Орден Розги. Дрессаж

Энсон Маргарет

Монторгейль Бернар

Маргарет Энсон

Орден Розги

Роман

 

 

 

Письмо первое

ЗАМОК ФЛОРИС

Лора-Хаус, Бейзуотер, 10 апреля 1868 г.

Дорогая Мэрион!

Полагаю, ты пыталась выяснить, что происходило со мной за те три года, что прошли с нашей последней встречи у лорда Е. Могу предположить, что сейчас ты вовсе не горишь желанием получать от меня письма и, возможно, даже считаешь, что я забыла о нашей старой дружбе. Уверяю тебя, дорогая, это совсем не так. Сначала я немного поездила по миру, а потом два года провела в Париже в двух различных домах, узнав за это время столько, сколько другие узнают за целую жизнь. Я знаю, что ты сейчас заперта в скучном месте с пожилой леди, и в твоем нынешнем положении ты даже представить не можешь, что происходит в домах, где жизнь бьет ключом.

В последнем доме, где я работала, я была одной из шести служанок. На каждой из нас лежала обязанность заботиться об определенной части туалета нашей госпожи. Я нанялась туда, оставив одну мрачную, суровую женщину, которая допускала в своей одежде лишь два цвета — коричневый и серый. К тому же она была ревностной прихожанкой, так что можешь себе представить, какая резкая перемена произошла в моей жизни. Естественно, это место мне быстро наскучило, и я была очень рада, когда маркиза Сен-Валери взяла меня к себе на службу.

Ее муж, маркиз, был очень гордым, но очень бедным человеком, поэтому он и женился на дочери банкира, который, по слухам, обладал баснословным состоянием. Выйдя замуж и получив от мужа высокий титул, маркиза сразу же заняла достойное положение среди элиты парижского общества. И тогда она решила, что сделает все, чтобы никто не смог сравниться с ней в роскоши.

Дорогая, никаких слов не хватит, чтобы описать всю роскошь и блеск этой дамы. Ее дом, кареты, слуги, а уж тем более наряды каждый день обсуждались во всех салонах Парижа. А когда она появлялась в обществе, за ней всегда следовала свита поклонников и подхалимов. Приемы в ее собственном доме, казалось, длились с ночи до утра. Ее платьями восхищались все модницы Парижа, и если какая-нибудь портниха упоминала, что сейчас она шьет для маркизы, будь уверена, в ее ателье целый день толпились дамы, желающие хоть одним глазком взглянуть на платье, в котором собиралась появиться Царица Моды.

Маркиза была пышной цветущей женщиной с белоснежными руками и грудью, ей шла любая одежда, и я не знаю никого, кто мог бы сравниться с ней в ее прихотях. До того, как я попала к ней, мне казалось, что я много знаю о разных сторонах жизни, но в ее доме я узнала такие вещи, о существовании которых даже не подозревала. Если бы мы могли встретиться хоть на денек, я порассказала бы тебе невероятных историй! Возможно, кое-что мне удастся рассказать в письме. Теперь после работы в ее доме и в том месте, где я нахожусь сейчас, даже самая фантастическая сплетня о занятиях утонченных дам, не сможет удивить меня.

У маркизы было шесть служанок, одной из которых была я. У каждой из нас имелись свои конкретные обязанности. Например, я следила за прической госпожи, и хочу тебе сказать, это была не самая простая работа, поскольку волосы были ее самым слабым местом. Они были тонкими и слабыми, однако раз уж ее наряды были верхом великолепия, то и прическа должна была соответствовать. Ею я и занималась. А между прочим, бывали дни, хозяйка меняла прическу по шесть раз. Утром она носила прически под обруч, как у Мадонны, для прогулки в карете ей нужно было завивать локоны, а для вечера — прическа в стиле мадам Помпадур. И ей ничего не стоило просто сесть и ждать, пока все будет готово, так что мне приходилось изрядно повозиться.

Вторая девушка ведала ее туалетами, на третьей было белье, четвертая должна была заботиться о ее чулках и туфлях. Еще одна служанка отвечала за ванну и соответствующее белье, и то тоже была та еще работка. Маркиза была ужасно привередлива в отношении духов и пудры. Кроме того она имела привычку в самый последний момент передумать и захотеть принять ванну с другими маслами. И как же она бранилась, если воду не могли сменить за пару секунд.

Еще была старшая над нами девушка, которая должна была отвечать за туалеты госпожи и следить за ее внешностью в целом — и горе ей, если госпожа была недовольна! При всем богатстве и утонченном вкусе госпожа имела чрезвычайно грубый характер. Кроме того, имелись пажи — уж не знаю, в каком количестве. Казалось, они были повсюду, одетые в разнообразнейшие причудливые ливреи: один — чтобы разносить письма, другой — приносить прохладительные напитки, третий — на подхвате, и так далее и так далее. В самом деле, хозяйкиным капризам и причудам не было конца, и я долгое время удивлялась, зачем ей нужно так много слуг и как она со всеми ними справлялась.

Вскоре я это выяснила. Как и многие современные женщины, хозяйка применяла телесные наказания и держала слуг в послушании с помощью розог. Я готова поклясться, что ты никогда не видела ничего подобного с тех самых пор, как мы с тобой служили у мадам Дюотон. Помнишь, как мы с тобой тайком пороли друг друга, когда мадам думала, что мы уже спим? Мы тогда были совсем неумелыми, но с того времени я многому научилась, и теперь знаю, что страсть к розге может возрастать. Я стала такой же горячей поклонницей розог, как и те дамы, у которых я служила, а среди них были госпожи, которые такое особенно любили.

Мадам Сен-Валери держала своих служанок и пажей в ежовых рукавицах и приучила нас почитать розгу, хотя она сама была напрочь лишена искусности в ее применении. Сначала она секла вполне терпимо, но в конце, как правило, распалялась до неистовства. Не сосчитать, сколько раз за время службы у маркизы я страдала от жгучей боли. Впрочем, даже если госпожа и била слишком усердно, то и лекарство от наших ран она знала превосходное. Целебным пластырем нам служили двадцатифранковые билеты, заживляющие все рубцы от хозяйской розги. Я получила очень много таких подарков, и могла бы скопить целое состояние, если бы не была столь расточительна. Но тут уж ничего не поделаешь, ведь я жила среди людей, которые швырялись деньгами, как грязью, и для которых пятифунтовый билет значил меньше, чем для нас с тобой один пенни.

В конце концов я была вынуждена покинуть маркизу: я больше не могла выдерживать приступы ее раздражения. Конечно, хорошо иметь такую солидную прибавку, но порка теперь происходила слишком часто, ибо ни хозяйке, ни старшей девушке уже ничем нельзя было угодить. По счастливой случайности, моя теперешняя госпожа как раз искала себе еще служанку, ей понравилось, как я делаю прически маркизе, и она взяла меня к себе. Я все еще говорю о ней, как о госпоже, но на самом деле я сейчас прислуживаю ее матери — противной старой карге. А все потому, что я попала в своего рода немилость.

Долгое время мы жили в замке Флорис, расположенном под Туром, и там мы постоянно развлекались и веселились, поэтому время пролетало незаметно. Однако моей госпоже пришлось уехать оттуда, и ты скорее всего еще увидишь ее имя в газетах. Она сказала своим друзьям, что хочет побыть дома, отдохнуть и поправить здоровье, но это лишь отговорка. Ее супруг и мой господин поспешно увез ее и меня из замка и отправил нас вместе сюда совсем по другой причине. Как ты думаешь, какой? Из-за одного веселого и очень секретного клуба, членами которого были и другие дамы. Туда всегда допускались только женщины. А то, как о нем прознал господин — это очень смешная история. В любом случае, нам пришлось оттуда уехать, а хозяин до сих пор гневается.

Ты спрашиваешь себя, чем же таким страшным мы занимались в этом клубе. Так вот, там любили разговоры, платья и розги. Да-да, моя дорогая, это было совершенно обычное флагелляционное общество, где умели применять розгу правильно и делали это со всеми надлежащими церемониями. Женщины практиковали порку во всех мыслимых и немыслимых формах. Пороли других и сами подвергались наказанию. Однажды в одной из высокопарных газет я наткнулась на заметку, где говорилось об отрицательном отношении к «варварскому» применению розог и об отмене телесных наказаний в домах и школах. И я подумала, как же мало знает этот газетный люд! Думаю, что мы с тобой могли бы многое им порассказать.

Ты, должно быть, хочешь узнать, что сейчас в моде. Но все это ты можешь увидеть и в Англии, хотя, конечно, английские дамы не посвящают ей столько времени, сколько французские. А все потому, что англичанки во многих отношениях не столь искушены. Живя в турском замке Флорис, в этом старинном веселеньком местечке, я узнала о моде столько, сколько могла бы усвоить только в Париже. Замок был древним сооружением размером с целый город, и там собралось большое общество. Каждый день женщины появлялись в салоне в новых нарядах, уж не говоря о том, что они надевали в личных покоях. Мне известно, что моя госпожа за время пребывания там потратила целое состояние. В своих комнатах, где ее могла видеть только я, она надевала кружевное белье, вышитые туфли и кружевные чулки. И это нехитрое одеяние стоило таких денег, что их с лихвой хватило бы, чтобы целый год кормить и одевать большую семью.

Граф Флорис не жалел средств, чтобы его гости всегда были довольны. Его замок, расположенный в укромном местечке, на расстоянии многих миль до ближайшего города, был великолепно украшен и обставлен роскошной мебелью. Граф был холост, и, наверное, это объясняет некоторые капризы его гостий, которые не позволили бы себе подобных выходок в присутствии хозяйки.

Комнаты для переодевания в замке были убраны с утонченной изысканностью. На окнах висели голубые портьеры, замечательно сочетавшиеся с мебелью, обитой серебристым атласом. А для того, чтобы эти оттенки не портили цвет женских лиц и чтобы не меркло великолепие туалетов, повсюду были развешаны спокойные белые занавеси, полы и обои тоже были белыми. В эти комнаты всегда было особенно приятно заглянуть ночью, когда все женщины переодевались там в свои вечерние наряды.

Один из нарядов моей госпожи, который она надела на бал, вызвал небывалое восхищение и зависть, поскольку он был прислан ей из Парижа и сшит самой Элизой по фасону, который придумала хозяйка. Ты знаешь, что она смугла, поэтому для своего платья выбрала янтарный цвет; она надела юбку с кринолином, который почти не отличался от тех обручей, что были в моде сто лет назад, когда женщины могли носить каркас на каждом боку. Сейчас от этой моды мало что осталось — только легкие приспособления, чтобы немного поддерживать платье; но, помяни мое слово, нынешние юбки еще превратятся в прежние, по столетней моде, вот увидишь. Подол платья был оторочен кружевом, а в качестве лифа на моей госпоже была новая комбинация, которая одновременно служила манишкой и корсажем. Верхняя часть платья была украшена воланами из желтого атласа с кружевом, и такими же были рукава.

Моя госпожа всегда носит платья с рукавами, хотя здесь они не в моде. Однако она говорит, что нескромно носить драгоценные украшения и легкие веточки искусственных цветов прямо на лямках платья, чтобы руки оставались полностью открытыми. Хотя дело тут вовсе не в скромности, а в ее муже! Однажды она появилась перед ним в наряде с открытыми руками, так он пришел в ярость и заставил ее надеть более скромное платье. Помнится, моя госпожа тогда очень рассердилась на него, потому что ее фигура очень хороша, и ее грудь и руки стоят того, чтобы на них смотрели. А теперь ей приходится делать вид, что нынешняя мода ей не по вкусу.

Вернемся к ее наряду. Тогда на ней были еще шелковые чулки со стрелками по бокам, нового розового оттенка, который больше всего напоминает самый нежный оттенок розовато-лилового. И в довершении наряда госпожа надела желтые туфельки на высоких золоченых каблуках. Носки этих туфелек были украшены в стиле Марии-Антуанетты: на носках были прикреплены розетки синего цвета, отороченные черным кружевом, с бриллиантами по краям и рубинами в центре.

У моей госпожи восхитительные ноги, она знала это и ей нравилось, когда ими восхищались. Ее ноги рисовали художники, лепили скульпторы и воспевали поэты, и это неудивительно. Я служила у многих красивых женщин, но таких восхитительных колен и икр, как у этой дамы, больше не видела. Именно ее ноги год или два назад привлекли внимание некой особы из королевской семьи, из-за чего разразился большой скандал. Ведь моя госпожа вполне годится ему в матери, но, когда дело касается красоты, возраст не имеет значения.

Тогда на хозяйке был желтый шлейф с шестью воланами по низу юбки, а поверх — атласная туника очень интересного покроя. Передняя часть юбки была квадратной и короткой, как передник, а задняя сторона состояла из трех полотнищ, разделенных черными кружевными оборками, нижняя из которых шла и спереди по краю передника. Оборки по бокам скреплены большими звездами из голубых цветов с бриллиантами и рубинами, и такие же звезды были у дамы в волосах. Это весьма необычный костюм, но он очень шел моей госпоже.

На том же балу присутствовала молодая дама в настолько открытом платье, что при малейшем движении ее грудь оказывалась обнаженной. Ее плечи прикрывали лишь легкие гирлянды из искусно сплетенных подснежников. Таким образом, абсолютно обнаженными оказывались великолепные руки, столь же безукоризненные, как и ноги моей госпожи. Они напоминали белоснежный мрамор, и их выгодно подчеркивал темно-розовый цвет платья. Ее руки были очень красивы, и эта девушка заботилась, чтобы и другие знали об этом.

Еще одна дама имела столь прекрасную шею, что никогда не надевала ожерелий и высоких воротников, доходящих до горла. Она носила темно-синее платье, украшенное белым кружевом и жемчугом, а также жемчужные нитки в волосах. Рассказы о богатстве и экстравагантности этих дам могут показаться сказкой, и я нисколько не удивляюсь, что мой господин так злится, хотя моя госпожа вовсе не так легкомысленна, как некоторые из тех женщин.

Убранство наших комнат было поистине великолепным. Спальня по последней моде была обтянута парижским атласом, который я нахожу просто безобразным. Гардеробная моего господина и госпожи была смежной, однако при этом их комнаты были отделаны по-разному. Покои моей госпожи были выдержаны в желтых тонах с вкраплением пурпура. Там были роскошные кружевные шторы и очень милый туалетный столик. И хотя мы привезли с собой собственные принадлежности, граф приказал, чтобы, невзирая на любые издержки, ее комната была оформлена со всей возможной изысканностью. Из этой комнаты вела дверь в ванную с серыми драпировками, оживленными голубыми и золотыми узорами, и с купальными приспособлениями из белого мрамора. Ванная отапливалась печью, которую, при необходимости, можно было использовать для подогрева полотенец. На окнах были изображены гербы де Флорис, которые также были вытканы и на всем столовом белье замка. Постельное белье было чрезвычайно изысканным. Простыни и наволочки из тончайшего батиста были сотканы по специальному заказу графа, с его монограммой на углах и каймой из цветков лилии. Ах, Мэрион, граф оказался настоящим джентльменом: когда мы с госпожой были вынуждены уехать, он подарил мне кошелек с десятью луидорами. Что и говорить, служанки не менее очаровательны, чем их госпожи, а у мужчин есть глаза.

Но ты, должно быть, сгораешь от нетерпения узнать подробности о том, как был основан тот клуб и что происходило на его собраниях. Как это ни странно, но все началось с одного недоразумения, произошедшего в комнате моей госпожи. Однажды вечером после того, как моя госпожа приняла ванну, я начала готовить ее к выходу. Она сидела в сорочке и свободном халате, а я надевала ей чулки, и тут в дверь постучала леди С. Об этой почтенной даме и ее служанках ходило много странных слухов. Она была страстной, высокомерной женщиной и часто оказывалась в скандальных ситуациях из-за своей страсти к розге, заходившей так далеко, что ее служанки менялись каждый месяц, не в силах выносить постоянные наказания. Ее нынешняя горничная Стивенс была похожа на настоящую разбойницу, и я не думаю, что ее сиятельство применяла к ней свои обычные методы, это было слишком рискованно. Увидев мою госпожу полураздетой, леди С. зашептала что-то ей на ухо.

— О, это ужасно! — воскликнула моя госпожа.

— Что же ужасного, дорогая? Это обычная практика.

И затем она что-то добавила еще тише, так что я не слышала даже шепота, и моя госпожа рассмеялась.

— Отошли же свою служанку, — сказала леди С., — и мы попробуем.

— Энсон, спуститесь вниз, я скоро позову вас, — приказала госпожа.

«Ну уж нет, — сказала я себе. — Если тут будет происходить что-то интересное, я никуда не уйду».

Я догадывалась, чем они собирались заняться, и была недалека от истины. Сделав вид, что ухожу, я подкралась к двери, которая отделяла комнату госпожи от комнаты ее супруга, и заглянула в замочную скважину. Дамы заперли дверь, однако ключа в замочной скважине не было и я могла видеть все, что происходит внутри.

— Итак, за дело, — произнесла леди С.

— Но где же мы возьмем розги? — спросила моя хозяйка.

— О! Моя дорогая, это не проблема.

С этими словами она открыла окно и сломала несколько тонких веточек росшего снаружи миртового куста, тем самым изрядно его оголив. Быстрым движением она освободила ветки от листьев и, подняв с пола голубую вышитую подвязку с серебряной бахромой, связала веточки вместе.

— Конечно, не достаточно длинная для толкового использования, но, чтобы попробовать, хватит, — сказала она. — Давайте, госпожа моя, поцелуйте розгу.

Со смехом моя хозяйка встала на колени и прикоснулась губами к розге. Затем леди С. подняла подол ее сорочки и закрепила его булавками у воротника. После этого, опрокинув мою хозяйку себе на колени, она стала основательно ее пороть. Миртовые ветки оказались слишком хрупкими и разлетались в щепки при каждом ударе. Но когда от них ничего не осталось, леди С. не растерялась и не оставила в покое мою госпожу. Она задрала свою отвратительную толстую ногу, сняла туфлю и продолжила шлепать мою госпожу ею. Что это была за туфля! Она уже не раз служила свою службу на балах и была изношена и испачкана по краям. Видимо, леди С. не была столь привередлива в отношении своих ног, как моя госпожа, которая заботилась о своей обуви даже в интимной обстановке собственных комнат. А леди С., видимо, было наплевать на обувку, к великому раздражению Стивенс, которая уже и не надеялась, что вещи, которые должны были по праву достаться ей, будут в удовлетворительном состоянии. У меня до сих пор стоит перед глазами это зрелище: старуха, размахивающая поношенной розовой туфлей.

В тот момент по выражению лица моей хозяйки было видно, что ей противно, что к ее коже прикасается эта туфля, ведь у госпожи была изумительная упругая плоть, ее смуглая кожа была чистой и гладкой, а каждый удар гибкой туфли оставлял красную отметину. Дамы опасались громко шуметь, поэтому порка была не слишком суровой, однако моя госпожа все равно с непривычки дергалась и стонала.

Когда меня позвали, а я, будь уверена, к тому времени уже отошла на некоторое расстояние от этой комнаты, хозяйка была вся красная и на взводе. Войдя в комнату, я сделала вид, что ничего не заметила, поэтому моя госпожа вряд ли догадалась, что я наблюдала все происходившее. Старая ведьма леди С. уже обулась и направилась к своим комнатам с таким строгим и суровым видом, будто в жизни своей не была замешана ни в каких проделках. «Этим дело не кончится», — сказала я себе и оказалась права, поскольку ты знаешь, моя дорогая, как розга разжигает страсть в тех, кто ею пользуется.

Некоторое время спустя подобное повторилось снова, но на этот раз в комнате госпожи собрались уже три женщины, которые по очереди ложились под розгу, а потом применяли их сами. Для этого случая моя госпожа своими руками сделала розгу из тонкого китового уса, и, должно быть, это была жгучая штучка, судя по тому, как неловко присаживались дамы после ее использования.

Эти развлечения продолжались какое-то время, и вот однажды утром госпожа приказала мне собрать ее с большей тщательностью, чем обычно. В то утро длинная процессия, состоявшая практически из всех молодых дам, гостивших в замке, направилась к графу с забавной просьбой: они желали, чтобы в их распоряжение отдали курительную комнату, которая лучше других подходила для их нужд. Естественно, господам не хотелось уступать такое уютное местечко, где можно отдыхать и развлекаться по своему усмотрению, не боясь быть потревоженным. Однако у дам были веские причины на то, чтобы заполучить именно эту комнату.

Но я слышу звук колес и значит скоро понадоблюсь моей госпоже, так что сейчас у меня не достает времени, чтобы рассказать тебе, для чего им требовалась эта комната. Как только у меня появится свободный часок, я снова тебе напишу, так как из всей этой затеи получилось нечто очень забавное. Твоя любящая подруга,

Маргарет Энсон

P.S. В следующих письмах я буду вести свой рассказ так, будто все еще живу в замке Флорис и участвую в развлечениях тех дней.

 

Письмо второе

ЦЕРЕМОНИЯ ПОСВЯЩЕНИЯ

Дорогая Мэрион!

С того момента, как я написала тебе, у меня не было ни одной возможности снова взять в руки перо. А все потому, что моя госпожа болела. Она говорит, что это невралгия, хотя, как по мне, так дело в очередной вспышке раздражения. Хотя это не важно. Но вот у меня наконец-то появилась минутка для себя. На чем я в прошлый раз остановилась? Ах да, вспомнила! Я написала о том, как дамы попросили графа отдать в их распоряжение курительную комнату.

В конце концов они получили ее, а мужчинам пришлось искать себе новое пристанище. Это вызвало множество шуток и веселья, граф сначала предложил дамам выбрать любое другое помещение в замке, но им хотелось заполучить именно эту комнату, и они своего добились.

Курительная комната представляла собой пристройку к задней части замка. При ней имелись две прихожих, в одной из которых мужчины раньше оставляли шляпы и трости, а другая была обустроена под уборную. Из каждой из этих прихожих в комнату вела отдельная дверь. Внутри комната была отделана роскошными обоями в темно-красных тонах с золотом и обставлена резной мебелью из черного дерева. В противоположной от двери стороне комнаты было устроено огромное ложе, покрытое подушками. Дамам оно показалось очень удобным, и они сделали его председательским местом. Ушло несколько дней, чтобы приготовить комнату для их занятий.

А тем временем одна из дам, княгиня З., русская дворянка и блистательная красавица, поехала в Париж. Она не позволила никому сопровождать ее, хотя любой мужчина в замке был бы рад пойти за ней на край света, чтобы прислуживать ей. И это нисколечко не удивительно, потому что она была очаровательной крошкой, изящной и обворожительной. Как и моя госпожа, она была брюнеткой, лишь на тон посветлее, и ее шелковистые каштановые волосы ниспадали на плечи самыми прелестными локонами, какие мне только доводилось видеть. Она их никогда не укладывала по моде, так как очень ими гордилась, и совершенно правильно делала. Говорили, что у нее самая маленькая ножка в Европе, и, похоже, что это было так, потому что ее туфельки были похожи на обувь ребенка. О княгине ходило множество разных слухов, и всем было известно, что ее красота угрожала спокойствию души императрицы или императора, и именно поэтому она гостила в замке графа де Флориса, а не при дворе.

Она с шиком отбыла в Париж со своими служанками. Она делала все так, как ей хотелось, а ее дорожная свита была под стать королеве. Свой отъезд она объяснила необходимостью встретиться со своим поверенным, но были и другие причины, и дамы переглядывались, посмеиваясь, когда княгиня говорила об этом с особой важностью. Они все прекрасно знали цель ее поездки, и при виде длинной коробки, внесенной в ее гардеробную, не проявляли столь откровенного любопытства, как некоторые из числа ее ближайших друзей-мужчин.

