Беовульф

Эпосы, легенды и сказания

Произведения героической поэзии, представленные в этом томе, относятся к средневековью – раннему (англосаксонский «Беовульф») и классическому (исландские песни «Старшей Эдды» и немецкая «Песнь о нибелунгах»).

Вступительная статья А.Гуревича, перевод В.Тихомирова, А.Корсуна, Ю.Корнеева, примечания О.Смирницкой, М.Стеблин-Каменского и А.Гуревича.

 

Вступительная статья

Единственная существующая рукопись «Беовульфа» датируется примерно 1000 годом. Но сама эпопея относится, по мнению большинства специалистов, в концу VII или к первой трети VIII века. В тот период англосаксы уже переживали начинавшийся процесс зарождения феодальных связей. Поэме, однако, присуща эпическая архаизация. Кроме того, она рисует действительность со специфической точки зрения: мир «Беовульфа» – это мир королей и дружинников, мир пиров, битв и поединков.

Фабула этой крупнейшей из англосаксонских эпопей несложна. Беовульф, молодой витязь из народа гаутов, узнав о бедствии, которое обрушилось на короля данов Хигелака, – о нападениях чудовища Гренделя на его дворец Хеорот и о постепенном истреблении им в течение двенадцати лет дружинников короля, отправляется за море, чтобы уничтожить Гренделя, Победив его, он затем убивает в новом единоборстве, на этот раз в подводном жилище, другое чудовище – мать Гренделя, которая пыталась отметить за смерть сына. Осыпанный наградами и благодарностями, возвращается Беовульф к себе на родину. Здесь он совершает новые подвиги, а впоследствии становится королем гаутов и благополучно правит страной на протяжении пятидесяти лет. По истечении этого срока Беовульф вступает в бой с драконом, который опустошает окрестности, будучи разгневан покушением на охраняемый ни древний клад. Беовульфу удается победить и это чудовище, но – ценою собственной жизни. Песнь завершается сценой торжественного сожжения на погребальном костре тела героя и сооружения кургана над его прахом и завоеванным им кладом.

Эти фантастические подвиги перенесены, однако, из ирреального мира сказки на историческую почву и происходят среди народов Северной Европы: в «Беовульфе» фигурируют датчане, шведы, гауты (кто такие гауты «Беовульфа», остается спорным. В науке предлагались разные толкования: готы Южной Швеции или острова Готланд, юты Ютландского полуострова и даже древние геты Фракии, которых, в свою очередь, в средние века смешивали с библейскими Гогом и Магогом), упоминаются другие племена, названы короли, которые некогда действительно ими правили. Но это не относится к главному герою поэмы: сам Беовульф, видимо, не имел исторического прототипа. Поскольку в существование великанов и драконов тогда все верили безоговорочно, то соединение подобных историй с рассказом о войнах между народами и королями было вполне естественным. Любопытно, что англосаксонский эпос игнорирует Англию (это породило, между прочим, ныне отвергнутую теорию о скандинавском его происхождении). Но, может быть, эта черта «Беовульфа» не покажется столь уж разительной, если иметь в виду, что и в других произведениях англосаксонской поэзии мы встречаем самые различные народы Европы и что с тем же фактом мы столкнемся и в песнях «Старшей Эдды», а отчасти и в «Песни о нибелунгах».

В духе теорий, господствовавших в науке в середине XIX века, некоторые толкователи «Беовульфа» утверждали, что поэма возникла в результате объединения различных песен; было принято рассекать ее на четыре части: поединок с Гренделем, поединок с его матерью, возвращение Беовульфа на родину, поединок с драконом. Высказывалась точка зрения, что первоначально чисто языческая поэма была частично переработана в христианском духе, вследствие чего в ней и возникло переплетение двух мировоззрений. Затем большинство исследователей стало считать, что переход от устных песен к «книжному эпосу» не сводился к простой их фиксации; эти ученые рассматривали «Беовульф» как единое произведение, «редактор» которого по-своему объединил и переработал имевшийся в его распоряжении материал, изложив традиционные сюжеты более пространно. Нужно, однако, признать, что о процессе становления «Беовульфа» ничего не известно.

В эпопее немало фольклорных мотивов. В самом начале упоминается Скильд Скеванг – «найденыш». Лодку с младенцем Скильдом прибило к берегам Дании, народ которой был в то время беззащитен из-за отсутствия короля; впоследствии Скильд стал правителем Дании и основал династию. После смерти Скильда вновь положили на корабль и вместе с сокровищами отправили туда, откуда он прибыл, – чисто сказочный сюжет. Великаны, с которыми сражается Беовульф, сродни великанам скандинавской мифологии, и единоборство с драконом – распространенная тема сказки и мифа, в том числе и северного. В юности Беовульф, который, выросши, приобрел силу тридцати человек, был ленив и не отличался доблестями, – не напоминает ли это молодость других героев народных сказаний, например Ильи Муромца? Приход героя по собственному почину на помощь терпящим бедствие, перебранка его с оппонентом (обмен речами между Беовульфом и Унфертом), испытание доблести героя (рассказ о состязании в плавании Беовульфа и Бреки), вручение ему магического оружия (меч Хрунтинг), нарушение героем запрета (Беовульф отнимает клад в поединке с драконом, не ведая, что над сокровищем тяготеет заклятье), помощник в единоборстве героя с врагом (Виглаф, пришедший на выручку Беовульфу в момент, когда тот был близок к гибели), три боя, которые дает герой, причем каждый последующий оказывается более трудным (битвы Беовульфа с Гренделем, с его матерью и с драконом), – все это элементы волшебной сказки. Эпопея хранит многие следы своей предыстории, коренящейся в народном творчестве. Но трагический финал – гибель Беовульфа, равно как и исторический фон, на котором развертываются его фантастические подвиги, отличают поэму от сказки, – это признаки героического эпоса.

Представители «мифологической школы» в литературоведении прошлого века пытались расшифровать этот эпос таким образом: чудовища олицетворяют бури Северного моря; Беовульф – доброе божество, обуздывающее стихии; его мирное правление – благодатное лето, а его смерть – наступление зимы. Таким образом, в эпосе символически изображены контрасты природы, рост и увядание, подъем и упадок, юность и старость. Другие ученые понимали эти контрасты в этическом плане и видели в «Беовульфе» тему борьбы добра и зла. Символическому и аллегорическому толкованию поэмы не чужды и те исследователи, которые вообще отрицают ее эпический характер и считают ее сочинением клирика или монаха, знавшего и использовавшего раннехристианскую литературу. Эти толкования в значительной мере упираются в вопрос о том, выражен ли в «Беовульфе» «дух христианства» либо перед нами – памятник языческого сознания. Сторонники понимания его как народного эпоса, в котором живы верования героической поры Великих переселений, естественно, находили в нем германское язычество и сводили к минимуму значение церковного влияния. Напротив, те современные ученые, которые причисляют поэму к разряду письменной литературы, переносят центр тяжести на христианские мотивы; в язычестве же «Беовульфа» видят не более как стилизацию под старину. В новейшей критике заметна тенденция к перемещению внимания с анализа содержания поэмы на изучение ее фактуры и стилистики. В середине нашего века преобладало отрицание связи «Беовульфа» с эпической фольклорной традицией. Между тем за последние годы ряд специалистов склонен считать распространенность в тексте поэмы стереотипных выражений и формул свидетельством ее происхождения из устного творчества.

В науке не существует общепринятой концепции, которая бы достаточно удовлетворительно объясняла «Беовульфа». Между тем без толкования не обойтись. «Беовульф» труден для современного читателя, воспитанного на совсем иной литературе и склонного, пусть невольно, переносить и на древние памятники представления, сложившиеся при знакомстве с художественными творениями нового времени.

В пылу научных споров подчас забывают: независимо от того, каким путем возникла поэма, была ли она составлена из разных кусков или нет, средневековой аудиторией она воспринималась как нечто целое. Это касается и композиции «Беовульфа», и трактовки в нем религии. Автор и его герои часто поминают Господа Бога; в эпопее встречаются намеки на библейские сюжеты, видимо, понятные тогдашней «публике»; язычество явно осуждается. Вместе с тем «Беовульф» пестрит ссылками на Судьбу, которая то выступает в качестве орудия творца и идентична божественному Провидению, то фигурирует как самостоятельная сила. Но вера в Судьбу занимала центральное место в дохристианской идеологии германских народов. Родовая кровная месть, которую церковь осуждала, хотя нередко вынуждена была терпеть, в поэме прославляется и считается обязательным долгом, а невозможность мести расценивается как величайшее несчастье. Короче говоря, идеологическая ситуация, рисующаяся в «Беовульфе», достаточно противоречива. Но это противоречие жизни, а не простая несогласованность между более ранней и последующими редакциями поэмы. Англосаксы VII—VIII веков были христианами, но христианская религия в то время не столько преодолела языческое мировосприятие, сколько оттеснила его из официальной сферы на второй план общественного сознания. Церкви удалось уничтожить старые капища и поклонение языческим божкам, жертвоприношения им, что же касается форм человеческого поведения, то здесь дело обстояло гораздо сложнее. Мотивы, которые движут поступками персонажей «Беовульфа», определяются отнюдь не христианскими идеалами смирения и покорности воле божьей. «Что общего между Ингельдом и Христом?» – вопрошал известный церковный деятель Алкуин век спустя после создания «Беовульфа» и требовал, чтобы монахи не отвлекались от молитвы героическими песнями. Ингельд фигурирует в ряде произведений; упомянут он и в «Беовульфе». Алкуин сознавал несовместимость идеалов, воплощенных в подобных персонажах героических сказаний, с идеалами, проповедуемыми духовенством.

То, что религиозно-идеологический климат, в котором возник «Беовульф», был не однозначен, подтверждается и археологической находкой в Саттон Ху (Восточная Англия). Здесь в 1939 году было обнаружено захоронение в ладье знатного лица, датируемое серединой VII века. Погребение было совершено по языческому обряду, вместе с ценными вещами (мерами, шлемами, кольчугами, кубками, знаменем, музыкальными инструментами), которые могли понадобиться королю в ином мире.

Трудно согласиться с теми исследователями, которых разочаровывает «банальность» сцен поединков героя с чудовищами. Эти схватки поставлены в центре поэмы вполне правомерно, – они выражают главное ее содержание. В самом деле, мир культуры, радостный и многоцветный, олицетворяется в «Беовульфе» Хеоротом – чертогом, сияние которого распространяется «на многие страны»; в его пиршественном зале бражничают и веселятся вождь и его сподвижники, слушая песни и сказания скопа – дружинного певца и поэта, прославляющего их боевые деяния, равно как и деяния предков; здесь вождь щедро одаривает дружинников кольцами, оружием и другими ценностями. Такое сведение «срединного мира» (middangeard) к дворцу короля (ибо все остальное в этом мире обойдено молчанием) объясняется тем, что «Беовульф» – героический эпос, который сложился, во всяком случае в известной нам форме, в дружинной среде.

Хеороту, «Оленьему залу» (его кровля украшена позолоченными рогами оленя) противостоят дикие, таинственные и полные ужаса скалы, пустоши, болота и пещеры, в которых обитают чудовища. Контрасту радости и страха соответствует в этом противоположении контраст света и мрака. Пиры и веселье в сияющем золотом зале происходят при свете дня, – великаны выходят на поиски кровавой добычи под покровом ночи. Вражда Гренделя и людей Хеорота – не единичный эпизод; это подчеркивается не только тем, что гигант свирепствовал на протяжении двенадцати зим, до того как был сражен Беовульфом, но и прежде всего самою трактовкой Гренделя. Это не просто великан, – в его образе совместились (хотя, может быть, и не слились воедино) разные ипостаси зла. Чудовище германской мифологии, Грендель вместе с тем и существо, поставленное вне общения с людьми, отверженный, изгой, «враг», а по германским верованиям человек, запятнавший себя преступлениями, которые влекли изгнание из общества, – как бы терял человеческий облик, становился оборотнем, ненавистником людей. Пение поэта и звуки арфы, доносящиеся из Хеорота, где пирует король с дружиной, пробуждают в Гренделе ярость. Но этого мало, – в поэме Грендель назван «потомком Каина». На старые языческие верования напластовываются христианские представления. На Гренделе лежит древнее проклятье, он назван «язычником» и осужден на адские муки. И вместе с тем он и сам подобен дьяволу. Формирование идеи средневекового черта в то время, когда создавался «Беовульф», далеко не завершилось, и в не лишенной противоречивости трактовке Гренделя мы застаем любопытный промежуточный момент этой эволюции. То, что в этом «многослойном» понимании сил зла переплетаются языческие и христианские представления, не случайно. Ведь и понимание бога-творца в «Беовульфе» не менее своеобразно. В поэме, многократно упоминающей «повелителя мира», «могучего бога», ни разу не назван Спаситель Христос. В сознании автора и его аудитории, по-видимому, не находит места небо в богословском смысле, столь занимавшее помыслы средневековых людей. Ветхозаветные компоненты новой религии, более понятные недавним язычникам, преобладают над евангельским учением о Сыне Божьем и загробном воздаянии. Зато мы читаем в «Беовульфе» о «герое под небесами», о человеке, который заботится не о спасении души, но об утверждении в людской памяти своей земной славы. Поэма заканчивается словами: из всех земных вождей Беовульф более всех был щедр, милостив к своим людям и жаден до славы!

