собираясь уходить:

– Еще один целый день на ногах предстоит. Чертоломишь на других, чтобы они хорошо выглядели.

Китти тяжко вздохнула и посмотрела на свои пятидюймовые каблуки. Для ее высокого роста у нее был очень маленький размер ноги. Как и талия, слишком тонкая, скорее предназначенная для более миниатюрной и хрупкой женщины.

– Мама, а почему вы не носите на работе туфли на низком каблуке? Зачем заставлять себя страдать и ходить на таких высоких?

Китти с неудовольствием взглянула на мои босые ноги. Я постаралась спрятать их под юбкой, которая достигала пола, когда я сидела.

– Туфли, которые носит человек, говорят, из чего он сделан. Так вот, я сделана из чего надо – из стали. Я могу сносить боль, страдания. А вот ты – нет.

У нее был какой-то ненормальный образ мышления. Я поклялась никогда больше не заикаться о ее слишком маленькой обуви, в которой пальцы были наверняка подогнуты и никогда не распрямлялись. Пусть мучается, мне-то какое дело?

Летом было полно работы по дому и готовки. Особенно по субботам. Но скоро показались признаки осени. В витринах магазинов появились школьные принадлежности, одежда и обувь для учеников. Восемь месяцев провела я в новом доме. Логан снова стал мне писать, а от Тома я так и не получила ни строки. Меня это сильно мучило, и я уже стала было думать, что лучше расстаться с надеждой получить весточку от него, и вдруг вот оно, пришло желанное письмо! Только одно.

Ох, Томас Люк, как же радостно мне видеть твой почерк. Пожалуйста, сделай мне радость, пусть в письме будут только хорошие известия.

Держа в руке его письмо, я чувствовала себя так, будто Том находился рядом со мной. Я поспешила сесть и аккуратно вскрыть конверт, не порвав обратного адреса. В его письме чувствовалось дыхание гор. Но было там и нечто неожиданное для меня, и вопреки своей воле я почувствовала ревность.

Дорогая Хевенли!
твой брат Том.

Очень надеюсь, что это письмо дойдет до тебя. Пишу я тебе, пишу, а от тебя ни одного ответа не получил. Время от времени я вижу Логана, и он каждый раз пилит меня за то, что я не пишу тебе. Я пишу, но только не знаю, куда деваются мои письма. Но продолжаю писать. Хевенли, первым делом я хочу тебе сказать, что у меня все нормально. Мистер Генри не жестокий и не злой человек, как ты о нем наверняка подумала, но он любит старание и добросовестность.

Я живу на его ферме, в доме, где есть двенадцать комнат. Одна из них – моя. Хорошая комната, простенькая, но чистая и симпатичная. У него две дочери. Одну зовут Лори, ей тринадцать, а другую – Талия, ей шестнадцать. Обе хорошенькие и милые, я даже не знаю, какая из них мне больше нравится. Лори более веселая, а Талия серьезная, сто раз подумает, прежде чем что-то сделать. Я рассказывал им о тебе, и они говорят, что сгорают от нетерпения как-нибудь увидеться с тобой.

Логан рассказал мне, что Нашей Джейн сделали операцию, и что с ней все в порядке, и что с Кейтом все хорошо и он доволен. Знаешь, у меня камень с души свалился. Плохо только, как говорит Логан, что ты мало рассказываешь о себе. Прошу тебя, напиши мне и расскажи все, что произошло с тех пор, как мы расстались. Если бы ты знала, как я скучаю по тебе. Ты мне снишься. Я скучаю по горам, по лесу, по нашим веселым развлечениям и по многим другим вещам. По чему я не скучаю, так это по голоду, холоду и нищете. У меня теперь много теплой одежды, полно еды, особенно молока (вспомни!) и сыра.

Я написал бы тебе сто страниц, если бы до сна не надо было сделать еще много работы. Но ты не волнуйся за меня, пожалуйста, не волнуйся. У меня все прекрасно, и мы скоро встретимся.

С любовью,

Закончив читать, я еще долго сидела и думала о Томе. Потом я спрятала письмо, положила его к письмам Логана. Может, Китти как-то прятала от меня письма Тома? Хотя в действительности это вряд ли возможно, потому что я все время была дома, а Китти на работе и почти каждый день почта проходила через мои руки. Я осмотрела свою комнату и поняла, что Китти была здесь и двигала вещи. Пока Китти держала здесь в запертых шкафах свои вещи и пока она осматривала мои, я не могла считать эту комнату своей. В угол она задвинула свой огромный гончарный круг, полки, где могли бы прекрасно устроиться мои книги, были заставлены фигурками животных. Книги Китти были не нужны, и им было не место, по ее мнению, на полках. Я села за свой письменный столик и стала писать ответное письмо Тому. Весь обман, который я сообщала Логану, должно быть, убедил и моего брата в том, что Китти – это ангел, а не мать, лучшей и не пожелаешь… Но про Кэла мне не было необходимости лгать, лучшего отца действительно не придумаешь.

Он действительно чудесный человек, Том. Всякий раз, глядя на него, я думаю, что вот таким бы хорошо, чтобы был наш отец. Это так здорово чувствовать, что наконец-то у меня есть настоящий отец, которого можно любить и который любит меня. Так что обо мне можешь не беспокоиться. И не забывай, что в один прекрасный день ты собираешься стать президентом – и отнюдь не молочной фермы.

Теперь, когда я получила известие от Тома, знаю, что Наша Джейн и Кейт всем довольны, Логан пишет, что Фанни наслаждается жизнью, – так из-за чего мне беспокоиться? Не из-за чего. Абсолютно не из-за чего…

 

Биение сердец

Встреча с утренними лучами солнца происходила у меня в шесть часов. И в то утро я встала рано, чтобы начать свой трудовой день. В нижней ванной комнате я по-быстрому приняла душ, оделась в чистое и стала готовить завтрак.

Я уже думала, как пойду в школу и возобновлю там утраченную дружбу. Я обзавелась новехонькой одеждой, по моим размерам, но Китти об этом не знала. Кэл выложил изрядные деньги, и я носила обновы с соответствующей их цене гордостью. Я заметила, что теперь, когда моя фигура не была спрятана под безразмерной одеждой, мальчики глазеют на меня с большим интересом. Впервые в жизни я стала чувствовать некую силу, которую женщина имеет над противоположным полом только потому, что она женщина, да еще и хорошенькая.

В классе я терялась, слушая рассказы учителя о великих людях, оставивших свой след в истории. Может, учителя истории нарочно не упоминают ошибки и слабости великих, чтобы нацелить учеников на более упорную работу над собой? А я оставлю после себя след? А Том? Откуда у меня такое необузданное желание доказать, что я чего-то стою? Мисс Дил всегда показывала деятелей прошлого живыми людьми, подверженными ошибкам и слабостям, и это вселяло в нас с Томом надежду.

У меня завелись новые подружки, которые, как и старые, не могли понять, почему я не приглашаю их к себе домой.

– Что же у тебя за мамочка? Та еще кошечка, наверное. А папа у тебя – вот это мужчина!

– А чем не хорош? – отвечала я.

Учителя поначалу относились ко мне с особым вниманием. Похоже, Китти наговорила им, что я тупая девица, жила в горах, соображаю плохо. Занималась я как проклятая, чтобы доказать несправедливость ее слов, и вскоре завоевала уважение учителей. В машинописи я отличалась особенно. Я целыми часами печатала письма, пока Китти не было дома. Когда же она находилась дома, стук машинки вызывал у нее головную боль. Все вызывало у Китти головную боль.

Кэл позаботился, чтобы я стала обладательницей дюжины платьев, юбок, кофточек, брюк, шортов, купальников. Мы с Кэлом приобретали это вместе во время поездок за покупками в Атланту. Мои обновы Кэл держал в полуподвальном помещении, в своих запертых шкафах, про которые Китти думала, что там хранятся только его опасные машины и инструменты. Китти боялась его электротехники так же сильно, как боялась насекомых. В маленьком хозяйственном шкафу коридора рядом с пылесосом, среди швабр, щеток, ведер и тому подобных предметов, висела безразмерная одежда, выбранная и купленная Китти. В моей спальне имелся шкаф, но он держался запертым.

Хотя теперь у меня и было во что одеться, от приглашений пойти в гости мне приходилось по-прежнему отказываться, потому что я знала: мне надо бежать домой и делать уборку. Этот сплошь белый дом особенно нуждался в постоянном уходе. Домашняя работа съедала мою юность. Мне противны были сотни растений в доме, требовавшие к себе постоянного внимания, я ненавидела витиеватые столики в виде слонов, украшенные дурацкими искусственными камнями, и все это надо было тщательно мыть и полировать. Если бы хоть один стол не был заставлен всякой чепухой, то мне не составило бы труда протереть его тряпкой. Но нет, приходилось приподнимать и переставлять многочисленные предметы и при этом, не дай бог, не поцарапать поверхность стола. Потом надо было бежать сложить белье Китти, повесить ее платья и кофточки, положить полотенца на свои места в шкафу, да так, чтобы концы сложенного полотенца смотрели на тебя. Нужно было соблюдать тысячу правил, чтобы поддерживать дом в состоянии выставки, которой иногда приходили полюбоваться и поахать разве что «девочки» из ее салона.

По субботам мне особенно доставалось от Китти. Она не задумываясь, со злостью отпускала мне крепкие пощечины за малейшие ошибки и раздавала в мой адрес унижающие мое человеческое достоинство ругательства. Это была более чем солидная расплата за поездки в кино, изысканные обеды в ресторанах, посещение парков в солнечные дни. В зоопарке мы с Кэлом бросали арахисовые орешки слонам, кормили воздушной кукурузой диких уток, лебедей и гусей, собиравшихся к нам со всего пруда. Я всегда умела обращаться с животными, и Кэл восхищался моей способностью «разговаривать» с курами, утками, гусями и даже со слонами.

– В чем твой секрет? – допытывался он у меня, когда пугливая на вид зебра стала тыкаться носом мне в ладонь и выпрашивать угощение. – Ко мне они что-то так не торопятся, как к тебе.

– Я не знаю, – в задумчивости улыбнулась я, вспомнив, что и Том спрашивал меня об этом. – Я люблю их, и, возможно, они это каким-то образом чувствуют.

Потом я рассказала Кэлу о том, как мы воровали продукты и что на некоторых деревенских собак мои чары не действовали.

Настоящая осень пришла с резкими холодными ветрами, срывавшими листья с деревьев. Я стала задумываться о горах и о дедушке. Логан в письме сообщил мне адрес заведения, в которое отец пристроил дедушку, так что можно было написать ему. Сам он не умел читать, но я подумала, что кто-нибудь прочтет ему письмо. Мне было интересно – Фанни хоть раз заходила к нему? Отец теперь часто ездит в Уиннерроу и видит, наверное, и ее, и дедушку. Удивительно, что мысли мои то и дело возвращались в Уиллис, словно там прошла лучшая часть моей жизни.

Я посадила тюльпаны, нарциссы, ирисы, крокусы, и все с помощью Кэла. Китти же сидела в тени и присматривала:

– Делай как следует. За эти голландские луковицы я отдала шестьсот долларов, попробуй только испортить их, деревня чертова.

– Китти, если ты еще раз скажешь что-нибудь этакое, я вытряхну всех червяков, которых мы накопали тут, тебе на колени! – пригрозил ей Кэл.

Внезапно Китти вскочила и убежала в дом, а мы с Кэлом посмотрели друг на друга и расхохотались. Рукой в перчатке он погладил меня по щеке:

– А почему ты не боишься червей, тараканов, пауков? Ты и на их языке разговариваешь?

– Нет. Мне они противны так же, как Китти, но страха они у меня не вызывают.

– Ты обещаешь звонить мне на работу, если дела тут будут складываться не лучшим образом? Не позволяй ей издеваться над собой, обещаешь?

Я кивнула, и Кэл на мгновение прижал меня к себе, так что я услышала, как гулко стучит его сердце. Я подняла глаза и увидела, что Китти смотрит на нас из окна. Отстранившись, я сделала вид, будто Кэл хотел осмотреть мои израненные руки.

– Она смотрит на нас, Кэл.

– А мне все равно.

– Зато мне не все равно. Позвонить-то я могу, но, пока ты приедешь, она успеет снять с меня шкуру.

Он долгим взглядом посмотрел на меня, будто до этого не верил, что Китти способна на такое. Испуг за меня не прошел у него в глазах и тогда, когда, сложив садовый инструмент, мы вошли в дом. Китти мирно спала в кресле.

После дня наступала ночь. Теперь мне не надо было стараться не слышать происходящего за стеной, потому что Кэл прекратил всякие попытки уговаривать Китти, перестал отпускать ей страстные поцелуи, а только целовал в щечку, словно больше не испытывал к ней никакого желания. И я чувствовала, что его переполняют досада и возмущение. И меня тоже.

На День благодарения я приготовила первую в своей жизни индейку, купленную в магазине, и Китти получила возможность пригласить всех «девочек» из салона и похвастаться перед ними своими кулинарными способностями.

– Чего уж тут особенного? – то и дело повторяла она, когда они расхваливали, в каком образцовом порядке Китти содержит дом и как вкусно готовит. – У меня совсем не хватает времени. Правда, Хевен помогает немного, – любезно снизошла она до похвалы в мой адрес. Я тем временем прислуживала за столом. – Но ведь вы знаете, какие эти молодые девицы… Ленивые, у них только мальчики на уме.