Дамы должны были в первый раз собраться в курительной, как только княгиня вернется. А пока у слуг было время, чтобы привести в порядок комнату, убраться там, вынести принадлежавшие мужчинам вещи и уничтожить въедливый запах табака, что надо сказать было совсем непросто после многих лет курения в этой комнате. Но граф строго наказал слугам, что, на чем бы ни настаивали женщины, все должно быть сделано, и милой старушке-домоправительнице пришлось тяжело среди ворчания господ, суетливого нетерпения дам и протестов слуг.

Но в итоге комната была очень тщательно убрана и отдана в полное распоряжение дам. Одно кресло поставили возле ложа, а другие расставили по всей комнате. Около места председательницы была установлена широкая оттоманка почти такой же высоты, как кресла, а по обеим сторонам ее поставили два многосвечных канделябра, которые больше подходили для зала, чем для такой небольшой комнаты. На висевших на стенах полочках для табакерок и сигарных коробок поместили вазы с цветами. Господа смеялись над этими приготовлениями и дразнили дам, а парочка даже настойчиво пыталась дознаться у своих жен, что они там затевают. Но их попытки что-либо узнать не увенчались успехом, поскольку женщины лишь отшучивались в ответ на любые вопросы и избегали прямых ответов.

Сначала к этому обществу примкнули только замужние дамы, но затем присоединились и другие, так что к тому времени, как я покинула замок, почти все гостьи, за исключением самых престарелых, стали членами этого общества. Я прекрасно знала, для чего они собирались, поскольку «прислушивалась к происходящему», как было сказано в одной пьесе. И я поняла, что рано или поздно понадоблюсь, и, действительно, меня позвали в первую же ночь.

Все дамы договорились, что наденут маскарадные платья, что означало прийти как можно более обнаженной. Одна юная новобрачная пришла, одетая, почти как Уна, только, конечно, без сопровождения льва. Да что там — практически без всего. Ее единственным одеянием была легкая прозрачная туника из переливающейся ткани, и все ее прелести были видны при каждом движении, а у этой дамы была очень красивая фигура.

Моя хозяйка на первый вечер оделась как прекрасная мексиканская туземка дикарка, в огненной шелковой юбке с перьями, в телесного цвета корсаже без рукавов и настоящей тигровой шкуре, свисавшей с плеч. На ноги дама надела кожаные сандалии, отделанные мехом. Ее черные волосы свободно падали ей на грудь и плечи, в них были вплетены бусины, имитирующие росу, что делало ее необычайно красивой. И было очень жаль, что все это смогут увидеть только дамы. Когда я закончила наряжать ее и накинула ей на плечи мантию, в комнату поспешно вошла леди С.

— Без наших служанок ничего не выйдет, — сказала она. — Нам так много всего потребуется, что мы сами только все испортим.

— Но ведь для этого придется посвятить их в наши секреты, — ответила моя госпожа. — Я бы могла доверять Энсон, но о других этого не скажешь.

— Нам нужен кто-нибудь, — проговорила леди С. — Как председательница клуба я не смогу обойтись без помощницы, чтобы… чтобы…

— Прекрасно понимаю, — со смехом сказала моя госпожа. — Что ж, Энсон подойдет для этой должности, только ей нужно будет пройти обряд посвящения.

Дамы рассмеялись, и я почувствовала себя несколько неуютно, поскольку у меня были смутные подозрения насчет того, в чем заключалось это посвящение. Но мое любопытство победило отвращение к церемонии, и я молча поклонилась. Моя госпожа приказала принести кашемировый пеньюар и несколько предметов дамского белья из ее шкафов и разложила их перед собой на диване.

— Это как раз подойдет, — сказала она. — Оденьтесь, как можно лучше, Энсон, на случай, если нам потребуется ваша помощь. Аккуратно уложите волосы, наденьте кружевную шляпку и эти вещи. Больше ничего.

Я снова поклонилась, и моя госпожа с подругой ушли вниз. Я осталась готовиться к предстоящему введению в должность прислужницы прекрасных флагеллянток, а я знала, что именно ими они и были. До этого вечера они собирались в комнате моей хозяйки и секли друг друга розгами. Но ни одна служанка при этих упражнениях не присутствовала, я лично следила за этим, поскольку мне никто из них особо не нравился. Французские горничные не любили меня, потому что я была иностранкой, а английские ревновали меня из-за того, что мужчины давали мне больше пятифранковых монет и уделяли больше внимания, чем кому-либо из них, и это я не говорю о слугах, из которых я могла бы заполучить любого, кого захочу. Но я отвлеклась. Я приняла ванну с ароматной водой, поскольку, как и моя госпожа, знала наилучший способ сделать себя привлекательной. Знала я и то, что ни одна из женщин в замке не могла похвалиться столь чистой и красивой кожей, как у меня. Я воспользовалась духами и пудрой с туалетного столика госпожи.

Одежда, которую оставила мне госпожа, была красивой, но незамысловатой, однако я знала, что никто не сможет превзойти меня по красоте тела. Я расчесала и надушила волосы и собрала их под шляпку. Я понимала, что знатные дамы будут недовольны, если что-то будет умалять, а не подчеркивать их красоту, так что постаралась одеться как можно более аккуратно и скромно. Я надела сорочку из тонкого льна, украшенную кружевом «валансьен» и гипюром, белую мягкую фланелевую нижнюю юбку, отделанную шелком по подолу, а сверху еще одну белую юбку из очень тонкого кашемира с подолом, отороченным небесно-голубым бархатом. Кроме того, на мне был хозяйкин вышитый корсаж, а поверх всего — изящный голубой пеньюар с белыми рюшами. Никаких завязок или корсета. На ноги я надела только голубые утренние туфельки с крошечными белыми розетками. Они были сделаны из набивного шелка и завязывались на подъеме голубыми атласными ленточками. Это были туфельки моей госпожи. К счастью, у нас с ней оказался один размер ноги, что для меня было большим благом. Одевшись, я с большим любопытством и страхом ожидала, когда меня позовут. Я прекрасно знала, как кусаются розги, и не боялась их. Мой страх крылся в незнании того, как далеко могли зайти дамы, причиняя друг другу боль, и что они надумали насчет меня.

Ждать мне пришлось недолго, так как тут же в комнату вошла Стивенс, горничная леди С.

— Вам нужно спуститься вниз, — раздраженно сказала она.

Стивенс была ужасно строптивой, и никто из нас ее не любил, поскольку она всегда была помехой нашим удовольствиям. На ней тоже был пеньюар, и я заметила, что она была одета, почти как я, но не столь изысканно. Леди С. никогда не имела вкуса в одежде. Было похоже, что Стивенс не посвятили в тайну общества, и она была очень зла.

— Что это за чудачества, — сказала она. — Я хотела сегодня вечером взять выходной.

Я промолчала, надеясь, что меня первую введут в курительную, и я смогу увидеть, как поразится Стивенс. Мы спустились вниз, дверь в комнату была закрыта и на ключ, и возле нее стояла одна из горничных княгини З.

— Как мне хочется оказаться на вашем месте! — воскликнула она. — Но мадам сказала, что не может мне доверять.

Нам со Стивенс завязали глаза и развели по разным прихожим, и я оказалась в уборной. Мне показалось, что прошло много времени, но полагаю, на самом деле я ждала всего несколько минут, а затем кто-то вошел.

— Снимите накидку, — произнес голос, принадлежавший миссис Д., полной красивой сорокалетней англичанке, отличавшейся жизнелюбием и веселым нравом. Она была одной из тех, кто руководил всей затеей. — Следуйте за мной.

Дверь в курительную открылась, и миссис Д. ввела меня внутрь, дверь затворили и заперли, и я услышала вокруг себя сдавленный смех.

— Дамы, попрошу тишины! — раздался голос из противоположного угла комнаты. Послышались три удара по столу, и голос спросил: — Кто идет?

Повторяя слова миссис Д., я произнесла:

— Кандидат в члены Веселого Ордена Розги, посвященный Святой Бригитте.

— Готовы ли вы изо всех сил служить Ордену и помогать в церемониях по приказу вашей госпожи?

— Да.

— Вы обязуетесь под страхом увольнения без рекомендации никому не рассказывать о том, что вы увидите, услышите или будете делать в этой комнате?

— Да.

— Вы знаете, в чем состоит цель Ордена Розги?

— Да.

— Расскажите.

Слушая подсказки миссис Д., я ответила:

— Упражнения с розгами, которые члены клуба применяют друг на друге во время общих собраний в этой комнате, для обоюдного удовольствия и пользы.

— Вас когда-нибудь секли розгами?

— Да.

— Клянетесь ли вы без сопротивления и возражений подчиняться такого рода флагелляции, которая будет предписана вам Орденом Розги?

— Да.

— Подготовьте ее.

После этих слов вокруг меня раздалось более громкое хихиканье, я почувствовала, что миссис Д., снимая с меня пеньюар, буквально трясется от едва сдерживаемого смеха. Она закатала и заколола к воротнику мои юбки и сорочку, и я уже поняла, что меня ожидает. Кто-то крепко взял меня за одну руку, а миссис Д. — за другую, и все застыли в ожидании следующей команды.

— Вперед.

Меня повлекли вперед, и при первом же шаге на мои бедра обрушился жгучий удар розги с одной стороны, потом с другой, пока я не прошла через всю комнату. Я стонала и дергалась, но все без толку. Мои провожатые держали очень крепко, и к тому времени, как они остановились, я могла уже только всхлипывать и корчиться от боли.

Затем последовала новая команда:

— На колени!

Меня заставили встать на колени перед квадратной оттоманкой и опуститься на нее грудью. Женщины положили мне руки на спину и крепко прижали, а леди С., сошедшая с места председательницы, высекла меня почти до беспамятства. Затем они подняли меня, и ее сиятельство сказала:

— Дамы — члены Ордена Розги, принимаете ли вы Маргарет Энсон в качестве члена клуба и прислужницы, готовой выполнять ваши приказания?

— Да, — сквозь смех ответили те.

— Снимите повязку с ее глаз, — приказала леди С., и одна из дам опустила мою одежду, а другая развязала платок.

После порки я испытывала такую жгучую боль, что некоторое время ничего не видела, и миссис Д., взяв меня за руку, провела через комнату. Когда я настолько пришла в себя, что смогла оглядеться, моим глазам предстало зрелище, какое, я уверена, и не снилось журналисту, чью заметку я упоминала в предыдущем письме. Но эту сцену я сберегу для следующего письма, поскольку у меня закончились и время, и бумага. Напиши хотя бы строчку о том, получила ли ты мое письмо, и поверь мне, я все еще являюсь твоей преданной подругой,

М. Энсон

 

Письмо третье

ПРЕКРАСНЫЕ ФЛАГЕЛЛЯНТКИ

Дорогая Мэрион!

Думаю, что тебе не терпится прочесть продолжение моей истории и хочешь наконец знать, что же я увидела, когда мне сняли с глаз повязку после столь безжалостной порки. Как я уже говорила, поначалу что-либо разглядеть было очень трудно, поскольку я могла только корчиться от боли и извиваться, словно уж, а дамы лишь издевательски хохотали над моими мучениями. Через некоторое время боль утихла, и я смогла осмотреться. Моему взору предстала самая странная картина, которую я когда-либо видела: вдоль всей комнаты, с розгами в руках стояли дамы, каждая у своего кресла. Их костюмы были просто невероятны, и большая часть одетых в них дам казались привлекательнее, чем обычно, так как раскраснелись от возбуждения.

Леди С. стояла на возвышении, словно жрица Изиды с лавровым венком в волосах и в кашемировой мантии, обернутой вокруг одного из ее колен. На ногах у нее вместо туфель были сандалии, а поскольку она очень некрасива, стара и вовсе не стройна, можешь себе представить, на кого она была похожа в таком наряде. Прелестная княгиня З. стояла справа от нее, как средневековый придворный паж, ее красоту подчеркивал костюм из рубинового бархата и белого атласа, а шелковое трико очерчивало каждый мускул ее изящных ножек.

Миссис Д. выбрала настоящее старинное платье начала нынешнего столетия, хотя она выглядела очень забавно в этом наряде, с талией под мышками и столь узкой юбке, что когда миссис Д. села, получилось то еще зрелище.

Но я не могу упомнить платья всех дам, ведь они меняли наряды так часто, что это неописуемо, и я нисколько не удивляюсь тому, что мужчины стонали из-за столь разорительных затей своих супруг. Каждая женщина держала в руках розгу из гибких и крепких веточек, перевязанных ленточками под цвет одежды. Эти веточки и послужили основным поводом для поездки княгини З. в Париж, так как если бы дамы нарвали их в таком количестве в окрестностях, это могло бы возбудить подозрения. На оттоманке, где я, стоя на коленях, получала последнее суровое наказание, лежали еще две розги.

— Маргарет Энсон, подойдите, — снова произнесла леди С., и я робко ступила вперед, удивляясь, неужели мне уготована еще одна порка.

— На колени.

Я опустилась на колени, она вручила мне розгу и объявила, что отныне я являюсь служительницей Веселого Ордена, поэтому имею право присоединяться к их церемониям и обязана принимать участие в порках. Затем мне было велено подняться, занять свое место с краю и приготовиться проделать с вновь пришедшей то же, что только что было проделано со мной.

Дорогая моя, когда я подумала о том, кто должен быть следующей, это почти заживило мои раны, ведь в комнату вошла эта брюзга, горничная леди С. Все это время она ждала, стоя в темноте в отличном настроении, а теперь я украдкой проверяла, все ли хворостинки розги расправлены и в полном ли они порядке для хорошего жгучего удара. Мой удар должен был быть первым, и я решила, что он ей кое за что отплатит. В этот раз глашатаем была моя госпожа, и я была уверена, что она сделает все возможное, чтобы напугать Стивенс, поскольку ее не любила.

Если дамы смеялись, когда в комнату ввели меня, то над несчастной Стивенс они хохотали вдвое громче. Она была высокой худой женщиной, никогда не блиставшей красотой, у нее было хмурое, изнуренное лицо, которое завязанные глаза делали просто ужасным. На ней было что-то из гардероба ее хозяйки, но эта одежда оказалась слишком коротка для Стивенс, а от застиранного зеленого пеньюара ее землистый цвет лица выглядел еще более серым. Войдя в комнату, она была обескуражена, и когда из уст ее хозяйки слетел приказ «Приготовьте ее», когда Стивенс почувствовала прикосновение дам к ее одежде, она с визгом подпрыгнула, пытаясь высвободить руки. Но тщетно. Моя госпожа дала знак, чтобы я держала крепко, и я, уверяю тебя, сделала это с большой охотой. Бедная Стивенс! Рывки и сопротивление оказались без толку, и, несмотря на жалобные вскрики, ее одежду закатали и закололи у плеч, подобно тому, как это делали со мной.

— О моя госпожа! — кричала она. — Где моя госпожа? Она никогда бы не вздумала так обращаться со мной! О милые дамы, отпустите меня, и я сделаю все, что вы пожелаете, и никогда ни единой живой душе не проговорюсь о том, что видела и слышала здесь!

Но дамы только смеялись и говорили ей, что если она не угомонится, то придется завязать ей и рот тоже. Затем миссис Д. и моя хозяйка взяли ее за руки и провели через всю комнату. С некоторыми дамами даже истерика случилась, так они хохотали при виде того, как стегали Стивенс.

Так же, как и я, она приняла ванну, но это не особо помогло ее коже, которая не приобрела здорового бело-розового оттенка, а осталась такой же сухой и желтоватой, как пергаментная бумага. А ноги, моя дорогая, кожа да кости, с огромными, уродливыми, нелепо торчавшими коленными суставами.

Я была полностью готова к удару, и когда последовала команда начинать, опустила розгу с достаточной силой на сморщенные бедра Стивенс, а леди напротив с таким же воодушевлением нанесла следующий удар. На мгновение Стивенс застыла с таким изумлением на лице, какого я никогда у нее не видела, а потом она издала ужасный вопль и, рухнув на пол, стала кататься по нему, извиваясь от боли и пытаясь вырваться. Не знаю, как нам удалось поставить ее на ноги, поскольку мы все тряслись от смеха. И все же мы ее подняли и поволокли к оттоманке. Она не получила и половины того, что досталось мне, так как неистово сопротивлялась и лягалась, да и дамы уже выбились из сил. Поэтому мне самой пришлось разложить Стивенс на оттоманке, и она получила изрядную жгучую порку. Когда все кончилось, она сползла на пол и скорчилась, издавая жалобные стоны. Леди С. была очень недовольна. Резким тоном она приказала Стивенс «встать и не строить из себя идиотку».

Я уверена, что Стивенс казалось, будто она попала на сборище ведьм, состоявших на службе у самого Князя Тьмы, так как, когда с ее глаз сняли повязку, она выглядела жалко и испуганно. Но когда ей вложили в руку розгу, она несколько оживилась, и я услышала, как заняв свое место и расправляя веточки розги, она прошептала: «Подождите, пока и у меня появится шанс».

Но ни ей, ни мне подобный шанс ни разу не представился. Мы должны были готовить дам, приводить их в комнату, держать их за руки во время порки, подносить свежие розги и прохладительные напитки, то есть по большей части от нас требовалось просто прислуживать. После принятия в клуб Стивенс все дружно решили, что пора было бы немного перекусить и освежиться, и мне было приказано передать служанке княгини, чтобы в курительную доставили закуски и прохладительные напитки. Эту горничную все еще снедало любопытство, тем более, что она могла кое-что слышать, но ничего не видела, поскольку дверь была прикрыта очень плотно. Это была милая прелестная девушка, хоть она и не заслуживала большого доверия, поскольку слишком много кокетничала с мужчинами в комнате домоправительницы. Когда принесли напитки и еду, Стивенс и мне пришлось обслуживать дам, у которых от шалостей разыгрался аппетит, и они с удовольствием поглощали вино и печенья. Многие из них хвалили мою хозяйку и меня за опрятность моего наряда и за то, что я с чувством юмора отнеслась к уготованному мне суровому испытанию.

Затем дамы начали устанавливать правила общества: они решили встречаться раз в четыре дня, и каждая должна быть готова поделиться опытом, как она порола кого-нибудь или сама подвергалась флагелляции. Если же у дамы нет такого опыта, то она незамедлительно должна быть выпорота. Если кто-либо из служанок или пажей оскорбит свою госпожу, то этот случай должен быть вынесен на всеобщее рассмотрение собрания, чтобы определить место и время наказания. И наконец, если кто-то из мужей будет заниматься поркой в своих апартаментах, его жена должна под большим секретом рассказать обо всем. Мы же, новые прислужницы, поклялись, что ни одному слуге или служанке не дадим ни единого намека на то, какое наказание ожидает их за мелкие проступки. Также договорились, что любая женщина может по обоюдному договору заменить другую при получении наказания. Очень долго обсуждали, стоит ли принимать в общество незамужних, но единогласно решили, что стоит. Леди С. справедливо, хотя и с некоторым злорадством отметила, что современные девушки настолько опытны, что ничего из того, что может произойти с ними в Ордене Святой Бригитты, вряд ли их смутит или окажется чем-то новым. Другие дамы считали, что порка свеженьких молоденьких девушек доставит совершенно новые ощущения, так что это предложение было принято единогласно.

К всеобщему удивлению, единственной женщиной, у которой не было никакого опыта в флагелляции, оказалась княгиня З., и потому на следующем собрании она должна была подвергнуться порке. Поскольку княгиня родилась в России, ей частенько приходилось наблюдать за разнообразными телесными наказаниями, но ее родители были слишком снисходительны к ней и не пороли ее, а она оказалась слишком доброй, чтобы наказывать подобным образом собственных слуг. Княгиня опустилась на колени перед креслом председательницы и выразила полную готовность получить наказание розгой от рук сестер по Ордену. Потом она поцеловала розгу и вернулась на свое место. Ты представить не можешь, сколько накануне следующего собрания — да и после него — было разговоров о том, как княгиня перенесет первое испытание, а главное — какой наряд она выберет. Та об этом не распространялась, сказав только, что ее платье будет соответствовать случаю, и, действительно, так оно и вышло.

В день церемонии, когда остальные дамы расселись в комнате с розгами в руках, княгиня не села вместе со всеми. Миссис Д. было поручено привести ее, и когда та вошла в комнату, все вскочили в изумлении и по комнате пронесся шепоток, потому что княгиня была одета как кающаяся грешница. На ней была белоснежная тога без рукавов из тончайшего шелка, который струился от плеч до самого пола и лишь на талии был перехвачен золотым шнуром, имитирующим веревку. Княгиня была босая, ее волосы свободно ниспадали до самой талии естественным потоком, и на ней не было никаких украшений — ни ожерелий, ни браслетов, ни единого кольца. И если она была красавицей в каком-нибудь роскошном платье с многочисленными украшениями, то сейчас, без всей этой пышности она выглядела в десять раз красивее. В одной руке она держала восковую свечу, а в другой розгу, и ни один мускул не дрогнул на ее прелестном лице, когда удивленные возгласы начали сменяться приглушенными смешками.

— Кто идет? — торжественным тоном спросила леди С.

— Смиренная искательница, ждущая наказания от членов Веселого Ордена Святой Бригитты.

— В чем состоит ее вина?

— Незнание.

— Незнание чего?

— Дисциплины розги.

— Приготовьте ее, и она познает ее сейчас.

Мне было приказано приготовить княгиню, и я сделала все, что нужно: подняла ее платье и роскошную сорочку кроме которых на ней ничего и не было, и тем самым обнажила ее прекрасные ноги и бедра. Затем мы со Стивенс взяли ее за руки и провели сквозь две шеренги женщин, каждая из которых нанесла секущий удар своей розгой. При этом я заметила, что некрасивые дамы старались ударить посильнее, чем красавицы, словно пытались свести счеты с природой за свое уродство. Они с силой секли белую кожу, на которой после каждого удара появлялись красные рубцы.

Княгиня выдержала испытание прекрасно. Лишь вначале она немного дернулась, показав, что чувствовала удар, да под конец ее губки раскраснелись, поскольку она постоянно прикусывала их. Если она и не ощущала на себе розгу прежде, то, очевидно, знала, как ее переносить, и мне показалось, что женщины старались заставить ее закричать. Когда княгиня прошла сквозь строй до председательского места, леди С. знаком призвала собравшихся к тишине и стала задавать княгине новые вопросы:

— Теперь вы знаете, какова розга. Готовы ли вы получать удовольствие, используя ее самолично для наказания?

— Да.

Было видно, что княгиня еще не отошла от порки и ей тяжело говорить, но она мужественно старалась забыть о терзающей боли и отвечала смело.

— Готовы ли вы в будущем подчиниться любому виду наказания, которое будет предписано вам Орденом Святой Бригитты?

— Да.

— Тогда — на колени.

Княгиня опустилась на колени и легла на оттоманку, как это делали мы, и леди С. нанесла ей несколько жалящих ударов и затем вернулась на свое место.

— Поднимитесь, княгиня Матильда, — со смехом произнесла она, — теперь и отныне вы посвященная сестра Веселого Ордена.

Я никогда не видела такой силы самообладания в столь хрупком создании: через несколько минут после того, как она молча извивалась от боли, княгиня уже снова смогла говорить, кланяться и попросила разрешения удалиться. Две дамы увели княгиню в ее комнату, но ее служанке было запрещено входить к госпоже. Княгиня вернулась еще до конца собрания, несколько раскрасневшаяся, но достаточно спокойная, в свободном платье и мягкой шали.