Жажда славы, добычи и княжеских наград – вот высшие ценности для германского героя, как они рисуются в эпосе, это главные пружины его поведения. «Каждого смертного ждет кончина! – //пусть же, кто может, вживе заслужит //вечную славу! Ибо для воина //лучшая плата-память достойная!» (ст. 1386 след.). Таково кредо Беовульфа. Когда он должен нанести решительный удар своему противнику, он сосредоточивается на мысли о славе. «(Так врукопашную// должно воителю идти, дабы славу// стяжать всевечную, не заботясь о жизни!)» (ст. 1534 след.) «Уж лучше воину // уйти из жизни, чем жить с позором!» (стихи 2889—2890).

Не меньше славы воины домогаются подарков вождя. Нашейные кольца, браслеты, витое или пластинчатое золото постоянно фигурируют в эпосе. Устойчивое обозначение короля – «ломающий гривны» (дарили подчас не целое кольцо, то было значительное богатство, а части его). Современного читателя, пожалуй, удручат и покажутся монотонными все вновь возобновляющиеся описания и перечисления наград и сокровищ. Но он может быть уверен: средневековую аудиторию рассказы о дарах нисколько не утомляли и находили в ней живейший отклик. Дружинники ждут подарков вождя прежде всего как убедительных знаков своей доблести и заслуг, поэтому они их демонстрируют и гордятся ими. Но в ту эпоху в акт дарения вождем драгоценности верному человеку вкладывали и более глубокий, сакральный смысл. Как уже упомянуто, языческая вера в судьбу сохранялась в период создания поэмы. Судьба понималась не как всеобщий рок, а как индивидуальная доля отдельного человека, его везенье, счастье; у одних удачи больше, у других меньше. Могучий король, славный предводитель – наиболее «богатый» счастьем человек. Уже в начале поэмы мы находим такую характеристику Хродгара: «Хродгар возвысился в битвах удачливый, //без споров ему покорились сородичи…» (ст. 64 след.). Существовала вера, что везенье вождя распространяется и на дружину. Награждая своих воинов оружием и драгоценными предметами – материализацией своей удачи, вождь мог передать им частицу этого везенья. «Владей, о Беовульф, себе на радость//Воитель сильный дарами нашими – //кольцом и запястьями, и пусть сопутствует//тебе удача!» – говорит королева Вальхтеов Беовульфу. (ст. 1216 след.)

Но мотив золота как зримого, ощутимого воплощения удачи воина в «Беовульфе» вытесняется, очевидно под христианским влиянием, новой его трактовкой-как источника несчастий. В этой связи особый интерес представляет последняя часть поэмы – единоборство героя с драконом. В отместку за похищение драгоценности из клада дракон, который сторожил эти древние сокровища, нападает на селения, предавая огню и гибели окружающую страну. Беовульф вступает в схватку с драконом, но нетрудно убедиться, что автор поэмы не усматривает причины, побудившей героя на этот подвиг, в учиненных чудовищем злодеяниях. Цель Беовульфа – отнять у дракона клад. Дракон сидел на кладе три столетия, но еще прежде эти ценности принадлежали людям, и Беовульф желает возвратить их роду человеческому. Умертвив страшного врага и сам получив роковую рану, герой выражает предсмертное желание: увидеть золото, которое он вырвал из когтей его стража. Созерцание этих богатств доставляет ему глубокое удовлетворение. Однако затем происходит нечто прямо противоречащее словам Беовульфа о том, что он завоевал клад для своего народа, а именно: на иогребальный костер вместе с телом короля его сподвижники возлагают и все эти сокровища и сжигают их, а останки погребают в кургане. Над кладом тяготело древнее заклятье, и он бесполезен людям; из-за этого заклятья, нарушенного по неведению, Беовульф, по-видимому, и погибает. Поэма завершается предсказанием бедствий, которые обрушатся на гаутов после кончины их короля.

Борьба за славу и драгоценности, верность вождю, кровавая месть как императив поведения, зависимость человека от царящей в мире Судьбы и мужественная встреча с нею, трагическая гибель героя – все это определяющие темы не одного только «Беовульфа», но и других памятников германского эпоса.

 

Беовульф

 

Истинно! исстари слово мы слышим о доблести данов, о конунгах датских, [1] чья слава в битвах была добыта! Первый – Скильд Скевинг, войсководитель,

 

5

не раз отрывавший вражьи дружины от скамей бражных. За все, что он выстрадал в детстве, найденыш, [2] ему воздалось: стал разрастаться властный под небом и, возвеличенный, силой принудил

 

10

народы заморья дорогой китов [3] дань доставить достойному власти. Добрый был конунг! [4] В недолгом времени сын престола, наследник родился, посланный Богом людям на радость

 

15

и в утешение, ибо Он видел их гибель и скорби в век безначалия [5] , — от Вседержителя вознаграждение, от Жизнеподателя благонаследие, знатен был Беовульф, [6] Скильдово семя, в датских владениях. С детства наследник

 

20

добром и дарами дружбу дружины должен стяжать, дабы, когда возмужает, соратники стали с ним о бок, верные долгу, если случится война, — ибо мужу должно достойным

 

25

делом в народе славу снискать! В час предначертанный Скильд отошел, воеводитель в пределы Предвечного. — Тело снесли его слуги любимые на берег моря, как было завещано

 

30

Скильдом, когда еще слышали родичи голос владычный в дни его жизни. Челн крутогрудый вождя дожидался, [7] льдисто искрящийся корабль на отмели: там был он возложен на лоно ладейное,

 

35

кольцедробитель; с ним же, под мачтой, груды сокровищ — добыча походов. Я в жизни не видывал ладьи, оснащенной лучше, чем эта, орудьями боя, одеждами битвы — мечами, кольчугами:

 

40

всё – самоцветы, оружие, золото — вместе с властителем будет скитаться по воле течений. В дорогу владыку они наделили казной не меньшей, чем те, что когда-то в море отправили

 

45

Скильда-младенца в суденышке утлом. Стяг златотканый высоко над ложем на мачте упрочив, они поручили челн теченьям: сердца их печальны, сумрачны души, и нет человека

 

50

из воинов этих, стоящих под небом, живущих под крышей, кто мог бы ответить, к чьим берегам причалит плывущий. Долго правил твердыней данов Беовульф датский, народоводитель

 

55

Скильдинг, наследник единодержца, пока не сменил его сын его, Хальфдан славный, что властил до самой смерти. и в старости Скильдинг бойцом был отменным. Родилось на землю от Хальфдана [8] четверо:

 

60

Херогар, Хродгар, Хальга Добрый и дочь, которая, слышал я, стала подругой Онелы в опочивальне, супругой Скильвинга, конунга шведского. Хродгар возвысился в битвах удачливый,

 

65

без споров ему покорились сородичи, выросло войско из малой дружины в силу великую. Он же задумал данов подвигнуть на труд небывалый: хоромы строить, чертог для трапез,

 

70

какого люди вовек не видывали; там разделял бы он со старыми, с юными все, чем богат был по милости Божьей, только земля неделима и войско едино. Слышал я также, по воле владыки

 

75

от дальних пределов народы сходились дворец возводить и воздвигли хоромы в срок урочный, а тот, чье слово было законом, нарек это чудо Палатой Оленя, именем Хеорот; [9]

 

80

там золотые дарил он кольца всем пирующим. Дом возвышался, рогами увенчанный; недолговечный, [10] он будет предан пламени ярому в распре меж старым тестем и зятем —

 

85

скоро нагрянули зло и убийство. Тут разъярился дух богомерзкий, житель потемков, который вседневно слышал застольные клики в чертогах: там арфа пела и голос ясный

 

90

песносказителя, что преданье повел от начала, от миротворенья; [11] пел он о том, как Создатель устроил сушу – равнину, омытую морем, о том, как Зиждитель упрочил солнце

 

95

и месяц на небе, дабы светили всем земнородным. и как Он украсил зеленью земли, и как наделил Он жизнью тварей, что дышут и движутся. Счастливо жили дружинники в зале,

 

100

пока на беду им туда не явилось ада исчадие: Гренделем звался пришелец мрачный, живший в болотах, скрывавшийся в топях, муж злосчастливый, жалкий и страшный выходец края,

 

105

в котором осели все великаны с начала времен, с тех пор, как Создатель род их проклял. Не рад был Каин [12] убийству Авеля, братогубительству, ибо Господь первоубийцу

 

110

навек отринул от рода людского, пращура зла, зачинателя семени эльфов, драконов, чудищ подводных и древних гигантов, восставших на Бога, за что и воздалось им по делам их.

 

115

Ночью Грендель вышел разведать, сильна ли стража кольчужников датских возле чертога, и там, в покоях, враг обнаружил дружину, уснувшую после пиршества, – не ждали спящие

 

120

ужасной участи, – тогда, не мешкая, грабитель грозный, тать кровожорный похитил тридцать мужей-воителей, и, с громким хохотом и корчась мерзостно, вор в берлогу сволок добычу,

 

125

радуясь запаху мяса и крови. Лишь на рассвете открылись людям следы побоища и сила Гренделя, был после пиршества плач великий! [13] Скорбь огласила утро стенаньями;

 

130

муж безупречный [14] сидел неутешен — горе страшное, слишком тяжкое! след проклятого гостя видев, он оплакивал, конунг, павших в неравной схватке. Но не успели

 

135

даны опомниться: ночь наступила, и враг ненасытный, в грехе погрязший, опять набег учинил убийственный; не раз случалось людям в ту пору искать ночлега, стелить постели

 

140

вдали от высокой дворцовой кровли, ибо враг кровожаждущий в этом доме бесчинствовал, и, спасаясь от недруга, уходили воины прочь от места опасного; он один одержал верх над множеством и остался, злокозненный.

 

145

в доме конунга беззаконным хозяином; и надолго чертог обезлюдел. Так двенадцать зим [15] вождь достойный, друг Скильдингов, скорби смертные и бесчестье терпел и печали неисчислимые.

 

150

И слагались в то время по всей земле песни горестные, но правдивые о том, как Грендель войной на Хродгара год за годом злосердый ходит, и нет предела проклятой пагубе,

 

155

не ищет враг замирения с данами, не прекращает разбоя кровавого, цену крови платить и не думает, [16] мужа знатного даже золотом у злодея не выкупить. Так преследовал

 

160

датских ратников призрак дьявольский, ждал юных в засадах и старых воинов рвал на части, из топей туманных являлся ночью, — кто знает, откуда приходят скитальцы, причастные тайн

 

165

самой преисподней! – и множил муки богоотверженец; светлый Хеорот стал пристанищем полночной нечисти — только места высокого, освященного Богом, не касался поганый, не смел осквернять

 

170

трона кольцедарителя. [17] Такое Скильдингу на долю выпало горе долгое. Сидели знатные, судили мудрые, в совете думали, как бы вернее людей избавить от страшной участи;

 

175

молились идолам, душегубителям, и, воздавая им жертвы обетные, просили помощи и подкрепления — то суеверие, обряд языческий, то поклонение владыке адскому!

 

180

Был им неведом Судья Деяний, Даритель Славы, Правитель Неба, не знали Бога, не чтили Всевышнего. [18] Горе тому, кто нечестьем и злобой душу ввергает в гееннский огонь,

 

185

не будет ему послабления в муках! Но благо тому, кто по смерти предстанет пред Богом и вымолит у Милосердного мир и убежище в лоне Отца! Не было роздыха сыну Хальфдана

 

190

в его несчастьях, не мог всемудрый осилить пагубу. горе страшное, слишком тяжкое, напасть ночную, людей постигшую в его державе. Услышал весть о победах Гренделя

 

195

храбрец гаутский, дружинник Хигелака – он был сильнейшим среди могучих героев знатных, статный и гордый; и приказал он корабль надежный готовить в плавание: там, за морем,

 

200

сказал, найдем мы, за лебединой дорогою, [19] конунга славного, но бедного слугами! Людей не пугала затея дерзкая, хотя и страшились за жизнь воителя, но знаменья были благоприятные.

 

205

Тогда собрал он, ратеначальник, в дружину гаутов наихрабрейших, товарищей верных, числом четырнадцать, и, сам пятнадцатый, опытный кормчий, повел их к морю, к пределам суши.

 

210

Время летело, корабль в заливе вблизи утесов их ждал на отмели; они вступили на борт, воители, — струи прилива песок лизали, — и был нагружен упругоребрый

 

215

мечами, кольчугами; потом отчалил, и в путь желанный понес дружину морской дорогой конь пеногрудый с попутным ветром, скользя, как птица, [20] понад волнами, – лишь день и ночь

 

220

драконоголовый летел по хлябям, когда наутро земля открылась — гористый берег, белые скалы, широкий мыс, озаренный солнцем, они достигли границы моря.

 

225

Ладья их на якоре стояла в бухте; герои гаутские сошли на берег, блестя кольчугами, звеня мечами, и возгласили хвалу Всевышнему, что ниспослал им стезю безбурную.