Наступило Рождество, а с ним – скупые подарки Китти и дорогие, но по секрету от Кэла. Кэл и Китти часто ходили в эти дни по гостям, а я оставалась дома и смотрела телевизор. Только сейчас я наконец поняла, что у Китти были проблемы с алкоголем. Одна выпивка порождала у нее цепную реакцию, и ей требовалось пить все больше и больше; много раз Кэлу приходилось втаскивать Китти в дом, раздевать и укладывать в кровать, иногда с моей помощью.

Странное это было занятие – раздевать беспомощную женщину вместе с ее мужем. Интимность этого занятия ставила меня в неловкое положение. Нас по-прежнему связывали с Кэлом крепкие узы, которые не обрели никакого словесного выражения. Глаза Кэла встречались с моими, мои глаза встречались с его… Он любил меня, я точно знала, что любил. Ночами, свернувшись в своей постели, я чувствовала его незримое присутствие, охраняющее мой сон.

В хороший февральский субботний день мы праздновали с ним мое шестнадцатилетие. Уже год и чуть больше месяца я жила в доме Кэла и Китти. Я поняла, что Кэл относится ко мне не совсем по-отцовски и не как дядя, и вообще ко мне так не относился ни один мужчина из тех, кого я знала. Этот человек так же сильно нуждался в любимом друге и любимой семье, как и я. Он испытывал потребность в женской дружбе, а я была рядом. Он никогда не смеялся надо мной, никогда не критиковал, никогда не разговаривал со мной грубо, как это обычно делала Китти.

Мы с Кэлом были друзьями, и я любила его. Он давал мне то, чего у меня никогда раньше не было, – он стал первым взрослым мужчиной, который любил меня, нуждался во мне, понимал меня, и ради него я с радостью отдала бы свою жизнь.

Ко дню рождения он купил мне нейлоновые чулки и туфли на высоких каблуках, и, когда Китти отсутствовала дома, я стала учиться ходить на каблуках. Это было все равно что учиться ходить заново. Ноги стали какими-то другими, длинными. Теперь, в нейлоне и на высоких каблуках, я стала иначе чувствовать свои ноги, считала их красивыми и то и дело старалась выставить их так, чтобы посторонние могли полюбоваться ими. Кэл от этого смеялся. Разумеется, новые туфли и чулки мне приходилось прятать в полуподвале, куда Китти в одиночку заходить не решалась.

Весна в Атланту пришла быстро. Благодаря вложенному нами с Кэлом труду наш двор оказался самым красивым в Кэндлуике. Китти была лишена удовольствия наслаждаться садом во дворе, потому что над цветами жужжали пчелы, по земле ползали муравьи, а на паутинках раскачивались крошечные гусеницы, которые попадали ей в волосы. Однажды червячок упал ей на плечо, так она подняла такой визг!

Китти боялась темных углов, где могли прятаться пауки и тараканы. От муравьев на земле она впадала в панику, а от муравьев на кухне могла потерять сознание. Она визжала, когда муха садилась ей на руку, а если в спальне оказывался комар, она глаз не могла сомкнуть, поднимала всех нас на ноги и требовала поймать эту «проклятую тварь».

Темноты Китти боялась, червяков боялась, грязи, пыли, микробов боялась, заболеть боялась, и вообще чего она только не боялась!

Когда Китти становилась совсем несносной и слишком придирчивой, я скрывалась в своей комнате и доставала книги, которые взяла на дом из школьной библиотеки. И забывалась в мире Джейн Эйр и «Грозового перевала». Я читала и перечитывала эти две книги, а потом пошла в библиотеку и разыскала биографии сестер Бронте.

Потихоньку я стала оттеснять своими любимыми книгами выставку керамических зверюшек Китти. Принесла из полуподвала куклу и каждый день доставала ее из нижнего ящика туалетного столика и любовалась ее восхитительным личиком, все больше укрепляясь в решимости найти однажды родителей своей мамы.

Иногда я пробовала примерить наряды моей мамы, но они были старыми, потерявшими прочность, и я решила, что лучше им лежать на своем месте и ждать того дня, когда я поеду в Бостон.

Том писал мне длинные письма, Логан тоже писал, но в его письмах не было особых новостей для меня. Я продолжала время от времени писать Фанни, хотя она и не отвечала. Я жила в таком тесном, таком ограниченном мирке, что стала ощущать отсутствие живого контакта со всеми, кроме Кэла.

Но все-таки во многих отношениях жизнь моя стала легче. Домашняя работа, которая раньше пугала меня своей сложностью и обилием указаний, перестала быть такой давящей. Казалось, я родилась с миксером в одной руке и пылесосом в другой. Электричество теперь стало частью моей жизни, и, честно говоря, мне казалось, что так было всегда. С каждым днем я все больше привязывалась к Кэлу – моему спасителю, другу и наперснику. Он был моим воспитателем, моим отцом, моим напарником во время посещения кино и ресторанов. Мальчики в школе уже прекратили приглашать меня на танцы и в кино. Как я могла бросить Кэла одного, если он однажды сказал:

– Хевен, если у тебя будет напарник для походов в кино, то с кем же я буду ходить? Китти терпеть не может кинофильмов, а мне кино нравится. Китти не любит таких ресторанов, которые нравятся мне. Пожалуйста, не бросай меня ради каких-то там мальчиков, которые не оценят тебя по достоинству, как я. Позволь мне ходить с тобой в кино. Обойдешься без мальчиков, а?

Его вопрос вызвал у меня странное чувство вины, как будто я обманываю его уже одним тем, что думаю о таком человеке, с которым мне хотелось бы встречаться. Я все время считала, что Логан так же верен мне, как я ему. И тем не менее я не могла не сомневаться: а так ли это? На мальчиков я смотреть перестала, чтобы не подавать им надежды и быть верной своему единственному и надежному другу.

Мне не хотелось расстраивать Кэла, и я выполняла его просьбы: ходила с ним, куда он хотел, надевала то, что он выбирал, делала такую прическу, какая ему нравилась. И все время мое негодование поведением Китти росло и росло. Это из-за нее мне достается такое повышенное внимание со стороны Кэла. Конечно, Кэл был замечательным человеком, но мне иногда становилось не по себе (я даже испытывала чувство вины), особенно когда в глубине его глаз зажигался странный огонек, словно я ему очень нравилась.

Мои школьные подружки начали поглядывать на меня с непонятным любопытством. Может, они знали, что я хожу с Кэлом по кино, ресторанам и паркам?

– У тебя есть дружок на стороне? – спросила меня как-то Флоренс, моя лучшая подружка. – Расскажи-ка мне о нем. Ты позволяешь ему, как бы тебе сказать, все, что он хочет?

– Нет! – возмутилась я. – К тому же у меня никого нет.

– Ну-у, это уж чересчур! Ты вон даже покраснела!

Неужели покраснела?

Я пришла домой и принялась гонять пыль, поливать бесчисленные растения и заниматься прочими делами, которым не было конца, и все время у меня в голове неотступно крутился вопрос: почему я покраснела? Я чувствовала в себе какое-то необъяснимое волнение, мое тело словно просыпалось ото сна, испытывая в самые неожиданные моменты доселе ощущения незнакомые. Однажды в ванной, одетая в бикини, я посмотрела на себя в зеркало и от одного этого почувствовала в себе любовное томление. Я испугалась, потому что мне показалось нездоровым испытывать такие ощущения от вида собственного обнаженного тела.

Такой необъятной груди, которой гордилась Китти, у меня, конечно, никогда не будет, но и то, что я имела, вполне, похоже, соответствовало моему возрасту и росту. В талии я похудела до двадцати двух дюймов, а в росте, казалось мне, я никогда не буду выше своих пяти футов и шести с половиной дюймов. Вполне достаточно, говорила я себе. Больше не надо. Мне вовсе не хотелось быть гигантом наподобие Китти.

За несколько месяцев до своего, столь ненавистного ей, тридцать седьмого дня рождения Китти начала заглядывать в календари, страдая от надвигающегося среднего возраста. Этот факт поверг ее в глубокую депрессию. Когда же Китти впадала в депрессию, нам с Кэлом нужно было как-то реагировать, иначе мы рисковали быть обвиненными в черствости и безразличии. Кэл был подавлен тем обстоятельством, что, испытывая постоянное желание к Китти (она сама все время провоцировала его и дразнила), он неизменно наталкивался на ее отказ.

– Нет, нет и нет! – кричала ему Китти. – В другой раз… Завтра…

– Скажи уж лучше «никогда», и дело с концом! – кричал в ответ Кэл. Он сбегал от нее в полуподвал, хватался за электропилу и вымещал свою ярость на посторонних предметах, чтобы гнев не достался Китти.

Как-то я последовала за Китти в ванную – в надежде поговорить с ней как женщина с женщиной, но Китти занялась разглядыванием себя в зеркале.

– До чего же противно стареть! – простонала она, пристально вглядываясь в черты лица, освещенные мощным театральным светом ванной комнаты.

– Я не вижу у тебя никаких морщинок, мама, – вполне искренне сказала я.

В такие моменты, когда Китти была более-менее похожа на нормальное человеческое существо, она мне больше нравилась. Иногда, если я ошибалась и называла ее просто Китти, она не требовала, чтобы я поправила себя. Правда, каждый раз меня удивляло, почему это она вдруг не требует прежнего уважительного обращения к себе.

– Скоро надо домой поехать, – тихо произнесла она, еще внимательнее вглядываясь в зеркало. – Это неправильно, как я поступаю с Кэлом. – Китти изобразила на лице широкую улыбку и стала смотреть, нет ли пожелтевших зубов, как там десны, потом стала перебирать волосы в поисках седых волос. – Надо вернуться на родную землю, чтобы они там меня увидели, пока я еще хорошо выгляжу. Внешность – это не навечно, как я раньше думала. В твои годы я считала, что никогда не постарею. Я тогда о всяких морщинках и не задумывалась. А теперь только о них и думаю и ищу все время.

– Ты смотришь очень близко, – сказала я, испытывая жалость к ней. Одновременно мне было не по себе оставаться с ней в закрытом помещении. – Я думаю, ты выглядишь лет на десять моложе своего возраста.

– Но от этого я ведь не выгляжу моложе Кэла, правда?! – с горечью в голосе воскликнула Китти. – По сравнению со мной он выглядит вообще ребенком.

Что верно, то верно. Кэл выглядел моложе Китти.

Позже в тот же день, когда мы ели на кухне, Китти снова завела печальный разговор о своем возрасте:

– Когда я была моложе, я была самой красивой девушкой в городе. Кэл, согласись?

– Да, – согласился Кэл, с энтузиазмом налегая на яблочный пирог. Не зря же я несколько месяцев изучала поваренные книги, чтобы научиться готовить его любимые десертные блюда. – Ты, несомненно, была самой симпатичной девушкой в городе.

Откуда ему это знать? Он тогда не был знаком с Китти.

– Этим утром я обнаружила седой волос в бровях, – горестно сообщила Китти. – Я совсем разуверилась в себе.

– Ты шикарно выглядишь, Китти, абсолютно шикарно, – произнес Кэл, даже не взглянув в ее сторону.

Каким же ужасным рисовала она средний возраст, еще даже не вступив в него! Если честно сказать, то Китти, когда она была хорошо одета, с красивым макияжем, выглядела потрясающе. Ей бы еще и вести себя так, как она могла выглядеть.

Я прожила в доме Китти и Кэла два года и два месяца, когда она сообщила мне:

– Скоро, как только ты закончишь в июне занятия в школе, поедем обратно в Уиннерроу.

Я обрадовалась возможности попасть в места, где смогу вновь увидеть дедушку и Фанни. Меня заинтриговала перспектива увидеть странных жестоких родителей Китти, которых она ненавидела. По утверждению Кэла, это они сделали ее такой, какой она стала. И тем не менее Китти собиралась вернуться и жить в их доме.

В апреле она купила мне три летних платья, на сей раз моего размера. Это были дорогие платья из дорогого магазина. Еще она позволила мне самой выбрать себе по-настоящему красивые туфли, три пары – розовые, голубые и белые, к каждому новому платью.

– Не хочу, чтобы мои думали, будто я совсем не смотрю за тобой. Покупать одежду надо пораньше, иначе все хорошее расхватают. Все магазины начинают выбрасывать летнее зимой, а зимнее – с лета. Тут надо побыстрее шевелиться, иначе останешься ни с чем.

В некотором смысле ее слова испортили мне праздник от покупки новых красивых вещей, которые, оказывается, предназначались для того, чтобы доказать что-то родителям, которых она ненавидела.

Несколько дней спустя Китти во второй раз отвела меня в свой салон красоты и представила своим новым «девочкам» как свою дочь. Похоже, она гордилась мной. Салон расширился, приукрасился, появились новые хрустальные люстры, скрытое освещение – все там светилось и блестело. У Китти появились мастера из Европы, которые делали массаж и макияж в отгороженных кабинетиках, под увеличительными стеклами, позволявшими видеть малейшие изъяны на лице клиенток.

Китти усадила меня в розовое кресло, которое поднималось и опускалось, откидывалось назад и вращалось. Впервые в жизни мне вымыли голову в салоне, подровняли волосы, сделали укладку. Шею и плечи закрывала клеенчатая накидка, я смотрелась в широченное зеркало – и до смерти испугалась, когда вошла Китти. А вдруг она скажет, будто я скверно выгляжу, схватит ножницы и еще больше укоротит мне волосы. Я сидела в напряжении, готовая выпрыгнуть из кресла, если она начнет отхватывать «лишнее». Все восемь ее «девочек» стояли вокруг и любовались, как мастерски Китти управляется с волосами: она не стала их укорачивать, а аккуратно уложила, подровняла местами и, закончив дело, отступила назад, улыбаясь.