Прошу тебя, никому не передавай того, что я пишу тебе об этих дамах и их развлечениях. А я в следующих письмах расскажу тебе о том, как княгине захотелось новых развлечений, и она завела себе пажа. И, сказать по правде, этот мальчик доставил нам всем массу веселья. Но о нем ты узнаешь позже.

Твоя искренняя подруга,

Маргарет Энсон

 

Письмо четвертое

ОБУЧЕНИЕ ПАЖА

Дорогая Мэрион!

В последний раз я упомянула о том, что княгине З. вздумалось завести себе настоящего пажа — не просто переодетую даму и даже не хорошо обученного молодого джентльмена из Парижа, а этакий свежий бутон, сорванный в чистом поле.

После посвящения княгини флагелляционные собрания продолжались уже некоторое время, но без особых затей. В остальном замке ждали приезда неких господина и госпожи Отвилей, которые должны были прибыть через несколько дней и о которых велись многочисленные разговоры. Так что в целом жизнь в замке текла несколько вяло. Ни одна незамужняя дама не была представлена к рассмотрению в кандидаты клуба, поскольку ни одна из них не выразила стремления вступить в общество Святой Бригитты. И в отсутствии развлечений дамы скучали и злились по пустякам. Так что, когда княгиня объявила о своем желании, ее причуда была встречена с большим энтузиазмом. Это был странный каприз, который впоследствии доставил мне немало хлопот. Чтобы найти подходящего мальчика, княгиня с моей госпожой отправились в Тур. Княгиня в тот день была особенно раздражительна и капризна, а моя госпожа и вовсе была не в духе, потому что ее наряд оказался не столь удачным, как у княгини. И в этом нет ничего удивительного, поскольку, что бы княгиня ни надевала, всегда казалось, что это самое прекрасное одеяние на свете.

В тот день она была одета в черно-золотое. На ней была золотая юбка с отороченным черным кружевом низом и с кружевной тесьмой, идущей вверх к баске от корсажа из черного бархата с желтыми атласными рюшами. На голове — маленькая шляпка без полей из черного бархата с желтым пером, которое было перекинуто с передней части шляпки к задней и опускалось на плечи княгини. Кроме того, на ней были черные атласные ботфорты с золотыми пуговицами и кисточками и желтые перчатки, инкрустированные янтарем. По описанию этот наряд может показаться каким-то разбойничьим костюмом, но княгиня в нем выглядела великолепно.

Моя госпожа была одета в белое и розовое и совершенно терялась на фоне княгини. Никогда еще я не была так недовольна своей работой, как в тот момент, когда увидела княгиню, выходившую из комнат в своем великолепном наряде. Впрочем, это не имеет никакого отношения к случаю с пажом. Мы ходили по магазинам и лавочкам Тура в поисках новых украшений, поскольку обитательницы замка решили, что им нужно обновить свои коллекции, и уже возвращались к экипажу, когда княгиня вдруг вскрикнула:

— Какой хорошенький мальчик!

— Где? — спросила моя госпожа.

— Вон там, — княгиня указала на ограду. — Антуана, пойдите, позовите его к нам.

Горничная княгини вышла из кареты, поговорила с юным дикарем, — иначе его и не назовешь, — и они подошли к дверце экипажа. Это был высокий, хорошо сложенный подросток, лет четырнадцати на вид. Он лениво жевал огромный ломоть ужасного черного хлеба, которым питается в этих местах простой люд. Одет мальчик был в сущие лохмотья — остатки фланелевой рубашки, старые поношенные штаны и то, что некогда было камзолом и от чего нынче остались лишь воспоминания. Ворот его рубашки был распахнут на груди, а обтрепанные рукава закатаны до локтей. Нельзя было не заметить, каким он был мускулистым, так же как нельзя было не обратить внимания на красивые голые ноги, поскольку его башмаки валялись в луже неподалеку. Однако все эти приятные наблюдения меркли по сравнению с тем, каким он был грязным. Я в жизни не видела более грязного создания. Было впечатление, что он не мылся несколько лет. Но дамы этого, казалось, совсем не замечали и осматривали парня с головы до ног, словно он был собакой, которую им захотелось купить. Они спросили, как зовут его родителей и где он живет, и направились прямо к грязной маленькой лачуге, походившей скорее на свинарник, чем на человеческое жилье.

— Я хочу заполучить его, — сказала княгиня, когда они подъехали. — Скоро он станет настоящим красавчиком.

— Но перед этим с ним придется повозиться, — смеясь, ответила моя хозяйка. — А кто им займется? Ведь пока до него даже дотронуться страшно.

— Это, конечно, проблема. Но я хочу поручить его Энсон, у нее сильный характер.

— И сильные руки, что в данном случае гораздо нужнее. Но вот, кажется, и родители вашего протеже.

Это была пара несчастных стариков, которые были даже довольны, что избавились от сына-лентяя. Они дали свое согласие и с дикой жадностью схватили деньги. Уверена, что они продали бы его в рабство и за десятую долю того, что им заплатили наши дамы.

Вместе с женщинами мальчик не поехал. Мы договорились, что я останусь в Туре до вечера и привезу его в замок, когда стемнеет. Дамы не хотели, чтобы его видел кто-либо из господских слуг, и приятное задание наставлять нового пажа княгини было препоручено мне. Сначала мне эта идея не понравилась, однако впоследствии я нашла в этом много удовольствия и неплохо повеселилась.

— У вас есть три недели, Энсон, — сказала княгиня, — а потом за каждую сделанную им ошибку вы будете получать долю его наказания, так что постарайтесь и подготовьте для меня такого пажа, чтобы я не краснела за него по возвращении в Париж.

В тот момент мне показалось, что ни трех месяцев, ни даже трех лет не будет достаточно, чтобы сделать из этого звереныша что-нибудь путное. Но я ошибалась, в чем ты могла бы убедиться, если бы увидела Жана, или — как его величают сейчас — господина Гюстава.

Итак, когда стало смеркаться, я отправилась в лачугу, забрала парня и привела его прямо в гардеробную моей хозяйки, где его желала видеть княгиня. Очевидно, он никогда раньше не бывал в приличном доме, и надо было видеть его широко раскрытые глаза и рот. Войдя в комнату и увидев дам, он издал непонятный вопль и чуть не бросился бежать. Нам пришлось схватить его прямо у дверей.

— Вы посмотрите, он сама невинность, — произнесла моя госпожа с легкой усмешкой. — И с чего же мы начнем?

— Для начала его надо вымыть. Энсон, отведите его в ванную комнату на первом этаже и тщательно вымойте. Я сейчас даже притронуться к нему не могу. Фифина вам поможет.

Фифина передернула плечами от отвращения, но ослушаться приказа не посмела, и мы вместе повели мальчика мыться.

— Возьмите Сандерс в помощь, — крикнула нам вслед моя госпожа, — вдруг он окажется слишком норовистым, и вы не сможете с ним справиться.

Так и оказалось. Что он начал вытворять, как только увидел ванну! Он будто бы от природы ненавидел воду, как кошка. Он принялся вопить и сопротивляться так яростно, что мы втроем с трудом смогли его удержать. Он вопил, что он и так чистый, что не будет раздеваться и что пойдет домой. При этом он хватался за свои несчастные лохмотья, пока они не стали распадаться на клочки. Поскольку его одежда рвалась при каждом толчке, вскоре он оказался полуголым, и можно было легко заметить, что мальчик хорошо сложен. Когда обнажились его плечи, Сандерс провела рукой по его гладкой упругой плоти таким жестом, словно ей это нравилось. Вдруг она с визгом отдернула руку и бросила на пол грязный обрывок одежды, за который схватилась.

— Ах ты, звереныш! — воскликнула она. — Он же весь в них! Гляди, Энсон!

Да, правда, не было местечка ни на его лохмотьях, ни на моей ладони, где бы не кишели насекомые. Что было делать? Нам предстояло его отмыть, хотя даже прикасаться к нему стало противно, и, кроме того, он лягался и сопротивлялся. Наконец мы повалили мальчишку на пол, и Сандерс держала его, пока мы связывали ему руки и ноги. Затем мы сорвали с него одежду и сожгли все до нитки. Это пришлось сделать мне: служанка княгини отказывалась браться за нее даже щипцами. Как только мы его одолели, Сандерс победно на него взглянула. Покончив с одеждой, я принялась расчесывать его, и, должно быть, учинила в его лохматой шевелюре разгром целой армии.

Понемногу я начала замечать, что ему все больше и больше нравилось то, что мы с ним делали, он начал смеяться, словно наши руки одновременно щекотали его и доставляли ему удовольствие. Он почти не смущался, пока его раздевали три женщины, но упорно отказывался залезть в ванну. Сандерс украдкой взяла со стола розгу и, с силой наклонив мальчишку, так прошлась чередой жалящих ударов по голой спине и ягодицам, что он взвыл, прося пощады и обещая выполнить все, чего мы захотим. Думаю, главным чувством, охватившим его тогда, было удивление. Хотя многочисленные синяки на его теле свидетельствовали о применении более грубого орудия, чем розга в дамских руках, очевидно, пороли его впервые. После этого он послушно забрался в ванну, и, кажется, ему понравилось ощущение теплой воды.

Слишком много времени заняло бы описание того, как мы отмывали и отскребали с него грязь, сколько раз мы сливали воду и наливали новую, пока наконец не привели его в порядок. Но все-таки нам это удалось, и наконец мы вытащили его на ковер — чистенького и сладенького. Княгиня была права: это был юный Адонис. Я никогда не видела таких красивых рук и ног и такой свежей здоровой плоти ни у одного ребенка — хотя этого парня сложно было назвать ребенком, ему, кажется, было даже больше четырнадцати. Мы вытерли его мягкими полотенцами и напудрили, чему он чрезвычайно удивился. А затем, поддавшись порыву, Фифина его поцеловала. Лучше бы она этого не делала, потому что этот маленький звереныш тут же обвил руки вокруг ее шеи и впился в ее розовые губки, чуть не задушив ее. Началась настоящая любовная возня, и прекратить это смогла только Сандерс, которая пару раз хлестнула парня по ягодицам розгой, дабы привести нашего протеже к какому-то порядку. Фифина тем временем пришла в себя и разразилась веселым смехом, указывая на парня, который кутался в диванное покрывало.

— Что нам с ним делать? — спросила она. — Мы сожгли всю его одежду! Не ходить же ему по дому голым?

Нам, действительно, не во что было одеть нашего Купидона, и это была настоящая проблема, ведь мы не могли посвящать в наши тайны слуг-мужчин, делать это было строго запрещено. Мальчишка зло смеялся, издеваясь над нашей неудачей, а потом и вовсе обнаглел и заявил, что он хорош и в таком виде, и если нам нравится на него смотреть, то, он уверен, и дамам тоже понравится. Он еще много чего сказал на эту тему.

— У меня идея! — воскликнула Фифина. — Звонит колокольчик моей госпожи!

Она убежала, но очень быстро вернулась с какой-то одеждой, перекинутой через руку.

— Моя госпожа так нетерпелива, — сказала она. — Она хочет увидеть его, говорит, что мы уже столько возимся, что за это время его можно было три раза помыть.

— Она же не представляет, сколько нам пришлось возиться, чтобы сделать его чистым, — пробормотала Сандерс. — А это вещи — для него?

— Да, это все, что мне удалось найти, но не вести же его по замку голым.

Как мы смеялись, когда одели на него все эти тряпки! Сначала мы натянули на него и крепко зашнуровали на талии короткие штанишки княгини, украшенные изысканным кружевом и мережками. Они едва доходили парню до колен и оставляли его икры и ступни абсолютно обнаженными. Подходящей обуви мы не нашли, поскольку обувь княгини оказалась слишком маленькой по размеру, так что пришлось обойтись тапочками моей госпожи. Потом мы одели его в короткую батистовую сорочку Фифины, а Сандерс настояла на том, чтобы добавить к костюму усыпанную блестками тунику, представлявшую, пожалуй, самую странную часть этого нелепого наряда. К тому же, мне вспомнилось, что эту тунику кто-то из дам надевал на одно из собраний.

После наших манипуляций парня нельзя было назвать нормально одетым, но мы хотя бы прикрыли его достаточно, чтобы проводить к дамам. Будущий паж являл собой самую забавную фигуру, какую только можно представить. Туника оставляла на виду край штанишек, а торчащие из-под них голые ноги выглядели очень нелепо. Его лицо после того, как я немного подстригла его, оказалось очень привлекательным: довольно смуглое, с озорными черными глазами, правильными чертами и дерзкой улыбкой, которая появилась у него после того, как он осознал, что понравился женщинам. Мы накинули на него плащ и повели по длинному коридору в гардеробную моей госпожи.

Дамы встретили нас заливистым смехом! Я думала, у княгини будет истерика, и моя госпожа и леди С. хохотали не меньше.

— Зачем вы его закутали в эти тряпки? — спросила княгиня. — Я хочу на него посмотреть. Подойди сюда, мальчик, не бойся.

— А я и не боюсь, — по-простецки произнес он, без стеснения пялясь на белые руки дамы, когда та расстегивала ворот его одеяния.

Мне кажется, на самом деле он ни капли не смущался, и удивляла его лишь роскошь этой комнаты, красота и платья женщин. Раскрыв изумленно рот, он неотрывно смотрел на княгиню, пока та одну за другой развязывала завязки его странного облачения, и вот все одежки, за исключением коротких штанишек, упали на пол, предоставляя дамам прекрасный вид на его юное тело. Женщины принялись свободно высказывать свое мнение относительно хорошо развитых форм мальчика. Они говорили все, что думали, совершенно не стесняясь, и я заметила, что мальчик понимает некоторые из сделанных замечаний, поскольку его лицо то и дело вспыхивало ярким румянцем, на губах появлялась дерзкая ухмылка, а в глазах загорался озорной огонек. Так и оставив парня раздетым, дамы, не сходя с места, принялись учить его, как нужно кланяться, как держать руки. Озорная княгиня при этом с удовольствием проводила своими тонкими пальчиками по его мускулистым ногам, когда требовалось поставить его ступни в нужную позицию. Когда она при этом наклонялась, парень несколько раз так дергался, словно собирался дерзнуть и дотронуться до ее белых плеч, но, по всей видимости, страх останавливал его, поскольку он опускал руку так же быстро, как поднимал. Когда дамы устали играться с ним, госпожа приказала мне увести его и обесценить ему ночлег.

— Утром приведите его в мою гардеробную, — сказала княгиня. — Фифина сообщит вам, когда я буду готова.

— И не учите его ничему, кроме того, что ему нужно знать, — выпалила нам вслед леди С. — Если я хоть немного разбираюсь в мальчишках, он быстро усвоит все, что касается шалостей.

Я потратила немало вечеров, обучая парня, как следует приветствовать дам, как входить в комнату, как подавать что-либо, встав на одно колено, и так далее, и так далее. И, надо признать, он оказался очень способным учеником. Он был очень красив, и все было просто чудесно, если он помалкивал, но стоило ему открыть рот, как его турский акцент портил весь эффект. Но нельзя добиться всего сразу, я считала большим достижением уже то, что мы его отмыли и что у него возникло желание учиться. Я сделала ему аккуратную прическу, и, когда она была закончена, оказалось, что у него ко всему прочему очень красивая голова.

Чуть позже Фифина принесла для него голубой с серебром костюм в швейцарском стиле, который он должен был надеть по приказу княгини. И просто чтобы взглянуть, как мальчик в нем будет смотреться, мы его одели. Вот что я скажу тебе, моя дорогая, — он был похож на старинную картинку — в шелковых чулках, очерчивавших его точеные мускулистые икры, с изящными кружевными воланами на рукавах. Взглянув на него, мы все бросились его обнимать и целовать, даже старая костлявая Сандерс, которую он в ответ сжал в объятиях так крепко, что та испугалась. Со мной и Фифиной он был более нежен, но в то время мы его еще не пороли.

Я размышляла о том, как пройдет его первое дежурство в гардеробной княгини. Я знала, что она, подобно некоторым женщинам, о которых я часто читала, видела в мужчинах лишь грубых животных, а не людей, которые способны видеть и чувствовать. Она могла держать пажей в своей гардеробной часами, заставляя их ждать, пока не будут закончены все стадии ее туалета. Мне кажется, ей нравилось демонстрировать свои красивые руки и знать, что даже эти мальчики ею восхищаются! Незадолго до того, как у нее появился Гюстав, она выгнала одного из своих пажей, бывшем у нее в большом фаворе. И теперь она собиралась поставить нового мальчика на вакантное место.

Тем утром я проследила за тем, чтобы парень аккуратно оделся, и, прежде чем за ним пришла Фифина, преподала ему еще пару уроков, чтобы он вошел в комнату княгини не слишком неуклюже, как того можно было от него ожидать. Увидев княгиню, Гюстав сперва оцепенел, и неспроста — княгиня только что вышла из ванны и лежала в мягком кресле, одетая лишь в изысканно вышитую сорочку и мягкий фланелевый пеньюар, расстегнутый спереди. Фифина массировала ее ноги, готовя их, чтобы обуть. Рядом уже стояли приготовленные атласные туфельки без каблуков, сшитые из розовой ткани под цвет пеньюара, с алмазами в розетках.

— Погодите, — сказала княгиня, когда Фифина взяла туфли, — пусть он попробует.

Мальчик, казалось, пришел в замешательство, но я шепотом велела ему встать на одно колено, как я его учила, и, как я и боялась, он сделал все очень неуклюже и некрасиво. Взяв одну изящную туфельку, он стал с восхищением разглядывать сверкающий и переливающийся в свете огня бриллиант, и только потом он надел ее на белую ножку госпожи, которую она положила ему на колено.

— Очень хорошо! — сказала она с улыбкой. — Несмотря ни на что, мы из него сделаем образцового пажа. Не правда ли, маленький негодник?

И она от души залепила ему оплеуху. Новоиспеченный паж, не ожидавший такого, потерял равновесие и растянулся на мягком ковре у камина. Так и не получив возможности дотронуться хотя бы кончиком пальца до мягкой женской кожи, он набрался наглости, нагнулся к ножке и поцеловал ее. Думаю, этот поступок скорее удивил княгиню, чем рассердил, но наказание она тем не менее назначила.

— Выпорите его, Энсон, — велела она, — а я бы не прочь выпороть и вас за то, что вы учите его слишком быстро. Вижу, девушки, вы позволяли ему слишком много вольностей.

Я запротестовала и начала просить прощения, но княгиня засмеялась и отпустила меня, заявив, что у меня будут неприятности, если я и дальше буду наставлять своего ученика в таком же духе.

Она приказала Фифине раздеть мальчика и уложить на оттоманку и держать, пока я буду его пороть. Парень сопротивлялся и лягался, но делал это уже не так яростно, как прошлым вечером, и его, казалось, совсем не волновало то, что штаны на нем были полностью спущены. Княгиня же, едва нашему взгляду предстали его свежие округлые ягодицы, не могла отвести от них своих горящих глаз. Казалось, что больше всего на свете она желает сама взяться за розгу. Но она этого не сделала, чему я была очень рада, так как мне ужасно хотелось самой выпороть этого самого хорошенького мальчика на свете. От первого удара он скорчился и взвыл, прося пощады, но Фифине удалось удержать его, и я смогла продолжить порку. И, уверяю тебя, он получил изрядную порцию розог. Он очень забавно извивался и пинался. Когда через некоторое время княгиня знаком приказала мне остановиться, он уже просто трясся и задыхаясь подвывал, как дикое животное.

Прошло довольно много времени, прежде чем он успокоился и смог одеться. Сначала он корчился от жгучей боли, но потом притерпелся. Ее высочество приказала ему просить у нее прощения, и он упал к ее ногам, заливаясь слезами. От его зареванного вида княгиня расхохоталась и велела мне его увести. Когда мы вышли в коридор, я спросила, как ему понравилась эта часть его обязанностей, и маленький негодник подмигнул мне. Видимо, к этому моменту он и думать забыл о боли и сказал:

— Да я почти ничего не почувствовал, а в следующий раз не почувствую вовсе, — дерзко заявил он.

— О, поверь, ты почувствуешь.

— Нет, если она это сделает.

— Кто она? Фифина?

— Нет, ее высочество.

— Ах ты, дерзкий разбойник, думаешь, что она хоть пальцем к тебе притронется?

— Уверен, что да.

Он говорил все это с непередаваемой дерзостью, и я поняла, что в самом деле я мало чему могла бы его научить. Я подумала про себя: «Ты получишь изрядную порку, мой славный мальчик». Так и случилось. В течение следующей недели мы с Фифиной весьма часто пороли его, но этот разбойник всегда отплачивал нам поцелуями. Несмотря на свое нахальство, он нам очень нравился, поскольку был весьма смышленым и способным мальчишкой и к тому же нежным, хотя и тщеславным. И задолго до того, как привезли его новую одежду, он уже ходил, гордый как павлин.

Одежда для него была заказана в Париже и прибыла в замок только через неделю. А все время до этого он носил странные причудливые костюмы, и его привлекательность каждый раз заставляла нас поворачиваться в его сторону. Я не знаю ни одного пажа, который освоил бы свою науку за такое короткое время. Специально для него были сшиты ливрея из темно-синего бархата с серебряными пуговицами, словно покрытыми инеем, тончайшие рубашки и шарфы, шелковые носки и тонкие лайковые ботинки. Княгиня не выносила скрипа и в своих комнатах разрешала слугам ходить только в туфлях на самой тонкой подошве. Через некоторое время хозяйка уже не обращала внимания на одежду парня и позволяла ему расхаживать по своей спальне, приносить ей кофе в постель. Он стал непременным участником ее утреннего туалета. Впервые она выпорола его лично примерно через месяц после того, как он ей приглянулся. Я, как правило, секла его в ее присутствии, и она лишь разок-другой взяла в руки розгу, чтобы нанести завершающий, самый жгучий удар. Но до сего момента она ни разу по-настоящему не порола своего пажа со всеми церемониями. А в тот день он очень дерзко вел себя со мной и с Фифиной, а вечером наглость его достигла своего апогея, когда он с возмутительным нахальством ответил моей хозяйке, когда та обратилась к нему. Княгиня оказалась рядом и велела ему выйти из комнаты, спокойно добавив:

— Завтра я выпорю вас, Гюстав.

Она свое слово сдержала. На следующее утро Фифина позвала меня и Гюстава в гардеробную своей госпожи. Ее глаза смеялись.

— Вам обоим достанется, — сообщила она. — Гюставу за то, что он был груб, а тебе за то, что позволила ему так себя вести.

— Тогда ты должна получить двойную дозу, — с досадой ответила я. — Это от тебя он набрался всех этих обезьяньих и хулиганских штучек.

— Далеко не всех, — возразила она. — Впрочем, полагаю, я свое еще получу сполна. В любом случае, сегодня я буду помогать при церемонии. Идем скорей, мы должны быть одеты как служанки римских матрон. Хорошо еще, что в комнате тепло.

Как я ненавидела эту причуду, напрочь засевшую в головах наших дам! Они постоянно заставляли нас ждать с каким-нибудь одним предметом в руках и быть готовыми в любую минуту выполнить их каприз. Впрочем, они с лихвой оплачивали нам все эти вечера, так что это не имело большого значения.

Мы быстро облачились в очень легкие короткие туники без рукавов и сандалии, которые княгиня приказала нам надеть. Наряд мальчика был еще более скудным: на нем была лишь юбка, которая еле-еле доходила ему до колен, и больше ничего. Я страшилась этой порки, поскольку знала, с какой силой княгиня может действовать розгой, но жаловаться было некому, так как ради воспитания Гюстава моя госпожа отдала меня в полное распоряжение княгини, позволив делать со мной все, что вздумается.