 

230

Тогда с утеса дозорный Скильдингов, страж побережья, следил, как ратники во всеоружии, в одеждах битвы над бурунами проходят по сходням; дивился витязь гостям незваным,

 

235

и прямо к ним он коня направил, служитель Хродгара, и древком ясеневым, копьем потрясая, спросил пришельцев: — «Кто вы, закованные в броню, покрывшие головы железными шлемами,

 

240

судно грузное по мелководьям сюда приведшие из океана? Давно храню я наши границы, поморье датское от злонамеренных морских разбойников, но не упомню,

 

245

чтобы чужая дружина вышла на этот берег так, без опаски. без дозволения моих сородичей, власть предержащих. И я ни в жизни не видел витязя [21] сильней и выше,

 

250

чем ваш соратник – не простолюдин в нарядной сбруе. – кровь благородная видна по выправке! Но я обязан узнать немедля ваш род и племя, дабы вошли вы в пределы датские

 

255

не как лазутчики. Вы, чужеземцы, морские странники, поторопитесь! — я жду ответа, я должен сведать, откуда вы и почто явились!» Воеводитель ему ответствовал,

 

260

раскрыл сокровищницу слов благородных: [22] «Мы все от семени мужей гаутских, наш конунг – Хигелак, его дружина – мы. Воитель мудрый, всеземнознатный отец мой, Эггтеов, [23] состарясь, умер,

 

265

покинул землю, – тому немало минуло зим, – но имя славное доныне знаемо под этим небом. Не злые мысли ведут нас к датскому народоправителю, к сыну Хальфдана,

 

270

так помоги нам добрым советом! — и мы не скроем от высокородного помыслов наших, о коих скоро и ты узнаешь. Молва разносит, — скажи, то правда ли – что будто некая

 

275

тварь неведомая тревожит Скильдинга, датчан ночами исчадье мрака, злобесный призрак, в набегах яростных губит и грабит. От всей души я хотел бы Хродгару помочь советом,

 

280

дабы избавить его от бедствия, дабы вернулось благополучие в его державу, дабы утихли волны печалей, не то вовеки страх и злосчастие с ним пребудут,

 

285

покуда не рухнут стропила и кровля, пока стоят на холме хоромы». С коня ответил отважный всадник, сказал дозорный: «И сам ты знаешь, что должно стражу – щитоносителю

 

290

судить разумно о слове и деле. Я вижу ясно, с добром вы к Скильдингу путь свой правите, и вам тореную тропу, кольчужники, я укажу; а людям велю я этот свежесмоленый

 

295

корабль охранять и беречь от недругов; пускай на песке дожидает спокойно древо морское доброго кормщика; вновь полетит змееглавый по хлябям, неся восвояси хозяина славного,

 

300

к землям гаутским, а с ним и дружинников — тех, кого в битве Судьба упасет». Двинулась рать (корабль остался, причаленный к берегу, широкогрудый, на тяжком якоре); ярко на шлемах

 

305

на островерхих вепри-хранители [24] блистали золотом. Так за вожатым спешила дружина мужей войнолюбых широкой дорогой, и вдруг перед ними в холмах воссияла златослепящая

 

310

кровля чертога, жилища Хродгара: под небом не было знатней хоромины, чем та, озарявшая окрестные земли. Узрели славу твердыни престольной щитоносители; страж, указав им

 

315

путь прямохожий, коня направил обратно к морю, и молвил ратник: «Теперь идите. Отец Вседержитель да будет с вами! Дай Бог вам силы в грядущих сражениях! А я возвращаюсь

 

320

хранить границу от недругов наших!» На пестрые плиты, [25] на путь мощеный толпа ступила мужей доспешных в нарядах ратных, в кольчугах, звенящих железными кольцами, прочными звеньями,

 

325

войско блестящее шло ко дворцу. Там, под стеной, утомленные морем, они сложили щиты широкие в ряд на лавы – раскатом грянули их нагрудники; там же составили

 

330

копья из ясеня вместе с мечами, бремя железное, вооружение морестранников. Тут страж-привратник, воитель гордый, спросил пришельцев? «Откуда явились щиты золоченые,

 

335

кольчуги железные, грозные шлемы, длинные копья? Немало у Хродгара я, глашатай, встречал иноземцев, но столь достойных не видел! Надеюсь, не ради прибежища, как изгнанники, [26]

 

340

но ради подвигов пришли вы к Хродгару!» Вождь гаутов ему ответил, стойкий в битве, статный под шлемом, такими словами: «Из дома Хигелака веду соратников я, воин Беовульф, [27]

 

345

хочу поведать владыке вашему, потомку Хальфдана, что мы замыслили, коль скоро конунг окажет милость и нас допустит в свои палаты». Вульфгар ответствовал, вождь венделов, [28]

 

350

муж многомудрый, меж соплеменников мужеством славный: «Владыке Скильдингов слово просящего, конунгу данов, кольцедробителю, речи твои, о вождь дружины, я передам.

 

355

Ждите! – скоро веление конунга — народоправителя вы услышите!» Туда вошел он, где старый Хродгар сидел седовласый среди придворных; там, на помосте, перед престолом

 

360

славного пастыря, пред ликом Хродгара встал Вульфгар, и молвил он, вестник: «Люди, пришедшие к нам издалека, морской дорогой из края гаутов, — привел их воин по имени Беовульф,

 

365

просят они, повелитель, выслушать слово, с которым к тебе спешили; о господин, не отказывай пришлым, слух преклони, благородный Хродгар, — оружие доброе служит порукой

 

370

их силе и мужеству; муж могучий, приведший войско, – вождь достойный!» Владычный Скильдинг, Хродгар ответил: «Видел я витязя в дни его детства; умер отец его, добрый Эггтеов,

 

375

в дом которого дочь единственную отдал Хредель; [29] к старому другу отца явился и сын могучий, о нем я слышал от мореходов, ладьи водивших в страну гаутов

 

380

с моими дарами; они рассказывали, как тридцать ратников переборол он одной рукою. Бог Всеблагой направил к данам, послал, Милосердный, этого мужа – так я думаю

 

385

против Гренделя, и я героя, по дружбе, как должно, дарами встречу! Сюда немедля введи достойных – пусть предо мною они предстанут, скажи: воистину гостям желанным

 

390

даны рады!» Тогда из чертога вышел Вульфгар с такими словами: «Изволил конунг, владыка данов, мой повелитель, сказать, что знает род ваш и племя и рад приветствовать

 

395

героев, пришедших к нам из-за моря. Теперь в боевом облачении, в шлемах ступайте в палаты да кланяйтесь Хродгару, а ваше оружие покуда оставьте [30] тут, у порога, щиты и копья».

 

400

Встал среди ратников статный воин, вождь дружины, велел, как должно, верной страже стеречь оружие, а сам с остальными вслед за глашатаем двинулся в Хеорот. Витязь явился

 

405

могучий в шлеме перед престолом, и молвил Беовульф (кольчуга искрилась, сеть, искусно сплетенная в кузнице [31] ) «Привет мой Хродгару! Я – воин Хигелака, его племянник; мне ратное дело

 

410

с детства знакомо, Там, в отчем доме, услышал я вести о битвах с Гренделем — морские странники о том мне поведали, что дом дружинный, тобой построенный, чертог обширный пустеет вечером,

 

415

чуть солнца на небе померкнет слава. Тогда старейшины, мои сородичи из лучших лучшие, меня подвигнули тебе, о Хродгар, отдать в услужение рук моих крепость, ибо воочию

 

420

сами видели, как я из битвы шел, обагренный кровью пяти гигантов поверженных; а также было, я бился ночью с морскими тварями, мстя, как должно, подводной нечисти

 

425

за гибель гаутов; так и над Гренделем свершить я надеюсь месть кровавую в единоборстве. Доверь, владыка блистательных данов, опора Скильдингов, щит народа, – тебя заклинаю

 

430

я, прибывший с дальнего берега, о друг воителей, доверь пришельцам, мне с моею верной дружиной, отряду храбрых охрану Хеорота! К тому же, зная, что это чудище,

 

435

кичась могучестью, меча не носит, я так же – во славу великого Хигелака, сородича нашего и покровителя! — я без меча, без щита широкого, на поединок явлюсь без оружия:

 

440

враг на врага, мы сойдемся, и насмерть схватимся врукопашную, – Небо укажет, Бог рассудит, кому погибнуть! И если он победит, как обычно в этом зале, тогда уж гаутов,

 

445

моих соратников, он беспрепятственно пожрет, злобесный; тебе же не будет забот похоронных, коль скоро сгину, — меня утащит окровавленного в свою берлогу, в багровокипящий

 

450

болотный омут, и в клочья тело мое растерзает себе на мясо, а мне уже пищи не нужно будет. И если сгибну, похищенный битвой, мои доспехи пошлите Хигелаку,

 

455

меч и кольчугу работы Вилунда, [32] наследие Хределя. Судьба непреложна!» Скильдинг-властитель, Хродгар вымолвил: «К нам ты ныне явился, Беовульф, как друг и защитник, верный долгу;

 

460

ведь было: в споре убивши Хадолафа, [33] из рода Вильвингов, отец твой распрю посеял кровную; когда же гауты, страшась усобиц, его отринули, бежал он от мести к нам, за море,

 

465

под руку Скильдингов, в пределы датские, где я уже властил тогда над данами, правил державой, обширным краем, твердыней героев (достойней владел бы наследием Хальфдана брат мой старший,

 

470

да умер Херогар прежде времени! [34] ), я же немедля в оплату крови [35] золото выслал Вильвингам за море: я замирил их – беглец присягнул мне. А ныне я должен скрепивши сердце

 

475

поведывать людям, как лютый Грендель бесчестит Хеорот, без счета губит моих домочадцев: дружина тает, Судьба безжалостная уносит воинов в схватках с Гренделем. Но Бог поможет

 

480

воздать злодею за горести наши! Не раз похвалялись в застольях бражных, над полными чашами честью хвалились герои остаться ночью на страже и Гренделя в зале мечами встретить;

 

485

тогда наутро в чертоге для пиршеств мы находили запекшейся крови потоки и пятна, пол обагренный, скамьи и стены, – так я утратил многих знатнейших, всех смерть похитила!

 

490

Но время! – сядем за пир, и сердце тебе, воитель, подскажет словом». Тогда им дали на скамьях медовых места в застолье, и гости-гауты сели за трапезу, ратники сильные,

 

495

храбросердые; брагу медовую в чеканные чаши лил виночерпий, песносказитель пел о Хеороте; и беспечально там пировали две дружины — датчан и гаутов.

 

500

Тут Унферт, [36] сын Эгглафа, сидевший в стопах у владыки Скильдингов, начал прение (морепроходец, пришелец Беовульф, его раззадорил: неужто в мире ему соперник

 

505

нашелся, воин под небом славный, его сильнейший), и вот он начал: «Не тот ли ты Беовульф, с которым Брека соревновался в умении плавать, когда, кичась непочатой силой,

 

510

с морем спорили вы, бессмыслые, жизнью рискуя? Ни друг, ни недруг, ни муж разумный не мог отвратить вас от дикой затеи соперничать в океане. Пучин теченья сеча руками,

 

515

взмахами меряя море-дорогу, вы плыли по волнам, по водам, взбитым зимними ветрами, семеро суток. Тебя пересилил пловец искусный, тебя посрамил он: на утро восьмое,

 

520

брошенный бурей к норвежскому берегу, он возвратился в свои владенья, в земли Бродингов, в дом наследный, где правит поныне, на радость подданным, казной и землями. Клятву сдержал

 

525

сын Бенстана – был первым! Вот почему я предчую худшее (хотя и вправду ты крепок в битве, в честной сече), коль скоро, с вечера тут оставшись, ты встретишь Гренделя!»

 

530

Ответил Беовульф, сын Эггтеова: «Не чересчур ли ты, друг мой Унферт, брагой упившись, о подвигах Бреки тут разболтался? На самом же деле никто из смертных со мной не сравнился бы

 

535

мощью на море, выдержкой на океане. Когда-то, поспорив, мы вправду задумали, жизнью рискуя (а были оба еще недоростками!), взапуски плавать в открытых водах. Сказано – сделано:

 

540

кинулись в зыби, клинки обнажив ради защиты от хищных тварей, там обитавших. Сил недостало ему тягаться со мной на быстринах, но я не покинул его над бездной:

 

545

вместе держались в опасных водах, рядом плыли пятеро суток, [37] покуда буря и сумрак ночи, северный ветер, снег и волны кипящих течений не разлучили

 

550

нас в ненастье. Со дна морского нечисть восстала – в пене ярились полчища чудищ. Рубаха-кольчуга искусной вязки, железной пряжи мне послужила, шитая золотом,

 

555

верной защитой, когда морежитель, стиснув когтистыми лапами тело, вдруг потащил меня в глубь океана; Судьбой хранимый, я изловчился, – клинком ужалил зверя морского

 

560

канул на дно обитатель хлябей. Кишела нежить, грозя мне погибелью в бурлящей бездне, но я поганых мечом любимым учил, как должно! Не посчастливилось злобной несыти

 

565

мной поживиться, плотью лакомой, пищей пиршественной в глубоководье, зато наутро в прибрежных водах всплыли распухшие туши животных, клинком усыпленных, и с этой поры

 

570

стал безопасен путь мореходный над теми безднами. Божий светоч взошел с востока, утихла буря, и я увидел источенный ветром скалистый берег. Судьба от смерти

 

575

того спасает, кто сам бесстрашен! [38] Всего же девять избил я чудищ и, право, не знаю, под небом ночным случались ли встречи опасней этой, был ли кто в море ближе к смерти,

 

580

а все же я выжил в неравной схватке — меня, усталого, но невредимого, приливом вынесло, морским течением к финским скалам. [39] Но я не слышал подобных былей о подвигах ратных,

 

585

тобой совершенных: ни ты, ни Брека — в игре сражений не смели вы оба железом кровавым творить, как должно, дела достойные, зато известно, что ты убийца своих сородичей,

 

590

братьев кровных, – проклятье ада, как ни лукавь ты, тебя не минет! Скажу воистину тебе, сын Эгглафа: не смог бы Грендель бесчинствовать в Хеороте, не смел бы нечистый бесчестить владыку,

 

595

когда бы сердце твое вмещало столько же храбрости, сколько бахвальства! Но знает он, что его не встретят, противоборствуя, мечами острыми, и без опаски враг набегает

 

600

на земли Скильдингов, твоих сородичей, и с Данов дань собирает кровью, и ест и пьет он и не трепещет при встрече с данами. Дайте время, на деле узнает он доблесть гаутскую!