– Разве я не говорила вам, что у меня дочь – красавица? Ну, как я улучшила природу? О Барби, ты же видела ее, когда она пришла сюда в первый раз. Скажи, похорошела она? Разве так она была откормлена, ухожена? Это ж мой собственный ребенок. Мать не должна так хвастаться своим ребенком, но я просто не могу удержаться – это ж мое, все мое.

– Китти, – вступила в разговор старшая из сотрудниц, женщина лет сорока, – я не знала, что у тебя есть ребенок.

– Я не хотела, чтобы у вас появилось неуважение ко мне за то, что я выскочила замуж в таком юном возрасте, – заявила Китти с такой искренностью, которая бывает, когда говорят правду. – Это не Кэла, но разве она на него не похожа, как вам кажется?

Нет, я вовсе не была на него похожа. Я обиделась, и в пирамиде моих обид появился еще один кирпич. Когда-нибудь это здание не выдержит и обрушится.

По лицу сотрудниц я видела, что они не верят ей, но Китти продолжала утверждать, что я ее дочь, хотя до этого говорила другое. Позже, при первой возможности, я рассказала обо всем Кэлу. Он недовольно нахмурился.

– У нее умопомрачение, Хевен. Она живет в каком-то фантастическом мире. Ей представляется, что ты – это ребенок, от которого она избавилась. А тот ребенок был бы лишь чуть-чуть старше тебя, если бы она его оставила. Ты поаккуратнее насчет этого, смотри, как бы ее не понесло. Видит бог, она совершенно непредсказуемая.

Да, это было нечто вроде мины замедленного действия.

Что ж, подождем.

Тем не менее, после того как Китти привела в порядок мои волосы, я по-детски радовалась ее щедрости. Я чувствовала благодарность за малейшее добро, которое она делала для меня, по крупицам собирая эту доброту и стараясь сохранить ее, словно драгоценное сокровище. И за каждый мало-мальски человечный поступок я снимала со своей пирамиды целый блок обид, хотя очередная рана, нанесенная мне Китти, могла продолжить наращивание этой пирамиды.

В тот день я проснулась с мыслью, которая показалась мне превосходной. Я решила сделать что-нибудь приятное для Китти, может быть, для того, чтобы скрыть растущую с каждым днем высоту моей пирамиды. Теперь, когда в поведении Китти не было ничего зловещего, я боялась ее еще больше. Что-то таилось в ее бледных и более чем странных глазах.

Утром Кэл позвонил мне насчет вечеринки, которую мы хотели устроить для Китти в качестве сюрприза.

– Это много работы? – спросил он вначале. – Только по-настоящему делать из этой вечеринки сюрприз не надо, – добавил он с нотками недовольства в голосе. – Сюрпризов она не любит, и мне надо будет предупредить ее. Если Китти придет домой, а у нее не будет прически или лак на ногтях облупится, она ни мне, ни тебе никогда этого не простит. Она любит выглядеть идеально, надеть лучшее платье, сделать прическу. Ты уберись дома так, чтобы пятнышка не было, и тогда она, может быть, будет довольна.

Кэл набросал список гостей, включая всех сотрудниц Китти с мужьями, а также ее учеников по керамике. Он дал мне даже сто долларов, чтобы я могла купить ей подарок по своему выбору. На остатки я купила безделушек для украшения вечера – пустая трата денег, назовет это потом Китти, но я все-таки рискнула вызвать на себя ее гнев.

Вечер мы рассматривали в качестве подобия выпускному – для учеников ее кружка. Днем Кэл снова позвонил мне:

– Слушай, Хевен, не канителься с тортом. Я зайду в пекарню и куплю, все возни меньше.

– Нет-нет, – возразила я сразу. – В пекарне они не такие вкусные, как домашние. К тому же Китти так часто говорит, какие вкусные торты делала ее мать и как трудно приготовить настоящий торт. Она издевается над моими кулинарными способностями, а торт собственного производства кое-что докажет, правильно? К тому же я его уже сделала. Ты своим глазам не поверишь, когда увидишь розы розового цвета и зеленые листики, которые я пустила по верху торта и по бокам. Я бы сказала, это самый красивый торт, какой я когда-либо видела, и самый первый из тех, который я не только вижу, но и могу съесть.

Я вздохнула. У меня никогда не было вечеринок, званых обедов. У нас в Уиллисе их ни у кого не было. Даже дни рождения мы отмечали, глазея на выставленные в витринах магазинов Уиннерроу торты, сделанные, возможно, из папье-маше. Я снова вздохнула, восхищаясь красивым тортом.

– Надеюсь, что и на вкус он такой же, как на вид, – добавила я.

Мы оба рассмеялись, Кэл сказал, что уверен в этом, и мы повесили трубки.

Вечер был назначен на восемь. Кэл собирался перекусить в городе, Китти тоже, потом она прилетит домой, чтобы переодеться к вечеру-«сюрпризу».

Я пошла в свою комнату, достала мамину куклу-невесту и посадила ее перед собой на кровать, чтобы она могла понаблюдать, как я одеваюсь, натягивая через голову изумительное платье из жоржета василькового цвета. Для меня кукла олицетворяла маму, и сквозь эти стеклянные глаза с восхищением, любовью и пониманием смотрела душа моей мамы. И я не заметила даже, как начала разговаривать с ней, когда расчесывала волосы и укладывала их в новом, более взрослом стиле, надевала платье, новые туфли и чулки (все это было подарком Кэла к моему шестнадцатилетию).

К шести часам я уже была готова к вечеру. Мне стало забавно, что я оделась так рано, словно ребенок, которому не терпится надеть обнову. Еще раз прошлась по дому и придирчиво все осмотрела. Люстру в столовой я украсила веселыми разноцветными ленточками, а Кэл привязал там утром, после ухода Китти, надувные шарики. Дом выглядел очень нарядно. От ничегонеделания и скучного ожидания гостей я стала уставать. Вернувшись в свою комнату, посмотрела в окно: вечерело сегодня очень быстро, потому что подкатили грозовые тучи и закрыли солнце, а вскоре стал накрапывать и мелкий дождик. В дождливую погоду меня вечно тянуло в сон. Я аккуратно прилегла на кровать, так чтобы не помять платье, потом взяла в руки куклу-невесту и незаметно заснула, встретив в сладком сне маму.

…Мы бежали с ней в горах, и на ветру развевались ее блестящие светлые волосы, развевались и мои, длинные и темные. Потом у нее волосы сделались темными, а у меня светлыми, и я не понимала, кто я. Мы беззвучно смеялись, затем все стало постепенно замирать и замерло…

Я вздрогнула и проснулась. Первое, что я увидела, – это выпученные желтые глаза очередной лягушки, подставки под растения. Что же меня разбудило? Я обвела глазами комнату, не поворачивая головы. Не эта ли золотая рыбка? Не этот ли слон-стол? Все некрасивое керамическое барахло, которое нельзя было продать или даже показать гостям, попало в мою комнату. И все эти уродцы почему-то стеклянно вылупились на меня.

Раздался мощный раскат грома. Почти тут же новая вспышка молнии осветила комнату и снова прогремело. Я крепче прижала к себе куклу.

Внезапно небо разверзлось. Привстав, я смотрела сквозь помутневшие стекла, как потоки воды побежали по улицам, а дома напротив стали такими расплывчатыми и далекими, словно находились в ином мире. Я снова прилегла на постель и свернулась клубочком, забыв о своем жоржетовом платье. С мамой-куклой в руках я снова погрузилась в дрему.

Дождь отчаянно барабанил за окном, заглушая все прочие звуки. Гром над головой гремел так, словно великан из сказки катал огромные шары и они со страшной силой сшибались друг с другом, вызывая громовые раскаты и мощные электрические всплески, которые с перерывом в несколько секунд озаряли темноту. Как волшебный кинорежиссер, я воплощала все природные шумы в своем сне…

…В тумане сна, более красивого, чем реальность, мы танцевали с Логаном в тени зеленого леса. Он стал постарше, и я тоже. И что-то рождалось между нами, меня пронизало каким-то электричеством, отчего сердце забилось быстрее, громче…

Из темноты вдруг вынырнула фигура, не в белом, как призрак, а в огненно-алом. Китти!

Я села в кровати и протерла глаза.

– Так, – процедила Китти неприятным тоном, и буря за окном моментально притихла. – Вот что тут делает это отребье с гор! Разоделась и валяется на кровати.

Китти смотрела на меня с таким видом, будто в божественном гневе собиралась объявить о конце света. Что я сделала такого ужасного?

– Ты меня слышишь, идиотка?

На этот раз, когда она меня ударила, я вскочила. Как она может так относиться ко мне, когда я целый день вкалывала, чтобы приготовиться к ее вечеринке? Все, хватит мне этого! Надоело, в конце концов, слышать все эти ругательства, обзывания, все, я сыта этим по горло! Хватит бояться, пора быть сильной! Нет, я тебе не отребье с гор!

Дух восстания разгорелся во мне гигантским пламенем. Возможно, потому, что она смотрела на меня таким злым взглядом, который напомнил мне все случаи, когда она без всякого повода била меня.

– Да, я слышу тебя, горлопанка!

– Что ты сказала?

– Я сказала: горлопанка, я слышу тебя!

– Что?! – переспросила Китти громче и угрожающе.

– Китти-горлопанка, Китти-горлохватка. Каждый день слышу, как ты за стеной орешь мужу «нет». Что с тобой, Китти, ты от старости лишилась всякого аппетита на мужчин?

Но она меня не слышала. Ее отвлек предмет, который я держала в руках.

– Что там такое? Вот я тебя и поймала. Так ты мне все врешь! Я сколько раз тебе говорила, чтобы не носила в дом разный хлам наподобие этого!

Она выхватила куклу у меня из рук, быстро включив свет в комнате, и уставилась на нее. Я вскочила с кровати, чтобы спасти свою куклу.

– Это она! Она! – взвизгнула Китти и швырнула мое незаменимое, драгоценное наследство об стену. – Это проклятый ангел Люка!

Я бросилась спасать куклу, чуть ли не заплетаясь в собственных ногах, так как забыла про высокие каблуки. Слава богу, кукла не разбилась, только вуаль спала.

– А ну-ка, дай-ка мне эту штуку! – приказала Китти и сделала шаг ко мне. Но тут ее снова кое-что отвлекло, на сей раз мое платье. Ее глаза прошлись по мне сверху донизу, она обратила внимание на нейлоновые чулки, серебристые босоножки. – Где ты взяла это платье? А туфли?

– Я украшаю торты и продаю соседям по двадцать долларов за штуку! – с вызовом соврала я, настолько меня разгневало, что она швырнула мою куклу об стену, попытавшись сломать самую дорогую для меня вещь.

– Ты мне не ври. Что ты мне тут плетешь всякую чепуху?! И дай-ка сюда куклу.

– Нет! Не дам я тебе эту куклу.

Китти уставилась на меня, явно ошарашенная моей дерзостью, и жестким тоном приказала:

– Никаких «нет» чтобы я от тебя не слышала, грязная деревня, и на этом закончим.

– Я сказала, Китти: нет! И на этом закончим. Хватит издеваться надо мной. Больше я тебя не боюсь. Я теперь подросла, окрепла и стала смелее. Я не такая уж и слабенькая. И за это тебе спасибо. Но отныне не смей больше касаться этой куклы.

– И что будет, если я коснусь? – спросила она низким, угрожающим голосом.

В ее глазах я узрела такую звериную жесткость, что лишилась дара речи. Китти осталась неизменной. Все это время, пока мы жили мирно, в ней кипела ненависть. И вот теперь она выплескивалась наружу во взгляде этих бледных глаз.

– Так в чем дело, грязная деревня? Ты меня слышишь?

– Я тебя слышу, Китти.

– Что ты сказала?

– Я сказала: да, Китти, я тебя слышу.

– Что?! – переспросила она более требовательным голосом.

С вызовом, не желая больше изображать смирение и беспомощность, я, гордо вскинув голову, бросила ей в ответ:

– Ты мне не мать, Китти Сеттертон Деннисон! Я больше не буду называть тебя матерью. Китти – вполне с тебя хватит. Я очень хотела и пыталась полюбить тебя и забыть те ужасные вещи, которые ты вытворяла надо мной, но больше не могу. Ты способна быть человечной и доброй лишь короткое время. Надо же, ведь это я по своей глупости придумала этот вечер, чтобы сделать тебе приятное, дать повод выставить весь твой фарфор и хрусталь. На улице гроза, и у тебя в душе гроза. Это потому, что ты не умеешь вести себя как мать. Теперь опять пошло по-старому. Я вижу это по твоим водянистым глазам. В них горит злость. Неудивительно, что Бог не дал тебе детей, Китти Деннисон. Бог – Он знает, что делает.

Бледное, побелевшее лицо Китти осветила вспышка молнии. Она произнесла, с трудом переводя дыхание:

– Приезжаешь домой, чтобы приготовиться к вечеру, и что тут застаешь? Лживое, хитрое, зловредное существо, грязную деревенскую девицу, которая не ценит ничего, что я сделала для нее.

– Я ценю все хорошее, что ты сделала для меня, поэтому я и придумала этот вечер, но ты сама выбиваешь из меня все добрые чувства к тебе. Ты хочешь сломать все, что принадлежит мне, я же делаю все для того, чтобы сохранить принадлежащее тебе. Ты мне причинила столько зла, что можно помнить всю жизнь, Китти Деннисон! Я не заслужила наказаний. Кто-то спит на боку, кто-то на животе, но никто не считает это грехом, только ты. Кто тебе сказал, как правильно спать, а как неправильно? Бог?