Когда мы вошли в комнаты княгини, я почувствовала, что там достаточно тепло, а в воздухе витал свежий аромат. Фифина оставила нас и пошла помогать своей госпоже, пока та принимала ванну. Дверь в комнату была полуоткрыта, и мы могли слышать шум воды и видеть изящную фигурку княгини, которая лежала в надушенной воде и иногда поднимала из пены руку или изящную ножку. Гюстав не сводил с нее глаз, кажется, даже позабыв о предстоящем наказании. Новое для него зрелище совершенно заворожило его.

Вскоре княгиня закончила купаться и вошла в комнату, завернутая в большую мягкую простыню. Она легла на диван, и Фифина принялась растирать ее и пудрить. Она сняла с головы княгини полотенце, державшее пышные волосы, позволив им упасть ей на плечи. Затем Фифина одела свою госпожу в сорочку из тончайшего льна с вставками из валансьенского кружева и розовых атласных ленточек и в короткие штанишки с кружевными оборками по низу. На белые мраморные ноги хозяйки Фифина надела только голубые атласные туфельки без каблуков. Поверх всего на княгине была свободная светло-голубая фланелевая накидка, отороченная кружевом и атласом, расстегнутая спереди и ниспадающая до колен, ниже оставляя ноги открытыми. В этом изысканном наряде княгиня и принялась за наказание.

В то утро ее высочеству хотелось проявить свою фантазию, и она принялась придумывать новые наряды для себя. Около нее, готовые к рассмотрению, лежали разнообразнейшие чулки и туфли. Днем раньше из Парижа для нее прибыл огромный сундук, и она еще не до конца изучила его содержимое. Капризная княгиня приказала Гюставу встать на одно колено перед диваном и взять в руки круглое зеркало, перед которым она собиралась примерить шелковое трико и изысканные ботинки. А я в это время выполняла двойную работу: следила за тем, чтобы мальчик стоял неподвижно, и подавала вещи, которые Фифина надевала на свою госпожу.

Мальчик очень терпеливо стоял на одном колене, пока все вещи не были пересмотрены. Очевидно, его ослепила роскошь дорогих нарядов, которые Фифина один за другим доставала из сундука и раскладывала вокруг по диванам и стульям. Княгиня же говорила, что ее гардероб «порядком износился», и приказала подобрать для себя полную смену чулок и туфель. Ей прислали около дюжины пар самых изысканных шелковых трико и столько же разнообразнейших пар обуви, и она заставляла свою служанку надевать на нее каждую пару и затем, взяв соответствующее платье, смотреть, действительно ли вещи хорошо подобраны.

На мой вкус действительно красивых платьев во всем этом ворохе было только два. Одно из них при этом, на первый взгляд, казалось, не сочеталось с типом красоты княгини. Это был короткий прогулочный наряд зеленых и розовато-лиловых оттенков. К платью прилагался жакет, сшитый из очень плотного и мягкого изумрудно-зеленого шелка и украшенный ярким розовато-лиловым атласом. Кроме того, у него была лиловая атласная юбка с зеленой тесьмой, шляпка, сшитая из тканей тех же двух цветов, с белым пером, и чулки из зеленого шелка в узкую лиловую полоску. Костюм завершали изящные лайковые полусапожки с золотыми пуговицами и кисточками. Кружево рукавов и нижней юбки представляло собой очень дорогой гипюр с античным рисунком, который хорошо сочетался с несколько старомодным, но пикантным стилем всего наряда. Когда были надеты чулки и сапожки, княгиня взглянула на себя в зеркало и просто засияла от удовольствия.

— Они самые прелестные из всех! — воскликнула она. — Все говорят, что зеленый и лиловый мне не идут, но разве этот костюм не доказывает обратное?

Фифина пригладила ее юбку и надела кокетливую шляпку на ее растрепанные волосы, чтобы княгиня могла посмотреть, как эти цвета сочетаются с ее темными волосами и цветом лица, — результат оказался превосходным.

— Уберите все, — сказала княгиня. — Я надену это платье сегодня же утром для игры в крокет. Буду одеваться, как только выпорю этого мальчика. Положите зеркало, сударь, и снимите с меня сапожки.

Однако она заставила его снять с нее не только обувь, но и чулки, и на этот раз он проделал все без ошибок. Просто удивительно, как быстро он приспособился к новому положению и приобрел легкую грацию и искусность, столь необходимые для дамского пажа. Когда он выполнил ее задание, княгиня приказала ему принести розгу и поцеловать сей предмет, а затем встать на колени и с почтением подать его госпоже.

Приготовить парня для основного действа было делом одной минуты: нужно было всего лишь развязать пояс, и юбка упала к его ногам, оставив его полностью обнаженным. Странное дело, но он совершенно не сопротивлялся, и только некий огонек зажегся в его глазах, когда княгиня дотронулась до его плеча, словно желая приласкать. Мы с Фифиной разложили его на оттоманке и держали, пока княгиня секла его, четко и размеренно нанося удары, отчего, как я знала по собственному опыту, их было труднее выдерживать. Теперь мальчишка уже не был спокоен, он вопил, дергался и извивался и после нескольких дюжин ударов вырвался из наших рук и скатился на пол. Он обхватил ноги княгини, крепко сжав ее колени, и, глядя ей в лицо, взмолился о прощении. Та не обращала на это никакого внимания, продолжая хлестать его по спине. Но потом все-таки позволила ему подняться. Несмотря на крики и плач, было забавно, что мальчику доставляло удовольствие получать наказание от рук княгини, и я видела, что когда он обхватил хозяйкины колени, то стал щедро осыпать их поцелуями. При этом хозяйка делала вид, что этого не замечает. Закончив порку, она и не думала отпускать пажа, наслаждаясь его муками. Она приказала ему принести розгу для меня.

Пришла моя очередь, и, судя по всему, княгиня собиралась выпороть меня на глазах у мальчика. Мне претила эта мысль, но сейчас лучше было помалкивать и не возмущаться. Она немного перевела дух, так как запыхалась, пока наказывала пажа, а затем приказала мне встать на колени и поцеловать розгу. Гюстав стоял рядом. Он прекратил стонать и потирать себя, увидев, что должно произойти. До него дошло, что меня сейчас будут пороть прямо при нем, и у этого маленького чудовища, наверное, все рубцы тут же затянулись, так хищно блеснули его глаза. Я была готова придушить его за это. Княгиня приказала ему встать за диваном, держа в руке розгу, и заявила, что если он шевельнется, она препоручит его Сандерс, чтобы та выдала ему дополнительную порцию розог. Парень боялся Сандерс, но я абсолютно уверена, что, если бы княгиня пообещала сама его выпороть или поручила бы это дело нам с Фифиной, он бы намеренно ослушался.

Я ясно слышала его приглушенные смешки, когда я встала на колени, но когда ее высочество резко обернулась, он застыл с таким неестественно торжественным видом, что она расхохоталась, и так он и простоял, словно вырезанный из куска дерева, пока она меня порола. Не буду описывать свои ощущения. Пороть княгиня умела, и все, что мне оставалось, — это постараться не сползти на пол и не вопить так, как это делал парень.

Я смогла выдержать порку молча, хотя, когда я покинула комнату, мое лицо было перекошено. Когда же мы вышли в коридор, маленький звереныш ткнул в меня пальцем и расхохотался. Такого я уже не стерпела и бросилась на него и так отодрала за уши, что он завопил еще громче, чем после хозяйкиной порки. С тех пор он держался от меня на почтительном расстоянии. Даже когда спустя некоторое время, покрутившись в мужском обществе замка, он набрался всяких дерзостей, со мной он редко позволял себе какие-нибудь вольности. Впрочем, наши господа не могли обучить его чему-то принципиально новому, потому что, как я и подозревала, это был очень рано развившийся парень. И тем не менее, несмотря на его наглый нрав, все, кто оказывался рядом с Гюставом, не могли его не полюбить.

Читая это письмо, ты наверное, думаешь, что мое отношение к порке изменилось, и это действительно так. Изначально, когда меня всего лишь наказывали по прихоти капризных дам, я не могла представить, как от этого можно получать удовольствие. Но теперь я поняла, что это такое. Стегая меня, или Фифину, или кого-либо еще из членов общества, княгиня не могла извлечь и половины того удовольствия, какое получала, когда раскладывала у себя на коленях обнаженного Гюстава и порола его. Я замечала, как иногда, прекращая порку, она ругала мальчика, но при этом гладила его по упругому заду, словно желала продлить свое удовольствие от наказания. Маленькому негоднику это нравилось, и в такие моменты он лежал смирно.

Что касается меня, то, признаюсь тебе по секрету, похоже, я влюбилась в этого мальчика. Во всяком случае, было очень на то похоже. Мне нравилось, когда он был рядом, нравилось прикасаться к нему ненароком и ласкать его по своему желанию, ну и, конечно, пороть его при удобном случае, которые предоставлялись мне довольно часто, ибо паренек постоянно проказничает. Иногда мне кажется, что маленький негодник выкидывает очередную шалость только для того, чтобы я его выпорола. И нет сомнений в том, что я нравлюсь ему так же, как и он мне.

Он, как всякий мужчина, способен заметить привлекательную женщину, а я выгляжу очень даже ничего. У меня такие же стройные ноги, как у любой из наших дам, и княгине было не по душе, когда она заметила, что он их иногда целует, пока я его наказываю за проделки. Ах, моя дорогая, наши с тобой игры с розгой, когда мы были маленькими, конечно, служили неплохим развлечением, но все же приятно всегда иметь под рукой крепкого мальчика, которого можно высечь, когда тебе вздумается и с любой силой. Я испытываю неземное удовольствие, когда у меня на коленях лежит этот крепкий паренек с гладкой, как атлас, кожей. Плоть у Гюстава упругая и розовая, как у ребенка, и каждое прикосновение розги оставляет на ней красные полосы вроде тех, что ты наверняка видела на ухоженных лошадях, когда их стегают хлыстом. А особенную пикантность нашему с Гюставом занятию добавляет осознание того, что ему нравлюсь я и нравится то, что я с ним делаю. Теперь ему больше нравится, когда его порю я, а не госпожа или Фифина. Хотя поначалу Фифина пользовалась у него большей симпатией, теперь этот дерзкий маленький разбойник говорит, что она слишком худа и что ему не правятся тощие женщины. Ну скажи — ведь неплохо для четырнадцатилетнего сорванца?

Но пора прощаться. Мне нужно идти на прогулку с моей госпожой. Скоро я снова тебе напишу. Остаюсь искренне твоя,

Маргарет Энсон

 

Письмо пятое

ПРЕКРАСНАЯ СВЯТОША

Дорогая Мэрион!

Прости за долгое молчание, меня постоянно отвлекали многочисленные причуды моей хозяйки по поводу ее туалетов и надоедливый княгинин паж. Признаться, я уже отчаялась выкроить хоть немного времени на себя. Бывали дни, когда я не могла даже присесть на минутку, потому что этот противный мальчишка постоянно врывался ко мне с каким-нибудь сообщением от моей госпожи или с какой-нибудь чепухой, которая ему взбрела в голову. Он озорничает, словно обезьянка, но мы все равно его очень любим. Я уже писала тебе, что он настоящий красавчик, поэтому сейчас не буду тратить время на его описание.

К счастью, у меня стало намного меньше забот, касающихся его. Теперь он вспоминает обо мне, только если ему больше не к кому приставать. А за последние две недели, я и вовсе практически не видела его, потому что он весьма приглянулся одной даме, недавно приехавшей в замок. И теперь та неотлучно держит Гюстава при себе. Если он когда-нибудь надоест княгине, а рано или поздно это обязательно случится, я не сомневаюсь, что он с легкостью поступит на службу к мадам Отвиль.

Господин и госпожа Отвиль присоединились к нашей компании не так давно. Какой же переполох был в замке по случаю их приезда! Они недавно поженились и только что вернулись из свадебного путешествия. И еще они сказочно богаты. К их прибытию граф велел подготовить лучшие покои в замке, причем их убранство специально переделывалось. Однажды я увидела, как рабочие снимают гардины в великолепных комнатах, выходящих окнами в цветущий сад, и граф при этом самолично наблюдал за работой. Можно было подумать, что он хочет поселить в этих комнатах собственную невесту. Я очень удивилась и подошла поближе, посмотреть, что происходит. Граф всегда вел себя со мной, как истинный джентльмен, к тому же любил поговорить, и, увидев, что я заглянула в комнату, позвал меня.

— О, входите, мадемуазель, — сказал он. — Мы готовим комнату для мадам Отвиль. Она блондинка, и эти желтые портьеры никоим образом для нее не подходят. Как вам вот эти?

Он указал на рулон пурпурного глянцевого атласа, разложенного на полу и готового к работе. Я сказала, что он необычайно красив и сама королева не могла бы желать лучшего, и ушла, размышляя над тем, что же за женщина должна приехать в замок, если к ее приезду так тщательно готовятся.

Тем же вечером я все про нее узнала. Мадам Отвиль была совсем юной, ей едва исполнилось восемнадцать. Под венец она пошла прямо из монастыря, где воспитывалась с самого детства. У нее самой было большое состояние, а выйдя замуж, получила от родителей огромное приданое. Однако она совсем неискушенная, и ничего не знает о жизни в свете. Все это мне поведали слуги, но то же самое я потом услышала и в разговорах дам, которых не очень беспокоило такое пополнение их рядов. Позже я узнала причину их пренебрежения: мадам Отвиль, по слухам, была чересчур набожна.

— Я слышала, что она запирается у себя в комнате и все свободное время проводит в молитвах, — сказала княгиня моей госпоже, когда они стояли у камина в гардеробной. — Любое развлечение она считает грехом, мало появляется в обществе, а если и приходит, то почти не разговаривает.

— В таком случае она для нас бесполезна, — вынесла вердикт леди С. — Я вообще думаю, что она здесь не к месту. Невинность и наивность сейчас не в моде. Это подходит только женщине-ребенку.

— Так она такая и есть, — ответила княгиня. — «Женщина-ребенок». Но это только слова, по крайней мере, если судить по рассказам графа. Он говорит, что она очень изящна, у нее золотые волосы, карие глаза и фарфоровая кожа.

— А ее муж? — спросила моя госпожа. — Что он собой представляет?

— О, я как-то раз видела его! Он высокий брюнет и выглядит весьма внушительно. Он тот самый Отвиль, который прославился в битве при Сольферино. Говорят, он близкий друг императора.

В день приезда четы Отвиль в замке все сгорали от нетерпения, чтобы увидеть их. Однако нас постигло разочарование — их экипаж подъехал к воротам, когда было уже темно. Мы смогли разглядеть только закутанную в плащ фигурку женщины, которой помог выйти из экипажа высокий мужчина, чрезвычайно о ней заботившийся. С ними были лакей, сурового вида горничная и множество чемоданов, хотя их основной багаж прибыл лишь на следующий день. Еще у них были две собаки: похожий на пушистый шарик мальтийский терьер и здоровенная гончая, которая казалась очень злой, но впоследствии оказавшаяся весьма ласковым созданием.

В тот вечер, как только моя госпожа меня отпустила, я решила держаться поблизости господских покоев, в надежде хоть краешком глаза взглянуть на новую гостью, когда та будет спускаться по лестнице. И мне повезло! Я увидела, как она идет по коридору под руку с графом, а за ними следует ее муж. Она и вправду была такой хорошенькой, как о ней говорили, и даже еще лучше: ни у кого я не видела столь невинного и одухотворенного лица. Казалось, что в ее очаровательную головку с золотистыми локонами никогда не закрадывалась ни одна озорная или нечестивая мысль. Очевидно, она даже не задумывалась о моде, а просто укладывала свои волосы так, как ей больше всего шло — свободно распуская их по плечам. И она была права, им действительно не подошел бы ни один шиньон или кудри: они бы только сделали ее головку бесформенной.

Одета мадам Отвиль была роскошно, на ней было платье из дорогого белого атласа с кружевом. Ее шея и руки были украшены жемчужными нитями. Она величаво ступала по красному ковру, и была очень похожа на маленькую фею. Она слегка придерживала подол платья, открывая изящные ножки, обутые в вышитые атласные туфельки на высоких каблуках. Я вспомнила, как дамы говорили, что она очень набожная, и, похоже, это было так, я, по крайней мере, никогда не видела такого чистого возвышенного выражения лица.

На первый взгляд она казалась бесстрастной, но когда, проходя мимо меня, мадам Отвиль подняла глаза, чтобы ответить на вопрос графа, я заметила в ее глазах не только святость. У нее были потрясающе выразительные глаза, в которых то плескалась нежность, то загоралась страсть. Меня нисколько не удивляет, насколько сильно ее любил муж. Он смотрел на нее так, словно был готов целовать землю, по которой она ступала. Это был привлекательный, умный мужчина, намного старше своей молодой жены. Он носил мундир, и все в нем говорило о том, что перед вами настоящий благородный воин.

Я проводила гостей глазами, пока они спускались по главной лестнице, и пошла обратно, в комнаты своей госпожи. Когда я проходила мимо покоев, приготовленных для Отвилей, то дверь оказалась приоткрыта, и я увидела суровую горничную, разбирающую платья своей хозяйки. Она увидела, что я остановилась у двери и пригласила меня войти.

— Вы служанка княгини, так ведь? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — Я служу у леди…

— А, ну это почти то же самое. Расскажите мне немного о здешних обитателях: какие они, общительные или скучные? Я имею в виду дам и господ. Госпожа просила меня узнать немного перед тем, как ее представят. Я-то сама, как правило, хорошо уживаюсь с людьми.

Я рассказала ей все о дамах, о том, какие они жизнерадостные, приветливые и веселые, как они без устали устраивают всякие развлечения и придумывают новые занятия.

— Боюсь, моей госпоже тут не понравится, — ответила женщина. — Она такая тихая, такая скромная, ей нравится проводить время наедине с собой, заперевшись в своей комнате. Она может сидеть там часами.

— Чем же она занимается?

— Молится, — кратко ответила Софи, так звали эту горничную. — Взгляните сюда.

Она приподняла гардину и показала мне приготовленную молельню. Я вспомнила, как сверкали глаза новой гостьи, и в мою душу закрались подозрения, что ее религиозность несколько преувеличена. Однако я не стала говорить об этом Софи, а только помогла ей разобрать необычайно красивые платья ее госпожи. Мы разговорились о компании, жившей в замке и о слугах, и вскоре уже подружились. Достав из кофра последнее платье, я увидела на дне длинный узкий футляр, из которого торчал конец ленты. Я сразу же поняла, что там внутри, потому что мне в последнее время много раз приходилось держать в руках подобные коробки в комнате княгини. Софи заметила, как я разглядываю футляр и поспешно спрятала его, пробормотав что-то вроде: «Это удочка господина».

«Как бы не так, — подумала я, — стал бы мужчина класть удочку в столь изысканный футляр, да еще прятать его среди платьев жены. Надо бы за этим проследить».

Так я и сделала. Сначала я постаралась вытянуть из Софи хоть что-нибудь, но она была непреклонна. Она могла быть веселой и общительной, когда мы все собирались в комнате домоправительницы, много рассказывала о своих хозяевах, но вызнать у нее какой-либо секрет было невозможно. Она сказала, что ее выбрали родители юной мадам в качестве ее личной горничной, но приступила она к своим обязанностям только после того, как молодая госпожа вышла замуж.

Тот же результат постиг и наших дам, когда они попытались узнать что-нибудь от самой маленькой красавицы: она была весьма сдержанна и спокойна и говорила очень мало. У нее был замечательный голосок, и она всегда была рада спеть что-нибудь, чтобы развлечь дам, но, думается мне, они находили эту гостью скучной, а ее спокойную красоту — утомительной.

Зато все дамы были поголовно влюблены в ее мужа, говорили, что он очень обаятелен и слишком хорош для своей жены. Маленькая красавица царила в гостиной в первый вечер после своего приезда, но несколько дней спустя дамы уже тяготились ее присутствием. Ведь она была такой правильной, что в ее присутствии они не могли, как обычно, посплетничать, пока мужчины пили вино. Так что никто никогда не жалел, если мадам Отвиль в разгар вечера уходила в свои комнаты, позволяя другим свободно болтать, о чем вздумается и в каких угодно выражениях.

У ее исчезновений был только один минус. Как только она покидала гостиную, вместе с ней неизменно исчезал и мсье Отвиль, хотя, куда именно он уходил, оставалось загадкой. Мадам Отвиль запиралась в своей комнате, а рядом с дверью, под лампой, садилась Софи, охраняя покой своей госпожи, подобно дракону. Всем, кто интересовался у нее, чем занята мадам, она отвечала одинаково:

— Она молится, — говорила Софи строгим тоном, и мы были вынуждены довольствоваться таким ответом.

Если же кто-то спрашивал о ее хозяине, она говорила, что дела мсье Отвиля ее не касаются, и если от него что-то нужно, то с этим следует обратиться к Адольфу. Адольф был лакеем, и я полагаю, что никто не отваживался спрашивать у него о господине дважды. Адольф был очень гордым, сдержанным, неестественно вежливым. И все. Наверное, из бревна или камня можно было проще вытащить что-то, чем узнать от Адольфа что-либо о делах его хозяина.

Так продолжалось на протяжении нескольких дней. Мадам каждый день появлялась в гостиной в необычайно роскошных платьях, с красотой которых не могли сравниться даже обычно безупречные костюмы княгини. А потом она скрывалась в своей комнате, чтобы предаться молитвам столь усердно, что многих это озадачивало и удивляло. Дам начинало снедать любопытство, они изо всех сил пытались вытянуть из Софи хоть слово, хоть намек на то, почему ее госпожа столь набожна. Может быть, у нее на душе какой-нибудь тяжкий грех? Или она дала Богу обет проводить несколько часов в день у алтаря? Софи была нема как рыба, и дамы заявили, что этот пассивный образ жизни сводит их с ума, и они хотят снова возобновить встречи в курительной комнате.

— Нужно попросить мадам Отвиль к ним присоединиться, — неожиданно сказала мадемуазель Сент-Киттс. — Я уверена, что она согласится. Несмотря на ханжеский облик, в этом тихом омуте черти водятся и, кроме того, не одни молитвы творятся в ее комнатах.

— Откуда вы знаете? — воскликнули дамы, затаив дыхание.

— О, я сегодня проходила мимо, когда Софи выглянула из окна, и я услышала очень знакомые звуки. Да и месье Отвиль, по-видимому, находился где-то поблизости. Но эта мрачная служанка мигом вернулась на свое место.

— Мы должны все выяснить, и мы это сделаем! — сказала леди С. — У нас здесь не должно быть частной практики применения розог. Энсон, поразмыслите над тем, как это выяснить? Вы, кажется, подружились с молчаливой служанкой этой дамы.

Я ответила, что уже пыталась выведать что-нибудь у Софи, но это совершенно бесполезно. Однако дамы приказали мне постараться и заставили меня пообещать, что я добуду для них сведения о новобрачных. И они пригрозили жестоко наказать меня, если я не выполню этого поручения. Мне ничего не оставалось, как пообещать им это, и, моя дорогая, из этого получилась целая история. Вечером я сидела в своей комнате, штопая кружева госпожи, и тут ко мне вошла Фифина.

— Ты не видела Гюстава? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — Его кто-то ищет?

— Я. Хочу, чтобы он пошел вниз и отнес записку.

— Но ведь княгиня запретила посылать его куда-либо, когда стемнеет.

— О, она не узнает. Интересно, куда же он подевался?

— Наверняка опять озорничает где-нибудь, что же еще? Я его не видела после ужина, когда дамы вышли из столовой.