 

605

Завтра поутру, когда над миром зажжется Светоч, солнце на небе явится ясное, – всяк без боязни сможет на пиршестве пить брагу в Хеороте!» Пришлась по нраву кольцедарителю,

 

610

седовласому старцу-воину, решимость Беовульфа: он уверовал, пастырь данов, в близость спасения. Громче смех зазвучал и речи среди воителей; вышла Вальхтеов, [40]

 

615

блистая золотом, супруга Хродгара, гостей приветствовать по древнему чину: высокородная вождю наследному [41] вручила первому чашу пенную, да не грустил бы в пиру властитель,

 

620

владыка данов, – до дна он выпил, радуясь трапезе, добрый конунг; затем гостей обходила Вальхтеов с полной чашей, потчуя воинов, старых и юных, пока не предстала

 

625

жена венценосная, кольцевладелица с кубком меда перед гаутским войсководителем; многоразумная Бога восславила, ей по молитвам в помощь пославшего рать бесстрашную.

 

630

Чашу воитель принял от Вальхтеов и ей ответствовал жаждущий битвы, молвил Беовульф, сын Эггтеова: «Дал я клятву, когда с дружиной всходил на ладью, чтобы плыть за море:

 

635

или избуду я ваши беды, или сгину в тугих объятьях рук вражьих, – зарок мой крепок! добуду победу, или окончатся дни моей жизни в этом чертоге!»

 

640

Пришлась по сердцу хозяйке дома клятва гаута. Воссела властная золотоносица возле супруга, и пир разгорелся, как в дни былые; застольные клики, смех и песни

 

645

в хоромах грянули, но сам сын Хальфдана прервал веселье, спеша укрыться в ночных покоях: он знал, что недруг, дождавшись часа, когда помрачится закатное солнце и с неба сумерки

 

650

призрачным облаком сползут на землю, — враг явится яростный, жизнекрушитель, в зал для пиршеств. Повстала дружина; воин воину, Хродгар Беовульфу сказал в напутствие, благословляя

 

655

ночную стражу, такое слово: «Кроме тебя, никому [42] до сегодня я не вверял сокровищниц датских с тех пор, как впервые поднял свой щит. Прими под охрану мое жилище!

 

660

Помни о славе! Исполни клятву! Врага стереги! – и добудешь награду, [43] коль скоро в сражении жизнь не утратишь!» Хродгар вышел, за ним дружина, опора Скильдингов, прочь из зала;

 

665

возлег державный на ложе Вальхтеов в покоях жениных; уже прослышали все домочадцы, что сам Создатель охрану выставил в хоромах конунга, дозор надежный противу Гренделя.

 

670

Гаутский воин, душа отважная, снял шлем железный, себя вверяя Господней милости и силе рук своих, кольчугу скинул и чудно скованный свой меч отменный на время боя

 

675

отдал подручному на сохранение. Всходя на ложе, воскликнул Беовульф, гаут могучий, врагу в угрозу: [44] «Кичится Грендель злочудищной силой, но я не слабей в рукопашной схватке!

 

680

Мне меч не нужен! – и так сокрушу я жизнь вражью. Не посчастливится мой щит расщепить ему, – хотя и вправду злодей не немощен! – я пересилю в единоборстве, когда мы сойдемся,

 

685

отбросив железо, коль скоро он явится нынче ночью! Над нами Божий, Господень свершится суд справедливый — да сбудется воля Владыки Судеб!» Склонил он голову, высокородный,

 

690

на пестроцветное изголовье, вокруг мореходы легли по лавам в палате для пиршеств; из них ни единый не чаял вернуться под кров отеческий, к своим сородичам в земли дальние, их вскормившие,

 

695

ибо знали, как много датских славных витязей в этом зале было убито. Но Бог-заступник, ткач удачи, над ратью гаутской вождем поставил героя, чья сила

 

700

верх одержала над вражьей мощью в единоборстве, – воистину сказано: Бог от века правит участью рода людского! Исчадие ночи вышло на промысел; воины спали, [45]

 

705

уснула охрана под кровлей высокой, из них лишь единый не спал (известно, без попущенья Судьбы-владычицы хищная тварь никого не утащит в кромешное логово), на горе недругу

 

710

он ждал без страха начала схватки. Из топей сутемных по утесам туманным Господом проклятый шел Грендель искать поживы, крушить и тратить жизни людские в обширных чертогах;

 

715

туда поспешал он, шагая под тучами, пока не увидел дворца златоверхого стен самоцветных, – не раз наведывался незваный к Хродгару, сроду не знавший себе соперника, не ждал и нынче,

 

720

найти противника, дозор дружинный в ночных покоях. (Шел ратобитец злосчастный к смерти. [46] ) Едва он коснулся рукой когтелапой затворов кованых — упали двери, ворвался пагубный

 

725

в устье дома, на пестроцветный настил дворцовый ступил, неистовый, во тьме полыхали глаза, как факелы, огонь извергали его глазницы. И там, в палатах, завидев стольких

 

730

героев-сородичей, храбрых воителей, спящих по лавам, возликовал он; думал, до утра душу каждого, жизнь из плоти, успеет вырвать, коль скоро ему уготовано в зале

 

735

пышное пиршество. (После той ночи Судьба не попустит – не будет он больше мертвить земнородных!) Зорко высматривал дружинник Хигелака повадки вражьи, стерег недреманный жизнекрушителя:

 

740

чудище попусту не тратило времени! тут же воина из сонных выхватив, [47] разъяло ярое, хрустя костями, плоть и остов и кровь живую впивало, глотая теплое мясо;

 

745

мертвое тело с руками, с ногами враз было съедено. Враг приближался; над возлежащим он руку простер, вспороть намерясь когтистой лапой грудь храбросердого, но тот, проворный,

 

750

привстав на локте, кисть ему стиснул, и понял грозный пастырь напастей, что на земле под небесным сводом еще не встречал он руки человечьей сильней и тверже; душа содрогнулась,

 

755

и сердце упало, но было поздно бежать в берлогу, в логово дьявола; ни разу в жизни с ним не бывало того, что случилось в этом чертоге. Помнил доблестный воин Хигелака

 

760

вечернюю клятву: восстал, угнетая руку вражью, – хрустнули пальцы; недруг отпрянул – герой ни с места; уйти в болота, зарыться в тину хотело чудище, затем что чуяло,

 

765

как слабнет лапа в железной хватке рук богатырских, – так обернулся бедой убийце набег на Хеорот! Гром в хоромах, радости бражные вмиг датчанами, слугами, воинами,

 

770

были забыты; в гневе сшибались борцы распаленные: грохот в доме; на редкость крепок, на диво прочен был зал для трапез, не развалившийся во время боя, – скобами железными

 

775

намертво схвачен внутри и снаружи искусно построенный; в кучу валились резные лавы, скамьи бражные (об этом люди мне рассказали [48] ), допрежде не знали мудрые Скильдинги,

 

780

что крутоверхий, рогами увенчанный дом дружинный не властна разрушить рука человеческая – это под силу лишь дымному пламени. [49] Громом грянули крики и топот; жуть одолела

 

785

северных данов, [50] когда услыхали там, за стенами. стон и стенания богоотверженца – песнь предсмертную, вой побежденного. вопль скорбящего выходца адского. Верх одерживал,

 

790

гнул противника витязь незыблемый, сильнейший из живших в те дни под небом. Причины не было мужу-защитнику щадить сыроядца, пришельца миловать, не мог он оставить в живых поганого

 

795

людям на пагубу. Спутники Беовульфа мечами вращали, тщась потягаться, сразиться насмерть за жизнь дружинного вождя, воителя всеземнознатного: в толпу стеснившись, они обступили

 

800

врага, пытались, мечами тыча, достать зломогучего, о том не ведая, что ни единым под небом лезвием, искуснокованым клинком каленым сразить не можно его, заклятого,

 

805

он от железных мечей, от копий заговорен был, [51] – но этой ночью смерть свою встретил он, злосчастливый, и скоро мерзкая душа, изыдя из тела, ввергнется в объятия адские.

 

810

Враг нечестивый, противный Богу, предавший смерти несметное множество землерожденных, теперь и сам он изведал смертную немощь плоти, изнемогавший в руках благостойкого

 

815

дружинника Хигелакова; непримиримы они под небом. Неисцелимая в плече нечистого кровоточащая зияла язва – сустав разъялся, лопнули жилы; стяжал в сражении

 

820

победу Беовульф, а Грендель бегством в нору болотную упасся, гибнущий, в берлогу смрадную бежал, предчуя смерть близкую; земная жизнь его уже кончилась. И тотчас даны,

 

825

едва он скрылся, возликовали: герой-пришелец изгнал злосчастье из дома Хродгара, он, доброхрабрый, избыл их беды; битва умножила славу гаута, слово чести,

 

830

что дал он данам, герой не нарушил: спас их от гибели, исправил участь людей, не знавших удачи в стычках, избавил скорбных от долгострадания, — тому свидетельство люди увидели,

 

835

когда победитель под кровлей дворцовой поднял высоко плечо с предплечьем – острокогтистую лапу Гренделя. Наутро толпами (так люди мне сказывали) стали сходиться дружины к хоромине:

 

840

дальних и ближних земель старейшины шли по дорогам взглянуть на чудо – следы чудовища; из них ни единого не опечалила кончина недруга. Следы поведали, как, насмерть раненный,

 

845

разбитый в битве, убрел враг, шатаясь, и, Богом проклятый, свой путь направил к бучилу адскому – в пучине сгинул; варом кровавым вскипели воды, вспучился омут, покрылся пеной,

 

850

мутные волны, вздымаясь, дымились багровым паром, кровью злорадца, лишенного радостей и обреченного, — геенна приняла темного духа. От топей к дворцу повернули старейшины,

 

855

к праздничной трапезе; за ними ратников, всадников сила на серых конях шла от болота, они возглашали: да славится Беовульф [52] под этим небом! — нет другого от моря до моря

 

860

на юг и на север земли срединной, кто бы сравнился с ним в добродоблести, кто был бы достойней воестаршинствовать! (Они и Хродгара, вождя любимого, хвалить не забыли – он добрый был конунг!)

 

865

Там и наездники, быстрые в битвах, вскачь пускали коней буланых, и приближенный, любимец конунга, славословий знаток многопамятливый, [53] сохранитель преданий старопрежних лет,

 

870

он, по-своему сопрягая слова, начал речь – восхваленье Беовульфа; сочетая созвучья в искусный лад, он вплетал в песнопение повесть новую, неизвестную людям поведывал быль

 

875

все, что слышал о подвигах Сигмунда, о скитаниях, распрях, победах Вёльсинга. К месту он помянул вероломство и месть, к месту – верность племянника, Фителы, в ратном деле неразлучимого

 

880

с дядей: рядом во всякой сече были оба, рубились конь о конь их мечами несчетное множество на чуже нежити было посечено. Слава Сигмунда немало выросла

 

885

после смерти его: разнесла молва, как с драконом – кладохранителем он сходился, бесстрашный в сражении, под утесами темными (там без Фителы сын достойного ратоборствовал),

 

890

и ему посчастливилось: остролезвый клинок, благородный меч поразил змеечудище, пригвоздил к скале, и дракон издох; тут по праву сокровищем завладел герой, воздаяньем за труд было золото:

 

895

он на грудь ладьи драгоценный груз возложил и увез, Вёльса доблестный сын; а драконова плоть сгибла в пламени. [54] И пошла по земле молва о нем, широко средь народов стал известен он,

 

900

покровитель воинства, добродеятель. А допрежде того Херемод [55] растерял храброту, мощь души и рук, и подпал под власть адской силы, [56] и был погублен злолукавым врагом, – сокрушили его

 

905

бури бедствий – стал он бременем для дружины своей и для подданных; и скорбели тогда о судьбе его многомудрые мужи, прежде чаявшие, что сумеет он упасти их от бед;

 

910

часто сетовали, что наследовал сын отца своего, власть державную над казной и дружиной, над людьми и селеньями, в землях Скильдингов. И сказал певец: полюбился нам больше Беовульф,

 

915

родич Хигелака, чем неправедный Херемод! По кремнистым дорогам гнали всадники коней взапуски. Солнце утренницы воссияло с небес. [57] Диву давшиеся поспешали старейшины храбромыслые

 

920

в крутоверхий зал. Досточестный сам вышел конунг, увенчанный славой, из покоев жены, и дружина с ним, и супруга его, с ней прислужницы шли толпой во дворец к ранней трапезе.