– Не смей так разговаривать со мной, пока находишься в моем доме! – визгливо закричала Китти, выходя из себя. – Скажи: да, виновата. Ты нарушаешь заведенные мною правила. Ты знаешь, что я запрещаю тебе спать на боку и… Но продолжаешь по-прежнему!

– И что тут плохого – спать на боку? Скажи мне! До зарезу хочется узнать. Должно быть, это как-то связано с твоим детством и с тем, что с тобой случилось! – выпалила я таким же злым и агрессивным тоном, как Китти.

– Ах ты, умница какая! – произнесла в ответ Китти. – Считает, что она выше меня, потому что получает отличные отметки в школе. Тратит мои деньги на одежду, и ради чего? Что ты собираешься делать в будущем? У тебя же нет никакого таланта. Готовишь ты кое-как, ничего не умеешь, только убирать в доме да поддерживать в нем порядок. А тоже мне, считает себя выше, потому что я дальше пятого класса в школу не ходила. Это все Кэл наговорил тебе, знаю я.

– Ничего мне такого Кэл не говорил. А если ты не окончила школу, то, я уверена, только потому, что не могла дождаться момента, чтобы переспать с мужчиной и сбежать с первым попавшимся, который предложит тебе пойти за него, – как делают все девицы из разряда горных отбросов общества. Даже если ты и росла в Уиннерроу, все равно ты ничем не лучше тех девиц.

Это Китти была виновата, а не я, когда Кэл начал поглядывать на меня, заставляя забывать, что он находится на положении моего отца, моего попечителя. Только Китти виновата. Мое негодование быстро нарастало. Это она крадет у меня в этом мужчине то, что он давал мне раньше, – настоящие отцовские чувства. Первой пришла в себя Китти.

– Он рассказал тебе, я знаю! – воскликнула она высоко и пронзительно. – Ты обсуждала меня с моим собственным мужем, наговорила ему лжи и добилась того, что он не любит меня, как раньше!

– Мы не говорим о тебе, это слишком скучное занятие. Мы стараемся делать вид, что тебя вообще не существует, вот и все.

Подбросив в костер «новых дров», я решила, что он уже хорошо разгорелся и теперь можно валить в него все гнилье, припасенное с первого дня моего появления в этом доме. Я не забыла и не простила ни одного грубого слова, ни одной пощечины, ни одного разбитого в кровь носа, ни одного синяка под глазом. Сейчас все это скопилось и взорвется искрами.

– Китти, я больше не собираюсь называть тебя мамой, потому что ты никогда не была и никогда не будешь моей мамой. Ты – Китти-парикмахер. Китти – учитель по псевдокерамике.

Я повернулась волчком на каблуке серебряной босоножки и показала пальцем на ряд полок и тут же залилась смехом, причем смеялась я искренне, словно получала от этого удовольствие. Хотя удовольствия на самом деле было мало, так – показная бравада.

– А в этих запертых шкафах находятся готовые формы, профессиональные, Китти, тысячи купленных тобой форм. На ящиках, которые присылают, стоят грузовые отметки. Так что ты не создатель этих животных! Ты покупаешь формы, заливаешь глиной – и готово. Потом демонстрируешь эти изделия как свои авторские, а ведь это подделка! За это на тебя могут и в суд подать.

Китти сделалась неестественно спокойной.

Это должно было послужить мне предупреждением замолчать. Но я больше двух лет копила в себе возмущение этой женщиной, и теперь оно вырывалось из меня наружу, как будто Китти была комбинацией отца со всем тем, что отравляло мне жизнь.

– Это Кэл рассказал тебе, – мертвенно-спокойным голосом произнесла Китти. – Кэл… предал… меня.

– Нет. – Я полезла в ящик своего стола и вытащила оттуда маленький медный ключ. – Я нашла его, когда убиралась в этой комнате, и не могла не открыть и не посмотреть в шкафах, которые ты всегда держишь запертыми.

Китти улыбнулась, да такой милой улыбкой, что милее нельзя:

– Да что ты понимаешь в искусстве, деревня несчастная? Формы – их делала я. И отсылала хорошим клиентам. А закрытыми держу, чтобы никто вроде тебя не украл моих идей.

Мне-то какое дело?

Пусть хоть небо обрушится на землю, пусть океан вспухнет от дождей и смоет с лица земли Кэндлуик, утащит его на дно океана и оставит навеки рядом с Атлантидой – мне-то какое дело до всего этого?! Теперь, когда погода теплая, я могу уехать отсюда. Могу добраться на попутных машинах. Выживу. Я теперь крепкая. Так или иначе я доберусь до Уиннерроу, а там вырву у преподобного Вайса Фанни, разыщу Тома, спасу Кейта и Нашу Джейн. Я придумала, как мы можем выжить.

И чтобы доказать свою силу и решительность, я засунула подальше под кровать куклу, потом нарочно завалилась на кровать и легла на бок, потом взяла подушку и обняла ее. И тогда до меня дошло – раньше я об этом не думала, – я поняла, что за грех подозревала за мной Китти. Девочки в школе иногда говорили о таких вещах – как они доставляют себе удовольствие, и я дурашливо закинула ногу на подушку и стала тереться об нее.

Это длилось пару мгновений.

Сильные руки подхватили меня под мышки и сдернули с кровати. Я завизжала и попыталась вырваться из рук Китти, стараясь извернуться и достать до ее лица или нанести какое-нибудь другое повреждение, из-за которого она выпустила бы меня. Но это была борьба котенка, попавшего в лапы к могучему тигру. Китти поволокла меня вниз по лестнице, в столовую, которую я украсила к вечеринке, потом подняла меня и бухнула на твердый стеклянный стол.

– На столе останутся отпечатки пальцев, – с насмешкой промолвила я, до идиотизма бесстрашная перед лицом самого злейшего врага, какой у меня когда-либо был. – Все, хватит мне полировать твои столы, хватит готовить тебе еду, хватит вылизывать твой дурацкий дом, в котором собралось стадо этих аляповатых зверей.

– Замолчи!

– Не хочу молчать! Должна же я когда-то все сказать! Я ненавижу тебя, Китти Деннисон! А я могла бы любить, если бы ты дала мне хоть минимальное основание для этого. Я ненавижу тебя за все, что ты делала со мной! Ты никому не даешь шанса полюбить тебя, даже собственному мужу. Если кто любит тебя, ты делаешь человеку такие гадкие вещи, что восстанавливаешь его против себя и он воспринимает тебя такой, какая ты и есть, – ненормальной!

– Помолчи. – Удивительно, насколько спокойно она это произнесла. – Не двигайся со стола, сиди здесь. Я сейчас приду.

Китти исчезла.

Теперь можно бежать. Выскочить за дверь и сказать «прощай» дому в Кэндлуике. На магистральном шоссе я могу сесть на попутную машину. И тут же у меня перед глазами возникли фотографии из утренних газет – две девушки у автострады, изнасилованные и убитые.

Проглотив застрявший в горле комок, я замерла в нерешительности, сожалея – слишком поздно – о сказанном. Однако я не стану проявлять трусость и сбегать. Я буду сидеть, чтобы показать Китти, что не боюсь ее. Пусть делает что хочет. Хотя она вряд ли сможет сделать хуже, чем уже сделала.

– Поедем домой, посетим Уиннерроу, – сказала Китти неприятно монотонным голосом. – Съездим, ты увидишь свою сестру Фанни и деда. А я взгляну на свою сестру Мейзи, на брата Дэнни. Поеду прикоснусь к своим корням и снова повторю свою клятву: не быть такими, как они. Тебя покажу. Я не хочу, чтобы ты была некрасивой, словно я тебе не уделяю никакого внимания. Ты выросла и стала даже красивее, чем я думала. Тамошние парни, вся эта грязная деревенщина, будут стараться добраться до тебя. Так что я думаю спасти тебя от самого плохого, что есть в тебе. Но знай, что с нынешнего дня и дальше ты не должна выходить из повиновения мне. Чтобы больше ни разу этого не было. А если ты захочешь узнать, где твоя сестричка Наша Джейн и что случилось с братиком по имени Кейт, будешь делать, как я скажу. Я знаю, где они и у кого они.

– Ты знаешь, где они? Ты вправду знаешь? – Я пришла в возбуждение, забыв обо всем, что наговорила тут Китти, чтобы разозлить ее.

– Небо не знает, где находится солнце? Дерево не знает, где его корни? Конечно знаю. В Уиннерроу нет секретов, особенно если ты сама из тех. А они считают, что я своя.

– Китти, где они, скажи, пожалуйста! Я должна разыскать их, пока и Наша Джейн, и Кейт не забыли, что я существую. Ну скажи! Ну пожалуйста! Я знаю, я вела себя сейчас страшно некрасиво, но и ты тоже, Китти. Пожалуйста, Китти!

– Пожалуйста, кто?

О господи!

Так не хотелось произносить это. Я заерзала на стекле и так крепко вцепилась в края, что если бы они не были обработаны, то мне, наверное, срезало бы пальцы.

– Но ты не моя мама.

– Скажи, как надо.

– Моя настоящая мама умерла, и Сара много лет была моей мачехой…

– Скажи.

– Прости… мама.

– А еще что?

– Так ты мне расскажешь, что знаешь о Кейте и Нашей Джейн?

– А еще что?

– Прости, что я наговорила столько отвратительных вещей… мама.

– Прости – и все? И этого достаточно?

– А что еще сказать?

– Действительно, что ты можешь сказать? Сейчас – ничего. Я на тебя посмотрела, я тебя послушала. Ты сказала, что я жульничаю. Сравнила меня с горным отребьем. Я знала, что ты когда-нибудь выступишь против меня. Знала, что стоит мне отвернуться, как за моей спиной ты вытворяешь отвратительные вещи: ложишься на бок, извиваешься, делаешь себе приятное, так? А потом полезла в спор со мной… Теперь я должна сделать все возможное, чтобы выгнать из тебя дьявола.

– А потом скажешь мне, где Кейт и Наша Джейн?

– Когда закончу. Когда спасу тебя. Потом… может быть.

– Мама… зачем тебе сейчас спички? Сейчас же светло, свечи не нужны, пока не стемнело.

– Иди принеси куклу.

– Зачем?! – в отчаянии закричала я.

– Не спрашивай зачем. Делай что говорят.

– Так ты мне расскажешь, что ты знаешь о Кейте и Нашей Джейн?

– Все я тебе скажу. Все, что знаю.

Она зажгла одну из этих длинных спичек:

– Неси куклу, пока я не обожгла себе пальцы.

Я с плачем побежала наверх, упала на колени и достала из-под кровати куклу, которая представляла мою умершую маму, мою молодую маму, чье лицо я унаследовала.

– Прости, мама, – плакала я, покрывая ее жесткое лицо поцелуями, потом снова побежала вниз.

На второй ступеньке снизу я оступилась и упала. Встала и захромала к Китти, как могла быстро. Я так подвернула лодыжку, что хотелось кричать.

Китти стояла возле камина в столовой.

– Положи ее туда, – холодно приказала она, указывая на решетку для дров внутри камина.

Там лежала пара чурбаков и лучина. Все это Кэл положил для виду, потому что Китти не терпела запаха дров, говорила, что от дыма дом будет грязным и «весь провоняет».

– Пожалуйста, не сжигай ее, Ки… мама!

– Ты нанесла мне такой вред, что его ничем не поправишь.

– Ну пожалуйста, мама! Ну прости меня! Не надо трогать куклу. У меня ведь нет фотографии матери. Я никогда ее не видела. Это все, что у меня есть от нее.

– Лжешь!

– Мама… она не виновата в том, что сделал мой отец. Она умерла, а ты живешь. Ты в конце концов вышла победительницей. Ты вышла замуж за Кэла, человека в десять раз лучше моего отца.

– Положи эту отвратительную штуку в камин! – приказала Китти.

Я попятилась, вынуждая ее наступать на меня.

– Если ты хочешь знать, где Кейт и Наша Джейн, отдай мне эту противную куклу по собственной воле. Не заставляй меня отнимать ее у тебя, иначе ты никогда не отыщешь своего братишку и сестренку.

По собственной воле.

Ради Кейта.

Ради Нашей Джейн.

И я отдала ей куклу.

Китти положила мое сокровище в камин. Слезы рекой покатились у меня из глаз. Я упала на колени и склонила голову в беззвучной молитве – словно это моя настоящая мама лежала на погребальном костре.

Я с ужасом наблюдала, как пламя моментально охватило кружевное платьице с жемчужинками и хрустальными бусиками, как огонь набросился на серебристо-золотые волосы, как удивительно похожая на живую кожа стала таять в огне и два маленьких язычка пламени поглотили длинные темные, закрученные кверху ресницы…

– Теперь слушай, ты, деревенщина, – произнесла Китти, когда все было закончено и мое невосполнимое сокровище – кукла-портрет моей мамы – лежало в пепле. – Не думай говорить об этом Кэлу. Улыбайся, будь веселой и довольной, когда придут гости. Хватит тебе реветь! Это была только кукла! Только кукла!

Но эта кучка пепла в камине была для меня пеплом моей мамы. Кукла подтвердила бы мои претензии на будущее. А теперь как я докажу, кто я такая, как, как?

Не в силах удержать себя, я бросилась к пеплу и извлекла из-под него хрустальную бусинку, скатившуюся под решетку. Она заблестела у меня в ладони, словно слезинка. Слезинка моей мамы.

– О, как же я ненавижу тебя за это, Китти! – сквозь всхлипывания произнесла я. – Какая необходимость?! Я тебя так ненавижу! Лучше б ты сама сгорела в этом огне!