Фифина ушла, недовольная, что ей самой придется носиться с этой запиской. И только я снова принялась за работу, размышляя, где же мог быть Гюстав и чем он занят, как через несколько минут парнишка сам ворвался в комнату. Если он удивлял меня раньше, то теперь, увидев его, я была просто поражена. Его лицо и руки были сплошь вымазаны зеленой грязью, а одежда разодрана чуть ли не в клочья. К счастью, он был не в том костюме, в котором прислуживает княгине, а в том, который я заставляла его надевать, когда было ясно, что его услуги больше сегодня не потребуются. Я вскочила и схватила его за шиворот.

— Маленький негодник! — воскликнула я. — Что ты наделал?

В ответ он только заливисто расхохотался и скорчился на полу у моих ног. Я, признаться, подумала, что он сошел с ума.

— О-хо-хо! — кричал он. — Отпустите меня, мадемуазель. Я сейчас вам все расскажу. Ради такого стоило рискнуть!

— Рискнуть? Что ты натворил? Что скажет княгиня, когда тебя увидит? Хорошо же ты будешь выглядеть, если она тебя сейчас позовет!

— Она не позовет, — уверенно заявил он. — А если и позовет, я оденусь за минуту. Энсон, я все узнал!

— Что «все»?

— Молитвы мадам Отвиль! Вот умора! Мадам у нас прелестная святая и посвящает себя молитвам! Ха-ха-ха! — И он снова принялся кататься по полу, задыхаясь от смеха.

— Но где ты был? Что ты видел? — спросила я, порядком озадаченная.

— Я не скажу, где я был, но, говорю вам, я видел, как она молится. О, наши хозяйки тоже наверняка не отказались бы взглянуть! Я знаю, что они не верили в набожность мадам Отвиль, и я тоже не верил, но теперь у меня есть подтверждение.

— Несносный чертенок, сейчас же расскажи мне все, или я тебя как следует выпорю, — сказала я, тряся его за плечи. — Где бы ты ни был, ты будешь наказан за то, что явился домой в таком виде. Что же это такое, о чем бы хотели узнать дамы?

— Говорю же тебе, Энсон, они бы очень заинтересовались тем, что я видел сегодня вечером.

— И что же это?

— Ты не побоишься залезть со мной на дерево?

— На дерево?!

— Да, именно там я сейчас и был, сидел себе уютненько на ветвях, наблюдая, как молится мадам Отвиль. Она и не подозревала, что кто-то, кроме птиц, может ее видеть, так что даже шторы не опустила.

Так вот, значит, где он был: он сидел на дереве, растущем перед окнами комнаты Отвилей.

— Энсон, попробуй! — настаивал Гюстав. — Я помогу тебе забраться и никому об этом не расскажу. Старуха Софи может охранять дверь сколько угодно, если ей так этого хочется, а мы просто заглянем с другой стороны.

— Но сначала скажи, что ты там увидел, — ответила я. — Я не собираюсь рисковать своей шеей ради твоих розыгрышей, и я уверена, что ты мне все наврал.

— Да нет же, клянусь! Я видел, чем занимается в своей комнате набожная мадам. И со всей ответственностью заявляю, что она не слишком утруждает Мадонну. Все свои службы она посвящает розге, а не распятию, но и розгу держит в руках очень мило. Я сам был готов спрыгнуть к ней в комнату, чтобы она меня отстегала, настолько очаровательно она это делает.

— Дерзкое чудовище! Но кого же она порет?

— Как кого? Конечно же, мсье Отвиля! Этот джентльмен всегда исчезает загадочным образом вслед за своей женой и подолгу не появляется в обществе. О, они оба горазды помолиться, очень религиозная пара. Тебе стоит посмотреть, как он целует ей руки и ноги и называет ее самыми ласковыми словами после того, как она его как следует выпорет. Попытайся влезть на дерево, Энсон. Никто не гуляет по саду в темноте, и у тебя больше не будет такого шанса. Залезть туда вовсе не трудно, и я тебе помогу.

Гюстав был в таком восторге от увиденного, а мне так хотелось раскрыть тайну мадам Отвиль! И в то же время я даже не могла себе представить, как это — я, Маргарет Энсон, полезу на дерево. А вдруг я упаду оттуда? А как будет хохотать моя госпожа, когда я ей об этом расскажу! Это было огромным искушением, и, в конце концов, я решила попробовать следующим вечером, чему Гюстав несказанно обрадовался.

— Я не рассказывал этого Фифине, — доверительно сообщил он. — Если она свалится и раскричится, все всё узнают. Ты, конечно, тоже можешь упасть, но ты не будешь визжать, я уверен.

— Я и не собираюсь.

— И вот еще что, Энсон.

— Что?

— Если вдруг увидишь там что-то ужасное, просто закрой глаза. Ты же понимаешь, мадам и мсье Отвиль думают, что они совсем одни.

Я хотела дать ему в ухо, но он увернулся и убежал, чтобы переодеться, и весь оставшийся вечер вел себя просто возмутительно, щипал меня незаметно и сладко мне улыбался, чем чуть было не погубил мою важность в глазах дам. Он был в комнате моей госпожи, когда к ней зашла мадам Отвиль и на замечание, что ее молитвы на этот раз продолжались слишком долго, очень просто и скромно согласилась с этим. Я думала, что Гюстав сейчас раскроет себя, но ему удалось кое-как подавить смех. Он сильно закашлялся, княгиня отвесила ему оплеуху и приказала выйти вон.

Словом, моя дорогая, следующим вечером я действительно забралась на дерево. Это была сумасшедшая идея, но искушение было слишком велико, тем более что Гюстав помогал мне забраться и устроиться на ветке. Я убедилась в том, что после ужина у меня будет два часа свободного времени, надела мужские штаны, которые Гюстав стащил из комнаты слуг, а сверху свою юбку. В это время пришел Гюстав.

— Пойдем скорей, — сказал он. — Служба уже началась, и там все тихо.

Не встретив на своем пути ни единой души, мы вышли на улицу и открыли калитку в палисадник. Ночь была темной, и дорогу нам освещал лишь свет, исходивший из окон первого этажа. Короткая лестница уже ждала нас под деревом.

— Я полезу первым, — прошептал Гюстав. — И держись крепче, следом лезть проще.

Я нисколько не боялась и через несколько минут уже сидела на ветке, а Гюстав устроился позади меня, и мы оба могли отлично видеть комнату внизу.

И вот что мы увидели: полуобнаженная мадам Отвиль сидела на диване, а ее муж стоял на коленях у ее ног. Если она блистала в своих платьях, то сейчас, в одном белье, она была неописуемо красива. Если не считать легких туфелек, в которые были всунуты прелестные пальчики, ее ноги были обнажены, роскошная сорочка была очень короткой, и кроме этого на ней был лишь белый пеньюар, украшенный валансьенским кружевом и розетками из белых атласных ленточек. Он завязывался поясом на талии, но ворот его был распахнут, обнажая ее прекрасную белую грудь. Ее волосы ниспадали по плечам роскошной массой, а украшением служила только крошечная кружевная шляпка. Мадам Отвиль держала в руке розгу и оценивающе разглядывала коленопреклоненную фигуру мужа. А в ее карих глазах я снова увидела озорной огонек, который напомнил мне о нашей с ней первой встрече, когда я подумала, что в этой головке должно быть что-то еще, кроме набожности.

— Правда, она хороша? — прошептал парень за моей спиной с таким восхищением, что мне захотелось дать ему крепкий тычок, но я не осмелилась шевельнуться. — Взгляни на ее руки и шею — ах!

— Хватит болтать! — шикнула я.

Гюстав ненадолго притих.

В это время мсье Отвиль начал умолять свою супругу, хаотично целуя руки и ноги сидящей перед ним властительницы. Мадам Отвиль приказала ему приготовиться к наказанию, завернув вышитую рубашку, в которую он был одет. На нем было не больше одежды, чем на его супруге, и Гюстав чувствительно ущипнул меня, пока мы наблюдали за тем, как мужчина готовился к тому же наказанию, какое мы так часто ощущали на собственной шкуре.

— Вот подожди, пока мы спустимся вниз, — сказала я парню. — Я тебя так розгой отделаю, что ты надолго запомнишь.

И я действительно это сделала, но сейчас речь не об этом.

Когда мадам Отвиль закончила сечь своего мужа, тот подхватил на руки свою прелестную жену и чуть не задушил ее поцелуями. В конце концов, он отобрал у нее розгу и стал грозить ей, как ребенок. Перед нашими глазами развернулось чудесное представление, на которое стоило посмотреть. Жена вырвалась от мужа и, смеясь, стала убегать от него, а мсье Отвиль начал за ней гоняться. Когда он наконец ее поймал, он уложил ее себе на колени и отстегал. И хотя его удары были достаточно легкими, от них на ее крепких белых бедрах оставались заметные красные полосы.

Что они делали дальше, я не знаю, потому что в то время, как мсье Отвиль отбросил розги и нежно прижал к себе жену, ветка, на которой мы сидели, хрустнула и мы едва не рухнули вниз. Я не сорвалась, и нам удалось безопасно приземлиться на нижнюю ветку дерева, но шуму мы наделали достаточно. В комнате Отвилей сразу же погас свет. Мы едва осмеливались дышать, поскольку открылось окно, и в сад выглянул мсье Отвиль.

— Все в порядке, — громко сказал он. — В саду никого нет.

Едва он скрылся, мы немедленно убрались оттуда, хотя мне все равно не удалось избежать падения: я соскользнула с лестницы и рухнула в миртовые кусты, ужасно расцарапав себе лицо и руки. Я ужасно испугалась, а когда добралась до своей комнаты, оказалось, что умывание и пудра не могли скрыть царапины.

Естественно, когда я пришла раздеть мою госпожу, та принялась настойчиво допытываться, что случилось, и я была вынуждена ей все рассказать, хотя, конечно, о Гюставе не сказала ни слова. Мне удалось убедить ее, что это мне пришла идея насчет дерева и что я забралась туда без всякой посторонней помощи. Как же она смеялась! И сразу же послала за княгиней, чтобы все ей рассказать. И что ты думаешь? Эта веселая леди заявила, что она должна все увидеть сама.

На следующий же день, как только мадам Отвиль удалилась, княгиня и мадемуазель Сент-Киттс тоже исчезли и потом вернулись с раскрасневшимися лицами. С тех пор каждый раз, когда они встречали обаятельного воина и его скромную супругу, их неизменно разбирал смех. Масса предположений была сделана по поводу того, где они были, но никто, кроме моей госпожи и нас, не знал, что дамы сидели на дереве, наблюдая за проделками новобрачных. Бедный мсье Отвиль, должно быть, удивлялся, почему эти дамы так смеются с ним.

Общество не оставило мадам Отвиль предаваться порке в одиночестве. Моя госпожа нашла способ дать ей понять, что им известно о ее страсти к розге. Поначалу юная дама была сильно озадачена, как же это стало явным, однако она быстро призналась и на следующем же собрании в курительной со всеобщего одобрения была принята в состав Ордена. Теперь она, пожалуй, первая активистка в тамошних занятиях и главная выдумщица новых сумасшедших способов развлечений. Мне кажется, что иногда она подозревает меня и Гюстава. Но, так или иначе, парнишка ей нравится, а тот, в свою очередь восхищается ею так же, как своей нынешней госпожой — княгиней.

Что касается графа, то я почти уверена, что он приблизительно догадывался о том, что происходит в покоях Отвилей, поскольку, едва заходил разговор о молитвах мадам, его глаза загорались веселым огнем. Кроме того, однажды, встретив меня в коридоре, он сунул мне в руку два наполеондора.

— Это на пластырь для лица, миртовые ветки ужасно царапаются, — сказал он и со смехом удалился.

А ведь я действительно упала прямехонько в заросли мирта, то есть граф явно все знал. Только вот откуда? Ну да ладно, он умеет держать язык за зубами, как и я, так что незачем беспокоиться на его счет. Если он скажет мне еще что-нибудь, я обязательно тебе напишу.

Остаюсь твоя искренняя подруга,

Маргарет Энсон

 

Письмо шестое

ПОДГОТОВКА К ЧУВСТВЕННЫМ РАДОСТЯМ

Дорогая Мэрион!

Я рассказала тебе, что после того, как дамам стало известно, что мадам Отвиль пользуется розгой, она стала членом Ордена Святой Бригитты. Но я не написала о том, что мадемуазель Сент-Киттс, та самая, что забралась на дерево вместе с княгиней, тоже вступила в наше маленькое общество.

Дамы долго спорили насчет того, стоит ли вообще зачислять в клуб таких молоденьких девушек. Но потом жажда новых ощущений возобладала, и они ее приняли. Сначала это решение скрывалось от большинства членов клуба, и поэтому многие были сильно удивлены, когда однажды леди С. поднялась на место председательницы и объявила, что в Орден хочет вступить еще одна женщина. Были проведены все соответствующие церемонии.

Я догадывалась, что что-то подобное должно было произойти, но видела, что многие дамы ни о чем не подозревали. У некоторых из них были взрослые дочери, поэтому эти дамы и противились тому, чтобы девушки начали посещать подобные собрания. Но ты, наверное, догадываешься, юные красавицы сгорали от любопытства и постоянно досаждали своим матерям расспросами о том, что же происходит по вечерам в курительной. Они постоянно сулили мне множество подарков, если я раскрою им тайну этих встреч, и я могла бы получить целую кучу платьев и украшений, но я держала рот на замке, поскольку для меня это было выгоднее.

В вечер посвящения княгини З., после того как она вернулась в курительную комнату, — помнишь, я упоминала, что она действительно вернулась, хотя и несколько взволнованная и возбужденная, — и после того, как дамы подкрепились вином и пирожными, поднялась леди С. и произнесла:

— Дамы, сестры Ордена Святой Бригитты, у меня в руках письмо, адресованное мне как председательнице клуба. В нем содержится просьба, которую я хочу представить вам на рассмотрение. В этом замке есть еще одна женщина, желающая вступить в наше общество.

Женщины переглянулись, гадая, кто бы это мог быть. На тот момент в клуб не вступили только одна или две замужние женщины, не считая старых дев, ну и, конечно, молоденьких девушек.

— Может быть, это мисс Сауэрбай? — шепнула моя госпожа княгине. — Или мадемуазель Люп? Больше некому.

— Если это одна из них, нас ждет большая потеха, — с усмешкой ответила княгиня. — Представляю как они будут выглядеть под розгой.

Надо сказать, что увидеть, как секут вышеупомянутых дам, было бы действительно поучительно. Они обе были замшелыми старыми девами, тощими, с кожей цвета пергаментной бумаги. И тем не менее это не они подавали прошение.

— Дамы, минуточку тишины! — произнесла председательница со своего кресла и, развернув письмо, прочитала: «Мадемуазель Джеральдина Хильда Сент-Киттс приветствует сестер Ордена Святой Бригитты и просит оказать ей честь быть принятой в их общество. Мадемуазель готова принести Ордену обет верности и пройти установленный в нем обряд посвящения».

Женщины с беспокойством переглянулись. Судя по письму, эта мадемуазель знала слишком много, но каким образом она это узнала? Слушая прошение, я вспомнила всех юных девушек, пытавшихся что-то узнать о клубе через меня, но мадемуазель Сент-Киттс среди них не было. Откуда бы она ни получила сведения, я в этом случае была чиста, как снег, и можно быть уверенной, что и Стивенс не проболталась, она, похоже, трепетала при одной только мысли, что ее ждет, если она кому-то об этом расскажет. Хотя, наверное, она бы с радостью насплетничала о клубе, просто для того, чтобы наказать истязавших ее дам.

Нас и всех остальных женщин по очереди допросили самым тщательным образом, и каждая из сестер подтвердила, что полностью верна данной ею клятве Ордену Святой Бригитты. Но если ни одна из дам не нарушила обещания, как же все-таки юная мадемуазель узнала о клубе? Дамы были порядком озадачены.

— Что вы скажете, сестры? — спросила леди С. — Мы примем Джеральдину Хильду Сент-Киттс в наше веселое сообщество?

Одна или две дамы были против, но остальные согласились принять новую кандидатку, и было решено, что если завтра пойдет дождь, то мадемуазель Сент-Киттс пройдет обряд посвящения на следующий же вечер, когда все соберутся в курительной. Если же погода будет хорошей, то на этот день был запланирован пикник, с которого дамы вернутся домой слишком уставшими, чтобы проводить подобные церемонии.

— А что если после того, как мы примем ее, остальные девушки тоже станут проситься в наше общество? — с тревогой спросила миссис Д. — Признаюсь честно, я не хотела бы, чтобы наши вечера посещала моя дочь.

— И я бы не хотела, чтобы моя дочь оказалась здесь, — сказала леди С. — Нужно как-то запугать новую просительницу, чтобы она держала язык за зубами.

— Я знаю, как это сделать, — сказала княгиня З. — Давайте выпорем ее, как наказывают мальчиков — усадив кому-нибудь на спину. Пара дворецких отлично для этого подойдут.

— Дворецкие! — величественно воскликнула леди С. — Вы предлагаете пустить сюда мужчин?! Это немыслимо!

— Ох, я все прекрасно понимаю, — ответила веселая красавица. — Если мои сестры позволят мне говорить сидя, поскольку по вполне понятной причине мне сейчас трудно встать, я объясню, что имею в виду.

Леди С. любезно согласилась, и княгиня поведала женщинам о своей задумке, из которой могло получиться хорошее веселье. Ее план состоял в том, что отныне женщин, приговоренных к наказанию, следует пороть на спине другой женщины, одетой для этого случая в ливрею. Затем она предложила, что ливрея должна служить наказанием за мелкие нарушения правил Ордена, а за неимением нарушителей в ливрею будут одевать меня или Стивенс.

— И право слово, если нам не удастся напугать таким образом мадемуазель Киттс, то я даже не знаю, чем ее вообще можно напугать, — закончила княгиня среди всеобщего смеха и аплодисментов.

Ее план всем пришелся по вкусу, и вся загвоздка была только в ливреях. Дамы не могли попросить ее у графа, потому что это навлекло бы ненужные подозрения. Сшить их сами мы тоже не могли. И миссис Д., поднявшись со своего места, обратила наше внимание на этот прискорбный факт.

Однако княгиня и тут оказалась на высоте, она сообщила, что прежде чем предложить свою затею, она уже решила эту проблему.

— В моем багаже, что прибудет из Парижа сегодня, — сказала она, — должны быть новые ливреи для моих слуг. Я поручу своей горничной распаковать вещи и, если ливреи уже готовы, я возьму пару. Если же их там нет, то нам придется поискать что-нибудь подходящее среди средневековых маскарадных костюмов, которые хранятся в кладовой графа. Хотя наряды и будут не столь хороши, и неизвестно, какое впечатление они произведут на девушку.

Дамы стали тянуть жребий, кто в этот раз будет дворецкими и исполнять эту роль выпало моей госпоже и княгине. Последняя, правда, тут же заявила, что может быть только пажом, потому что утонет в мужской одежде. И тогда вторым дворецким определили немецкую графиню, высокую и тощую. Остальные дамы решили одеться в наряды с картин Ватто, половина в мужские, а половина в женские, благо в их распоряжении было множество костюмов, не считая их собственных великолепных гардеробов. Кроме того, они знали, что спокойно могут выставлять себя напоказ, одеваясь в самые смелые наряды. Мне кажется, что они все в тот вечер взмолились о том, чтобы следующий день оказался дождливым, и их желание было услышано — с утра и в самом деле зарядил дождь, и ни о каких развлечениях на свежем воздухе не могло быть и речи.

По поручению дам я отнесла мадемуазель Сент-Киттс письменное согласие принять ее в клуб. В письме было обозначено время, когда она должна быть у себя в комнате и ждать, пока ее позовут. Прочитав послание, она засмеялась.

— Неужели это так страшно, Энсон? — весело спросила она. — Скажите, ведь мне теперь уже можно знать, так?

Но я не стала ей рассказывать, что ее ждет. Я хотела насладиться ее изумлением, и, как и прочие женщины, мне не терпелось увидеть ее под розгой. Она была маленькой девушкой с округлыми формами и очень смуглой кожей, что позволяло предположить, что она родом из Вест-Индии. На ее щеках играл яркий румянец, а черные глаза игриво блестели. Ее красивые волосы, короткие и вьющиеся, были почти черными, а ее кожа была самой мягкой и гладкой, какую я только видела у брюнеток.

— Что мне надеть, Энсон? — спросила она, изучив письмо еще раз.

— На первый раз — чем меньше, тем лучше, мисс, а когда вас примут, можете надевать все, что вам будет угодно. Наши дамы, как правило, надевают причудливые маскарадные костюмы.

— Чем меньше, тем лучше, да? — заговорщицки произнесла она. — Знаете, Энсон, я была в странах, где лучшим и самым полным костюмом для дворцовых церемоний считались ожерелье и кольцо в носу. Как вы думаете, такой наряд подойдет?

— Ну, не совсем, мисс, — ответила я, смеясь. — Но этот стиль, несомненно, может себя зарекомендовать.

— Мда. Хорошо, думаю, я поняла, — сказала она. — Но на эту церемонию я оденусь по-другому. Я знаю об ордене Святой Бригитты и его членах гораздо больше, чем вы думаете, и, конечно, же выберу подходящий для этого случая костюм.

«О, всего вы не знаете», — подумала я и вышла из комнаты, предвкушая, какой ужас овладеет этой юной особой, если ничто не воспрепятствует запланированной на следующий вечер программе. Насколько я знаю, мадемуазель Сент-Киттс была очень богата и нисколько не беспокоилась о затратах. Вечером она прислала за мной свою служанку.

— Энсон, вы не поможете мне одеться, когда ваша хозяйка вас отпустит? — спросила она. — Это не отнимет у вас много времени, а я не хочу посвящать свою горничную во все это. Я выбрала платье, и я буду не я, если мне не удастся удивить женщин в клубе так же, как они собираются удивить меня.

Моя госпожа с готовностью отпустила меня помогать нашей неофитке, и в восемь часов вечера я явилась в гардеробную мадемуазель. На диване уже лежала приготовленная туника из янтарного атласа, украшенная серебряными и голубыми блестками и вышивкой, а также пара сандалий, дополнявших ансамбль. Вместе они составляли прелестнейший костюм Купидона для бала-маскарада.

— Надеюсь, это подойдет? — спросила она. — Только, разумеется, без чулок. Видите, я знаю, что следует надевать.

Перед моим приходом она приняла ванну, а ее горничная надела на госпожу изысканную короткую сорочку, отороченную роскошным кружевом с узкой атласной ленточкой, пришитой к верхней части лифа, и розетками по всей длине рюша. Ее волосы были уложены в затейливую прическу, а чтобы подчеркнуть красоту локонов, в них была вплетена голубая с серебром ленточка. Красота мадемуазель Сент-Киттс так и сияла, что свидетельствовало о хорошем вкусе ее служанки.

Когда Хильда сняла сорочку и предстала передо мной полностью обнаженной, я поняла, почему всем женщинам не терпелось пройтись по этой плоти розгами. У нее был бронзовый цвет кожи, а фигурка была, как у Венеры. Подъем маленькой изящной ножки выгибался, как у настоящего арабского скакуна, оставляя на земле только пальцы и пятку, отчего ножка Хильды казалась совершенно миниатюрной. У нее были красивые колени и прекрасно вылепленные икры, достойные кисти художника. Ее глянцевой коже могли позавидовать все, кто видел все, что позволял ее сегодняшний бальный наряд, а это немало!