 

925

Хродгар молвил, став на пороге, когда увидел, под златослепящей кровлей хоромины лапу Гренделя: «За это зрелище хвалу Всевышнему воздать я должен! Во мрак страданий

 

930

был ввергнут я Гренделем, но Бог от века на чудо – чудо творит, Преславный! Еще недавно я и не думал найти спасителя среди героев, сюда сходившихся, в мой дом, что доверху,

 

935

до самой кровли был залит кровью; из тех прославленных мужей премудрых никто не чаял мой дом избавить, жилье людское, от злого призрака, от адской пагубы. Но вот он, витязь,

 

940

по воле Создателя то совершивший, чего не умели, вместе собравшись, мы, хитромыслые! Мать, подарившая людям воина, может гордиться (родитель добрая жива, надеюсь!)

 

945

Судьба-владычица ей подарила сына достойного! Тебя же, Беовульф, из лучших избранный, в душе полюбил я, как чадо кровное, – и стал ты отныне мне названым сыном. Ни в чем отказа

 

950

в моих владениях тебе не будет! Не раз я, бывало, за меньшие службы не столь достойных казной одаривал, не столь отважных, как ты, подвигшийся на небывалый труд. Ты сам стяжал себе

 

955

всевечную славу! И да воздаст Создатель тебе, как ныне, во все дни жизни!» Ответил Беовульф, сын Эггтеова: «Работе ратной мы были рады [58] и шли без робости, презрев опасность,

 

960

на встречу с недругом; но было бы лучше, когда бы ты мог врага убитого во всей красе его здесь видеть: я, право, думал, что тут же брошу его, изнемогшего, иа смертное ложе,

 

965

что, крепко стиснутый в моих объятьях, он дух испустит; ему, однако, достало силы отсюда вырваться; Судьба не дала мне сдержать бегущего жизнекрушителя – он стал воистину

 

970

резв от страха! И скрылось чудище, оставив лапу ради спасенья плечо с предплечьем; ныне, однако, ничто проклятого спасти не может, не заживется в поганом теле

 

975

душа нечистая: теперь злочинный, отягченный грехами, бьется в оковах предсмертной муки; он, тьмой порожденный, скоро узнает, какую кару ему уготовила Судьба-владычица!»

 

980

Унферт притихший молчал, сын Эгглафа, [59] не похвалялся своими подвигами, пока старейшины дивились жуткой руке чудовища, что под стропилами герой подвесил – на каждом пальце

 

985

огромной лапы воителя адского железный был коготь, острое жало мечеподобное; теперь мы видим, – они говорили, – что даже лучший клинок на свете не смог бы сравниться

 

990

с когтистой лапой человекоубийцы. И было повелено ухитить Хеорот; спешила челядь, мужчины и женщины, прибрать хоромы, украсить к трапезе гостеприимный зал, где златовышитые

 

995

на стенах ткани и дивные вещи ласкали зренье землерожденным. Но все же стены, скобами железными прочно скрепленные, были побиты и двери сорваны – одна лишь кровля

 

1000

цела осталась, когда, собравшись с последними силами, враг злосердый на волю рвался. Не властен смертный спастись от смерти: ему, гонимому Судьбой, открыта одна дорога

 

1005

в приют, готовый принять земное души вместилище на ложе смерти, где сон последний – отдохновение от буйного пиршества. Настало время явиться конунгу, потомку Хальфдана,

 

1010

в хоромы править праздничной трапезой; и я не слышал, чтоб в зал сходилось когда-либо столько мужей достойных, — там достославные расселись по лавам, пир начиная. Сновали чаши

 

1015

медовой браги среди героев, собравшихся в Хеорот, среди соратников и родичей конунга в зале, где Хродгар сидел и Хродульф, [60] – еще не изведали распрей Скильдинги междоусобиц и вероломства.

 

1020

Наследник Хальфдана пожаловал Беовульфу знак победный – ратное знамя, стяг златовышитый и шлем с кольчугой; многие видели и меч знаменитый, ему подаренный. Беовульф поднял

 

1025

заздравную чашу: дары такие принять не стыдно в глазах дружины; и я немногих встречал героев в иных застольях, кто был бы достоин тех четырех златозарных сокровищ!

 

1030

Сетью железной по верху обвитый, шишак тот служит надежным кровом, спасая голову от остролезвого меча, разящего в жестокой сече, когда воитель идет на недругов.

 

1035

Еще, по воле военачальника, восемь коней в роскошных соруях ввели в палату: была на первом ратная упряжь, седло, в котором сидел, бывало, сам сын Хальфдана, [61]

 

1040

дружиноводитель, когда, вступая в игру мечевую, не знал он страха над грудами трупов под градом ударов. Защитник Ингвинов, [62] желая ратнику удачи воинской, отдал во вечное

 

1045

владенье Беовульфу одежды боя и коней резвых, воздал ему конунг добромогучий за труд, воителю, казной богатой да скакунами никто не скажет, что плата нещедрая.

 

1050

И так же каждого в той дружине, которую Беовульф привел из-за моря, глава старейшин в пиру приветил дарами бесцепными; и цену крови, [63] пролитой Гренделем, покрыл вождь золотом.

 

1055

Не будь Судьба их вершима Богом, не будь героя доблестносердого, убийца с радостью избил бы многих! Но род человеческий ходит под Господом, поэтому лучшее в людях – мудрость,

 

1060

души прозорливость, ибо немало и зла и радостей здесь уготовано любому смертному в дни его жизни. Сливались музыка и голос в песне перед наследным престолом Хальфдана;

 

1065

тронул струны сказитель Хродгаров, [64] дабы потешить гостей в застолье правдивым словом песнопредания, былью о битве с сынами Финна, как воину Хальфдана Хнафу Скильдингу

 

1070

смерть суждена была на поле фризском; «Воистину, Хильдебург тогда не радовалась [65] ни доблести фризов, ни мощи данов, когда любимые и сын и брат ее, [66] оба пали в противоборстве,

 

1075

проколоты копьями, – жена несчастливая свою оплакала долю, дочь Хока, когда наутро она увидела вождей дружинных мертвых, лежащих под небом, где прежде лишь радости жизни

 

1080

она знавала. Война истратила войско Финна – осталась горстка в его хоромах, – и он не смог бы, подняв оружие противу Хенгеста, спасти последних своих воителей;

 

1085

тогда, смирившись, решил н данам отдать половину зала для трапез и дома дружинного, дабы жилищем равно владели даны и фризы; еще обещался наследник Фольквальда [67]

 

1090

дарами, как должно, приветить данов: дарить чтодневно героям Хенгеста пластины золота, каменья и кольца, а вместе и честь воздавать им в застолье, равно как и фризской своей дружине.

 

1095

На том порешили, и мир нерушимый скрепили клятвой: поклялся Хенгесту Финн, что будут его старейшины править ратями так, чтобы ратники словом ли, делом, по злому ли умыслу

 

1100

согласья не рушили, чтобы дружинники, те, чья участь по смерти конунга жить под убийцей кольцедарителя, [68] ни слова злобы не смели вымолвить; если ж из фризов, помянув старое,

 

1105

распрю новую кто посеет меч без жалости его жизнь решит! Так зарок был дан. И тогда на костер золотые сокровища вместе с воином, с героем Скильдингом были возложены: [69]

 

1110

люди видели окровавленные битв одежды железотканые с кабаном позолоченным на груди вождя среди многих воителей, в сече сгибнувших. По желанию Хильдебург там, на ложе огня,

 

1115

рядом с Хнафом лежал сын ее благородный, дабы плоть его вместе с дядиной жар костровый истлил; погребальный плач затянула она, [70] вой скорбящей жены, и взметнулся дым, в поднебесье огонь,

 

1120

пламя под облака: кости плавились, кожа углилась, раны лопались и сочилась кровь. Так пожрал дух костра, пламя алчное, лучших воинов двух враждебных племен – и не стало их.

 

1125

И спешила дружина, рать скорбящая, разойтись по домам в ютских землях, в пределах фризских; сам же Хенгест, доверясь клятве, время зимнее вредотворное вместе с Финном провел,

 

1130

об отчизне печалуясь; и закрылись пути кольцегрудых ладей – воды вспучились, ветром взбитые, а затем во льды заковал их мороз. Но пришла пора, повернулся год – чередой возвращаются

 

1135

времена с небес (так и ныне!) на земли смертных, стаял зимний покров, зеленели поля, и сбирался в путь гость с чужбины; но чаще на мысли приходила ему не морская тропа,

 

1140

но кровавое мщение – в новой схватке он фризам попомнил бы встречи прежние! Потому не отверг он Хунлафинга [71] меч, возложенный на колени его, пламя битвы, клинок прославленный

 

1145

(ютам памятно это лезвие!), от которого Финн лютосердый принял смерть в бою во дворце своем. Так случилось, что Гудлаф с Ослафом, с горькой вестью к данам ходившие,

 

1150

возвратились из-за моря, и сердца их исполнились духом ярости – кровь заструилась в доме Финна, и рать была выбита, и жена его стала пленницей. Было Скильдингам чем грузить ладьи

 

1155

драгоценностями, самоцветами, – всем, что в доме, в хоромах Финна, отыскать смогли; и жену благородную возвратили они из заморья в отечество, в землю датскую!» Так закончил

 

1160

сказитель песню; пир продолжился за медовым столом, и вино – дивных бочек сокровище разносил виночерпий. Златовенчанная вышла Вальхтеов в зал, где конунг сидел с племянником (не порвались еще

 

1165

узы кровные), а в стопах у владетельных Скильдингов сел вития Унферт, признанный меж людьми многодоблестным, хоть и был он убийцей кровных братьев своих. И промолвила Вальхтеов: «Господин мой,

 

1170

испей эту чашу, о даритель сокровищ, да возрадуешься ты, друг воинов! Слово доброе молви гаутам, будь с гостями не скуп, но равно дари и ближних, приветь и дальних!

 

1175

Назвал ты сыном, так я слыхала, героя-гаута, который ныне очистил Хеорот кольцесверкающий, — так будь же щедрым, покуда можешь! — когда же срок твой придет, оставишь

 

1180

своим сородичам казну и земли! А добрый мой Хродульф [72] поддержит славу юной дружины, коль скоро прежде, чем он, о Скильдинг, ты жизнь покинешь; сторицей, надеюсь, воздаст он нашим

 

1185

детям за прежнее: был сиротой он, его мы вскормили и мы возвысили нам на радость, ему во славу!» Затем повернулась к скамье, где братья, Хредрик и Хродмунд, сыны ее кровные,

 

1190

сидели средь юных, а между ними — герой гаутский, воитель Беовульф. Ласковым словом, чашей медовой был он привечен, а также пожалован двумя запястьями златовитыми

 

1195

да украшением – кольцом ошейным, какого в жизни я и не видывал, и кто из героев владел, не знаю, подобным сокровищем, кроме Хамы, [73] который, в дом свой внеся ларец

 

1200

с ожерельем Бросинга, бежал от гнева Эорменрика под руку Предвечного. [74] Гаутский Хигелак, внук Свертинга, [75] тем даром Вальхтеов, кольцом был украшен в последней битве, [76] где защищал он

 

1205

свою добычу, стоя под стягом, — войнолюбивца Судьба настигла в пределах фризских: надев на шею то украшение, пришел за море дружиноначальник, но пал под щитами,

 

1210

и с телом вместе убор нагрудный достался франкам, и это сокровище также стало поживой слабейших [77] врагов на поле, где многих гаутов смерть похитила. Под клики застольные

 

1215

молвила Вальхтеов, стоя меж воинов: «Владей, о Беовульф, себе на радость, воитель сильный, дарами нашими — кольцом и запястьями, и пусть сопутствует тебе удача! Гордись же, воин,

 

1220

славой и мощью и будь наставником этих юных. Не я прославляю — ты сам прославил себя среди смертных вовек и повсюду, вплоть до границы суши и моря! Будь же, воитель,

 

1225

благоуспешен! Живи безбедно! И я надеюсь, ты станешь другом сынам моим кровным, о многорадостный! Конунгу предан [78] каждый наш ратник, верен другу и кроток духом;

 

1230

старейшины дружны; слуги покорны; хмельные воины мне повинуются!» Воссела гордая! Великолепен был пир-винопитие; и не предвидели, не знали витязи Судьбы злосмертной,

 

1235

им уготованной, когда под вечер Хродгар на отдых в покои конунга ушел, оставив, как должно, в зале, в чертоге, стражу, дозор дружинный. Служили им ложами и подголовьями

 

1240

скамьи дощатые [79] (Роком отмечен был между ними один брагопийца [80] ); щиты широкие, блестя, стояли у них в изголовьях; на лавах виднелись высокие шлемы; и меч отменный

 

1245

у каждого воина был под рукою, и сбруя кольчатая. Таков обычай у них, всечасно готовых к сече: и в дальнем походе, и в доме отчем — везде, где опасность грозит владыке,

 