И тут она ударила меня. Сильно, жестоко, потом снова и снова, пока я не свалилась на пол, но и после этого она била меня по лицу, кулаками в живот… Потом наступила темнота.

Благодатная темнота.

 

Мой спаситель и отец

Сразу после окончания вечера и ухода гостей Кэл обнаружил меня лежащей на полу лицом вниз в комнате, где я спала. Называть эту комнату «своей» я больше не могла. Его силуэт вырисовывался в двери. У меня все болело, и я не могла шевельнуться. Красивое новое платье было порвано и испачкано. И хотя Кэл был в комнате, я продолжала лежать, распластанная на полу, и плакать. Наверное, я плакала о том, что у меня было и что я потеряла. О моей гордости, о моих братьях и сестрах, о моей маме – и ее кукле…

– Что случилось? – спросил Кэл, войдя в комнату и став на колени рядом со мной. – Где ты была? В чем дело?

Я плакала и не могла остановиться.

– Хевен, дорогая, ты должна рассказать мне! Я хотел улизнуть с вечеринки пораньше, но Китти вцепилась в меня, как репей, и не отпускала. Она все говорила, что ты себя плохо чувствуешь. А почему ты лежишь на полу? Где ты была во время вечеринки? – Он нежно перевернул меня и ласково посмотрел мне в лицо, бледное и опухшее, потом глаза его остановились на моем разорванном платье, чулках со множеством побежавших петель. На его лице вспыхнул такой гнев, что меня это напугало. – О боже! – воскликнул Кэл, сжимая кулаки. – Я так и знал! Она опять тебя избила, а я не спас тебя от нее! Так вот почему она так держалась за меня весь вечер! Расскажи мне, что случилось, – настойчиво попросил он, протягивая ко мне руки, чтобы приподнять меня.

– Уходи, – сквозь слезы попросила я. – Оставь меня одну. Мне лучше. Мне правда уже не больно…

Я пыталась найти верные слова, чтобы успокоить его волнение и утешить себя в беде, которую на этот раз накликала сама. Может, я действительно была этой грязной деревенщиной и заслуживала всех несчастий, что мне причинила Китти? Я виновата. Отец меня невзлюбил, а раз уж собственный отец не любит, то кто ж тебя еще полюбит? Никто. Пропащая я, совсем одинокая. Ну кому я нужна? И кто это будет любить меня?

– Нет, никуда я не уйду, – произнес Кэл.

Он легко коснулся рукой моих волос, а губами нежно водил по моему избитому, опухшему лицу. Он что, думал, что только так можно остановить мои рыдания? Он что, считал, что его нежные поцелуи могут снять боль? Немножко действительно полегчало.

– Тебе очень больно? – спросил Кэл жалостливым тоном, и видно было, как он переживает и как любит.

Кончиками пальцев он едва прикоснулся к раздувшемуся глазу.

– Ты такая красивая в моих руках, под лунным светом. Ты сейчас выглядишь наполовину ребенком, наполовину женщиной, но такой юной и такой незащищенной.

– Кэл… ты все еще любишь ее?

– Кого?

– Китти.

Кэл несколько опешил от вопроса:

– Китти? Да не хочу я говорить о Китти. Хочу говорить о тебе. И о себе.

– А где Китти?

– Ее подружки, – сообщил Кэл издевательским тоном, – решили преподнести Китти особый подарок. – Он остановился и насмешливо улыбнулся. – И все пошли смотреть мужской стриптиз. А меня оставили здесь, посидеть с тобой.

– Будто я ребенок.

Я смотрела на него сквозь слезы. Улыбка у него стала более натянутой и даже несколько насмешливой.

– Мне, пожалуй, действительно следовало бы быть там, где я сейчас, – с тобой, чем в любом другом месте мира. Сегодня, когда все эти гости пили и ели, смеялись дурацким шуткам, я кое-что понял впервые в жизни. Я почувствовал себя одиноким, потому что не было тебя. – Голос Кэла зазвучал проникновеннее. – Я, правда, не хотел, чтобы ты появлялась в этом доме, но ты вошла в дом и в мою жизнь. Я не хотел брать на себя роль отца, хотя Китти считала, что хочет быть матерью и что мы оба должны стать родителями. Но теперь я все время так боюсь, что Китти что-нибудь с тобой сделает. И стараюсь быть здесь как можно больше. И однако, я не сумел спасти тебя ни от чего. Расскажи мне, что она сделала с тобой сегодня?

Я могла, конечно, рассказать ему. Мне хотелось, чтобы он возненавидел ее. Но я испугалась. Не только Китти, но и его, взрослого мужчину, который в эту минуту охвачен страстью к семнадцатилетнему подростку. Я покоилась на его руках, безжизненная и физически разбитая, слушая громкие удары его сердца.

– Хевен, она надавала тебе пощечин, да? Она увидела, что ты надела новое и дорогое платье и попыталась сорвать его, так? – спросил он голосом, дрожащим от возбуждения.

На фоне всего я не заметила, как он положил мою руку к себе на сердце. Чувствуя ладонью размеренные удары его сердца, я как бы сделалась частью Кэла. Мне захотелось поговорить с ним, сказать ему, что я – почти дочь ему и он не должен смотреть на меня иначе. Однако на меня никто раньше не смотрел с любовью – с любовью, в которой я так нуждалась все время. Почему же меня это пугает в нем?

Мне становилось приятно с ним, но в то же время он и пугал меня, было и хорошо, и появлялось чувство вины. Я была перед Кэлом в таком долгу, может слишком большом, и потому не знала, как мне быть. Странный блеск зажегся в его глазах, словно я нечаянно нажала какую-то кнопку. Может быть, потому, что я так послушно лежала в его объятиях. К моему большому удивлению, его губы проложили себе дорогу и стали с наслаждением гулять по моей шее. Я поежилась и хотела остановить его, но побоялась, что он разлюбит меня и, если я сейчас оттолкну его, меня некому будет защитить от Китти, некому будет интересоваться, что у меня и как. И я не остановила Кэла.

Из области слез я перенеслась в неведомую мне область, где я лежала, словно попав в ловушку, и не знала, что мне делать и даже что мне чувствовать… Плохо это или хорошо – ласковое прикосновение его губ к моим, нежные касания, будто он боится напугать меня грубостью? И тут я увидела его лицо.

В глазах у него стояли слезы!

– Как жаль, что ты – красивый ребенок. Я так хотел бы, чтобы ты была постарше.

Слезы, блестевшие в его глазах, наполнили мое сердце жалостью к нему. Он попал в такую же ловушку, как и я, был по уши в долгах перед Китти. Куда ему уходить, когда он столько лет отдал здесь ремонту электроники? Как я могла оттолкнуть его или ударить по лицу, когда, кроме него, я не видела добра ни от одного мужчины. Это он спас меня от жизни куда более тяжелой, чем в этом Кэндлуике.

И все же я прошептала «не надо», но это не остановило его и не помешало целовать меня всю и гладить. Я мелко задрожала, мне показалось, что Бог смотрит на меня с высоты и осуждает на вечный ад, как об этом говорил преподобный Вайс. И Китти каждый день мне говорила, что я наверняка угожу туда. Мне было удивительно чувствовать, как он прячет лицо у меня на груди, а слезы горячим потоком льются у него из глаз и он всхлипывает в моих руках.

Что я такого сделала, чтобы заслужить все это? Меня охватило чувство вины и стыда. Может быть, я действительно грешна от рождения, как вечно мне внушает Китти? Как я навлекла такое на себя?

Мне захотелось еще сильнее расплакаться и рассказать ему все, что сделала мне Китти, как она сожгла материнскую куклу. А вдруг он подумает, что это так тривиально – сжечь куклу – и нечего печалиться по этому поводу? Да и что такое несколько ударов, если я сносила и побольше?

«Спасите меня, спасите, – хотелось мне закричать. – Пожалуйста, не делайте со мной ничего такого, что лишило бы меня собственной гордости, пожалуйста, пожалуйста!» Но мое тело предавало меня, ему было хорошо от того, что Кэл делал с ним. Ему было хорошо, что его держат в объятиях, прижимают к себе, ласкают. Мне было то сладко, то в следующий миг я вспоминала о греховности. Всю свою жизнь я мечтала, чтобы меня коснулась ласковая, любящая рука. Всю жизнь мечтала об отце, который любил бы меня.

– Я люблю тебя, – прошептал Кэл, снова целуя мои губы.

И я не спрашивала, как он меня любит – как дочь или это иная любовь. И знать не хотела. По крайней мере в этот момент, когда впервые в жизни я почувствовала, что меня оценили по достоинству, что меня любил такой мужчина, как Кэл, или испытывал ко мне желание. Пусть даже в глубине души я чувствовала себя глубоко встревоженной.

– Какая ты сладкая и нежная, – шептал он, целуя мои обнаженные груди.

Я закрыла глаза, стараясь не думать о том, что позволяю ему делать. Теперь он никогда не оставит меня один на один с Китти. Теперь он придумает, как защитить меня, и заставит Китти сказать, где находятся Кейт и Наша Джейн.

Слава богу, он, похоже, удовлетворился лаской моих самых запретных мест, скрытых рваным платьем. Возможно, потому, что я заговорила, он вспомнил, кто перед ним. Я ему выложила все о кукле, о ее сожжении, о том, что Китти вынудила меня отдать куклу потому, что обещала сказать, где Кейт и Наша Джейн.

– Ты думаешь, она действительно знает? – спросила я.

– Не знаю, что она знает, – коротко ответил Кэл с горечью в голосе. Он стал приходить в себя, а его взгляд – приобретать нормальный вид. – Она только и знает, что быть жестокой.

Он взглянул в мои расширившиеся испуганные глаза:

– Прости меня. Я не должен был делать этого. Прости меня, что я забыл, кто ты, Хевен.

Я молча кивнула. Мое сердце запрыгало, когда я увидела, как он достает из кармана рубашки коробочку, обернутую серебристой бумагой и перевязанную голубой атласной ленточкой. Коробочку он вложил в мою руку:

– У меня для тебя подарок. Я поздравляю тебя с тем, что ты так хорошо учишься и что я могу гордиться тобой, Хевен Ли Кастил. – Он открыл коробочку и поднял крышечку другой, бархатной изнутри. Там лежали изящные золотые часики. Он умоляюще взглянул мне в глаза. – Я знаю, ты живешь здесь ради того дня, когда сможешь бежать из этого дома, от Китти, от меня. Так что я дарю тебе часы с календарем, чтобы ты могла считать дни, часы, минуты и секунды до того момента, когда отыщешь брата и сестренку. И я клянусь, что сделаю все, чтобы выведать у Китти, что она знает. Пожалуйста, не сбегай от меня.

В его глазах я прочла, что все сказанное им – правда. И любовь ко мне тоже читалась в его взгляде. Я долго смотрела на Кэла, прежде чем согласилась и протянула ему руку, чтобы он надел на нее часики.

– Естественно, – печально заметил он, – Китти нельзя показывать эти часы.

Он наклонился, нежно взял мою голову в ладони и поцеловал меня в лоб, промолвив:

– Прости меня, что я переступил границы, которые не должен был переступать. Иногда мне так кто-то нужен, а ты мила, молода и способна понимать человека. И к тому же тебе так же не хватает любви, как и мне.

Кэл не видел, что я растянула ногу в лодыжке, я и сама не знала, что мне будет трудно ходить, пока Кэл не покинул мою спальню и дверь за ним не закрылась. Спать я не могла. Кэл находился так близко, так опасно близко, и мы были одни в доме. Он был в другой комнате, всего в нескольких футах от меня. Я даже через стену чувствовала, как его тянет ко мне. Чудовищный страх, что эта тяга победит в нем чувство дозволенного, заставил меня встать, надеть поверх ночной рубашки халат и, преодолевая боль в ноге, спуститься в гостиную. Там я села на белую софу и стала дожидаться возвращения Китти.

Всю ночь на улице барабанил дождь, хлестал в окна, бил по крыше. Вдали перекатывался гром, вспыхивали молнии. В такую погоду я всегда испытывала нервное напряжение. Однако в голове у меня созрела мысль. Я собиралась схлестнуться с Китти и на сей раз выйти победительницей. Так или иначе я должна была выведать у нее, где находятся Кейт и Наша Джейн. Я сидела, крепко зажав в ладони крошечную хрустальную бусинку и кусочек обгоревшего кружевного платья – все, что я нашла в камине. Сидя на ее софе, в ее сияющем чистотой белом доме, среди этих радужных фигур, я вдруг почувствовала себя в явном меньшинстве. Я заснула и проспала тяжелые шаги Китти, вернувшейся мертвецки пьяной.

Меня разбудил ее громкий голос, донесшийся из спальни.

– Ну, здорово я погуляла! – гремела Китти. – Такого вечера, черт возьми, у меня еще не было! Теперь буду устраивать такой каждый год. И ты мне не помешаешь!

– Можешь делать, что тебе в голову взбредет, – ответил Кэл, в то время как я подходила поближе к лестнице. – Мне теперь все равно, что ты будешь делать и что говорить.

– Значит, ты бросаешь меня? Бросаешь, да?

– Да, Китти, я ухожу от тебя, – сказал он, к моему удивлению и радости.

– Ты не можешь уйти, сам знаешь. Ты крепко привязан ко мне. Если ты уйдешь, у тебя ничего не будет. Твою лавочку я заберу, и все эти годы пропадут зря, и ты опять останешься без гроша в кармане. Разве что поедешь к мамочке с папочкой и покаешься, каким был дураком.