Я помогла ей одеться, и эффект оказался просто невероятным. Убирать такое прелестное создание природы было настоящим удовольствием. Она представляла резкий контраст с моей госпожой, не нуждалась ни в пудре, ни в кремах для улучшения цвета лица, а маленькой ножке Хильды не требовались ни каблуки, ни легкие туфли. Между завязок сандалий просвечивала мягкая и пухлая плоть, такая же гладкая и упругая, как на ее щечках, и ее красивые ножки показались еще прекраснее, когда я обвила их до колена ремешками с блестящими подвязками. В розетках, украшавших носки сандалий, и в голубой тесьме туники сверкали настоящие бриллианты, тонкая нить таких же бриллиантов красовалась на ее шее.

Эта смуглая девушка, полностью одетая для обряда приема в секретный клуб, была бы самым очаровательным Купидоном на маскараде. На ней была туника, доходившая до колен, и накидка из мягкой ткани более приглушенного оттенка, который замечательно сочетался с ярким атласом. Вместо пояса она повязала на талии темно-красный шарф с вышивкой, не длинный и не широкий — только чтобы добавить еще один цвет к гамме своего костюма. Когда туалет был закончен, она с полным удовлетворением оглядела себя в большом напольном зеркале.

— До чего же варварское сочетание цветов, — удовлетворенно сказала она. — В приличном обществе так одеваться не подобает. Но мы ведь собираемся не в приличное общество, так ведь? И теперь я готова ко всему, что бы для меня не готовили.

Дамы тем временем уже были в сборе, и вскоре меня позвали. У меня на этот вечер тоже был костюм в стиле Ватто, только несколько проще, чем у дам. Например, вместо шелка и атласа мое платье было из ситца. Моя госпожа была одета в голубой с золотом костюм дворецкого. В сочетании с напудренным париком, она была так похожа на мужчину, что, войдя в комнату, я в первый момент остолбенела, хотя сама помогала ей одеваться.

Одеваясь сама, я позвала на помощь Гюстава. Госпожа любила, когда он присутствовал при ее туалете, однако часто жаловалась на его неуклюжесть, поэтому я старалась при каждом удобном случае звать его к себе, чтобы он потренировался. Я обучала его, как надевать различные предметы одежды, как застегивать пуговицы, как держать зеркало, как завязывать сандалии, и всему остальному, что могло понадобиться.

Поскольку мое платье на этот вечер было очень коротким, госпожа разрешила мне взять пару подвязок из коробки, которая прибыла для нее из Парижа. Ты представить не можешь, какие красивые подвязки там были: бархатные и атласные, с рисунком и вышивкой, золотыми и серебряными цветами, с розетками, украшенными настоящими драгоценными камнями, а некоторые подвязки были украшены бахромой почти в два дюйма. Я выбрала пару рубинового цвета с вышитыми серебряной нитью лилиями и приказала Гюставу надеть их на меня. Сделав это, парень сказал, что ни одна женщина не может похвастаться такими красивыми ножками, и без ложной скромности скажу, что он был прав. Я всегда закрепляю подвязку выше колена, в этом кроется секрет красивой формы ног, потому что если надеть подвязку ниже колена, оно теряет свою округлость.

Кстати, мне кажется, что Гюстав примерно догадывался о том, что происходило в секретной комнате. Однажды княгиня даже предложила принять его в клуб, чтобы использовать для некоторых нужд, но женщины побоялись, что он быстро проболтается. Хотя я так не думаю. Несмотря на свое шалопайство, парень понимает, как ему повезло и ценит свое место.

Госпожа одевала его с истинной роскошью. У него имелись костюмы на все случаи жизни: костюм для пеших прогулок, для верховой езды, специальное облачение, в котором он прислуживал госпоже при утреннем туалете, и особый наряд для вечера. Если он находился в ее гардеробной, то он надевал свободную рубашку из белого кашемира, отороченную ярко-красной тесьмой, с ярко-красным поясом. Это одеяние очень походило на греческий костюм, в котором он выглядел очень мило. Когда другие дамы звали его к себе, — а они делали это очень часто, — им тоже нравилось видеть его в этом наряде. Очевидно, дело было в том, что мягкая белая ткань этого костюма не портила эффекта их роскошных туалетов.

И, как я уже тебе писала, особенно часто парня забирала к себе наша благочестивая мадам Отвиль. Она чуть ли не все время держала его при себе, и, очевидно, он частенько помогал ей одеваться. А как-то раз он сообщил мне, что видел мадам в ванной. Она была необыкновенно богатой дамой, и ее ванна была выложена расписной фарфоровой плиткой. Стены самой ванной комнаты были обтянуты темно-голубым шелком, который очень хорошо сочетался со светлым цветом лица и золотыми волосами мадам Отвиль, и от пола до потолка увешаны зеркалами. Мадам нравилось видеть свое отражение в зеркалах, повторенное бесчисленное множество раз, и она резвилась в воде, словно русалка, разбрызгивая вокруг ароматные капли. Все-таки она была величайшей в мире лицемеркой с этой своей невинностью и притворными молитвами.

Но все это не относится к делу, мне нужно рассказать тебе об инициации мадемуазель Сент-Киттс, но, видимо, придется сделать это в следующем письме.

А пока остаюсь твоей искренней подругой,

Маргарет Энсон

P.S. Моя госпожа уехала с графом и леди Д., так что у меня пока есть свободное время. Я просмотрела твое письмо и поняла, что так и не ответила на твой вопрос о Стивенс, служанке леди С. Ты спрашивала, кто она и не могла ли ты знать ее раньше. Я не думаю, что мы могли встречать ее раньше. Теперешнее знакомство с ней — не из приятных, поскольку она уже немолода и ужасно упряма. Ее историю мы узнали совершенно случайно, когда однажды, сидя возле камина, обсуждали применение розог.

— Я сказала госпоже, что никогда не имела дела с розгой, — вдруг сказала Стивенс. — Но это была неправда. Однажды я участвовала в одной совершенно исключительной порке.

— Ох, расскажи! — воскликнула Фифина. — Кого пороли и кто?

— Пороли нашего балетмейстера З. в Королевском театре.

— Где? — удивленно переспросила Фифина.

Ее глаза от удивления раскрылись так широко, что, казалось, сейчас выпрыгнут из орбит. Девушка уставилась на Стивенс, словно та была привидением.

— В театре, — спокойно повторила Стивенс. — Я не всегда была старой и некрасивой, мадемуазель, когда-то я была хороша собой и прекрасно танцевала. Я служила в балете.

На пораженную до глубины души Фифину было очень забавно смотреть, а Стивенс продолжала:

— Хотите посмотреть, как я выглядела? Могу вам показать: у меня с тех пор сохранился мой портрет. Сейчас не очень-то приятно смотреть на призрак твоей молодости, но я все же сохранила его по своим личным причинам.

Она сходила в свою комнату и вернулась оттуда со старинной миниатюрой, на которой была нарисована симпатичная девушка в платье балерины.

— Это я, — сказала Стивенс, — хотя теперь в это даже не верится. Во время моего ангажемента у З. я впервые узнала, что такое плетка. Тогда в немецких театрах было строго, а возможно, это и сейчас так. Балетмейстеры в то время имели полную власть над женщинами в своем отделении, и, должна вам сказать, они ничего нам не спускали. Великий герцог был чрезвычайно разборчив насчет балета и мог заметить малейшую неточность в танце или самое ничтожное пятнышко на наших трико и юбках. На наши наряды не жалели средств, и каждый вечер, перед началом представления, директор и балетмейстер устраивали нам строгий досмотр, чтобы проверить, что мы оделись должным образом.

При этом наш балетмейстер любил к тому же проводить личный осмотр, что мы больше всего ненавидели, а особенно — английские девушки, непривычные к такому обращению. З. носил с собой тонкий кожаный хлыст, который он безжалостно применял, если замечал хоть малейшее пятнышко на нашей одежде. Чуть что — и на наши ноги и бедра обрушивался жалящий удар, заставляя подпрыгивать и потом долго мучиться от боли.

Однажды он был в особо раздражительном настроении, и никого из нас не оставил без наказания. Он по очереди ставил нас перед своим креслом и пристрастно рассматривал наши прически, украшения, юбки, обувь — все. Затем он приказывал: «Поднимите юбки, мадемуазель», и приходилось поднимать их до талии, чтобы он мог видеть наши трико. А ведь танцовщицы не носят штанишек или нижних юбок, поэтому на нас ничего не было, кроме обтягивающего трико штанишек из шелка исключительного качества, очень красивого и гладкого. Да, в тот день балетмейстер был в особенно скверном настроении, и наказание было неизбежно. Нескольких девушек, в том числе и меня, он избил по рукам. Мне он заявил, что швы на моем трико сидят чересчур криво, и звучно меня шлепнул, девушки захихикали, а я подскочила, ни слова не поняв из того, что он мне сказал. Тогда он перегнул меня через колено, словно маленького ребенка, и стал шлепать меня своей тяжелой широкой ладонью, пока я чуть не потеряла сознание. Мне повезло, что до выхода на сцену у меня оставалось немного времени, чтобы прийти в себя, иначе я получила бы к тому же выговор от директора за то, что слишком волновалась. Жаловаться директору на З. было бесполезно, балетмейстер по закону имел абсолютную власть в своем отделении. И тогда мы решили отомстить ему сами, для чего разработали план.

На следующий день представлений не было, а у нас была назначена репетиция, поэтому мы знали, что, кроме нас, в театре никого не будет. Мы вели себя очень благоразумно, делали все очень старательно и, по словам балетмейстера, выполнили свою работу, «как ангелы». После репетиции он пошел к себе в кабинет, и это был наш шанс, поскольку он был там один. И тогда две самые смелые из нас пошли за ним, подкрались к нему сзади и накинули ему на голову плащ. Он был мелким мужчиной, и, оказавшись ослепленным, сделался совершенно беспомощным. Мы без труда с ним справились, связали ему руки и повалили на пол, а он извивался и молил о пощаде, как могут делать только французы. Он, конечно, прекрасно знал, кто все это вытворяет, но не мог опознать ни одну из нас и только сыпал забавными мольбами вперемежку с угрозами. Сначала он называл нас «ангелами» и обещал, что никогда больше и пальцем нас не тронет, а потом стал кричать, что мы демоны, и он задаст нам хорошую трепку.

Мне кажется, что сначала он не догадывался о том, что мы собираемся с ним сделать. Но потом он почувствовал, как наши руки начали расстегивать его штаны и стал сопротивляться еще больше. Мы оголили его тощий зад, только это мы и могли сделать среди нашего бурного веселья и его яростного сопротивления, чтобы подготовить его к уготованному наказанию. Потом перекинули его через стул и пока трое держали его, остальные взялись за его любимый хлыст. Какую же знатную порку мы ему задали! Мы передавали друг другу его хлыст, и каждая из нас заставила З. почувствовать на себе его любимое орудие. Мы стегали его по желтым тощим бедрам, пока не умаялись от смеха и порки так же, как он от борьбы и стенаний. Мы оставили его корчиться и мучиться от боли, чтобы он оправился сам, и разошлись по домам.

Вечером балетмейстеру предстояло зайти к директору, но он послал ему записку с извинениями, в которой говорил, что он немного приболел, а на следующий день на репетиции был необычно неуклюж и неповоротлив. Он сказал, что с ним произошла небольшая неприятность, однако в театре все знали, что с ним случилось на самом деле, и только делали серьезный вид, выслушивая его историю. Этот случай пошел ему на пользу. З. проглотил обиду, а нам удалось отплатить ему за все вспышки раздражения и несправедливые наказания. Вот так я впервые узнала, что такое порка, и это было вовсе не вчера, девушки.

— Конечно, не вчера, — заносчиво произнесла Фифина, когда Стивенс ушла. — Это, должно быть, произошло годы назад! Надо ж было из озорной балерины превратиться в сварливую старуху!

Сейчас я не успеваю рассказать тебе о Фифине и сделаю это в следующем письме. Она-то ничего не скрывает и рассказывает о себе разные истории, некоторые из которых очень забавны! А пока прощаюсь с тобой. Думаю скоро снова тебе написать.

Любящая тебя,

Маргарет Энсон

 

Письмо седьмое

ИСТЯЗАНИЕ КУПИДОНА

Дорогая Мэрион!

Я догадываюсь, с каким нетерпением ты ждешь продолжения рассказа о том, как мадемуазель Сент-Киттс была принята в Орден Святой Бригитты.

Идея одеться в платья в стиле Ватто оказалась на редкость удачной. Правда, нам не удалось нарядить половину дам в мужские костюмы, поскольку мы не нашли столько мужской одежды нужного стиля. Зато женские наряды были так разнообразны и оригинальны, что это с лихвой компенсировало недостаток «мужчин». Даже старая леди С., чья красота давно осталась в прошлом, выглядела очень привлекательно на своем председательском месте. Поверх красной парчовой юбки она надела вторую, с воланами из ярко-зеленого атласа, ее волосы были уложены в красивую прическу и напудрены, к тому же ее голову украшала белая соломенная шляпка с красными розами и зелеными лентами. На миссис Д. было темно-синее платье с желтым подъюбником, и это сочетание очень шло к саксонским чертам ее лица и цвету волос.

Но лучше всех смотрелись наши дворецкие, стоявшие возле оттоманки с необычайно строгим видом. Это были две высокие женщины, выглядевшие в своих костюмах как мужчины среднего роста. Их наряды были бесподобны: туфли на каблуках, украшенные пряжками, шелковые чулки, белые бриджи и жилеты, синие сюртуки с золотым шнуром, и огромные золотые аксельбанты и вензеля. Их волосы были скрыты белыми париками, и обе дамы смотрелись, как пара хорошо подобранных дворецких из знатного дома. Дамы единогласно признали, что княгиня выбрала ливреи с большим вкусом, они были оригинальными, но при этом не слишком яркими и кричащими.

Что касается самой княгини, то ей захотелось появиться в костюме пажа, и она оделась в мальчишеский костюмчик из пурпурного бархата с серебряными пуговицами. В этом одеянии она казалась воплощением озорства и дерзости. Прическу она себе сделала тоже, как у мальчика, — разделила волосы на пробор и завила их в аккуратные локоны. Довершали ее костюм изящные ботиночки изумительной формы. Когда она вошла, дамы не удержались от бурных аплодисментов, а некоторые при этом растерялись, подумав, что вышла какая-то оплошность, и в комнату случайно вошел мальчик. Когда хлопки и смех стихли, женщины выразили друг другу восхищение по поводу нарядов и заняли свои места. Начиналось самое главное. Леди С. приказала привести мадемуазель Сент-Киттс. За дверью комнаты ждала служанка княгини, которая выполняла дополнительные поручения, и ей было велено позвать мадемуазель. Миссис Д. вышла в прихожую, чтобы ее встретить.

— Надеюсь, ей это понравится, — мрачно шепнула мне Стивенс, пока мы стояли в углу, в ожидании приказаний. — Это должно на какое-то время излечить ее от излишнего любопытства.

Стивенс так и не смогла простить ордену учиненную над ней порку, так что сейчас с нетерпением ждала возможности пройтись розгой по плоти неофитки. Церемония посвящения молоденькой девушки представлялась всем собравшимся чем-то особенным. Я видела, как многие женщины теребят веточки своих свежесобранных розог в ожидании нового объекта для порки.

После традиционного вопроса «Кто идет?» миссис Д. ввела в комнату мадемуазель в неожиданном, но очень подходящем для этого случая костюме, и по комнате пронесся восхищенный шепот. Вопреки обычаю, никто не рассмеялся.

Мадемуазель думала, что знает обо всем, что ей предстоит пройти, но она ошибалась. Девушка весело ответила на все традиционные вопросы.

— Готовы ли вы присоединиться к Ордену Святой Бригитты и в дальнейшем охотно принимать участие в церемониях, направленных на развлечения и удовольствия сестер этого сообщества?

— Да.

— Готовы ли вы поклясться, что никогда и никому не расскажете о том, что вы увидите, услышите или будете делать в этой комнате сейчас или потом?

— Да.

Потом леди С. задала ей несколько вопросов, которые когда-то задавала и мне. После того, как мадемуазель согласилась со всеми условиями, председательница приказала:

— Пусть она даст клятву.

Я в свое время клятвы не давала, но знала, что некоторые женщины проходили через подобную церемонию. Мадемуазель Сент-Киттс вложили в руку розгу и сказали повторять слова клятвы за леди С.

— Я, Джеральдина Хильда Сент-Киттс, кандидатка в Орден Святой Бригитты, клянусь, что буду следовать всем правилам и подчиняться любым наказаниям, наложенным на меня сестрами общества. Я торжественно обещаю ответить на любой вопрос, который задаст мне председательница клуба, и никогда никому не расскажу о том, что здесь происходит. Я клянусь надеждой на успешное замужество и удачное, счастливое будущее, и в подтверждение моей искренности готова пройти любой обряд посвящения, который сестры посчитают нужным.

— Хорошо, — произнесла леди С. — приготовьте ее.

Это не составило большого труда, нужно было только приколоть подол ее туники к лямкам на плечах, и Хильда предстала перед нами полностью обнаженной. Я заметила, что многие женщины жадно оглядывают ее округлый зад и крепкие бедра, и я их прекрасно понимала — было бы большим удовольствием пройтись розгой по такой упругой гладкой коже. Хильда не дернулась и не задрожала.

— Мадам, позволяют ли правила мне увидеть происходящее? — спокойно спросила она у леди С.

— Нет, — лишь прозвучало в ответ.

Я заметила, что девушка не была готова к первому удару, и хотя она не издала ни звука, она крепко сжала розовые губки, чтобы подавить вскрик. Потом на ее упругие округлые ляжки один за другим посыпались жалящие удары. Она дергалась и извивалась, но сносила все молча. Когда она дошла до места председательницы, вместо того, чтобы поставить ее на колени перед оттоманкой, мне приказали отколоть ее тунику, опустив ее вниз, и поставить девушку на колени, не развязывая ей глаз.

— А теперь, мадемуазель Сент-Киттс, расскажите нам, как вы узнали о нашем обществе? — спросила председательница, и в комнате впервые за вечер раздалось легкое хихиканье.

Мадемуазель молчала.

— Помните, что вы дали клятву и должны сдержать ее, — продолжала леди С.

— Я скажу, — ответила девушка, стараясь говорить так, чтобы ее голос не дрожал. — За креслом председательницы, за портьерами есть скрытая дверца, она ведет в чулан. Я спряталась там во время первой встречи сообщества.

Во время первой встречи! В тот раз, когда я проходила обряд посвящения и когда высекли несчастную Стивенс! Та, очевидно, еще помнила ту жуткую порку и как она лягалась и верещала во время нее, как сопротивлялась, потому что я услышала, как она прошипела сквозь зубы: «Маленькая змея». Я припомнила, что в тот день Хильда не появилась в общей гостиной, и некоторые женщины заметили ее отсутствие, спрашивали о ней. Им сказали, что у мадемуазель ужасная мигрень, и никто ничего не заподозрил.

— Я собственноручно заперла этот чулан, — сказала леди С.

— А я открыла его и забралась внутрь.

— Как открыли?

— Ключом от моей гардеробной, там такой же замок.

Леди С. была неприятно поражена, а остальные дамы очень удивились.

— Вы видели все? — грозно спросила председательница.

— Все! Посвящение обеих служанок и обсуждение правил ордена и вашу клятву!

— Джеральдина Хильда Сент-Киттс, вы поступили подло! Вы рассказали кому-нибудь о том, что видели здесь в тот вечер?

— Нет!

— Вы сирота?

— Да.

— Где вы родились?

— На острове Куба в Вест-Индии. Я путешествую под опекой моей тети, мадемуазель Люп.

— Вы когда-нибудь, кроме того вечера, видели наказание розгой?

— Да.

— Вы пробовали ее на себе?

— Да.

— Где?

— В отцовском поместье Сент-Киттс, на Кубе. Когда я была ребенком, то несколько раз использовала ее с разрешения моих родителей.

— Вам это нравится?

— Да, и мне хотелось бы попробовать порку здесь, среди сестер Ордена Святой Бригитты.

Председательница приказала мне проверить чулан, не скрывается ли там кто-нибудь на этот раз. И с тех пор мы проводили тщательный досмотр этого чулана перед каждым собранием. Я обнаружила, что, сидя внутри, можно прекрасно видеть все, что происходит в комнате, и что мадемуазель Сент-Киттс получила прекрасный пример того, как развлекаются пожилые дамы и благочестивые матроны, когда думают, что за ними никто не наблюдает.

— Откройте же своим сестрам, мадемуазель, почему вы хранили тайну клуба? Юные леди обычно любят посплетничать.

На этот вопрос девушка ответила быстро и решительно:

— Потому что я хотела присоединиться к Ордену и знала, что если о нем кто-нибудь узнает, то все очень быстро закончится. Ни одна юная девушка, живущая под присмотром матери, не смогла бы сохранить эту тайну.

— Итак, вы признаетесь в своей страсти к розге, мадемуазель?

— Да.

— И вы согласны вынести любое наказание, которое будет наложено на вас сестрами Ордена за то, что вы тайком подглядывали за тайным собранием, не будучи членом ордена?

— Да.

— Безропотно и безоговорочно?

Мадемуазель Сент-Киттс кивнула, и леди С. знаком приказала мне снова приготовить ее.

— Как?! Снова порка?! — вскрикнула Хильда, почувствовав, что ее спина и зад снова обнажены. Однако она не возразила и не сделала ни одной попытки сопротивления.

— Дженкинс, подойдите к нам, — приказала леди С. повелительным тоном.

Моя госпожа вышла к оттоманке и поклонилась в точности так, как это делают дворецкие. Женщины захихикали, и председательнице уже в который раз пришлось призвать их к порядку.

— Дело очень серьезное, дамы, — сказала она. — Попрошу тишины.

Тем временем мадемуазель Сент-Киттс занервничала, услышав мужское имя. Она растерялась, а я уже снова забрала ее тунику и по приказу леди С. подтолкнула Хильду к стулу, на котором когда-то мне самой устраивали порку. «Дженкинс» подошел и встал перед ней, и она обхватила своими прелестными темнокожими ручками этого так называемого дворецкого за шею. Он тут же крепко взял ее за локти. Другой «дворецкий» тут же поднял мадемуазель и моментально связал шарфом ее колени, так что она стала совершенно беспомощна. Пока все это происходило, Хильда воспринимала это, как должное, и, как позднее она рассказала моей госпоже, раньше ее уже наказывали подобным образом. Однако, как только она ощутила под собой одежду и пуговицы, почувствовала подбородком парик с хвостом и черной бабочкой, она поняла, что лежит на спине мужчины и запаниковала.

— Мужчина! — закричала она. — Отпустите меня! Какой позор! Я пожалуюсь графу и расскажу ему обо всем, что происходит в этом доме. Отпустите меня, слышите!

И если сначала женщины хихикали, то теперь они прямо-таки заливались от смеха, глядя на безрезультатные попытки Хильды освободиться и слушая ее бесполезные мольбы. Мы со Стивенс едва смогли удержать ее, а голос леди С. среди этого шума был едва слышен:

— Мадемуазель Сент-Киттс, вы дали клятву подчиняться Веселому Обществу во всем. Дамы, займите свои места, пожалуйста. Дженкинс, вы готовы?

— Да, — ответил «Дженкинс» нарочито низким голосом, и «дворецкий», державший на спине молодую даму, наклонился, чтобы она оказалась в удобной для порки позе.