1250

стоит на страже дружина добрая! Они уснули. Из них единый за сон расплатился, как то и прежде случалось в доме, где долго злочинствовал Грендель, покуда казнь по заслугам

 

1255

его не настигла, но скоро люди о том узнали, что недруг по смерти оставил мстителя за кровь, пролитую в том сражении. Выла над сыном родитель Гренделя [81] – женочудовище,

 

1260

жившее в море, в холодных водах, в мрачной пучине, с тех пор как Каин мечом зарезал отцово чадо, кровного брата, а сам, заклейменный, утратив радости рода людского,

 

1265

бежал в пустыню и там породил многих проклятых существ, подобных Гренделю-волку, ходившему в Хеорот где с ним и встретился ратник сильный, жаждавший мощью с мерзким помериться,

 

1270

благо от Бога дан человеку дар многославный – сила и храбрость; там, уповая на волю Господа, воин сразился и твари адской воздал, как должно, – с позором сгинул

 

1275

лишенный счастья враг земнородных в болотное логово. Но мать страшилища, тварь зломрачная, решила кровью взыскать с виновных, [82] отмстить за сына: явилась в Хеорот, где войско датское

 

1280

дремало в зале, и новые скорби и страхи прежние сулила людям родитель Гренделя. (И все же не слишком страшна врагиня – не так ведь могуча жена в сражении, [83] как муж, подъявший

 

1285

молотокованый, кровью запятнанный меч остролезвый, дабы с размаху разбить на вражьем шеломе вепря [84] .) Щитов достаточно нашлось в чертоге, клинки засверкали в руках у воинов

 

1290

(лишь тот, застигнутый врасплох, спросонок не вспомнил о шлеме, о мече и кольчуге); тогда от дружины она бежала, уйти поспешила, жизнь упасая, но все же успела похитить сонного

 

1295

схватила ратника и скрылась в топях. Она сгубила любимца Хродгара, слугу вернейшего из всех старейшин земель междуморских, достойного мужа, храброго в битвах. (Тем временем Беовульф

 

1300

спал после праздника златодарения в дальних палатах, гаут всеславный. [85] ) Крики в хоромах; она похитила руку Гренделя, н вновь злосчастье вернулось в Хеорот: выпал жребий

 

1305

гаутам с данами дань выплачивать кровью родичей. Многострадального старца-правителя скорбь сокрушила, когда он услышал, что умер лучший из благороднейших его соратников.

 

1310

Тогда поспешно к нему был призван победный Беовульф, и рано поутру военачальник со всем отрядом своих сородичей к вождю явился, дабы услышать, какими благами

 

1315

воздал Создатель за прежние муки. Шагал по плитам прославленный в битвах и с ним дружина (дрожали стены) навстречу мудрому старцу-конунгу; владыку Ингвинов спросил он, приветствуя, [86]

 

1320

счастливо ль минула ночь прошедшая. Хродгар промолвил, защита Скильдингов: «Речь не о счастье! – Вновь посетили датчан печали: мертв Эскхере, [87] первый из братьев в роду Ирменлафов,

 

1325

мудрый старейшина, столп совета, с кем мы конь о конь скакали в сечах, прикрыв друг друга, рубили вепрей на вражьих шлемах, – да будет примером каждому ратнику слава Эскхере.

 

1330

Тварью грозной, забредшей в Хеорот, был убит он, и я не знаю, с поживой, жадная, куда бежала, в какое место. На месть возмездием она ответила, на бой полночный,

 

1335

в котором с Гренделем ты сквитался, воздав за гибель и долгострадание народа нашего, – недруг страшный лишился жизни; теперь явилась ему на смену эта зломыслая

 

1340

кровью выместить смерть сыновнюю, — так полагает любой из героев, скорбящих в сердце о верном соратнике. Смотри! Вот Эскхере рука, что щедро деяния добрые для всех творила!

 

1345

Я слышал – старейшины мне поведовали, также и люди, окрест живущие, что им случалось видеть воочию двух на пустоши воров крадущихся, существ кромешных, и будто бы первой —

 

1350

так им казалось – тварь выступала в обличий женском, а следом – поганый шел отверженец тропой изгнанников, муж, что огромней любого смертного, – народ издревле нарек его Гренделем,

 

1355

но кем зачат он, и чьи они чада, и кто был их предком из темных духов, и где их жилище – люди не знают; по волчьим скалам, [88] по обветренным кручам, в тумане болотном их путь неведом,

 

1360

и там, где стремнина гремит в утесах, поток подземный, и там, где, излившись, он топь образует на низких землях; сплетает корни заиндевелая темная чаща над теми трясинами,

 

1365

где по ночам объявляется чудо огни болотные; и даже мудрому тот путь заказан; порой бывает, что житель пустошей, гонимый сворой, олень гордорогий, спасая голову,

 

1370

стремится к лесу, но, став на опушке, он жизнь скорее отдаст охотнику, нежели ступит в темные чащи, страшное место! — когда же буря тлетворным ветром дышит над водами,

 

1375

вздымаются волны, мрачнеет воздух, небо плачет. И вновь на тебя лишь мы уповаем! Подвигнись на поиск, если отважен, найди злотворящую в землях неведомых, в краю незнаемом!

 

1380

Я же за службу воздам, как прежде, древним золотом кольцесокровищниц, коль скоро с победой в живых вернешься!» Беовульф молвил, потомок Эггтеова: «Мудрый! не стоит печалиться! – должно

 

1385

мстить за друзей, а не плакать бесплодно! [89] Каждого смертного ждет кончина! пусть же, кто может, вживе заслужит вечную славу! Ибо для воина лучшая плата — память достойная!

 

1390

Встань же, державный! Не время медлить! Пойдем по следу, и матерь Гренделя не сможет скрыться — вот мое слово! — ни на пустоши, ни в чащобе, ни в пучине, — нет ей спасения!

 

1395

Ты же нынче скорбящее сердце скрепи надеждой, ибо я знаю твое желанье!» Старец воспрянул; благословил он Бога за речи храброго мужа. Был скоро для Хродгара конь оседлан,

 

1400

скакун волногривый. Правитель мудрый ехал, державный, и с ним дружина, его щитоносцы. Ног отпечатки, тропа тореная вела по равнине, путь указуя в лесную чащу,

 

1405

к Сумрачным топям (лучшего витязя мертвое тело там волокла она, друга Хродгара и его соправителя). Дальше направились высокородные к скалам гранитным, к теснинам темным,

 

1410

где меж утесов стези кремнистые шли над ущельем, кишащим нечистью; вождь – впереди, а старейшины ехали сзади, дабы не сбиться со следа, – вдруг перед ними явились кручи,

 

1415

склоны, поросшие мрачным лесом, камни замшелые, а ниже – волны, кипящие кровью. Горько оплакивали скорбные даны долю Скильдингов, горький жребий, судьбу героя,

 

1420

когда сыскали меж валунами на побережье голову Эскхере. Видели воины, как омут вспенивался горячей кровью (рог боевую пел погудку); спешившись, конники

 

1425

тут же приметили червоподобных подводных чудищ, игравших в зыбях, лежавших на отмели, морских драконов из тех, что часто в час предрассветный парусу путь преграждают в море,

 

1430

ища поживы; хлынула нечисть прочь, злобесная, едва заслышала звуки рога; тут воин гаутский стрелой из лука пресек на водах жизнь пучеглазого [90] — прямо в сердце

 

1435

вошло стрекало, — и змей, влекомый потоком в море, смертельно раненный, все тише бился; кабаньими копьями, крюками острыми его забагрили и скоро вытянули на сушу диковинного

 

1440

волноскитальца, выходца бездны. Беовульф к бою, страха не знающий, надел кольчугу, доспех, сплетенный руками искусников, наряд, который должен был в бездне служить дружиннику,

 

1445

ратнику нужен покров нагрудный, хранящий в сечах мечедробящих сердце от раны, жизнь от смерти; и шлем сверкающий нужен воину в бучиле темных водоворотов,

 

1450

кров надежный, увитый сетью и золоченым вепрем увенчанный (так он умельцем лет незапамятных был выкован дивно, что ни единый удар в сражении ему не страшен).

 

1455

Также герою стало подспорьем то, что вручил ему вития Хродгаров: меч с рукоятью, старинный Хрунтинг, [91] лучший из славных клинков наследных (были на лезвии, в крови закаленном,

 

1460

зельем вытравлены узорные змеи); в руке героя, ступить решившегося на путь опасный, на вражью землю, тот меч не дрогнет — не раз бывал он, клинок остреный, в работе ратной.

 

1465

Теперь, отдавая оружие воину, его сильнейшему, не хвастал сын Эгглафа своей могучестью, как прежде случилось, когда упился он брагой на пиршестве, — не он ведь решился, жизнью рискуя,

 

1470

на подвиг в пучине, чем честь и славу свою поущербил! Но не таков был герой, надевший одежды битвы. И молвил Беовульф сын Эггтеова: «Славный! припомни, наследник Хальфдана,

 

1475

теперь, даритель, когда я в битву иду, о всемудрый, что мне обещано: коль скоро, конунг, я жизнь утрачу, тебя спасая, ты не откажешься от слова чести, от долга отчего,

 

1480

и будешь защитой моим сподвижникам, дружине верной, коль скоро я сгибну; а все сокровища твои, о Хродгар, дары, за море послать должно Хигелаку — пусть он узнает, гаут державный,

 

1485

поймет сын Хределя, [92] взглянувши на золото, что встретил я щедрого кольцедарителя и этим богатством владел до срока; а меч мой наследный отдайте Унферту — пускай муж сильный моим владеет

 

1490

клинком каленым. Я же стяжаю победу Хрунтингом или погибну!» Завет измолвив, не стал ждать ответа, но прянул прямо в бурлящие хляби вождь гаутский — морские воды

 

1495

над ним сомкнулись. Ко дну он канул (был переходу дневному равен путь через бездну), а там злобесная, вод владычица, бурь хозяйка встретила, лютая, героя, дерзнувшего

 

1500

проникнуть сверху в ее пределы; и, выпустив когти, в охапку воина она схватила, но был в кольчуге, в наряде ратном неуязвим он — не по зубам ей, кровавогубой,

 

1505

сбруя железная, сеть нагрудника, — и потащила пучин волчица кольцевладельца в свой дом подводный, и зря он пытался, страха не знающий, достать врагиню, его влекущую,

 

1510

мечом ужалить; морские чудища, клыками лязгая, грызли железо. Так в скором времени он оказался в неведомом зале, который кровлей был отмежеван от вод прожорливых,

 

1515

от бездн холодных, чертог обширный; и там при свете огня [93] , в сиянье лучистого пламени пред ним предстала пучин волчица, женочудовище. Тогда он с размаху, сплеча обрушил

 

1520

железо тяжкое — запело лезвие о голову чудища погудку бранную, но тут же понял он, что луч сражений [94] над ней не властен, ее не ранит меч остролезвый, он бесполезен

 

1525

здесь, в этой битве, шлемодробитель, издревле слывущий острейшим в сечах, всесокрушающий — впервые слава меча лучистого тогда помрачилась! Но тверд был духом и помнил о славе

 

1530

вершитель подвигов, родич Хигелака: он прочь отбросил искуснокованый, наземь кинул клинок свой бесценный, и сам, разгневанный, себе доверился, мощи рук своих. (Так врукопашную

 

1535

должно воителю идти, дабы славу стяжать всевечную, не заботясь о жизни!) Не устрашился гаутский витязь: схватил за плечи родитель Гренделя и, гневом кипящий, швырнул врагиню,

 

1540

тварь смертоносную метнул на землю; она ж немедля ему ответила: в него кровавыми впилась когтями и тут, уставший, он оступился, муж могучий, он рухнул наземь.