– Ты выбираешь исключительно корректные и доходчивые слова, Китти.

– Я люблю тебя. Разве это не списывает остальное? – заговорила Китти, внезапно заволновавшись.

Я взглянула наверх. Интересно, что там сейчас происходит? Может, Кэл раздевает ее, охваченный желанием, поскольку на этот раз она собирается позволить ему?

На следующее утро я, услышав, что Кэл спустился в нижнюю ванную, встала и пошла готовить завтрак. Кэл насвистывал под душем. Он опять счастлив?

Китти спустилась вниз, похоже, уже другой женщиной. Она улыбалась мне, словно до этого не спалила в огне самую дорогую мне вещь и не била меня кулаками.

– Детка, моя сладкая, – запела она, – почему ты весь вечер, который устроила мне, провела наверху, а? Мне так тебя не хватало. Я так хотела показать тебя всем своим друзьям. Ой, все девочки сгорали от нетерпения увидеть тебя, а ты постеснялась спуститься и показать всем, как моя дочь хорошеет с каждым днем. Тебе, моя куколка, надо привыкнуть к нашим ежемесячным страданиям и забыть о них, иначе ты никогда не научишься радоваться тому, что ты – женщина.

– Скажи мне, где Кейт и Наша Джейн! – крикнула я. – Ты обещала сказать!

– Ой, моя сладкая, о чем ты говоришь? Ну откуда мне это знать?

При этом она улыбалась, словно забыла, что сделала накануне. Притворяется? Не иначе. Она что же, совсем ненормальная, что ли? И тут меня осенило: может быть, она действительно ненормальная?!

Вошел Кэл и с отвращением посмотрел на Китти, но не произнес ни слова. За ее спиной он посмотрел мне в глаза и взглядом предупредил: ничего не делай, ничего не говори, пусть Китти играет в свою игру и притворяется, а мы будем играть в свою. Мне аж сделалось дурно: ну как можно жить в таких условиях изо дня в день, как это выдержать? Я опустила глаза к шипевшим на сковороде яйцам.

Наступил май, пришла пора предэкзаменационной суеты. Я занималась изо всех сил, чтобы получить хорошие отметки. В конце месяца подул сильный северо-восточный ветер и унес все весеннее тепло, внезапно стало не по сезону холодно. Отопление, которое в марте отключили до холодов, опять заработало. Свитера и шерстяные юбки, уже попрятанные от моли, снова пришлось извлекать. Пятница была жутко холодной, я задержалась в школе, чтобы получить консультацию у преподавателя биологии мистера Тэйлора. И он попросил меня об одолжении – взять домой на выходные беременную самку хомячка по имени Толстушка, которая жила в биологическом кабинете.

По тому выражению лица, с которым я смотрела на большую металлическую клетку хомяка, сразу можно было понять, что я оказалась в затруднительном положении. Мне захотелось тут же рассказать о Китти и ее патологической ненависти к животному миру, хотя при других обстоятельствах я с удовольствием взялась бы поухаживать за животным.

– Ой нет, – возразила я, когда учитель стал настаивать. – Я говорила вам, мистер Тэйлор, что моя мама не разрешает держать в доме животных. Она считает, что они разводят грязь, пахнут. Она вечно дома принюхивается, нет ли посторонних запахов.

– Ну что вы, Хевен, вы, несомненно, преувеличиваете, – продолжал настаивать мистер Тэйлор. – Ваша мама – приятная и обаятельная женщина, я это понял уже по тому, как она улыбается вам.

Да, улыбки у Китти Деннисон милые и добрые. До чего же мужчины могут быть глупыми. Даже такие начитанные и образованные, как мистер Тэйлор.

Учитель продолжал убеждать меня, а за окном завывал северо-восточный ветер, и я поеживалась даже при включенном отоплении. А мистер Тэйлор все уговаривал меня:

– Городские власти дали указание на выходные дни выключить отопление, а в школе не осталось ни одного ученика. Неужели вы хотите, чтобы бедное животное, которое вот-вот станет мамой, осталось в холодном помещении, а в понедельник мы нашли бы его мертвым? Давайте, моя милая, возьмите на себя часть обязанностей по уходу за любимым всеми животным. Любовь – это ответственность и забота.

– Но у меня мама терпеть не может животных, – уже менее решительно возразила я, потому что мне самой хотелось взять Толстушку на выходные.

Мистер Тэйлор уловил это желание в моем выражении лица и вновь стал наседать на меня.

– Здесь будет жутко холодно, – сказал он, оценивая, какое впечатление производят на меня его доводы. – Если даже у Толстушки будут вода и еда, сильный холод убьет бедняжку, будущую маму.

– Но…

– Никаких «но». Это ваш долг, ваша обязанность. На выходные мы с семьей уезжаем, иначе я сам взял бы Толстушку домой. Я мог бы оставить ее у себя дома, положив ей вдоволь еды и поставив воду, но она в любой момент может родить. Я хотел бы, чтобы вы были при ней и засняли на кинокамеру, которой я учил вас всех пользоваться, чудо появления малышей на свет. Если, конечно, это произойдет у вас.

Так меня убедили в моих благих намерениях, и в сверкающем чистотой бело-розовом доме Китти, среди блестящих керамических созданий, появилась бело-коричная Толстушка. Поместила я ее в полуподвале, куда Китти больше не заходила, поскольку у нее появилась рабыня, которая стирала и сушила белье.

Однако Китти была совершенно непредсказуемой. Перемены в ее настроении носили резкий, пугающий и, самое главное, опасный характер. Не без волнения подыскала я для большой клетки свободное и чистое местечко в стороне от сквозняков. Место под высоким окном показалось мне самым подходящим. Я нашла старую черную ширму с облупившимся лаком и загородила ею клетку. Теперь Толстушка была защищена не только от сквозняков, но и от случайного взгляда жестоких водянистых глаз Китти, если она все-таки спустится сюда. Я не видела причины, по которой она могла бы оказаться в этом укромном уголке у дальней стены. Так что у меня были только легкие опасения за безопасность Толстушки.

– Так, ты тут потихоньку себя веди, – наказывала я зверьку, сидевшему на задних лапках и аккуратно грызшему дольку яблока. – Постарайся не злоупотреблять колесом. В твоем положении это может быть вредным.

Проклятое колесо здорово скрипело и даже после того, как я его вытащила и смазала, продолжало производить некоторый шум, когда я его крутанула пальцами. Толстушка носилась как угорелая по клетке, требуя вернуть ей ее «тренажер». И только я поставила колесо в клетку, зверюшка запрыгнула в него и побежала. Колесо поскрипывало, но уже не так сильно.

Поднявшись на первый этаж, я приложила ухо к закрытой подвальной двери. Там стояла тишина. Я открыла дверь и послушала – все равно ничего не слышно. Это хорошо. Я опустилась на пять, шесть, семь ступенек – и только тогда услышала слабый шум. Но это было не страшно. Китти все равно одна в полуподвал не спустится. И к тому же она ничего не сделает, когда Кэл будет работать за верстаком. Со стиркой я покончила, так что проверять ей нечего.

Потом я взяла несколько старых стульев и укрепила ими с обеих сторон ширму, чтобы та, часом, не свалилась на клетку. Проверив, я убедилась в прочности построения и еще раз наказала Толстушке, чтобы она была хорошей девочкой.

– И пожалуйста, не производи на свет своих детишек, пока я не приготовлю кинокамеру.

А Толстушка все носилась в колесе.

Это был один из тех редких вечеров, когда Китти не задержалась на работе. Взгляд ее бледных глаз был безумным от боли.

– Опять у меня мигрень разыгралась, – скулящим тоном сообщила она. – Пойду пораньше лягу, – объявила она после раннего ужина. – Ты не включай посудомойку, слышишь? От нее дом дрожит. Пойду проглочу несколько таблеток – и спать, спать, спать.

Замечательно.

Суббота началась, как и все субботы. Китти встала в дурном настроении, неотдохнувшая. Потирая припухшие, покрасневшие глаза, она пожаловалась, что перебрала лекарств.

– Не знаю, смогу ли я вести занятия, – пробормотала она за завтраком, на который я приготовила слегка отваренные и в меру подрумяненные сосиски. – Все время чувствую усталость. Что за жизнь у меня пошла, понять не могу.

– Сделай себе выходной, – предложил Кэл, разворачивая утреннюю газету и приступая к заголовкам. – Иди еще поспи и встань, когда почувствуешь, что отдохнула.

– Но мне надо идти на занятия. Меня же ученики будут ждать.

– Китти, тебе надо сходить к врачу.

– Ты же знаешь, я не перевариваю докторов!

– Да, знаю. Но когда у тебя все время головные боли, значит что-то не в порядке или нужно выписать очки.

– Ты знаешь, что я не собираюсь носить эти проклятые очки. Не хватало, чтобы я стала похожа на пожилую леди!

– Можешь носить контактные линзы, – посоветовал он, с явным неудовольствием продолжая разговор, и посмотрел на меня. – Я буду сегодня работать целый день, как минимум до шести. Я взял двух новых людей, их надо подучить.

Тем самым он сообщил мне, что сегодня вечером не следует особенно рассчитывать на развлечения.

Китти снова стала тереть глаза, уставившись при этом в тарелку и словно не узнавая своей любимой еды: сосиски, яичница и овсяная каша на воде.

– На еду совсем не тянет. – Она встала, повернулась и сказала, что пойдет поспит, пока головная боль не отпустит. – А ты можешь позвонить моим ученикам и извиниться.

Все утро я чистила и скребла, Китти было не видно и не слышно. Пообедала в одиночестве. Во второй половине дня я вытирала пыль и работала с пылесосом на первом этаже, ненадолго забегая к Толстушке поухаживать за ней. Ей явно не хотелось оставаться одной и лишаться моей компании. Она проявляла это очень трогательно: при моем появлении становилась игривой, садилась на задние лапки и выпрашивала угощение, а когда я поворачивалась, чтобы уйти, становилась беспокойной. Ой, если б не Китти, я приносила бы Толстушку домой каждый вечер и держала бы у себя в комнате.

– Все хорошо, маленькая, – говорила я, поглаживая ее мягкую пушистую головку, и она издавала горлом звук удовлетворения. – Играй сколько хочешь. Наш домашний демон наглотался валиума, так что ты в безопасности.

В эту субботу Кэл не водил меня в кино. Мы с ним вдвоем смотрели телевизор, почти не разговаривая.

Наступило воскресенье.

Рано утром меня разбудило пение Китти.

– Я себя хорошо чувствую! – громко известила она Кэла.

Я вскочила и поторопилась вниз, в ванную.

– Сегодня я сходила бы в церковь, Хевен! – загремел ее голос, когда она через открытую дверь спальни услышала мои шаги. – Оторви свою ленивую задницу и двигай побыстрей на кухню, делай завтрак. Сегодня идем в церковь. Все-все. Хочу поблагодарить Господа, что Он прогнал мои головные боли.

Да, сегодня она в своем лучшем стиле.

Я чувствовала себя усталой. На мне висела масса обязанностей, и я летала по дому, чтобы успеть все переделать до того, как Китти спустится вниз. Вначале надо поставить воду для кофе, а пока она греется, принять душ. После душа я начну жарить на медленном огне бекон, а тем временем проверю Толстушку.

Но кто-то уже поставил воду на огонь, и она уже кипела. Я пошла в ванную, считая, что это Кэл спускался вниз в желании поскорее выпить свои дежурные пару чашек утреннего кофе.

Халат и ночную рубашку я повесила на крючок с внутренней стороны двери и собралась было залезть в ванну.

И там я увидела Толстушку.

Толстушка лежала в ванне вся в крови. Изо рта у нее тянулась длинная лента кишок, а с другой стороны один к одному лежали ее маленькие хомячки. Упав на колени, я залилась слезами, мой почти пустой желудок вывернуло, и его содержимое перемешалось в ванне со зверьками и их кровью.

За спиной у меня распахнулась дверь.

– Опять за свое?! – раздался грубый голос Китти. – Воешь, кричишь тут, будто никогда такого не видела. А теперь давай принимай ванну. Я не допущу, чтобы всякая грязная деревенщина ходила в мою церковь немытой.

Широко открыв глаза, я с ненавистью уставилась на Китти:

– Ты убила Толстушку!

– Ты что, рехнулась? Никаких толстушек я не убивала. Даже не пойму, о чем ты говоришь.

– Посмотри в ванну! – крикнула я.

– Ничего я там не вижу, – сказала Китти, глядя прямо в ванну на мертвую зверюшку и месиво с кровью. – Давай-ка заткни пробку и наливай воду при мне. Я не потащу с собой в мою церковь деревенскую грязь!

– Кэл! – закричала я что было мочи. – Помоги мне!

– Кэл в душе, – произнесла Китти довольным тоном. – Старается смыть свои грехи. И ты давай делай то же самое – смывай свои!

– Ты сумасшедшая, ты действительно сумасшедшая! – выкрикнула я.

Китти спокойно стала наполнять ванну. Я вскочила на ноги и потянулась за полотенцем, чтобы прикрыть свою наготу, и на краткий миг отвела от Китти глаза.

Этого оказалось достаточно. С быстротой бейсбольной биты метнулась рука Китти. Она ударила меня и стала заталкивать в ванну. Я потеряла равновесие, пошатнулась, а Китти снова подтолкнула меня в ванну. Но на этот раз мне удалось вывернуться, вырваться, и я с криком бросилась вверх по лестнице, во всю силу своих легких зовя Кэла.

– А ну вернись и лезь в ванну! – заорала внизу Китти.