Теперь каждая женщина подходила к ней и наносила по два удара розгой по ягодицам. Они старались, чтобы удары были четкими и хлесткими, так что создавался эффект, как у пощечины при посвящении в масоны. И если предварительное наказание мадемуазель перенесла превосходно, то теперь она растеряла свою стойкость. От страха и негодования она кричала так, что это уже походило на истерику, и она постоянно билась, словно в агонии, так что когда ее сняли со спины дворецкого, она лишь в изнеможении сползла на пол и застонала. Через мгновение мы сняли повязку с ее глаз, и она в ужасе уставилась на двух дворецких и пажа, стоявших рядом с ней. Охваченная стыдом, она закрыла лицо руками, а леди С. знаком приказала «мужчинам» удалиться.

— Теперь вы знаете, мадемуазель, какое наказание вас ожидает за любую попытку подсматривать за собраниями Ордена, — обратилась она к Хильде. — И именно такому наказанию вы подвергнете любую девушку, в которой случайно или каким-то другим способом возбудите ненужное любопытство.

Затем она объявила Джеральдину Хильду Сент-Киттс новой сестрой Ордена Святой Бригитты и позволила мне увести бедную девушку. В тот вечер мадемуазель уже не могла вернуться в комнату, ибо ее наказание было намного более суровым, чем то, что получила княгиня, и единственное, чего хотелось Хильде — это принять ванну и лечь спать. Поэтому она до следующей встречи оставалась в неведении, кем же на самом деле были эти «дворецкие». Она хранила тайну, и ни одна девушка не могла вытянуть из нее ни слова. Что же касается чулана, леди С. приказала снять с него дверь, так что подглядывать оттуда стало совершенно невозможно.

Я же, проводив Хильду до ее покоев, быстро вернулась вниз. И уже подходя к комнате, я услышала, как Фифина с кем-то дерется в темноте.

— Что ты творишь?! — услышала я ее крик. — Мерзкий шпионишка, убирайся! Вон! Вон отсюда!

— Что случилось? — спросила я, входя в прихожую. Яркий свет заставил меня на мгновение зажмуриться.

— Этот маленький негодяй Гюстав. Стоило мне отлучиться на секундочку, а он тут как тут, заглядывает в замочную скважину. Если бы кто-то из дам вышел в этот момент из комнаты, мне бы так досталось!

И в самом деле, узнав о том, что госпожа взяла ливрею, которая была заказана для него, Гюстав загорелся желанием узнать, зачем же она хозяйке понадобилась. Он прокрался вниз по лестнице, дождался, пока Фифина оставит свой пост, и заглянул в замочную скважину, чтобы посмотреть, что же происходит в комнате.

Фифина поймала парня и незамедлительно залепила ему пощечину, с чего и началась прерванная мной драка. Но мое появление только усугубило положение, потому что, увидев меня, Гюстав так взвыл, что его услышали в комнате. Стивенс послали узнать, что там происходит, она обо всем доложила, и дамы велели завязать юному Гюставу глаза, связать ему руки и привести в комнату.

Приказать это было проще, чем сделать. Нас было трое, и то мы еле-еле справились с этим чертенком. Но когда мы все-таки справились, он плюхнулся на пол. Потом вышла миссис Д. и мы в ее сопровождении потащили его внутрь, оставив его на полу прямо у входа.

Из-за связанных за спиной рук он сделался очень неповоротлив, и напрасно леди С. приказывала ему подняться — он не шевельнулся. В конце концов нам со Стивенс пришлось перевернуть его и волоком дотащить до оттоманки. Мы разложили его на ней, моментально сняли с него штаны, а рубашку задрали до плеч. После этого женщины стали пороть его. Приложилась каждая, он вопил и сопротивлялся, а дамы только хохотали от души! Они не разговаривали и не называли имен, поэтому парень даже не мог понять, кто его мучает, а повязку с глаз он так и не смог сдвинуть, сколько ни ерзал.

Закончив порку, леди С. приказала ему рассказать, откуда он узнал, что госпожа взяла его костюм. Гюстав, всхлипывая, поведал, что, когда княгиня одевалась, он находился в ее гардеробной за портьерой. К счастью для него и для нас, Фифина тоже в тот момент была с госпожой, поэтому княгиня не болтала о Святой Бригитте и не раскрыла ни одного из секретов.

После этого нам было приказано его увести, что мы и сделали. Мы отвели его в умывальную комнату с толстыми стенами, где никто не мог услышать его криков. Мы бросили Гюстава на черный пол и заперли, а когда через час его освободили, в тайной комнате уже никого не было и в ней не осталось ни единого следа проведенной церемонии. Вот так Гюстав и остался с носом после своего приключения.

Он этого так не оставил и изо всех сил старался вытянуть из меня хоть что-нибудь. Фифина в этом деле была бесполезна, поскольку ничего не знала. Я, впрочем, тоже ничего ему не сказала, поскольку не собиралась нарушать данное мною слово ради его капризов. Своим неуемным любопытством Гюстав смог добиться только того, что я хорошенько отхлестала его. И это пошло ему на пользу, поскольку несколько следующих дней он был настоящим паинькой, если не считать того, что он докучал мне дерзкими предположениями о происходившем в комнате.

— Я все равно все узнаю, — заявил он мне в конце концов. — Вот увидишь. Я подкараулю Фифину, задушу ее, надену ее платье и войду в комнату.

— Фифине запрещено заходить внутрь, — ответила я.

— В таком случае придется задушить тебя, — сказал он. — Но я не собираюсь получать розги просто так, ничего не узнавая взамен.

Но, как ты, наверное, догадываешься, моя дорогая, ему так ничего и не удалось узнать. На следующий день княгиня позвала его и заявила, что если он осмелится хотя бы подойти к тайной комнате, он отправится обратно на улицу в тех же лохмотьях, что и пришел. И Гюстав был достаточно умен, чтобы понимать, что его хозяйка именно так и сделает. Однако мне пора. В следующий раз я расскажу тебе о посвящении мадам Отвиль.

Искренне твоя

М. Энсон

P.S. Сегодня с утра дамы собрались на тайное торжественное собрание, так что мы свободны, пока они не позвонят и не позовут нас. Не думаю, что они обсуждают что-то, связанное с Орденом Розги, но, что бы то ни было, я об этом обязательно узнаю. Моя госпожа никогда ничего не может от меня скрыть, даже если и пытается. В любом случае, это собрание подарило мне примерно час свободного времени, и я могу еще кое о чем тебе рассказать.

В целом мне здесь очень хорошо. Фифина, о которой ты спрашивала, — премилая, жизнерадостная девушка. Жалко только, что с ней нельзя обсудить секреты тайной комнаты, ведь она в них не посвящена. Хотя, мне кажется, она догадывается о том, что там происходит, к тому же она сама не раз пользовалась розгой и испытала ее на себе еще до того, как стала служанкой своей госпожи. При всей своей искренности и добродушии она тщательно скрывает все, связанное с ее личной жизнью. Мы узнали ее историю лишь благодаря случаю, ведь даже у такого легкомысленного создания в прошлом может скрываться важная тайна.

Как-то вечером я заметила, что Фифина очень рассеянна и чем-то расстроена, и, кажется, даже напугана. Она же уверяла меня, что с ней все в порядке. Наши дамы в тот вечер отправились на большой званый вечер в Тур, а мне постоянно казалось, что Фифине не терпится избавиться от меня и от Гюстава. Я предположила, что у нее есть любовник, что было бы вполне логично, и, поскольку я не люблю, когда мне мешают, я уехала, взяв с собой мальчишку.

Мы вернулись примерно в одиннадцать вечера и сразу же направились к своим комнатам. Но не успели мы разойтись, как услышали поблизости вполне различимые звуки всхлипываний, перемежающиеся со знакомым свистом розги. Это был голос Фифины, и сначала мы подумали, что княгиня вернулась и задала трепку своей служанке за какую-нибудь реальную или выдуманную провинность. Но я сомневалась в этом, и попыталась открыть дверь. Та оказалась заперта.

— За дверью кто-то есть! — в ужасе прокричала Фифина. — Отпусти меня!

— Отпустить тебя, мой ангел? — едко ответил ей грубый мужской голос. — Когда я только что снова обрел мое потерянное сокровище?! Вот уж нет! Кто бы то ни был, пусть он войдет и посмотрит, как наказывают непослушных детей, когда те восстают против законных авторитетов.

Дрессировка

Конечно мне не хочется терпеть такую боль, но все это страшно волнительно. Эти прекрасные дрессировщицы в костюмах, их приспособления, наводящие ужас, я не могу перестать думать о них! (Дрессировка)

Они оказались рядом с зеркалом, и Мастер наконец получил желаемый обзор (Дрессировка)

Он сделал особое ударение на слове «законный». В это время к нам подошла Стивенс и, услышав последние слова, буквально остолбенела.

— Мне знаком этот голос, — сказала она. — Откуда он взялся?

— Кто это? — спросила я.

— Если это тот, о ком я думаю, то он один из самых ужасных мерзавцев, по которому плачет виселица, — ответила она. — Этот тип путем обмана и наглости пробрался в хорошее общество в Париже. А когда его раскрыли и вышвырнули из гостиной, он попытался снискать чье-нибудь расположение внизу. Его зовут Барбель. Когда-то он хотел на мне жениться.

— Ого! — Гюстав аж поперхнулся.

— Но его привлекла не я и не моя внешность, а некая сумма денег, которую мне удалось скопить. К счастью, я вовремя узнала, что у него где-то есть жена, хотя он и сам не знал, где именно. — Она заглянула в замочную скважину и рявкнула: — Барбель, откройте дверь!

— О, этот голос! — удивленно воскликнул мужчина. — Я узнаю мою очаровательную мадемуазель. Какая радость! Входите же и присоединяйтесь к нашему супружескому разговору.

С этими словами он подбежал к двери и распахнул ее. Нашим глазам предстала странная сцена. Фифина лежала, привязанная поперек стула и так тяжело дышала, будто у нее вот-вот сердце разорвется. Подол ее юбок был аккуратно завернут, и, судя по состоянию ее ляжек и залитому слезами распухшему лицу, этот самый омерзительный мужлан, какого мне только доводилось видеть, только что нещадно ее порол.

— Грубая скотина, отпусти ее! — выкрикнул Гюстав и подбежал к Фифине, чтобы отвязать ее руки.

Стивенс, в свою очередь, обрушила на голову мужчины всю свою ярость и презрение. Она грозила ему кулаком и бранилась самыми грязными словами, которые приходили ей в голову.

— Прошу прощения, дамы! Сударь, помягче! — проговорил тот, метнув на нас злобный взгляд. — Разве мужчина не может делать все, что ему вздумается, со своей благоверной? Это же моя женушка, которая сбежала от меня, бог знает когда. И никто не может запретить мне наказывать ее после того, как я ее наконец-то отыскал.

Гюстав и я остолбенели от удивления и уставились на негодяя, но Стивенс смогла ловко выкрутиться из этой ситуации.

— Конечно, вы имеете право на свою жену, — проговорила она. — Можете даже стегать ее по двадцать раз в день, если вам того хочется. Но только не надо делать этого в комнате другой дамы. Это комната мисс Энсон, и не думаю, что она в восторге от того, что вы тут устроили. Не сделаете ли одолжение пройти в мою комнату?

Мгновение он колебался, потом посмотрел на Фифину, которая сидела, закрыв лицо руками.

— Ах, о своей жене не беспокойтесь, — продолжала Стивенс. — Вы воспрепятствовали ее побегу, по крайней мере сегодня. Стакан вина будет совсем не лишним для вас после потраченных сил. — И с этими словами она увела его из комнаты, оставив нас с Фифиной, которая была вне себя от страха.

Мы, как могли, постарались ее успокоить и приободрить и, когда она немного пришла в себя и обрела способность говорить, спросили ее, правда ли то, что сказал этот мужчина.

— Да, — ответила она сквозь слезы. — Это правда. Я его жена. Боже мой! Как же я надеялась, что больше никогда не увижу его!

А потом она рассказала нам свою историю. Думаю, много французских девушек могли бы рассказать нечто подобное, если их порасспросить. Фифина родилась в хорошей, хотя и бедной семье и вовсе не принадлежала к низам общества. Ее родители умерли, когда она была еще ребенком, денег, которые они оставили, хватило на то, чтобы девушку отдали на воспитание в хороший монастырь. А когда ей исполнилось шестнадцать, опекун Фифины забрал ее оттуда, чтобы выдать замуж за того человека, которого Стивенс назвала Барбелем. Тот был уже пожилым, отвратительным и распутным, но это ничего не значило, потому что этот мужчина был выбран для нее. И как это часто делается во Франции, Фифина приняла его без сомнений, полагая, что должна вступить в новую жизнь, как это делают сотни женщин, не слишком задумываясь об истинном положении дел. Однако все оказалось гораздо хуже. Она попала во власть мужчины, не обладавшего ни чувством чести, ни порядочностью. Он раз за разом подвергал ее насилию, как могут обращаться с беззащитными женщинами только самые отъявленные негодяи, и в конце концов Фифина не выдержала и сбежала от него. Она обратилась за покровительством к мужу княгини З., который был знаком с ее отцом. Супруги выслушали печальную историю Фифины и, убедившись в ее правдивости, позволили несчастной женщине под вымышленным именем стать служанкой княгини.

— И я была бы счастлива, — всхлипывая, добавила Фифина, закончив рассказ, — но ведь этот чудовищный человек находит меня уже второй раз, и никто, кроме князя, не может на него повлиять, а князь так далеко отсюда.

Мы спросили, как же мерзавец проник в дом, и она сказала, что столкнулась с ним вчера у ворот замка. И он объявил, что хочет прийти и заявит о своих правах публично, если она его не примет.

— И… — добавила она испуганно, — не знаю, как вам сказать, но там, где он, всегда небезопасно. Однажды он уже сидел в тюрьме, и…

Она залилась такими горькими слезами, что нам было больно на нее смотреть.

— Мы придумаем, как от него избавиться, — сказал Гюстав, пытаясь приободрить ее. — Стивенс не позволит ему много болтать. Он был влюблен в нее в Париже, и она наверняка знает, как его усмирить.

— Пойди и посмотри, что с ним, — сказала я.

Гюстав ушел и сразу вернулся:

— Порядок, — сказал он. — Побудьте пока здесь, а моя помощь там пригодится больше.

Он отсутствовал около часа, а затем они вернулись вдвоем. Стивенс отвела Барбеля в свою комнату и там они с Гюставом напоили его до потери сознания.

— Другого выхода не было, — мрачно сказала Стивенс, — в этой интриге никто меня не заподозрит, а от него нужно избавиться. Когда вернется княгиня, мы ей все расскажем.

Мы так и сделали, и княгиня с сочувствием отнеслась к беде Фифины.

— Мы должны вышвырнуть это грязное животное, — сказала она. — И думаю, я знаю, как заставить его держать язык за зубами, а пока что развлекитесь с ним.

Мы поняли, что она имеет в виду намек и, дождавшись, пока Фифина и ее госпожа лягут спать, втроем пошли в комнату Стивенс. Очнувшись, протрезвевший мсье Барбель смог сполна ощутить на себе наши розги, и его зад покрылся самыми болезненными ранами, которые только они могли оставить. С помощью Гюстава мы связали его так же, как он это сделал со своей бедной женой, и, смею заверить, он долго не мог забыть той порки, которую ему задали две женщины.

Когда мы закончили, и Гюстав отпустил его, я передала ему слова княгини о том, что, если он еще раз попытается досадить Фифине, пока та служит у нее, его ждет немедленный арест. Мы сами не очень хорошо понимали, что значили эти слова, а вот мерзавец сразу понял, сделался униженно-покорным и заявил, что готов немедленно покинуть замок. Мы его отпустили, и он выскользнул из дома. Однако он не успел далеко уйти. Когда он выходил из ворот замка, один из гостей узнал в нем человека, обманувшего его в Париже, и поколотил его на том же месте, что было совершенно справедливо.

Бедная Фифина все еще слаба от перенесенного ужаса, но вскоре она придет в себя, потому что ее муж находится в надежном месте: в тот же день, когда он покинул Тур, его арестовали за подделку документов и грабеж, и теперь он ждет суда. Полагаю, общество не много потеряет, если это чудовище приговорят к пожизненной каторге. Но ты только подумай, что за история! И весь этот кошмар случился с нашей Фифиной! Вот уж правда «В тихом омуте черти водятся». Я и подумать не могла, что за внешностью Фифины скрывается что-то такое.

Но меня зовет моя госпожа, наверняка она сейчас расскажет, что они там обсуждали. Готова поклясться, что это касается платьев, и у меня снова будет куча дополнительной работы. Прощаюсь с тобой до следующего письма, и постараюсь написать, как можно скорее.

Всегда любящая тебя,

М. Энсон

 

Письмо восьмое

ЖЕНЩИНА В БЕЛОМ

Дорогая Мэрион!

Я обещала рассказать тебе о том, как мадам Отвиль стала членом Ордена Святой Бригитты. Это произошло на следующий вечер после того, как я поймала Гюстава и задала ему хорошую порку. В этом не было ничего необычного, порка как порка, которая ничем иным и быть не может. Однако дамы скучали, и им хотелось чего-нибудь новенького и свеженького, поэтому они решили, что вместо традиционных розог в этот раз использовать необычные инструменты, какие только смогут придумать. Например, одна из дам вооружилась своей туфлей, вторая — ремнем, третья распустила прутья у своей розги и так далее. Миссис Д., в свою очередь, заявила, что ей не нужны дополнительные инструменты и она намерена отлупить мадам Отвиль собственной ладонью.

— И если мне не удастся произвести на нее столь же сильное впечатление, как и ваши инструменты, значит, я разучилась это делать как следует, вот и все, — добавила она.

Для такого случая мадам Отвиль надела очень изысканный наряд: он был такой же белый, как у княгини в день ее посвящения, но только она выглядела не как кающаяся грешница, а как послушница, готовящаяся к пострижению в монахини.

Поскольку настоящая роба была слишком свободной для такого случая, ее значительно переделали. Она была вся сшита из белого шелка и кружев, и, когда наряд был закончен, мадам Отвиль смотрелась в нем, как прелестный ангелочек. С головы до пят она вся была в белом. На ней были белые атласные туфельки со сверкающими брильянтовыми розетками, белые шелковые чулки с бархатными подвязками, украшенными атласными розочками. У нее было две нижние юбки, одна из тончайшей фланели, вышитая лилиями, другая — из мягкого льна с кружевной оборкой. Ее верхнее платье было сшито из мягкого бесшумного шелка, богато украшенного дорогим кружевом «мешлен». Голову мадам Отвиль украшала квадратная вуаль.

Когда дама одевалась, она позвала Гюстава помочь ей, и он своими руками надевал на ее прелестные ножки шелковые чулки, завязывал подвязки и застегивал туфли. Я заметила, что глаза негодника светились озорным огоньком, когда он выполнял приказания мадам. Его лицо пылало, а руки так сильно тряслись, что он едва смог закрепить серебряные застежки. Впрочем, мадам ничуть не злилась на это, даже наоборот, казалось, ей доставляло большое удовольствие чувствовать прикосновения его рук, а я спешу тебя заверить, что к этому времени Гюстав научился прикасаться к дамам со всей нежностью.

Когда мы проводили мадам в курительную комнату, он немного загрустил, но последовать за ней не осмелился.

Мадам опустила изысканную вуаль на лицо и стала выпытывать у меня, что приготовили для нее дамы в курительной. Сопротивляться ее уговорам было очень сложно, поскольку она была очень мила и убедительна, но я все-таки ничего не рассказала, и она вошла в комнату в полном неведении. Мы со Стивенс медленно ввели ее, и от первого же ближайшего от двери удара розги она вздрогнула, но не закричала. Следующий удар был нанесен туфлей, которой была вооружена моя госпожа, а я могу поручиться, что она знает, как бить туфлей. И вот тут кандидатка не выдержала и взвизгнула.

— Что это? — прошипела она сквозь зубы.

Но тут миссис Д. с размаху шлепнула ее по ягодице своей пухленькой ручкой. Смачный шлепок звонко прозвучал среди женского хохота, а на белой упругой плоти маленькой женщины осталась широкая красная отметина. Мадам громко вскрикнула и рванулась из наших рук, упав на пол.

— Прекратить наказание! — приказала леди С., встав с оттоманки. — Прежде чем довести положенную порку до конца, кандидатка должна ответить на несколько вопросов Веселого Сообщества.

Мы подвели мадам Отвиль к председательнице и заставили ее опуститься на колени.

— Анжелина-Мари Отвиль, — торжественно начала леди С., — обещаете ли вы подчиняться Ордену Святой Бригитты во всем, что касается установленных здесь церемоний?

— Да.

— И отвечать на все вопросы председательницы?

— Да.

— Вам хорошо знакома практика розог?

— Да.

— Вам это нравится?

Мадам Отвиль кивнула, но ничего не сказала.

— Ваш муж тоже принимает участие в порке?

Она снова безмолвно кивнула и очаровательно покраснела, несомненно от воспоминаний об их упражнениях и о том, что кто-то мог видеть их.

— Расскажите Веселому Сообществу, как вы в первый раз познали розгу, а также кто ввел практику ее употребления в вашу супружескую жизнь — ваш муж или вы сама?

Мадам Отвиль покраснела еще сильнее и некоторое время молчала, собираясь с духом. Леди С. пришлось повторить свой вопрос, прежде чем она наконец заговорила тихим голосом.

— Я сделала это.

— Вы сами научили своего мужа получать удовольствие от порки?

— Да.

— А вас саму кто к этому приучил?

— Это случилось в монастыре, где я воспитывалась.

— Там розга применялась для наказания или для удовольствия?

— Смотря, кто ее держал, мадам. Сестры и священники пороли нас в качестве наказания, а мы с подругами делали это для своего удовольствия, обучаясь применению розог у своих наставников.

— Вы рассказали своему мужу о нашем Ордене и о своем намерении присоединиться к нему?

— Нет.

— И будете молчать впредь?

На этот вопрос ответить было трудно.

— Если смогу сдержаться, — наконец пролепетала мадам Отвиль, вызвав тем самым громкий смех.

Было заметно, что некоторые дамы занервничали перед такой перспективой, но в конце концов все согласились, что раз уж господин Отвиль сам является приверженцем розги, то он ничего не расскажет, даже если жена выдаст ему эту тайну.

Точно неизвестно, рассказала ли она ему, но в любом случае ее супруг держал язык за зубами, а однажды я услышала, как моя хозяйка рассказывает, что на следующий день после церемонии господин Отвиль был очень внимателен и осторожен с женой, когда она удалилась в свои комнаты. На посвящении ей пришлось туго, применение разнообразных инструментов делало наказание более тяжким, чем последовательные удары одной только розгой, и несчастные ляжки мадам Отвиль были исполосованы рубцами всех форм и размеров. Вместе со мной провожать мадам Отвиль в ее покои вызвалась мадемуазель Сент-Киттс, которая потом осталась при ней. Эти две хорошенькие молоденькие леди сразу понравились друг другу, и мадемуазель сочувствовала страданиям мадам Отвиль.

Мадемуазель Сент-Киттс была сиротой, иначе ее ни за что не приняли бы в Орден. Она гостила в замке, находясь под опекой своей тетушки, мадемуазель Люп, одной из вышеупомянутых старых дев. Та была упряма и невыносимо занудна, но при всей своей строгости, она совершенно не могла контролировать своенравную девушку, которая делала все, что ей заблагорассудится. Узнав, что ее воспитанница теперь ходит на таинственные встречи в курительную комнату, мадемуазель Люп сделала ей строгий выговор за то, что она связалась с «этими женщинами», как она называла дам, и пригрозила, что она заставит графа положить конец их тайным собраниям.