 

1545

Уже, пришельцу на грудь усевшись, она готовилась ножом широким воздать за сына; но были доспехом покрыты прочным плечи героя, была кольчуга ножу преградой,

 

1550

и сгинул бы воин, потомок Эггтеова, вождь гаутский, в водной пучине, когда б не спасла его сбруя ратная, сеть боевая, когда б Всевышний. Правитель Славы, его покинул;

 

1555

но Бог справедливо судил – и витязь воспрянул, ратник сильный, как прежде. Тогда он увидел среди сокровищ орудие славное, меч победный, во многих битвах он был испытан,

 

1560

клинок – наследие древних гигантов; несоразмерный, он был для смертного излишне тяжек в игре сражений, но ухватился герой за черен, посланец Скильдинга, страха не знающий,

 

1565

сплеча ударил и снес ей голову, — шею рассекши, разбив хребтину, пронзило лезвие плоть зломерзостную; тварь издохла; клинок окровавился, герой возрадовался! [95] И тут победный

 

1570

меч изнутри озарился светом так ранним утром горит на тверди свеча небесная. Вдоль стен по залу прошел воитель, кипящий яростью дружинник Хигелака, держа оружие

 

1575

наизготове, — тот меч герою еще был нужен! — воздать он задумал, как должно, Гренделю за то, что чудовищный ходил еженощно войной на данов и не единожды, но многократно

 

1580

крал из Хеорота родичей Хродгара, спящих дружинников губил без жалости — пятнадцать сожрал он мужей датских, без счета прочих ему досталось людей в поживу; за те злодейства

 

1585

он поплатился! — сыскал отмститель труп Гренделя в зале, плоть изувеченную, — таким, спасаясь, бежал враг из Хеорота, с места схватки; далеко отпрянула мертвая туша, когда от тулова

 

1590

отъяло лезвие огромную голову. Тогда-то ратники из дружины Хродгара, на страже ставшие, дозором над заводью, увидели воины, как воды вспучились, покрылись зыби кровавой пеной; [96]

 

1595

тогда же старцы седоголовые совет держали, решили мудрейшие, что не вернется дерзкий воитель, вновь не явится перед владыкой: победу празднует — так рассудили

 

1600

пучин волчица; и в час девятый всеславный Скильдинг, златодаритель, ушел с дружиной домой, а на взморье одня остались гауты, гости, скорбели и ждали и не надеялись

 

1605

в живых увидеть вождя любимого. И тут меч, смоченный в крови зломерзких, клинок, как ледышка, в руках стал таять — то было чудо: железо плавилось, подобно льдинам, когда оковы

 

1610

зимы на море крушит Создатель, Судеб Владыка, Повелитель Времени. Из всех сокровищ, какие видел гаутский воин в подводном доме, лишь вражью голову да еще самоцветный

 

1615

взял чудо-черен, меча огарок (истлила лезвие, сожгла железо кровь ядовитая врагов человеческих); и в путь обратный он, невредимый чудищеборец, пустился в пучинах;

 

1620

и были чисты бурные воды, пустынны хляби, где прежде властила тварь злотворная, в схватке сгибнувшая. Добродоблестный к спасительной суше выплыл воин и вынес на берег

 

1625

добычу победы, дань битвы; а там уж встретила вождя дружина, Господу в радости благодарствующая за спасение витязя, в живых возвращенного; и от бремени шлема свободили его,

 

1630

от нагрудника тяжкого; и тогда успокоились воды в том омуте окровавленном. От скал приморских тропой знакомой, дорогой хоженой шли дружинники, в сердце радуясь, и несли с побережия

 

1635

неподъемную мертвую голову, череп чудища, отягчавший им плечи, сильным, всем по очереди, – так, по четверо, волокли с трудом на древках копий голову Гренделя

 

1640

к золотому чертогу; все четырнадцать выступали в ряд, впереди же всех по лугам шагал вождь могучий, из них сильнейший. И явились в хоромину; и направился он, достославный,

 

1645

отважный в битве, предводитель их, прямо к Хродгару, к престолу конунга, а за ним внесли притороченную за волосы к древкам ясеневым голову Гренделя в зал для пиршеств на страх пирующим,

 

1650

и хозяйке-владычице напоказ чудо-голову. Молвил Беовульф, отпрыск Эггтеова: «Вот, гляди, тебе, сын Хальфдана, дань с морского дна, владыка Скильдингов, в знак победы сюда принесли мы!

 

1655

То была не простая служба ратная, но подводная битва, непосильный труд, — шел на смерть я, на верную гибель в бурной бездне, да Бог упас! Острый Хрунтинг — хотя и вправду

 

1660

меч отменный — мне не сгодился, но другое Создатель дал мне орудие: меч гигантов, клинок светозарный, там висел на стене — так хранит Господь, смертных в бедствии! Этим лезвием,

 

1665

с помощью Божьей удалось одолеть мне вод владычицу; но растаял клинок — то железо расплавила кровь горячая, битвы испарина, — мне ж достался огарок – черен. За датчан сполна

 

1670

я воздал ярой нечисти и клянусь, что отныне ты с дружиной, со старейшинами, с домочадцами сможешь в Хеороте спать бестревожно, ибо адские выходцы, силы дьявольские,

 

1675

твои земли покинули, конунг Скильдингов, прежние скорби не воротятся!» И тогда золотую рукоять меча, исполинов наследье, он вручил седовласому старцу-воину, и до веку владел

 

1680

вождь датчан той диковиной — после гибели богопротивников, после смерти зломерзких сына и матери, драгоценность искусно выкованная отошла во владение к наилучшему

 

1685

на земле междуморской, к достойнейшему из дарителей золота, к датскому конунгу. Хродгар вымолвил (он разглядывал древний черен, искусно чеканенный, на котором означивалось, как пресек потоп

 

1690

великаново семя в водах неиссякаемых, кара страшная! — утопил Господь род гигантов, [97] богоотверженцев, в хлябях яростных, в мертвенных зыбях; и сияли на золоте руны ясные, [98]

 

1695

возвещавшие, для кого и кем этот змееукрашенный меч был выкован в те века незапамятные вместе с череном, рукоятью витой) слово мудрое сына Хальфдана (все безмолвствовали)

 

1700

«Вождь, творящий справедливый суд, старец-землевластитель, многое помнящий, утверждает: рожден этот воин для славы всеземной! Да! молва о тебе в племенах человеческих далеко разнесется,

 

1705

благороднейший друг мой Беовульф! Мудромыслием, доблестью ты стяжал теперь нашу дружбу и назван сыном; ты же в будущем над народом твоим утвердишься (известно мне!) добродетелями, не как Херемод, [99]

 

1710

наследник Эггвелы, что над Скильдингами гордо властвовал не во благо им, но к погибели племени датского. Он, исполненный лютости, домочадцев разил, сотрапезников, и покинул мир,

 

1715

вождь неправедный, в одиночестве; и хотя Творец одарил его всемогуществом и возвысил его над народами, все равно в душе жаждал он кроволития, и не кольцами

 

1720

данов радовал, но безрадостные длил усобицы, распри ратников во владеньях своих. Вот урок тебе, мудрая притча, слово старца, вождя многозимнего: то не чудо ли,

 

1725

что всесильный Господь от щедрот своих наделяет людей властью и мудростью, возвышает их, — Бог, он всем вершит! – он же в сердце высокородного поселяет страсть любостяжания

 

1730

и возводит его на наследный престол, ставит сильного над дружиной, над селеньями и над землями столь обширными, что немудрому мнится, будто нет пределов владеньям его;

 

1735

и богатство его возрастает, и ни старость, ни хвори не вредят ему, беды и горести пе мрачат души, и мечи врагов не грозят ему, ибо целый мир под пятой у него. Он же не ведает,

 

1740

что, покуда в нем расцветала страсть да гордыня росла, в его сердце страж, охранитель души. задремал, почил, сном пересиленный, а губитель [100] уже тайно лук напряг и направил стрелу,

 

1745

от которой душа под кольчугой не спрячется, под железною броней, — нет спасенья от посланницы адских вредотворных сил станет мало ему, ненасытному, всех имений его, станет он гневлив

 

1750

и на кольца скуп, и, презрев Судьбу, он отвергнется от Бога благостного, ниспославшего ему власть и золото; между тем к окончанью жизнь клонится, обращая в прах тело бренное,

 

1755

плоть ветшающую; а на смену отжившему придет конунг, на рать расточающий все богатства предместника щедрой рукой. Берегись же и ты, милый мой Беовульф, этих помыслов пагубных, но ступи на путь

 

1760

блага вечного и гордыню, воитель, укроти в себе, ибо ныне ты знатен мощью, но кто знает, когда меч ли, немочь ли сокрушат тебя, иль объятия пламени, или пасть пучины,

 

1765

или взлет стрелы, или взмах меча, или время само — только свет помрачится в очах твоих, и тебя, как всех, воин доблестный, смерть пересилит! Пять десятков зим [101] я под сводом небесным

 

1770

правил данами, утверждая оружием их могущество в этом мире между многих племен, и тогда возомнил, будто нет мне под небом недруга. Но пришла беда! — разоренье и скорбь

 

1775

после радости! — Грендель, выходец адский, объявился, враг в дом мой повадился! И от злобы его много я претерпел мук и горестей; но слава Господу Небоправителю, что продлил мои дни,

 

1780

дабы ныне эту голову изъязвленную я увидел воочию после долгостраданий моих! Время! сядем за пир! Винопитием усладись, герой! На восходе, заутра я с тобой разделю сокровища!»

 

1785

Слову мудрого радуясь, воин гаутский занял место в застолье праздничном: и дружине, и стойкому в битвах лучше прежней была изобильная трапеза приготовлена снова. [102] Ночь шеломом

 

1790

накрыла бражников, и дружина повстала: сребровласого старца Скильдинга одолела дрема, да и гаута сон, щитобойца-воителя, пересиливал, и тогда повел к месту отдыха

 

1795

гостя, воина, издалека приплывшего, истомленного ратника, домочадец, слуга, обиходивший по обычаям древним мореходов и путников в этом доме. Уснул доброхрабрый; и дружина спала

 

1800

под высокою кровлей зала златоукрашенного А когда в небесах ворон черный [103] зарю возвестил, солнце светлое разметало мрак, встали ратники, меченосцы, в путь изготовились,

 

1805

дабы вел их вождь к водам, странников, на корабль свой, опытный кормчий. И тогда повелел он Хрунтинг вынести, [104] остролезвое железо славное, и вернул сыну Эгглафа с благодарностью,

 

1810

молвив так: этот меч — лучший в битве друг! (и ни словом худым о клинке не обмолвился добросердый муж!) а потом с нетерпением рать снаряженная дожидалась его, поспешившего

 

1815

в золотые чертоги, где предстал герой, полюбившийся данам, перед Хродгаром. Молвил Беовульф, сын Эггтеова: «Ныне водим мы, морестранники, возвратиться в державу Хигелака.

 

1820

Ты приветил нас, дал нам пристанище, был хозяином щедрым и ласковым; и коль скоро случится мне на этой земле ради дружбы твоей сделать большее, чем уже свершил, о народоводитель,

 

1825

буду рад я работе ратной; и коль скоро за море донесет молва, что соседи тебя тревожат, как бывало уже, угрожая набегами, — я пошлю тебе войско в тысячу воинов,

 

1830

рать на выручку, ибо знаю, что Хигелак, хоть и молод [105] правитель гаутский, он поможет мне словом и делом, [106] я, как должно, в сраженье послужу тебе, и добуду победу с древом битвы в руках,

 

1835

и пополню твою дружину. Если ж Хредрик, [107] наследник державный, к нам наведается, в земли гаутские, встретит он друзей, — страны дальние хороши для того, кто и сам неплох!»

 

1840

Тут, ответствуя, Хродгар промолвил: «Слово это вложил в твое сердце сам всемудрый Бог, ибо разума большего в людях столь молодых не встречал я! Ты крепок телом, сердцем праведен

 

1845

и в речах правдив! Я же чаю, что случай выпадет сыну Хределя от меча ли погибнуть, от копья-стрелы, от железа, болезни ли. но любезный твой вождь упокоится, — ты же выживешь!

 

1850

и тогда-то уж гаутам не сыскать среди знатных достойнейшего, кто бы лучше управил державу, — лишь бы сам ты престол не отринул! [108] А еще по душе, милый Беовульф, мне твое благомыслие,

 

1855

ибо ты учинил в наших землях мир и согласье в гаутах с данами, — и отныне меж нами не бывать войне, и усобицы прежние, распри забудутся! И покуда я властен в державе моей,

 

1860

я сокровищниц не закрою — пусть из края в край, от друзей к друзьям, лебединой дорогой [109] по равнине волн корабли кольцегрудые перевозят дары! Знаю я, мои подданные должным образом, доброчестным обычаем

 

1865

встретят недругов и приветят друзей!» Тут двенадцать даров друг дружины, сын Хальфдана, поручил мореплавателю, дабы эти сокровища свез он родичам в земли отчие да скорей бы к нему возвращался;

 

1870

и тогда благородного крепко обнял владыка Скильдингов на прощание, лобызая воителя, — и сбежала слеза по щеке седовласого, ибо старец, гадая надвое, не надеялся

 

1875

вновь увидеть в своем чертоге и услышать вождя, так ему полюбившегося, что не смог он сдержать в сердце бурю слез; и не раз потом грустью полнилась грудь правителя — вспоминался ему

 

1880

воин избранный. Вышел Беовульф из хором на луга, славным радуясь золотым дарам (а уж конь морской ждал хозяев, корабль на якоре); шли герои, расхваливали

 

1885

подношения Хродгаровы: он воистину вождь безупречный — только старость его и осилила, как и всякого смертного. Шла дружина мужей доспешных к побережию, [110] и сверкали на воинах

 

1890

сбруи ратные, кольцекованые. Страж прибрежный следил с утеса, как и прежде; дивясь на воинство потрясал он копьем, не грозя, но приветствуя вот идет на корабль свой рать сверкающая,

 

1895

гордость гаутов! И взошли они на корму круто выгнутую, нагрузили ладью на отмели и казною, и конями, и припасами воинскими, и дарами бесценными из сокровищниц Хродгара переполнили.

 

1900

Корабельного Беовульф одарил караульщика золоченым мечом, дабы этим отличием, древним лезвием, страж гордился в застольях бражных. И отчалили корабельщики, и отплыли, покинули землю данов;

 

1905

взвился на мачте парус, плащ морской, к рее крепко привязанный, древо моря скользнуло по волнам — и помчалось; ни разу над водами непопутного не было ветра плавателям, и летел через хляби соленые

 

1910

прочно сбитый борт по равнине бурь; скалы гаутские показались вблизи, берег знаемый, — быстро к пристани, подгоняемый ветрами, побежал корабль! А уж там их встречал дозорный

 

1915

страж, высматривавший в океанской дали возвращающихся морестранников; привязал он широкореброго вервью к берегу, чтобы дерево плаваний в хляби водные не увлек отлив.