Подбежав к ванной второго этажа, я с силой забарабанила по двери и продолжала звать Кэла, но у него во всю была пущена вода, к тому же он пел во весь голос и ничего не слышал. В любой момент я ждала, что сюда поднимется Китти, схватит меня и запихнет в ванну, где грязь, кровь и смерть. Преодолев стыд, я повернула ручку двери, но Кэл заперся изнутри. Вот проклятье!

Я опустилась на пол и стала ждать его появления. Как только он выключил воду, я вскочила на ноги и снова стала звать его. Кэл нерешительно открыл дверь, замотанный по пояс полотенцем. С волос у него капала вода.

– Что случилось? – озабоченно спросил он, взяв меня за плечи и наклонив ко мне мокрое лицо. Я прижалась к нему. – Чем ты так напугана?

Я торопливо выложила ему все: про Толстушку в подвале, про Китти, которая во что-то завернула ее, перетянула и раздавила насмерть безобидное и беспомощное существо.

Лицо его помрачнело. Он выпустил меня, надел халат и, ведя меня за собой за руку, стал спускаться в нижнюю ванную. В двери я остановилась, не в силах снова видеть бедную Толстушку. Китти в ванной не было.

– Хевен, в ванне ничего нет, – сообщил Кэл, подойдя ко мне. – Чисто, чище некуда.

Тогда я сама взглянула. Все верно. Мертвого хомячка с детишками там не оказалось. Никакого следа. Идеальная чистота. Как была, в полотенце, я пошла вслед за Кэлом в полуподвал. Клетка стояла там, дверца была открыта нараспашку.

– Что вы тут оба делаете? – раздался сверху голос Китти. – Хевен, иди прими душ, да поторопись. Я не хочу опаздывать в церковь.

– Что ты сделала с Толстушкой?! – громко спросила я, поднявшись на первый этаж.

– Ты имеешь в виду эту крысу, которую я убила? Выбросила ее. А тебе хотелось ее спасти? Кэл, – обернулась она к мужу, сделав при этом лицо слаще сахара, – она разбушевалась, потому что я убила в ванне паршивую крысу. Не хватало мне еще крыс в доме, ты же знаешь, я этого не потерплю. – И предупреждающе посмотрела на меня своими холодными глазами.

– Иди, Хевен, – попросил меня Кэл, – я поговорю с Китти.

Я не хотела уходить. Я хотела остаться и продолжить разговор с Китти, чтобы Кэл понял, какой это человек, чтобы он знал, что это психопатка, которой место – под замком. Но я чувствовала слабость и тошноту и поэтому предпочла подчиниться. Я пошла в душ, помылась и даже стала готовить завтрак, а Китти тем временем продолжала шуметь, доказывая, что никакого хомяка она не видела, даже не знает, как они выглядят, и вообще она никогда не ходит в подвал одна.

Ее бледные глаза уставились на меня.

– Терпеть тебя не могу за то, что натравливаешь на меня моего мужа! Вот пойду в школу и расскажу там твоим учителям, что ты сделала с бедным животным, а потом еще переваливаешь вину на меня. Это твоих рук дело! Я не способна на такую жестокость. Ты специально сделала, чтобы свалить вину на меня! Можешь оставаться здесь до окончания школы, а потом катись отсюда! Хоть в ад, мне все равно.

– Толстушка собиралась родить, Китти! Может, поэтому ты не выдержала и убила ее?!

– Нет, Кэл, ты послушай, что говорит эта девица! Какая ложь! Никакого хомяка я не видела! А ты видел?

Неужели Кэл мог поверить, что я способна на такую ужасную вещь? Нет, нет – говорили его глаза. Боже, что за время! Скорее бы оно миновало.

Почему Кэл не поищет доказательств в мусоре? Почему он ни в чем не обвиняет Китти? Почему, Кэл, почему?

Кошмар продолжался и в церкви.

Безмерна милость… Сладок звук…

Все благоговейно пели. Стоя рядом с Китти в своем лучшем наряде, я никак не могла избавиться от потрясения. Мы так красиво стоим, такие мы богобоязненные и верные христиане… А из головы не выходит милый маленький хомячок. Кто мне поверит, если рассказать?

Мимо проносили поднос для пожертвований, и Китти положила туда деньги, Кэл тоже. Я взглянула на блюдо, потом на вкрадчивое выражение лица дьякона, носившего блюдо. Я не положила ни гроша.

– Ты тоже положи, – прошептала мне Китти, больно толкнув локтем. – Не хватало мне, чтобы подруги думали, что ты у меня безбожница, не можешь поблагодарить за благословение.

Я встала со скамьи и покинула церковь, слыша за своей спиной перешептывания. Ненормальность Китти окрашивала для меня все вокруг, я стала смотреть на людей и спрашивать себя, какие же они на самом деле.

Китти и Кэл остались в церкви, а я быстро пошла по улице. Но не прошла я и двух кварталов, как сзади подъехала машина Кэла. Китти высунулась из окошка и закричала:

– Не дури, детка. Куда ты уйдешь, когда у тебя не больше двух долларов в кармане, да и они принадлежат Богу. Давай садись в машину. Я сегодня себя хорошо чувствую. И голова светлая сегодня. А ночью и рано утром мне досталось.

Что она хочет сказать мне? Что она не знала, что делала, когда убивала Толстушку?

Я неохотно села в машину. Действительно, куда я уйду с двумя долларами в кошельке?

Весь путь до дому я размышляла, что мне делать. У нее была потребность убить Толстушку. Только люди с садистскими наклонностями способны на такое. И как я смогу объяснить гибель Толстушки, когда встречусь с мистером Тэйлором?

– Не говори ему, – посоветовал мне Кэл, когда мы оказались одни. Китти в это время опять спала, потому что ее снова одолел сильный приступ головной боли. – Представь это так, будто Толстушка умерла от родов…

– Ты защищаешь ее! – гневно перебила я его.

– Я верю тебе, но я также хочу, чтобы ты закончила среднюю школу. Удастся ли тебе это, если мы пойдем в инстанции и попытаемся добиться, чтобы ее признали невменяемой? Она просто так не сдастся, и нам надо будет собрать серьезные доказательства. А ты же знаешь, что ее самые скверные качества проявляются только в отношении тебя и меня. Ее «девочки» считают, что Китти чудесная, щедрая, не жалеет себя. Священник ее обожает. Надо убедить ее, чтобы она сама пошла к психиатру. А до тех пор нам надо играть свою игру. Я же тем временем начну откладывать деньги, чтобы у тебя было с чем бежать из этого ада.

Я подошла к двери и, остановившись, произнесла спокойным голосом:

– Я помогу себе сама, по-своему и в свое время.

Кэл постоял некоторое время в растерянности, точно заблудившийся мальчик, а потом вышел в другую дверь, тихо притворив ее за собой.

 

Спасительное милосердие

После гибели Толстушки наша жизнь в Кэндлуике приобрела неожиданный оборот. Мистер Тэйлор наивно принял мои извинения насчет смерти Толстушки при родах. Прошел один день, и в клетке, которую я принесла обратно в школу, появилась другая хомячиха, тоже беременная и внешне почти не отличавшаяся от той, которую убила Китти, и ее тоже назвали Толстушкой. Я с болью отметила про себя, что жизнью больше, жизнью меньше – не имело значения.

Я сказала себе, что не полюблю этого зверька. Мне надо быть очень осторожной и стараться никого не любить, пока Китти присутствует в моей жизни.

После случившегося Китти стала погружаться в длительное, упорное молчание, словно ей было стыдно за убийство животного. Она часами просиживала в спальне, глядя в никуда и постоянно расчесывая волосы расческой и щеткой, так что они становились у нее совсем прямые. Это занятие повторялось так часто, что можно было только удивляться, как это она вообще не лишилась волос.

В ней произошла и значительная перемена личности. Из шумной и грубой Китти сделалась задумчивой и очень спокойной, напомнив мне чем-то Сару. Вскоре она перестала причесываться, красить ногти и делать макияж, став безразличной к тому, как выглядит. Я видела, что она выбрасывает самое лучшее белье, в том числе дюжины дорогих бюстгальтеров. Китти то плакала, то снова впадала в оцепенение и считала, она заслуживает того, что с ней происходит.

Целую неделю Китти под любыми предлогами не ходила на работу, не вставала с постели, сидела и смотрела в бесконечность. Чем больше она отстранялась от всего и вся, тем меньше Кэл был похож на прежнюю абстракцию в доме. Он избавлялся от погруженности в свои мысли, приобретал вид уверенного в себе человека. Впервые он стал хозяином положения, а Китти тем временем не контролировала и свою жизнь.

Я не переставала дивиться тому, что происходит возле меня. Что лишало Китти смелости встретить новый день – вина, стыд, унижение? О Господи, дай ей измениться в лучшую сторону.

Занятия в школе закончились, началось жаркое лето.

Температура поднималась выше тридцати градусов, и Китти вела себя как ходячий зомби. В последний понедельник июня я пошла проведать, почему Китти не встает и не собирается идти управлять своим владением – салоном красоты. Китти лежала в постели. На меня она не взглянула и на свое имя не реагировала. И лежала, будто парализованная. Кэл, когда вставал, считал, должно быть, что она еще спит. Он пришел из кухни, когда я позвала его и сказала, что Китти серьезно больна. Кэл вызвал «скорую помощь», и Китти отвезли в больницу.

В больнице она прошла все мыслимые в медицине проверки. В первую ночь без Китти я чувствовала себя в доме крайне неуютно. У меня имелись все основания подозревать, что Кэла влечет ко мне и он хотел бы стать моим любовником. Я судила об этом по тому, как он смотрел на меня, по долгому неловкому молчанию, которое то и дело возникало между нами. Пора легких и простых взаимоотношений улетучилась, и я почувствовала от этого пустоту и растерянность. Я держалась от него подальше, стараясь так строить распорядок дня, чтобы мы оба побольше уставали в работе и каждую свободную минуту проводили в больнице у Китти, где она лежала в отдельной палате. Я там бывала каждый день и помогала, чем могла, но Китти ко всему испытывала равнодушие и только шептала время от времени:

– Домой. Хочу домой.

Пока рано, говорили врачи.

Теперь дом был в моем распоряжении, и я могла делать там все, что заблагорассудится. Я могла бы выбросить эти сотни растений, которые так отравляли мне жизнь, могла бы вынести на чердак яркие керамические фигурки, но ничего такого не сделала. Продолжала следовать во всем наставлениям Китти – готовила, чистила, убирала, пылесосила (даже если падала от изнеможения), зная, что, работая не покладая рук, спасаю себя от греха. Я ругала себя за то, что возбуждаю в Кэле желание. Я действительно грязная, как обычно говорила про меня Китти. Вот оно, кастиловское, выходит наружу. Но тут же говорила себе: нет! Я дитя моей мамы, я наполовину бостонка. Но… но… – на этом мои доводы заканчивались.

И все-таки моя вина была. Я сама навлекла на себя такое.

Как Фанни не могла быть иной, так и я.

Конечно же, я, девочка, десятью годами моложе Кэла, давно догадывалась о его тлеющей страсти ко мне. Я не понимала Китти и, возможно, никогда не пойму, но с того страшного дня, когда она сожгла мою куклу, его желание возросло десятикратно. Других женщин он не видел, да и жены у него по-настоящему не было, а он наверняка был нормальным мужчиной, нуждавшимся в определенного рода расслаблении. Если я буду его все время отталкивать, не отвернется ли он от меня и не останусь ли я совершенно одна? Я и любила, и боялась его. Мне хотелось сделать ему приятное и в то же время оттолкнуть его.

Кэл мог теперь чаще выезжать со мной вечерами в город. Китти лежала в больнице под наблюдением целой армии докторов, которые, однако, ничего пока не могли обнаружить. И Китти ничем не наводила их на след своего загадочного заболевания.

Однажды в больничном кабинете команда врачей беседовала с Кэлом и со мной, ища разгадку, но никто из нас не знал, что им сказать.

В течение всего пути из больницы Кэл не произнес ни слова. Я тоже. Я понимала его переживания, его расстройство, его одиночество и знала, что и я этому причина. У нас обоих было разное прошлое и разная борьба за жизнь, но мы оба получили боевые шрамы в сражении с Китти. В гараже он открыл мне дверь, и я бегом направилась в свою спасительную комнату, где переоделась в красивую ночную рубашку. Я очень хотела бы запереть дверь, но никаких замков и задвижек в доме Китти не было, кроме как в ванных. С беспокойством улеглась я в постель, пугаясь мысли, что он поднимется наверх, заговорит со мной, пристанет ко мне… И тогда уж я его возненавижу! Возненавижу, как ненавидела отца!

Но ничего такого он не сделал.

Я слышала, как он включил внизу стереопроигрыватель и поставил свою музыку, которую, в отличие от Китти, любил. Это была испанская мелодия. Интересно, он сейчас танцует под нее? Меня охватила жалость к Кэлу и чувство вины перед ним. Отложив книгу, я встала, надела халат и осторожно направилась к лестнице. При этом говоря себе, что не могу устоять перед музыкой.

Бедный Кэл, он в жизни ничего не видел, никуда не ездил и женился на первой попавшейся женщине. Влюбившись в меня, он совершил еще одну ошибку, я это точно знала. Я и жалела его, и любила, и не верила ему. Я путалась в собственных мыслях, не понимая, что же мне нужно, в чем я виновата и чего я боюсь.