— Граф был бы счастлив к нам присоединиться, — ответила ей на это девушка.

И оказалась права. Когда мадемуазель Люп с негодованием рассказала хозяину замка о том, что в тайной комнате творятся какие-то непотребства, граф ответил, что не собирается препятствовать развлечениям гостей и что он сам бы с удовольствием вступил в наш клуб, потому что если дамы так тщательно что-то скрывают, то это должно быть чем-то чрезвычайно интересным и веселым.

На следующей же встрече Ордена мадемуазель Сент-Киттс поведала об этом инциденте сообществу, вызвав громкий смех, смешанный с негодованием по поводу угроз старой девы. А мадемуазель Сент-Киттс добавила, что тетушка выражала огромное любопытство по поводу их церемоний.

— А ведь мы могли бы ее просветить, — со смехом ответила миссис Д., прочесывая пальцами хворостины своей розги.

— Как?! Принять ее?! — пораженно воскликнула леди С. — Вряд ли она согласится на все наши условия, да еще не проболтается при этом.

— Я того же мнения. Но мы можем угостить ее в нашем вкусе, и не думаю, что ей еще когда-нибудь захочется жаловаться графу. Мы оставим мадемуазель Сент-Киттс в стороне, если она пожелает.

— О нет! Она так много мне досаждала, и, если вы обслужите ее хотя бы наполовину так же строго, как она меня, вы меня очень обяжете. Да и ей самой это пойдет на пользу.

— Половинной порции будет вполне достаточно, моя дорогая, и, думаю, мы сможем излечить ее от любопытства и привычки ябедничать, — произнесла миссис Д.

Она поднялась со своего места и попросила у собрания разрешения представить им свой план по отмщению мадемуазель Люп за ее недоброжелательное отношение к сообществу. Это предложение было принято с одобрением и громким смехом, и было решено его реализовать в том случае, если эта женщина еще хоть раз проявит враждебность.

Подобный случай предоставился им очень быстро. На следующий же день мадемуазель Люп снова атаковала графа с требованием запретить дамам пользоваться курительной комнатой и положить конец проводящимся там «отвратительным оргиям». Граф передал эти слова моей хозяйке, и Орден немедленно начал приготовления к возмездию. Когда мадемуазель Люп удалилась в свою комнату, она обнаружила на туалетном столике записку, в которой ее приглашали следующим вечером присоединиться к собранию в тайной комнате. Там говорилось, что она должна прийти в определенное время к дверям курительной, и обязательно одна, в противном случае ее не примут. В конце была приписка, что дамы хотят убедить ее в полной невинности их собраний, к которым она столь милостиво выразила свой интерес.

В необычайном волнении старая дама направилась к своей племяннице, чтобы выяснить, кто послал это приглашение, но Хильда, естественно, сделала вид, что ничего не знает. Она сказала только, что слышала, будто кто-то из дам обмолвился, что неплохо было бы, если бы ее тетушка присоединилась к их собраниям. Это известие взволновало мадемуазель Люп еще больше, и она провела без сна целую ночь.

Назавтра все дамы собрались в курительной в вечерних туалетах по причине, о которой я тебе совсем скоро поведаю. Только двое наших «дворецких» и «паж» пришли, как им и следует, в мужских костюмах, и теперь стояли возле кресла председательницы. В комнате было почти темно, горели только две свечи в подсвечниках, закрепленных высоко на стенах, а когда послышался стук в дверь, дамы погасили и эти свечи, оставив нас в полной темноте. Как было оговорено заранее, служанка княгини отлучилась со своего поста у двери.

Миссис Д., искусно изменив голос, спросила: «Кто там?» Мадемуазель Люп робко отозвалась, и ее тут же ввели в комнату. Все тот же голос велел, чтобы ей завязали глаза, и прежде чем она смогла начать сопротивляться, ей связали руки, а потом завязали глаза платком. Когда это было сделано, в комнате снова зажглись свечи, и к несчастной жертве протянулись шесть пар рук. Сопротивляться и кричать было бесполезно, так как крики были не слышны из-за громких взрывов смеха. Мадемуазель Люп приготовили по всем правилам, подняли на спину одного из «дворецких» и от души высекли.

Не буду подробно описывать ее внешность, она того не стоит. Просто представь себе костлявую женщину с кожей, подобной желтой пергаментной бумаге, и прической, состоящей в основном из искусственных волос, которые из-за ее отчаянного сопротивления растрепались и разлетелись прядями. У нее неприятный визгливый голос, который то и дело разрывал общий гвалт, но уверена, что она кричала больше от негодования, чем от боли, потому что наши дамы так хохотали, что не могли наносить удары со всей силы. Потребовалось всего несколько минут, чтобы каждая из сестер прошлась по тощим бедрам мадемуазель Люп своей розгой, а затем они одна за другой молча выскользнули из комнаты. Булавки, которыми была заколота одежда мадемуазель Люп, были вынуты, с ее глаз сняли повязку, и она рухнула на пол, оказавшись между двумя «дворецкими» и «пажом». Они стояли над ней и смотрели на нее с хорошо сыгранным удивлением на лице. Заметив это, женщина завопила, закрывая лицо руками.

— Как?! И мужчины тоже?! — закричала она. — О! О! Убирайтесь вон, не хватало еще этого, чтобы вы придумали чего похуже! Убирайтесь, говорю вам! Как вы смеете?! Немедленно пошлите за моей служанкой, негодяи, служанкой мадемуазель Люп. О! О! Я уничтожена!

Ее стенания раздавались в пустой комнате, и, когда она немного пришла в себя и осмотрелась, в курительной уже никого не было. В комнате не было ни одного следа чьего-либо присутствия, и мадемуазель Люп снова начала кататься по кушетке, плача не столько от острой боли, сколько от досады, что ее так провели. Полагаю, она пролежала там некоторое время, поскольку когда она немного успокоилась и села на кушетке, то увидела перед собой лакея графа, разглядывавшего ее. Тот случайно проходил мимо тайной комнаты, и его внимание привлекли раздававшиеся оттуда странные звуки. Он вошел и с восхищением, смешанным с удивлением, рассматривал беспорядочно сбившееся платье и разлохмаченную прическу мадемуазель Люп.

— Еще один мужчина?! — возмутилась она. — Вы тоже из них? Вы тоже в сговоре с этими мерзавками, которые здесь собираются и занимаются своими гнусными делами? Меня… — Она вдруг остановилась и сказала: — Оскорбили, подвергли насилию в этой комнате, и я потребую за это возмездия.

— Здесь никого нет, кроме вас, мадемуазель, — ответил весьма озадаченный мужчина. — Все дамы собрались в гостиной и, насколько я знаю, не собирались проводить сегодня тайных встреч.

— Как бы не так! Как вы смеете говорить мне это, если я… А! Я поняла, вы тоже на их стороне, возможно, даже вы один из тех негодяев, что только что здесь были, нанятые этими женщинами, чтобы меня оскорбить.

— Я пришлю вашу служанку, мадемуазель, — сказал лакей, поднимаясь.

После чего он отправился в гостиную, чтобы сообщить графу, что мадемуазель Люп сошла с ума в курительной комнате.

— Граф, что за секрет? — спросила княгиня, которая уже оделась и грациозно прохаживалась по комнате в бледно-желтом платье. — Ваше лицо кажется очень озадаченным.

— Неужели? Что ж, Андре принес мне странную весть: он говорит, что мадемуазель Люп сходит с ума в тайной комнате. Вы не знаете, отчего бы с ней могло приключиться столь внезапное помутнение рассудка?

— Могу только сказать, что я не сделала ничего, что могло бы привести к такой катастрофе.

— Я сильно подозреваю, что ваше сообщество, которое устраивает там тайные встречи, примерило свои методы к этой дружелюбной особе. Дамы, пойдемте посмотрим, насколько верны ужасные подозрения Андре.

Все дамы во главе с графом спустились вниз и окружили мадемуазель Люп, с необычайной искренностью ее расспрашивая и выражая ей свои соболезнования. Она прямо сказала, что была постыдно оскорблена, выпорота и унижена в присутствии слуг графа на тайном собрании обитательниц замка.

— Но, моя дорогая, здесь сегодня не было собраний. Дамы почтили нас своим присутствием в гостиной, где, уверяю, не хватало вас.

— Вас обманули, как и меня! — в ярости прокричала она. — Говорю вам, меня высекли двое дворецких в ливреях, а рядом стоял паж и смотрел, и я слышала хохот большого числа женщин, которые потешались над моими страданиями. Граф де Флорис, если на земле есть правосудие, я его добьюсь.

— Конечно, конечно, моя дорогая! Если вы сможете указать на обидчиков, я помогу вам отдать их в руки правосудия.

— Показать их?! Да это же ваши гостьи, эти женщины, которые ничего не стыдятся на своих мерзких встречах.

— Граф, думаю, нам лучше уйти, — с деланным негодованием произнесла миссис Д. — А вам, мадемуазель, хорошо бы поспать. Это лучшее лекарство от нервных расстройств.

— О, как печально! — лукаво произнесла княгиня. — Я никогда и не думала, что такое бывает. Бедняжка! Лучше всего позвать ее горничную и отвести мадемуазель в ее комнаты.

Столь живое участие женщин запутало графа, и он подумал, что, должно быть, его гостья за обедом выпила слишком много шампанского.

— Скорее всего, моя дорогая, вы заблуждаетесь, — мягко сказал он. — Если вы позволите мне проводить вас в ваши покои, это дело будет тщательно расследовано.

Ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться, а на следующий день все слуги в замке были основательно допрошены. Естественно, никто об этом ничего не знал, в тот вечер никто из мужчин-слуг даже близко не подходил к тайной комнате, а горничные сказали, что они одевали дам к вечеру, и им ни слова не было сказано о предстоящей встрече.

Я думаю, граф догадался, какую шутку провернули его гостьи и сам втайне радовался смущению мадемуазель Люп. Ее расстройство объяснили тем, что в тот день она перебрала с вином, и она больше никогда не осмеливалась враждовать с дамами и вмешиваться в дела мадемуазель Сент-Киттс. Этот случай стал для нее хорошим уроком, которого она не забыла и который ей пришлось принять без всяких возражений. У нее не было никаких доказательств или не могла их предъявить, и тому, что ее подвергли порке, можно было поверить только с ее слов. А поскольку она не сумела очевидным образом доказать свои обвинения, ее претензии особого успеха не имели.

После этой небольшой церемонии мадемуазель Люп стала намного более милой женщиной, чем была прежде, и прошло много времени, прежде чем она снова осмелилась сунуться в дела Ордена Святой Бригитты. Когда же она это сделала… Впрочем, это отдельная история, и я расскажу ее в свое время. А сейчас меня зовет госпожа, и мне нужно спешить к ней.

Остаюсь твоей любящей подругой

М. Энсон

P.S. Я написала уже довольно много, но боюсь, что некоторое время не смогу тебе писать. К тому же я заметила, что не ответила на твои вопросы о Гюставе.

Оказывается, моя госпожа хотела лишь распорядиться насчет своего наряда к охотничьей вечеринке, которая должна состояться на следующей неделе. Все собираются одеться в средневековые костюмы и веселиться, изображая охоту на несчастного ручного медведя, которого содержали в загоне со дня нашего приезда сюда.

Моя госпожа наденет ярко-красное платье с золотой тесьмой, мадам Отвиль будет в голубом с серебряной отделкой, а маленькая княгиня в изумрудном наряде. Пожилая леди С. составила костюм из двух черных платьев, бархатного и атласного, и украсила их белой и серебряной тесьмой. Очень похоже на гроб, представляю, как она будет смотреться верхом на лошади! Она будет живой рекламой похоронного бюро.

Однако все это не имеет отношения к нашему негоднику-пажу. Ты спросила, как он относился ко всем нашим наказаниям и не пытался ли отомстить нам за порку? Конечно, пытался, причем успешно! Мы не ожидали от него такой прыти, и потому не могли оказать ему сопротивления.

В Туре был бал для очень избранной публики, и большинство леди и джентльменов из замка были на него приглашены. Всем горничным жуть как хотелось туда поехать, но нам пришлось долго упрашивать наших хозяек, поскольку на этом вечере от нас не требовалось много работы. И все же мы своего добились, хотя ты не представляешь, как мы волновались до самой последней минуты, и нам едва хватило времени, чтобы собраться и успеть за дамами.

Мой наряд был полностью готов еще за два или три дня до бала. Как я уже тебе говорила, у нас с госпожой один размер ноги, и хотя она немного выше и полнее меня, достаточно небольших изменений, чтобы ее платье село на меня как влитое. Я решила всех превзойти своим нарядом и выбрала шелковый наряд голубого цвета с белой отделкой, который госпожа надевала только два раза, и ленты «онитон» к нему. К этому платью прилагались туфельки, которые не очень нравились моей госпоже, потому что, по ее мнению, не подходили к цвету ее лица. Зато мне они подошли замечательно, и могу тебя уверить, что, когда я вошла в зал с господином Пьером, лакеем мсье Отвиля, по залу пробежал восхищенный шепоток. Из украшений я выбрала гарнитур моей госпожи из агата и жемчуга, а в руках у меня был надушенный веер, который буквально на днях прибыл из Парижа среди множества других вещей.

Фифине подобрать наряд было сложнее. Она была выше и крупнее миниатюрной княгини, и ей пришлось удовольствоваться кружевным платьем, единственным, которое она сумела удачно переделать. Я помогла ей подобрать перчатки и туфли. И в результате с несколькими парижскими бриллиантами и темно-красными цветами она выглядела очень мило. Гюстав помогал нам при наших туалетах и был так неестественно скромен и тих, что у нас сразу закралась мысль, что он задумал какую-то пакость.

— Уверена, он что-то затевает, — сказала Фифина, когда мы выехали из замка. — О Маргарет, вдруг он собирается пойти к княгине и рассказать ей об этом. — Она коснулась ожерелья ее госпожи, сверкающего у нее на шее. Тут было чего испугаться, у княгини был строгий нрав и она очень легко обижалась.

— О, не бойся, — ответила я. — Гюстав вовсе не злой, он может сыграть с нами какую-нибудь дерзкую штуку, но всерьез вредить нам он не станет.

Бал оказался просто великолепным. Нас единогласно признали королевами бала и уделяли нам внимания больше, чем всем остальным гостям. Домой мы вернулись очень поздно и обнаружили, что Стивенс, на которую иногда находят приступы доброты, сделала за нас всю работу, так что мы могли сразу лечь спать.

Гюстава нигде не было, и один из слуг сказал, что он уже давно ушел спать, и мы, порядком уставшие, отправились в наши комнаты, довольные тем, что ошиблись в своих опасениях насчет мальчишки. Мы разделись, сложили наши платья, сейчас казавшиеся еще лучше, и стали готовиться ко сну, спокойно болтая о прошедшем бале и о том, что мы там делали и видели. Один раз мне показалось, что я слышу приглушенный смех, и я была уверена, что в комнате кто-то есть. Но мы с Фифиной все осмотрели и никого не нашли. Вскоре мы потушили свет, и приготовились засыпать. Фифина тоже легла.

И вдруг с диким визгом она выпрыгнула из кровати.

— Что случилось? — спросила я, и вдруг раздался озорной смех: Гюстав стремительно бросился к двери, ведущей в коридор, запер ее и вынул ключ.

— Маленький негодник! — воскликнула я. — Что тебе надо? Где ты был?

— В моей постели, — задыхаясь, произнесла Фифина. — Я… Я…

От страха и ярости она только открывала и закрывала рот, не в силах вымолвить ни слова. А полуодетый парень хохотал все громче и громче.

— Да, именно там я и был, — сказал он. — А теперь слушайте меня, девушки. Я долго позволял вам пороть меня и устраивать мне разносы, но теперь настала ваша очередь. Я собираюсь как следует выпороть вас обеих, а если вы будете сопротивляться, завтра утром я первым делом пойду к княгине и расскажу ей о роскошных платьях и украшениях, которые я помогал вам надевать.

Маленький дьявол говорил все это на полном серьезе. Он не просто лежал в кровати и поджидал нас, с собой он прихватил две свежие розги, при виде которых я поняла, что они взяты из запасов княгини. И знаешь, дорогая, по некоторым причинам я подозреваю, что княгиня знала и о платьях, и об украшениях, и о порке.

В общем, я согласилась, чтобы Гюстав меня высек, и маленький негодник заставил меня пройти все этапы приготовления, а потом задал мне такую порку, какую я получала разве что от своей хозяйки. Фифина сначала долго возмущалась и отпиралась, но мы обе прекрасно понимали, что он все равно добьется своего, найдет другой повод, кроме бала, поскольку мы очень часто непринужденно болтали при нем обо всем на свете. В конце концов Фифина тоже согласилась. Когда Гюставу удалось ее заполучить, он принялся хохотать, а мы смогли перевести дыхание после этой маленькой драки.

— Теперь, мадемуазель, — сказал он, подражая голосу княгини, — встаньте на колени и поцелуйте розгу!

Фифина сначала колебалась, но секущий удар по неприкрытым ногам заставил ее образумиться.

— Делай, как он хочет, — сказала я. — Лучше ему не перечить.

Фифина опустилась на колени, и он некоторое время отчитывал ее с таким серьезным выражением лица, что я не смогла удержаться от смеха, хотя, могу тебя уверить, мои ляжки горели после его упражнений.

— Мадемуазель Фифина, — произнес он. — Вы совершили серьезный проступок, надев платья и драгоценности вашей госпожи. Поэтому сейчас я собственноручно накажу вас. Поднимитесь и лягте на оттоманку! Мадемуазель Энсон, подержите ей руки.

Мы обе не сдержались и рассмеялись; но Фифина поняла, что лучше подчиниться и выдержала порку достаточно спокойно. А негодник просил ее признать, что намного приятней, когда тебя порет симпатичный молодой человек, — хотя его следует назвать четырнадцатилетней обезьяной, а не молодым человеком, — чем когда это делает разозлившаяся госпожа. Наконец он остановился, а Фифина, измученная, как и я, вскочила и подбежала к двери.

— О, я с вами еще не закончил! — едко произнес он. — Это было за платья, а как насчет украшений?

Упрашивать и умолять было бесполезно: он заявил, что, если мы не сделаем все, что он от нас потребует, с утра он навестит наших дам и опишет им каждую деталь наших туалетов. Делать было нечего, пришлось подчиниться. Стоя возле стула, на котором он нас высек, он велел нам задрать наши ночные сорочки и закрепить их. Когда мы это сделали, он, попеременно нанося удары то мне, то Фифине, заставил нас маршировать перед ним по комнате. Я взглянула на нее, она на меня — с нас было довольно; и когда мальчишка снова сел, мы, не спрашивая, прикрыли наши иссеченные бедра и подскочили к нему с обеих сторон. В один миг мы повалили его на пол и замотали ему полотенцем голову, затем связали ему руки и ноги, и он оказался полностью в нашей власти.

— Поменяемся ролями, а? — весело сказала Фифина, пока я торопливо спускала с него штаны — единственную одежду, которая была на нем.

— О, отпустите меня! — умолял он. — Я ничего не скажу, правда-правда, ничего не расскажу!

— Я и не думала, что ты это сделаешь, — ответила я. — Но мы все равно высечем тебя, чтобы ты вдруг не вздумал распустить язык.

Мы перевернули его на живот и сполна отплатили ему за то, что получили сами. Гюстав не умел долго злиться, и никому нас не выдал. По крайней мере, для моей госпожи это осталось тайной. Но, судя по многим мелочам, я думаю, что княгиня была в курсе наших туалетов и порки, уготованной нам ее пажом. Но она всегда была себе на уме, и никаких упоминаний мы от нее не слышали.

Больше сейчас написать не могу, моя госпожа вот-вот должна вернуться. Напиши мне сразу, как получишь это письмо.

Твоя искренняя подруга,

М. Энсон

 

Письмо девятое

СТРАННОЕ НАКАЗАНИЕ

Дорогая Мэрион!

Понимаю как тебе не терпится узнать подробности этой истории, но дело в том, что, после того как дамы разыграли мадемуазель Люп, они некоторое время не собирались в тайной комнате. Они боялись, что возмущение оскорбленной дамы привлечет излишнее внимание к их собраниям. Кроме того, они были уверены, что граф что-то подозревает, а они не желали возвращать джентльменам комнату, в которой занимались своими секретными делами. Бедная мадемуазель Люп несколько раз тайком приходила к этой комнате, надеясь что-нибудь вызнать, то же самое делали и многие из слуг, которым необычайно понравилась история о той порке, которую жертва не скрывала, но узнать там ничего было нельзя.

Прелестная комната была все такой же, как ее оставили: оттоманка, стулья с красной обивкой, лампы — и ни единого следа того, что там происходило. Что касается Гюстава, то он все прекрасно знал, ибо для него оказался поучительным случай, когда он попытался посочувствовать мадемуазель и предложил ей свою помощь, чтобы найти виновных. Сначала ей пришло в голову, что он был тем самым пажом — свидетелем ее унижения. Встретив его однажды в коридоре одетым в такой же ярко-красный бархатный костюм, какой в тот день был на княгине, схватила мальчика, и била, и трясла его до тех пор, пока княгиня и еще несколько дам не вышли из своих комнат, чтобы узнать, что случилось.

— Уверяю вас, мадам, вы ошибаетесь, — сказала княгиня, когда мадемуазель предъявила ей свои претензии. — Сегодня Гюстав надел этот костюм впервые! Раньше в нем его никто не видел!

— О, неужели! — проговорил мальчик вполголоса, комично взглянув на изящную фигурку своей госпожи, которая, я уверена, услышала его слова, в отличие от мадемуазель Люп.

— Но это точно такое платье: цвет, украшения, все, даже герб на пуговицах.

— На этих пуговицах нет герба, — сдержанно заметила княгиня. — Для Гюстава я не делаю гербов на пуговицах, это просто лилии, которые может использовать каждый, если ему захочется.

Мадемуазель Люп была сбита с толку, а княгиня продолжала в том же духе:

— Что касается цвета наряда, то он выбран по моему вкусу, но если он вам что-то напоминает, то больше Гюстав не наденет этот костюм: я стараюсь, чтобы мои слуги были единственными в своем роде, если такое возможно. А пока я бы попросила вас, мадам, оставить Гюстава в покое. Я сама его накажу, если будет за что.

И княгиня удалилась в таком негодовании — вовсе ей не свойственном — что все дамы не смогли удержаться от смеха. Что до мадам Отвиль, которая тоже была среди этих женщин, то она поспешно выбежала из коридора, и, как только за ней захлопнулась дверь, мы услышали ее звонкий, как колокольчик, безудержный смех.

А мадемуазель Люп извинилась перед Гюставом: то есть она признала, что ошиблась, и объяснила, что тот паж был повыше ростом, что было сущей правдой. Парень принял ее извинения и предложил ей свою помощь, чтобы узнать правду. Через мадемуазель Сент-Киттс это дошло до ушей дам, они привели Гюстава в гардеробную моей госпожи и все вместе задали ему изрядную порку, при этом каждая из женщин пользовалась собственным инструментом, как в случае с мадам Отвиль. Ему досталось сполна, и он больше не пытался помогать мадемуазель Люп.

Моей хозяйке очень не нравился долгий перерыв в занятиях с розгами, порка была для нее самым приятным времяпрепровождением, и, моя дорогая, по причине ее воздержания от любимого способа отдыха, я очень сильно страдала. Чтобы держать руки в форме, она порола меня, а она была настоящим виртуозом игры на своем любимом инструменте.

А потом сон внезапно переместился в камеру пыток… И рядом с нами была еще одна воспитательница, но у нее тоже был фаллос! (Дрессировка)