 

1920

Повелел тогда людям Беовульф, благо путь недалекий, на плечах снести золотую кладь к дому Хигелака, сына Хределя, — на приморском холме вождь с дружиной сидел в хоромах.

 

1925

Был дворец тот обширен, [111] владыка могуч, а жена его, Хюгд, и юна, и разумна, и ласкова, хоть и мало зим провела она в этом доме, дочь Хереда, наделяя без робости

 

1930

гаутских воинов драгоценностями от щедрот своих. Ни гордыней, ни хитростью не подобилась Хюгд Трюд-владычице, [112] той, на чье лицо заглядеться не осмеливался ни единый из лучших воителей,

 

1935

кроме конунга, ибо каждый знал: страшной каре повинный подвергнется, смертным узам, и меч, не мешкая, огласит над злосчастным приговор Судьбы — и без жалости смертоносное лезвие

 

1940

сокрушало жизнь. Не к лицу то властительнице, не пристало то женщине, даже лучшей из жен, прях согласья, [113] по злобе, наветами лишать жизни мужей неповинных! Родич Хемминга [114] , Оффа, укротил ее;

 

1945

и за чашей медовой люди сказывали, что смирилась, притихла злочинная с той поры, как взял юный вождь деву златоукрашенную в жены за море, конунг Оффа в свои чертоги,

 

1950

там по воле отцовской, за желтыми водами, зажила она, с той поры добронравная, многовластная благоденствовала, и была ей ниспослана доля радостная, и любил ее вождь дружинный,

 

1955

герой досточестный, из сынов земли всеизвестнейший, — так я слышал, — от моря до моря Оффа славился и победами ратными, и подарками щедрыми копьеносцам-дружинникам, и в державе своей

 

1960

мудровластием; и таким же, как он, был внук Гармунда, родич Хемминга, в битвах яростный Эомер, покровитель воителей. Предводитель шел, и дружина за ним, от приморских песков по знакомой дороге,

 

1965

прочь от берега, — светоч небесный, солнце с полдня тропу озаряло. Ускоряя шаг, поспешала рать ко дворцу, где сидел юный конунг, хранитель державы, щедросердый вождь,

 

1970

победитель Онгентеова. [115] Прежде них добежала весть до Хигелака о пришествии Беовульфа: он вернулся живой, невредимый с бранных игрищ, — уже приближается ко дворцу друг щита, к дому отчему!

 

1975

Тотчас было владыкой поведено во дворце чертог приготовить для странников, и воссели там родич с родичем, вождь с героем, из похода вернувшимся, и, как должно, хозяина доброго

 

1980

витязь приветствовал. Обходили стол чаши с брагою: честных ратников медом потчевала, мореходов, дочь Хереда; [116] тут же Хигелак, в зале пиршественном, их расспрашивал,

 

1985

ибо знать желал, что морская рать, что дружина гаутская на чужбине изведала: «Ты покинул нас, родич Беовульф, обуянный желанием испытать себя за солеными хлябями битвой в Хеороте,

 

1990

что же было потом? Спас ли Хродгара ты, досточтимого конунга, от напасти всеземноизвестной? Я не верил в успех, сокрушался в душе и, страшась твоих дерзких замыслов, друг возлюбленный,

 

1995

умолял не искать встречи с чудищем, [117] но понудить самих южных данов соперничать с Гренделем. Слава Господу, что хранил тебя и вернул в живых!» Молвил Беовульф, отпрыск Эггтеова:

 

2000

«То известно вождь мой Хигелак многим людям, нам повстречавшимся, как я с Гренделем переведался в том чертоге, в ночной хоромине, в доме Скильдинга, где бесчинствовал

 

2005

адский выходец, – так воздал я ему, что соотчичи Гренделя, твари гнусные, искони прозябающие в прахе, проклятые, никогда не похвалятся этой битвой и воплем заутренним! Гостем Хродгара

 

2010

я вошел во дворец, в зал для пиршеств, где сын Хальфдана, как услышал мое прозвание, удостоил меня местом возле престолонаследника. Ликовала дружина — в жизни я не видал

 

2015

большей радости в бражном застолье; там хозяйка державная, миротворица, не воссев еще за веселый стол, высылала в зал юным дружинникам, им на радость, витое золото;

 

2020

подносила воителям дочь Хродгара чаши с медом, и я услышал имя – Фреавару; [118] так ее называли, пряху мира, герои, одаренные кубком дивноукрашенным. Златоубранная

 

2025

эта дева обещана сыну Фроды [119] , счастливцу: за благо счел мудрый Скильдинг, хранитель державы, избежать войны, выдав деву замуж за недруга. Только редко где после гибели кольцедробителя

 

2030

опускаются копья, смерть несущие, — и невесте желанной не упрочить согласия, ибо вождь хадобардов не возрадуется, ни дружина, ни его сородичи, когда он войдет с молодой женой

 

2035

в отчий дом – и увидит гордых данов посланников, а на них златокованую сбрую древнюю, достояние хадобардское, родовое оружие, им служившее до поры, пока в мечевой игре

 

2040

не похищено было вместе с воинами. Там, за чашей медовой, седой боец, не забывший убитых своих соратников, он, печальный, глядя сумрачно на знакомый клинок, станет сердце

 

2045

юного витязя бередить да испытывать, разжигая в нем пламя кровоотмщения: „Узнаешь ли ты, друг, меч прославленный, твоего отца драгоценный клинок, послуживший ему в том сражении,

 

2050

где он пал, шлемоносец-воитель, в сече с данами, где, разбив нашу рать, — без отмщенья погибшую [120] , — беспощадные Скильдинги одержали верх? А теперь в этом зале сын убийцы сидит, той добычей кичащийся,

 

2055

окровавленным лезвием, тем наследьем, что по праву тебе причитается!“ И такими речами распаляет он воина, подстрекает, покуда за дела отца сын не поплатится, не падет окровавленный

 

2060

под ударами лезвия дан-пришелец, слуга Фреавару; хадобард же спасется, ибо знает он все дороги в краю отеческом. И пойдет разлад: клятвы нарушатся, вспыхнет ярость

 

2065

в сердце Ингельда, пыл воинственный, а любовь к жене охладеет в нем. [121] Хадобардам я не верил бы — ни в их верность, ни в дружбу с данами, ни в согласье бессрочное! А теперь пора, [122]

 

2070

о даритель сокровищ, рассказать и о Гренделе; я поведаю, как сошлись мы с ним врукопашную: чуть запал за пригорки самоцвет небес, к нам ворвалось злое чудище, лютый недруг,

 

2075

в дружинный зал, где мы стражу держали; первым Хандскио пал от рук его, муж, Судьбою-владычицей обреченный на смерть, — и, припав к нему мечезубым ртом, Грендель мерзостный соплеменника нашего

 

2080

разодрал в куски и насытился человечиной; но прожорливый из чертога дружинного не спешил бежать сыроядец, вор без поживы, с пустой котомкой, — и ко мне протянул он руку грозную,

 

2085

лапу острокогтистую; на груди у него пребольшой висел крепко сшитый мешок, хитроумно сработанный адской тварью, кошель необъятный из драконьих кож, — и вот в ту мошну он наморился

 

2090

затолкать и меня, безоружного, как и прочих, — да попятился, ибо в ярости я встал на ноги! Долго сказывать, как я сквитывался с людоедом, — но этой битвой

 

2095

преумножил я, о народоправитель, славу нашего племени! Враг успел бежать — но не долго жить оставалось ему, ибо в Хеороте он утратил плечо с предплечьем, — обессиленный

 

2100

в омут кинулся адский выходец. Нас на радости Скильдинг державный наградил золотыми пластинами и несметной казной, и воссели мы поутру за веселый пир пело воинство, ликовала рать;

 

2105

сам же Скильдинг седой, многоопытный нам поведывал о былых временах — и словам его арфа вторила, сладкозвучное дерево, — то он пел нам [123] песни безрадостные, то предания сказывал

 

2110

чудо-истинные, властитель милостивый, то с тоской вспоминал годы минувшие, силу юности, сокрушенную временем, — сердце старца печалью полнилось, горькой скорбью по невозвратимому.

 

2115

Так с утра пировали мы, пили брагу до вечера, а когда над хороминой тьма распростерлась, матерь Гренделя вознамерилась кровью выместить смерть единственного сына, павшего

 

2120

в схватке с гаутами; и средь ночи это женочудовище погубило героя неповинного — жизнь покинул старейшина ратный, старый Эскхере, — и не было поутру тело мужа

 

2125

пламени предано, и, оплакав сородича, даны горестные не могли на костер возложить его, ибо жертву свою в горный водоворот утащила врагиня кроваворукая. То для Хродгара,

 

2130

о народе пекущегося, было скорбью, горем великим; стал он жизнью твоей заклинать меня вновь подвигнуться на деяние воинское: и для славы, и ради награды в хлябях ратовать.

 

2135

Там, на дне морском, отыскал я злоизвестную вод владычицу, и схватились мы с ней один на один: океан окровавился, как в подводном чертоге снес я чудо-мечом голову чудищную,

 

2140

избежал я когтей остролезвых знать, иная мне смерть начертана! — и воздал мне вождь, сын Хальфдана, щедрой платой, дарами несметными! Не нарушил он благочиния древнего,

 

2145

и ни в чем мне отказа не было, — был я взыскан наследником Хальфдана, награжден за труд по желанию моему. И теперь те сокровища я тебе от души подношу, господин мой, ибо счастье ищу

 

2150

лишь в твоей благосклонности: ты родня мне, — один из немногих! — добрый мой Хигелак!» В дом внести повелел он вепреглавый стяг, шлем высокий, кольчугу железную и отменный меч; молвил Беовульф:

 

2155

«Мне от мудрого старца, от державного Хродгара, был наказ такой: чтобы в первую голову я тебе поднес это оружие да сказал бы, что конунг Херогар, [124] властный Скильдинг, владел до срока

 

2160

этим ратным нарядом, но оставил его не наследнику, не любимому сыну всехраброму Хероварду [125] , — ты хозяин сокровища!» А еще – так мне сказывали — провели напоказ через двор четырех жеребцов гнедопегих

 

2165

все один к одному; отдал он повелителю и коней, и оружие (так и должно дружиннику; [126] не плести на соседей сетей хитрости, ни коварных ков, козней душегубительных, на соратников и сородичей!), – предан Хигелаку

 

2170

был племянник его, и пеклись они друг о друге во всяком деле! И еще я слыхал: преподнес он Хюгд шейный обруч, подарок Вальхтеов, [127] а в придачу – трех тонконогих коней

 

2175

в ратной упряжи; золотое кольцо украшало с тех пор шею владычицы. Таковым оказался сын Эггтеова, [128] в битвах доблестный, в делах добродетельный: он в медовых застольях не губил друзей,

 

2180

не имел на уме злых намерений, — воин, взысканный промыслом Божьим и под небом сильнейший из сынов земли, незлобив был и кроток сердцем. Прежде гауты презирали его и бесчестили,

 

2185

и на пиршествах обходил его вождь дружинный своей благосклонностью, ибо слабым казался он и беспомощным, бесполезным в бою; но теперь он за прежнее получил с лихвой воздаяние!

 

2190

Конунг Хигелак повелел внести в зал дружинный наследие Хределя [129] златоблещущее — тот, единственный из гаутских мечей, наилучшее лезвие, — и отдал клинок во владение Беовульфу;

 

2195

и отрезал ему семь тысяч земли [130] вместе с домом, с чертогом престольным, сообща они правили, сонаследники, и дружиной и землями, но державой владел только конунг, законный владыка.

 

2200

И случилось так по прошествии лет, что и Хигелак сгинул, и Хардред от меча погиб [131] , — под стеной щитов пал наследник дружиноводителя, когда рать свою вел в сражение

 

2205

против воинства жестоких Скильвингов, [132] сгинул в битве племянник Херерика. [133] И воспринял тогда власть державную конунг Беовульф: пять десятков зим [134] мудро правил он мирным краем

 

2210

[135]

и состарился. В те поры дракон, змей, исчадье тьмы, там явился, хранитель клада, скрытого в неприступных горах среди каменных круч, где дорога человеку заказана; лишь однажды

 

2215

к тем богатствам языческим некий смертный посмел проникнуть, и покуда уставший страж беспечно спал, вор успел золоченую чашу выкрасть, умыкнуть из сокровищницы драгоценный сосуд — вот начало злосчастья

 

2220

вот причина людских печалей! Не от добра он избрал опасную тропу, дорогу к норе драконьей, но, нерадивый слуга старейшины, [136] он, провинившись, бежал от кары,

 

2225

ища пристанища в дальней пещере. Беглец злосчастливый незваным гостем вошел под своды — и страх и ужас его обуяли, но, вспять пустившись, он, многогрешный, успел, однако,

 

2230

из той сокровищницы похитить чашу… одну из множества захороненных в земле издревле. В дни стародавние последний отпрыск великого рода, гордый воитель, чье племя сгинуло,

 

2235

сокрыл заботливо в кладохранилище сокровища родичей: их всех до срока смерть поразила, и страж, единственный их переживший, дружину оплакивал, в душе предчувствуя ту же участь

 

2240

не долго он сможет