Музыка продолжала наигрывать, но Кэл не танцевал в одиночестве. Он просто стоял, уставившись на восточный ковер, и вряд ли видел его, судя по выражению глаз. Я вошла и остановилась рядом с ним. Он не обернулся ко мне, и не заговорил, и вообще не подал признаков того, что он знает о моем присутствии. Он продолжал смотреть вниз, будто разглядывал свое будущее с Китти, ненужной ему женой, уход за которой ляжет на него тяжким бременем. А ведь ему было только двадцать семь.

– Что это за песню ты поставил? – спросила я тихим, испуганным голосом, заставив себя дотронуться до его руки, чтобы как-то успокоить его мысли.

Кэл не стал отвечать мне, он сделал лучше – тихо запел, и проживи я хоть двести лет, никогда не забуду сладкой мелодии этой песни и выражения его лица, с каким он смотрел на меня, напевая песенку о страннике в раю.

Он взял мою руку и заглянул мне в глаза, и его глаза загорелись светом, которого я никогда у него не видела, и был в них свет луны и звезд; и я мысленно увидела в Кэле Логана, моего замечательного задушевного друга, который будет любить меня всю жизнь, каждый день этой жизни, и так, как я хочу, чтобы меня любили.

Думаю, это музыка, пение и нежный взгляд Кэла подействовали на меня так. Мои руки непроизвольно поднялись и обняли его за шею, хотя я им этого не приказывала. Одна рука сама осталась на шее, и ее пальцы спрятались в волосах, а другая нежно наклонила его голову так, чтобы он мог найти мои губы, которые жадно захотели его поцелуя. Нет, просто так вышло. Ни я, ни он не были виноваты. Виноват был лунный свет, заблудившийся в его глазах, музыка, разлившаяся в воздухе, и сладость наших губ, встретившихся в поцелуе.

Рука Кэла, нежно поглаживающая мои волосы, соскользнула на спину, обняв меня, потом опустилась на бедро и, поколебавшись, обошла меня ниже талии сзади, затем нежно погладила мои груди, как бы вновь узнавая меня. При этом его губы пытались разбудить во мне желание.

И тут я оттолкнула его.

– Перестань! – выкрикнула я и дала Кэлу пощечину. – Нет, нет и нет!

С этими словами я взбежала по лестнице и захлопнула дверь в спальню, снова подумав о необходимости замка, о том, что мне не хватает естественности Фанни, и презирая себя за одну мысль об этом. Потому что теперь я его полюбила.

Я полюбила его так сильно и глубоко, что мне сделалось нехорошо от воспоминания о том, как я ударила по этому любимому лицу. Ребята из Уиннерроу назвали бы меня «динамисткой» или того хуже. Мне хотелось крикнуть: «Кэл, прости меня!» Хотелось встать и пойти к нему в спальню, но меня останавливали слова Китти, которыми она давала мне понять, какая я грязная, дурная, непутевая.

И снова какая-то сила вынесла меня за дверь. Я посмотрела вниз: Кэл по-прежнему стоял там, словно вросший в пол, играла та же музыка. Я медленно спустилась по лестнице, охваченная романтической тягой к самопожертвованию ради его удовлетворения. Он не повернулся ко мне и не заговорил. Моя рука осторожно спряталась в его руке и крепко сжала пальцы Кэла. Он не ответил.

– Я прошу прощения за эту пощечину, – прошептала я.

– Не стоит, я заслужил ее.

– У тебя очень грустный голос.

– Вот стою здесь и думаю, какой я дурак, сколько глупостей я натворил за свою жизнь. И самая большая из них – я позволил себе думать, что ты любишь меня. Но ты же не любишь меня. Тебе просто нужен отец. Я ненавижу Люка, как и ты, за то, что он не смог стать тебе поддержкой, когда ты в нем так нуждалась. И тогда, может быть, у тебя не было бы такой огромной потребности в другом отце.

И я снова обняла его, запрокинув голову, закрыла глаза и стала ждать его поцелуя… На сей раз не собираясь убегать. Я поступала нехорошо и понимала это, но чувствовала себя перед ним в таком долгу, за который никогда не смогу расплатиться! Я больше не буду дразнить его, а потом вырываться с криком «нет», как это в течение многих лет делала Китти. Я люблю его и хочу его.

Он подхватил меня на руки, отнес в свою спальню, положил на кровать и стал делать пугавшие меня вещи. И только тогда я поняла, что наделала, но было поздно его останавливать. Лицо Кэла выражало само блаженство, глаза пылали, пружины скрипели вовсю от его движений, меня подбрасывало, а груди метались от его чисто животной силы. Так вот что это такое! Все эти движения, горячая иссушающая боль, которая то приходила, то отступала. И если мое сознание пребывало в шоке и не знало, как отвечать, то мой природный инстинкт помогал его движениям – словно в другой жизни я проделывала это тысячи раз с другими мужчинами, которых любила. Когда все закончилось и Кэл, лежа на боку, крепко сжимал меня в своих объятиях, я не могла еще прийти в себя оттого, что все это произошло. Слезы текли у меня по щекам и скатывались на подушку.

Китти сожгла лучшую часть меня, когда бросила в огонь мою куклу. Оставив только темную сторону ангела, приехавшего в горы и умершего там.

Кэл разбудил меня ночью еле слышным поцелуем. Он целовал мое лицо, обнаженную грудь и спрашивал меня, можно ли. «Нет, нет, нет!» Я почти слышала, как Китти выкрикивает эти слова, когда Кэл задавал ей подобный вопрос. Я кивнула и обняла его, и снова мы превратились в одно целое. А когда мы закончили, я снова лежала, ошеломленная, неприятно поражаясь своему слишком активному соучастию в его действиях. «Грязная деревня!» Я ясно слышала, как Китти выкрикивает мне эти слова. «Эти паршивые Кастилы!» – раздавались у меня в ушах слова обитателей Уиннерроу. Что еще ожидать от меня, выходца из семейства Кастил?

Шли дни и ночи, а я не могла освободиться от стыда и чувства вины. Кэл отметал все мои возражения. Он говорил, что глупо винить себя перед Китти, что она заслужила это, что я поступаю не хуже других девушек моего возраста, что он любит меня, по-настоящему любит, и он не просто какой-то проходимец, решивший воспользоваться случаем. Но ничто из сказанного им не уберегало меня от чувства стыда, от сознания того, что я занимаюсь с ним нехорошим делом, совсем нехорошим.

Так Кэл провел со мной две недели, которые, кажется, сделали его очень счастливым, а я все боролась со своими чувствами. Однажды утром Кэл поехал за Китти и привез ее домой. Я убрала комнаты так, что они блестели, украсила их цветами. А Китти лежала на кровати, глядя в никуда, и, похоже, даже не узнавала, где она. Она тогда говорила, что ей хочется домой. Может, потому, что здесь она могла постучать палкой по полу, чтобы позвать нас. О, как мне надоел стук этой палки по полу, который был и потолком гостиной.

Раз в неделю к Китти приезжала мастер из ее салона красоты, мыла ей голову, делала прическу, маникюр и педикюр. Пожалуй, Китти была самым красивым больным в городе. Иногда меня трогала беспомощность женщины, лежащей на кровати в своей красивой розовой ночной рубашке, с длинными пышными и уложенными волосами. «Девочки» были, видно, преданы Китти. Они часто приезжали посидеть с ней, поболтать, посмеяться, а я приносила им угощение на фарфоровых тарелках, потом торопилась убраться по дому, помочь Кэлу в его бухгалтерии и, пользуясь чековой книжкой Китти, оплатить счета по дому.

– Ей не понравится, что этим занимаюсь я, – с беспокойством обратилась я как-то к Кэлу, нервно покусывая кончик шариковой ручки. – Это следует делать тебе, Кэл.

– У меня нет времени на это, Хевен.

Он взял стопку счетов со стола Китти и положил их в ящик.

– Посмотри, какой прекрасный сегодня день. Уже почти месяц, как Китти здесь и мы ухаживаем за ней. Надо серьезно подумать, что делать дальше: платить медсестрам, которые помогают тебе, – дорогое удовольствие. А когда ты пойдешь в школу, потребуется еще одна медсестра для круглосуточного дежурства. Ты ничего не получала от ее матери?

– Я написала ей и сообщила, что Китти очень больна, но она пока что не ответила.

– О’кей. Когда она пришлет ответ, я позвоню ей и поговорю. Она в большом долгу перед Китти. И возможно, пока у тебя не начались занятия, мы найдем какое-нибудь решение. – Он подписал какую-то бумагу, потом взглянул на Китти. – По крайней мере, ей хоть телевизор нравится смотреть. – Я никогда не видела Кэла таким несчастным, как в этот момент.

Что это, наказание для Китти? Заслужила ли она такой удар судьбы? Она сама напрашивалась на это, и Бог воздал ей одному Ему известными путями. Я чувствовала себя измотанной и с удовольствием ответила «да» на предложение Кэла поехать в Уиннерроу, чтобы передать Китти на попечение ее матери. У меня появится возможность увидеть Фанни, навестить дедушку. И поискать Тома. Не говоря уж о том, чтобы увидеть Логана. Без этого невозможно. Но как я посмотрю Логану в глаза?

Наконец пришло письмо от Ривы Сеттертон, матери Китти.

– Мне противно снова ехать туда, – сказал Кэл, прочитав короткое письмецо, в котором не чувствовалось особой озабоченности здоровьем дочери. – Они считают, что я женился на ней из-за денег. Но если мы не побудем у них, то они станут думать, что у нас с тобой какие-то особые отношения.

При этом он посмотрел на меня. Но я и без того почувствовала тоску и желание в его голосе, и опять меня обуяло чувство вины. Я проглотила слюну, поежилась и постаралась не думать о его намеках.

– В конце концов, тебе тоже надо сделать передышку. Ты слишком много работаешь, прислуживаешь Китти, даже когда здесь сиделка. Надо бы отделаться от этих сиделок, на них уйма денег уходит. Но и нельзя позволить, чтобы ты бросала школу ради ухода за ней. Самое скверное в том, что у нее, кажется, ничего нет. Ей просто хочется сидеть дома и смотреть телевизор.

– Вернись к жизни и люби его, пока не поздно, – посоветовала я Китти в этот день, пытаясь дать понять, что она теряет мужа. Это она толкнула его ко мне своей холодностью, жестокостью, вообще неспособностью отдать себя людям.

Когда Кэл пришел домой, я осторожно обратилась к нему:

– Кэл, Китти не хочет оставаться там безвыездно, если это не будет продиктовано состоянием здоровья.

– Я приставил к ней лучших врачей страны. Они провели все исследования, которые только можно придумать, и ничего не нашли.

– Ты помнишь, когда доктора ставили диагноз, они признали, что иногда организм представляет собой для них такую же загадку, как и для нас? Даже если невропатологи сказали, что Китти кажется совершенно здоровой, они все равно не знают, что творится у нее в голове, правильно?

– Хевен, заботясь о ней, мы ломаем собственную жизнь. Я хотел бы, чтобы тебя у меня было гораздо больше, чем сейчас. Вначале я подумал, что ты – это замаскированное благословение. – Кэл рассмеялся. – Надо отправить Китти обратно в Уиннерроу.

Я растерянно смотрела ему в глаза, не зная, что ответить.

Китти лежала в кровати в ярко-розовой ночной рубашке, поверх которой был надет такого же цвета пеньюар с оборками. Волосы у нее отросли, сделались совсем длинными и выглядели весьма ухоженными и здоровыми.

Мышцы не казались такими дряблыми, как некоторое время назад, и глаза не были апатичными и безжизненными. Когда мы с Кэлом вошли, она спросила вяло, без всякого интереса:

– Где вы были?

Пока мы выбирали, кому из нас отвечать, она уже заснула. Меня охватила жалость к такой сильной, здоровой женщине, обреченной провести в постели все оставшиеся дни своей жизни.

Я испытывала и волнение и облегчение в связи с предстоящей поездкой в Уиннерроу, словно и не перенесла там столько страданий.

– Кэл, временами мне кажется, что она идет на поправку, – сказала я после того, как мы вышли из комнаты Китти.

Кэл нахмурился:

– По каким признакам ты судишь?

– Не знаю. Вовсе не по тому, что она делает и чего не делает. Просто, когда я убираюсь в комнате, протираю вещи на ее столике, я чувствую, она наблюдает за мной. Однажды я поймала ее взгляд и могу поклясться, в нем промелькнули эмоции, а не та безжизненность, которую она обычно демонстрирует.

В глазах Кэла появилась тревога.

– Это лишняя причина действовать побыстрее, Хевен. Любовь к тебе помогла мне понять, что я никогда не любил ее. Просто я был одинок и пытался заполнить пустоту в моей жизни. Ты мне очень нужна, и я так тебя люблю! Не устраняйся от меня, не заставляй меня думать, что я вынуждаю тебя…

Он коснулся моих губ и попытался передать мне свою страсть, а руки делали все, чтобы вызвать во мне возбуждение, которого он добивался так легко. Почему меня не отпускало ощущение того, что я топлю себя? Оно посещало меня каждый раз, когда мы занимались любовью.

Я чувствовала себя во власти его тела, его воли, его желаний в такой степени, что это стало меня пугать, как когда-то меня пугала Китти. Нет, физической боли Кэл не доставлял мне никогда… А вот мысленно и нравственно я страдала безмерно. Не желая того, я влюбилась в него, и во мне появилось чувство голода по его нежным ласкам.

Если я съезжу домой, то это спасет меня, спасет его, спасет Китти – так я убеждала себя.

Я нашла бы Тома, увиделась бы с дедушкой, с Фанни, с Кейтом и Нашей Джейн. Это стало у меня вроде заклинания, которое я повторяла снова и снова. Я сделала для себя из Уиннерроу этакое убежище, которое, как мне казалось, решит все проблемы.